Конн Иггульден

Кровь богов

Conn Iggulden

THE BLOOD OF GODS

Copyright © 2013 by Conn Iggulden

FIG TREE

Copyright © 2014 by Conn Iggulden

© В. А. Вебер, перевод, 2014

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Кровь богов

(роман)

Посвящается Джорджу Романису

Перевод В. Вебера

Пролог

Не всех запятнала кровь. Его недвижное тело лежало на холодном мраморе, по его гладкой поверхности со скамей стекали красные капли. Уходя, каждый оглянулся хотя бы раз, не в силах поверить, что тирану уже не подняться. Цезарь боролся, но они взяли и числом, и решимостью.

Они не видели его лица. В последние мгновения жизни правитель Рима покрыл голову краем тоги, когда они схватили его и начали наносить раны, окрасившие белизну одежд кровавыми пятнами. Когда он покачнулся и упал на бок, кишки его опорожнились. Теперь по театру расползалась вонь. Поверженный ими, он лишился всякого достоинства.

В убийстве участвовали больше двадцати человек, некоторые до сих пор тяжело дышали. Вдвое больше людей замерло вокруг: эти не обнажили кинжала, просто наблюдали, не пошевелив и пальцем, чтобы спасти Цезаря. Убийцы же до сих пор были ошеломлены свершенным насилием, ощущая на своей коже еще теплую кровь. Многие из них служили в армии. Многие и прежде видели смерть, но в чужих странах и экзотических городах. Не в Риме, не здесь.

Марк Брут прикоснулся лезвием к обеим ладоням, оставив красные следы. Децим Юний[1] увидел, как он это сделал, и, немного помедлив, с выражением благоговейного трепета на лице тоже окрасил свои ладони свежей кровью. С тем же благоговением остальные последовали их примеру. Брут уверил их, что они не должны испытывать чувства вины. Он сказал им, что они спасли народ от тирана. Вслед за ним они направились к широкой полосе яркого света, вливающегося с улицы.

Марк Брут глубоко вдохнул, подойдя к солнечному лучу, и помедлил на пороге, впитывая в себя тепло. Только он в этот день оделся как солдат: доспехи, гладий у бедра… Хотя возраст Брута приближался к шестидесяти годам, его голые загорелые ноги оставались сильными и, как прежде, крепко стояли на земле. Глаза его блестели от слез, и он чувствовал, будто годы ушли, отпечаток предательства стерт с него, как стерты и боевые шрамы с его кожи, и теперь он вновь молод.

Он слышал, как мужчины в тогах собираются за его спиной. Подошел старый Гай Кассий Лонгин и легонько коснулся его плеча, чтобы успокоить или поддержать. Марк Брут не обернулся. Он смотрел на солнце.

– Теперь мы можем чтить его, – проговорил он, обращаясь более к самому себе. – Теперь мы можем заваливать память о нем почестями до тех пор, пока они не раздавят ее.

Кассий услышал слова Брута, вздохнул, и от этого вздоха его сообщника покоробило.

– Сенат ждет новостей, друг мой, – пробормотал Гай Кассий. – Давай оставим старый мир позади, на этом месте.

Брут посмотрел на него, и худощавый сенатор чуть ли не отпрянул от увиденного в его глазах. Мгновение затянулось, а за их спинами не раздавалось ни звука. Несмотря на то что все эти люди только что совершили убийство, каждый из них лишь теперь ощутил страх перед городом, в котором они находились. Их увлек общий порыв, как порыв ветра увлекает листья, сорванные с ветвей, – они просто пошли за более сильными. Теперь реальность вернулась, и сквозь пляшущие на свету золотые пылинки проступил Рим. Брут вышел на освещенную яркими лучами солнца улицу, и все остальные двинулись следом.

На каждом свободном пятачке тысячи ремесленников и крестьян предлагали свой товар: они даже заняли половину мощенной камнем дороги. Волна тишины покатилась от театра Помпея, исчезая позади сенаторов, но сопутствуя им и тогда, когда они повернули к Форуму. Лоточники, слуги и римские граждане замирали при виде нескольких десятков человек в белых тогах, следовавших за мужчиной в доспехах, правая рука которого то и дело тянулась к рукояти меча.

Рим и раньше видел процессии, тысячи процессий, но на лицах тех, кто поднимался сейчас на Капитолийский холм, не было радости. Шепотом и толчками в бок зеваки указывали на красные полосы на их руках, на все еще алые брызги крови на их тогах. Люди в страхе качали головой и пятились, словно эта процессия таила в себе опасность или болезнь.

Марк Брут поднимался по склону, шагая на восток. Его охватило странное предвкушение: впервые он что-то испытывал после того, как вонзил железо в грудь своего лучшего друга и ощутил дрожь, свидетельствующую о том, что острие пронзило сердце. Ему не терпелось увидеть Форум и здание сената – каменный центр огромной республики. Ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы не ускорить шага, – размеренность придавала идущим больше достоинства и одновременно служила им защитой. Они не убегали от того, что свершили. Они могли остаться в живых, лишь не выказывая ни вины, ни страха. Он собирался взойти на Форум освободителем.

На вершине Капитолийского холма Брут застыл как вкопанный. Он видел перед собой открытое пространство Форума, окруженное храмами. Здание сената сверкало безупречной белизной, а стражники у дверей с такого расстояния казались крошечными фигурками. Солнце палило нещадно, и Марк Брут чувствовал, как под богато украшенным панцирем по телу течет пот. Сенаторы за его спиной медленно поднимались на холм, не понимая, почему он остановился. Процессия раздалась в стороны, но это утро словно лишило их власти, и ни один из них, включая Кассия и Светония, не решался двинуться дальше, опережая своего предводителя.

– Мы – Освободители! – внезапно воскликнул Брут. – Многие здесь поприветствуют наше деяние. И еще сотни облегченно выдохнут, узнав, что тиран мертв и Рим спасен. Сенат проголосует за амнистию, и все закончится. Решение об этом принято. А пока держитесь с достоинством, помните о чести. В том, что мы сделали, нет ничего постыдного.

Люди вокруг него начали расправлять плечи, многие подняли окровавленные ладони, прежде сжатые в кулаки и спрятанные в складках тоги.

Брут вновь посмотрел на Кассия, и на этот раз его взгляд смягчился.

– Я сыграл свою роль, сенатор. Остальное должен сделать ты. Веди с собой маленьких людей и шагай с достоинством, иначе за нами начнется охота.

Гай Кассий кивнул и сухо улыбнулся:

– Голоса у меня есть, генерал. Все обговорено. Мы войдем свободно и выйдем с почестями.

Брут всмотрелся в сенатора, от которого зависело их будущее. Сухощавый и крепкий, Кассий ни в чем и никогда не давал слабины.

– Тогда веди нас, сенатор. Я пойду следом.

Кассий сжал губы, словно заподозрив угрозу, но вскинул голову и большими шагами направился к сердцу Рима.

* * *

Подходя к зданию сената, Марк Брут и Гай Кассий видели, что высокие бронзовые ворота распахнуты. Они слышали громкие голоса, гул жаркого спора. Чей-то голос перекрыл остальные. Шум сменился тишиной.

По телу Брута пробежала дрожь, когда его нога коснулась первой ступеньки. До полудня оставалось несколько часов – несколько часов, которым предстояло стать одними из самых важных в его жизни. Кровь Цезаря краснела на их руках. Неверное слово, торопливое движение, и вышло бы иначе: их кровь пролилась бы еще до заката. Он вновь взглянул на Кассия. Уверенность сенатора ободряла его. Тот, казалось, не сомневался ни в чем. К этому дню он шел долгим и трудным путем.

Два легионера вытянулись в струнку, когда Брут и Кассий поднимались по ступеням. Но солдаты не знали, что им делать, и застыли в нерешительности, когда сенатор поднял обагренную руку, чтобы они увидели кровь, прежде чем он укажет на своего спутника.

– Генерал Брут – мой гость. – Произнося эти слова, пожилой сенатор уже думал о том, что ждет их за порогом.

– Он должен оставить гладий здесь, – ответил солдат.

Марк Брут взглянул на него так, что страж потянулся к рукояти собственного меча, но тут Кассий рассмеялся:

– Отдай его, Брут. Не серди человека.

Хмурясь, его друг отцепил ножны, вместо того чтобы обнажать меч и пугать солдата. Он отдал оружие и последовал за Кассием, внезапно разозлившись, хотя и не мог точно сказать, в чем причина этой злости. Юлия Цезаря никогда не останавливали у этой двери. А теперь, именно в момент триумфа, ему указали его место. В стенах сената Брут был всего лишь одним из офицеров Рима, пожилым человеком без гражданского статуса. Что ж, это предстояло исправить. Теперь, когда Цезарь мертв, появилась возможность исправить все, что пошло не так в его жизни.

Больше четырехсот человек собрались в это утро в сенате, и их тела так нагрели воздух, что внутри, несмотря на распахнутые двери, было заметно теплее, чем снаружи. Долгие годы простояв рядом с Юлием, Брут знал большинство из них, но одно новое лицо привлекло его внимание. Бибул. Много лет назад этот человек служил вместе с Цезарем консулом, но что-то произошло между ними, и Бибул больше никогда не появлялся в сенате. Его внезапное возвращение красноречиво говорило о смене власти… и о том, насколько многие уже были осведомлены. Брут видел, что за годы, проведенные в изгнании, бывший соратник Юлия ужасно постарел. Он стал еще толще, под глазами у него появились темные, раздутые мешки, на щеках – сеть мелких лопнувших сосудов. Раздражение на щеках и подбородке говорило о том, что он побрился впервые за несколько месяцев. Глаза Бибула ярко сверкали, и Марк Брут засомневался – не выпил ли тот, празднуя смерть своего врага?

Не похоже было, что новости Кассия повергнут собравшихся в шок. Выражение лиц слишком многих сенаторов, а также то, как они переглядывались и обменивались кивками, однозначно указывали, что им известно о смерти Цезаря. Брут презирал их всех, ненавидел за изнеженность и самодовольство. Он побывал в Египте, Испании, Галлии, он сражался за Республику, убивал за нее, пока они сидели здесь и говорили дни напролет, ничего не зная о жизни людей, которые проливали за них свою кровь.

Гай Кассий направился к ростре. Когда-то она была изготовлена из носовой части боевого карфагенского корабля и символизировала мощь Рима, но потом сгорела во время пожара, как и практически все остальное в этом здании. Теперь ее заменила копия меньших размеров. Брут перевел взгляд на мужчину, который стоял за рострой, и замер. Ему внезапно стало ясно, что с того момента, как он вошел в зал заседаний, его пристально разглядывали.

Последний год консульства Марка Антония еще не закончился. До утренних событий он был лишь марионеткой Цезаря, но теперь все изменилось. С возвращением Республики бразды правления переходили в руки консула. В этом человеке чувствовался лидер, и Брут не мог не признать, что Антоний – высокий, мускулистый мужчина с чертами лица и прямым носом коренного римлянина – обладал всем необходимым. Никто из Освободителей, готовя убийство, не знал, как он отреагирует на случившееся. Один из заговорщиков, Гай Требоний, получил задание отвлечь консула. Марк Брут увидел молодого сенатора сидящим неподалеку. Выглядел он столь довольным собой, что у генерала свело живот.

Марк Антоний смотрел на него поверх голов сидящих сенаторов, и Брут чувствовал: тот в курсе всего случившегося и потрясен. Консулу сообщили, или он услышал новость, когда об убийстве начали шептаться все вокруг. Цезарь убит. Тиран мертв. Они все знают, внезапно понял Брут. И однако никто еще не объявил об этом во весь голос.

Кассий Лонгин встал у ростры. Марк Антоний возвышался над ним на целую голову. Кассий вскинул правую руку, коснулся дерева, как талисмана, и заговорил в наступившей тишине:

– В этот день, в мартовские иды, Рим освобожден от угнетателя. Пусть весть об этом разнесется по всему свету. Цезарь мертв, и Республика восстановлена. Пусть возрадуются духи наших отцов. Пусть возрадуется город. Цезарь мертв, и Рим свободен!

Эти слова вызвали громкие крики. Сенаторы с побагровевшими от напряжения лицами радостно орали и так топали ногами, что дрожали стены. Марк Антоний стоял, склонив голову, на шее у него вздулись жилы.

Внезапно Брут подумал о египетской правительнице, Клеопатре, находящейся теперь в красивом римском доме, где ее поселил Цезарь. Наверняка царица еще не знала о том, что случилось с отцом ее сына. Он представил себе, какую панику вызовет у нее эта весть. Не сомневался генерал и в том, что она тут же соберет драгоценности и покинет Рим со скоростью, на какую только способны хорошие лошади. Мысль эта впервые за все утро вызвала у него улыбку. В ближайшие месяцы предстояло возродить заново столь многое. Цезарь был подобен огромной глыбе, подавлявшей все и вся в этом городе. Теперь они распрямятся, станут сильнее и лучше, чем были прежде. Брут это чувствовал. Его время наконец-то пришло.

Сенат почти забыл о своей прежней роли. Марк Брут видел, как эти людишки вновь осознавали находящуюся в их руках власть. Еще вчера они были слугами, а этим утром, под победные крики, вновь стали свободными людьми. Исключительно благодаря ему. Брут склонил голову, занятый своими мыслями, но, услышав голос Антония, вновь поднял взгляд. Предчувствие беды вернулось.

– Сенаторы, успокойтесь! – возвысил голос Марк Антоний. – Теперь, когда мы знаем о случившемся, нам уже сегодня надо сделать очень многое.

Брут нахмурился. Этот человек всегда поддерживал Цезаря. Для него все закончено. Ему бы сейчас с достоинством покинуть зал заседаний сената и спасать свою жизнь.

– На Марсовом поле легионы ждут, что Цезарь поведет их на Парфию, – продолжил Антоний, не замечая раздражения Брута. – Их необходимо успокоить до того, как они узнают новости. Они верны Цезарю. Их надо гладить по шерстке, иначе не избежать мятежа. Только авторитет сената стоит между всеми нами и анархией в этом городе. Сенаторы, успокойтесь! – Последние слова прозвучали приказом, громко и резко, и шум в зале заседаний наконец стих.

Брут, стоявший у двери, с сомнением покачал головой. Марк Антоний, конечно, не дурак, но сейчас он зарвался. Возможно, думает, что сможет стать частью новой эры, хотя долгие годы выслуживался перед Цезарем. Все это чистой воды политика, но Брут понимал: многие сенаторы еще пребывают в растерянности и не знают, как вести себя в изменившемся мире. У консула даже есть шанс спастись, но для этого ему следует свершать каждый шаг с максимальной осторожностью. Прошлые обиды никуда не делись, на Антония многие затаили зло. Тем не менее этим утром он еще оставался консулом.

– Необходимо провести голосование до того, как кто-то из нас выйдет из этих стен, – продолжил Марк Антоний, и его сильный голос заполнил зал заседаний. – Объявив амнистию убийцам Цезаря, мы подавим мятеж еще до того, как он начнется. Граждане и легионы увидят, что мы восстановили справедливость и закон, которые попрал один человек. Я объявляю голосование.

Брут застыл, ему вновь стало не по себе. Кассий стоял у ростры, приоткрыв рот. Это ему следовало объявить голосование по амнистии. Об этом был уговор, и Освободители знали, что их оправдают. Брут едва не взвыл от злости, когда с этим важным шагом их опередил любимчик Цезаря. Слова рвались из груди. Цезарь оставлял Рим на Антония, когда уходил в поход на врага, Антоний был его ручным консулом, маской, позволяющей скрывать тиранию. Какое право имел этот человек говорить так, будто именно он вернул им Республику? Генерал уже шагнул вперед, но голос Марка Антония остановил его.

– Я прошу только об одном: в смерти не лишайте Цезаря достоинства. Он был гордостью Рима. Легионы и народ ждут, что его заслуги оценят по достоинству. Неужели люди, которые низвергли его, откажут ему в этом? Не должно быть ни тени позора, никаких тайных похорон. Давайте отнесемся к божественному Юлию с уважением. Теперь, когда он ушел из этого мира. Теперь, когда он покинул Рим.

В раздражении Гай Кассий поднялся на возвышение, но, хотя теперь он и стоял рядом с Марком Антонием, консул выглядел куда выше и мощнее его. Прежде чем Кассий заговорил, Антоний наклонился к нему и прошептал:

– Ты победил, Кассий. Сейчас не время для сведения мелочных счетов. Легионы ждут похорон на Форуме.

Кассий какое-то время обдумывал его слова. Наконец он кивнул. Брут стоял на прежнем месте, и его правая рука сжала воздух там, где недавно была рукоять гладия.

– Я благодарю консула Марка Антония за четкое и ясное изложение своей позиции, – начал Кассий. – И я с ним согласен. Порядок прежде всего, он важнее закона, важнее мира. Давайте проголосуем, а потом выйдем к людям и успокоим их. Почтим Цезаря в его смерти.

Сенаторы смотрели на Гая Кассия, а Марк Брут энергично кивнул: ему понравилось, как его сообщник взял инициативу на себя. О начале голосования или дебатов должны были объявлять специально предназначенные для этого люди, но, когда они поднялись со своих мест и направились к ростре, Кассий заговорил вновь, игнорируя их присутствие. В это утро он не хотел долгих обсуждений, не хотел, чтобы кто-то еще выступал до того, как они покончат с самым важным. Напряжение, сковывавшее Брута, стало ослабевать.

– Те, кто за полную амнистию Освободителям Рима, встаньте, чтобы вас пересчитали, – призвал Кассий.

Генерал увидел, как толстяк Бибул, лицо которого блестело от пота, вскочил с энергией молодого человека. Мгновением позже его примеру последовали остальные. Те, кто, как Марк Антоний, уже и так были на ногах, подняли правую руку. После короткой паузы Кассий с облегченным видом кивнул. Его тоже постепенно покидало напряжение.

– Кто против? – задал он следующий вопрос.

Сенаторы сели, все разом, как один человек, и никто не поднялся вновь. Почему-то Бруту больно было это видеть. Половина из присутствующих прекрасно знала, что жизнью и богатством они обязаны Юлию Цезарю. Их семьи дружили между собой, вместе они шли к вершине. Он тщательно выбирал их – людей, которым доверял, которых хотел видеть рядом с собой. И теперь они не решились постоять за него даже в смерти. Брут был разочарован, хотя прекрасно все понимал. Они хотели жить и полностью отдавали себе отчет, куда дует ветер. Тем не менее Цезарь заслуживал лучшего в свой последний день в этом мире.

Брут вновь покачал головой и почувствовал, как трескается на руках корка запекшейся крови. Недалеко от здания сената на Форуме был фонтан, и ему захотелось вымыть руки. Пока Кассий поздравлял сенат с принятым решением, Брут выскользнул в солнечный свет, взял у солдат меч, медленно спустился по ступеням и направился к фонтану.

Там уже собралась толпа: мужчины и женщины в ярких одеждах. Брут чувствовал на себе их взгляды, но не поднимал глаз. Он знал, что новость успела распространиться по городу. Его сообщники и не пытались скрыть произошедшее.

Он потер руки, опустив их в ледяную воду, которая поступала по акведуку с далеких гор по сужающимся свинцовым трубам, чтобы выплеснуться, чистой и сладкой, здесь, на Форуме. Кто-то ахнул, увидев красное пятно, расплывающееся вокруг рук генерала, но тот ни на кого не обращал внимания.

– Это правда? – внезапно спросила какая-то женщина.

Брут поднял голову, потом потер мокрыми руками щеки, ощутив ладонями жесткую щетину. На женщине была стола из дорогой материи, обнажающая загорелое плечо, волосы ее элегантно забраны серебряными заколками. Красотка, глаза подведены сурьмой, как у куртизанки. Генералу стало любопытно, как много других римлян по всему городу задают тот же вопрос.

– Что – правда? – переспросил он.

– Что божественный Цезарь мертв и его убили? Ты знаешь? – Темные глаза горожанки блестели от слез, когда она смотрела на человека, смывающего кровь с рук.

Брут вспомнил удар, который он нанес совсем недавно – и в то же время в другой жизни.

– Я ничего не знаю, – ответил он, отворачиваясь.

Его взгляд скользил по Капитолийскому холму, словно он пытался увидеть отсюда просторное здание театра Помпея. Лежало ли тело Цезаря все еще там, на мраморных скамьях? Они не отдали никаких приказов насчет убитого. На мгновение Брут почувствовал, как у него защипало глаза от мысли, что Юлий по-прежнему там, совсем один и всеми забытый. Они долго, очень долго были друзьями.

Часть первая

Глава 1

Гай Октавиан Фурин поморщился, чувствуя, как раскаленные камни жгут подошвы ног сквозь тонкие сандалии. Рим заявлял, что с ним в Грецию наконец-то пришла цивилизация, но до горных деревень она точно еще не добралась. Вдали от побережья люди относились к незнакомцам с недоверием, а то и просто враждебно. Ответом даже на обычную просьбу разрешить воспользоваться колодцем бывали хмурый взгляд и захлопнутая перед носом дверь. Солнце продолжало жарить, сжигая шеи. Октавиан вспомнил, как насмешливо улыбался, слушая рассуждения местного претора о том, что в Греции есть места, где у молодого римлянина шансов выжить не больше, чем у сборщика налогов. Претор, конечно, преувеличивал, но ненамного.

Пришлось остановиться, чтобы вытереть с лица пот. Местность была дикой, каньоны напоминали бездонные пропасти. Октавиан глубоко вздохнул, внезапно осознав, что теперь он будет вынужден идти пешком. Местные мальчишки получили бы огромное удовольствие, наблюдая, как три римлянина со стертыми ногами ищут украденных лошадей.

Октавиан держался настороже, ища следы группы оборванцев, которую преследовал вместе со своими товарищами. Поначалу вверх вела только одна тропа, но потом они вышли на развилку, а через какое-то время – еще на одну. Октавиан не знал, известно ли бандитам, что их преследуют, или они просто разделились, специально решив возвращаться домой разными дорогами, растворившись в горах, как это делали их предки не одну тысячу лет. У него закололо в боку, и он поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть как можно дальше. Ему так и чудился лучник, затаившийся в какой-нибудь расщелине. Стрелы полетят до того, как он заметит угрозу.

– Скажите мне, если что-нибудь увидите, – обратился Гай Октавиан к своим спутникам.

Гай Цильний Меценат фыркнул и махнул рукой, обводя голые скалы:

– Я не следопыт. Насколько мне известно, они могли пройти здесь со стадом коз час тому назад. Почему бы нам не вернуться к основному отряду и не продолжить поиски оттуда? Не так я собирался проводить время в отпуске. Рассчитывал, что будет больше вина и меньше… карабканья по горам, – пробурчал он, когда они добрались до большого скального уступа.

Тропа исчезла, и теперь сандалии скользили по камням. Солнце по-прежнему яростно припекало, небо слепило яркой синевой. Все трое сильно потели, и единственная фляга с водой давно опустела.

– По крайней мере, местные жители знают эти горы, – продолжал Меценат. – Они знают, где искать.

Октавиан не стал тратить силы на ответ. Склон становился все круче, и в конце концов ему пришлось пустить в ход руки, чтобы не свалиться. Теперь они карабкались по скалам в полном смысле этого слова. Октавиан учащенно дышал. Добравшись до гребня, он посмотрел вниз, чтобы определить лучший маршрут для спуска. Лабиринт серых скал уходил вдаль. Если тут кто-то и жил, так это ящерицы, которые убегали из-под ног чуть ли не при каждом шаге.

– Ты хочешь, чтобы я стоял и наблюдал, не ударив пальцем о палец, чтобы помочь им? – внезапно спросил Октавиан. – Изнасилование и убийство, Меценат. Ты видел ее тело. Разве мы поступили бы честно, позволив нескольким фермерам преследовать бандитов, а сами стояли бы в стороне, подтверждая все то, что говорят о ленивых римлянах? Пошли!

Он мотнул головой, указывая, каким путем они доберутся до дна каньона, и начал спускаться. Теперь скалы, по крайней мере, иногда прикрывали их от солнца, впрочем, потом оно находило их снова.

– Что мне до мнения греческих крестьян? – бормотал Цильний Меценат, но тихо, себе под нос, чтобы не услышал Октавиан. Он происходил из такого древнего рода, что даже отказывался называть себя потомком близнецов, вскормленных волчицей и основавших Рим. Та волчица, говорил он, принадлежала его предкам. Когда они впервые встретились с Гаем Октавианом, Меценат исходил из того, что его новый знакомый, который лично знает Цезаря, будет не слишком впечатлен происхождением из обычного знатного рода. Но со временем он осознал, что Октавиан воспринимает его, Мецената, таким, каков он есть сам по себе. И как выяснилось, не очень-то это было просто – соответствовать столь высоко поднятой им самим планке. Цильний чувствовал, что Октавиан не вполне понимает, в чем смысл благородного происхождения. Важно не кто ты сам, а кем были твои предки. И молодому патрицию никак не удавалось пошатнуть в друге простую веру в обратное. Октавиан Фурин познал бедность, потому что его отец рано умер. А раз уж он думал, что высокорожденный римлянин всегда храбр и честен, Меценат не хотел его разочаровывать.

При этой мысли Цильний вздохнул. Их простые туники и обмотки на ногах не очень-то подходили для лазания по горам под полуденным солнцем. Обмотки потемнели от пота. И Меценат чувствовал, что в кровь расчесал себе кожу под туникой. Запах собственного пота долетал до его ноздрей и во время подъема, и при спуске, и молодой аристократ недовольно морщился. Ножны меча застряли в щели между камней, и Меценат выругался, высвобождая их. Лицо побагровело, когда он услышал за спиной смех другого своего спутника.

– Я рад, что сумел повеселить тебя, Агриппа, – бросил он их общему другу, до сих пор молчавшему. – Теперь набор удовольствий, отпущенных на этот день, полон.

Марк Виспансий Агриппа сухо улыбнулся и, ничего не ответив, поравнялся с ним, а затем проследовал дальше громадными шагами, соответствующими его росту и силе. Служивший во флоте центурион был на голову выше своих спутников, а постоянная физическая нагрузка на борту римских галер наполнила силой его руки и ноги. Что подъем, что спуск давались ему без видимых усилий, и его дыхание осталось ровным и спокойным, когда они добрались до дна каньона. Октавиан отстал на несколько шагов, а когда нагнал спутника, вдвоем они дождались Мецената, который отстал еще сильнее.

– Вы понимаете, что на обратном пути нам придется вновь лезть на этот гребень? – спросил он, спрыгивая с камня рядом с ними.

Гай Октавиан застонал:

– Не хочу спорить с тобой, Меценат. Будет проще, если ты сосредоточишься на том, что мы делаем сейчас, не заглядывая в будущее.

– В этих чертовых скалах тысяча троп, – не унимался Цильний. – Я склонен думать, что бандиты уже далеко, пьют что-то холодное, тогда как мы умираем от жажды.

Усмехаясь, Агриппа указал на пыльную землю, и патриций, посмотрев вниз, увидел следы множества людей.

– Ох! – Он рывком вытащил меч, будто ожидал немедленной атаки. – Хотя, может, это просто местные пастухи?

– Возможно, – ответил Октавиан, – но этой тропой пошли только мы, так что надо проверить. – Он тоже достал гладий, где-то на ширину ладони более короткий, чем у Мецената, но хорошо смазанный и потому выскользнувший из ножен практически бесшумно. Гай Цильний почувствовал жар, идущий от клинка.

Агриппа последовал их примеру, и втроем мужчины медленно двинулись в каньон, оглядываясь на каждом шагу. Октавиан оказался чуть впереди, гигант Агриппа шел по правую руку от него, а Меценат – по левую. С тех пор как они подружились, Октавиан всегда возглавлял их, как будто иной альтернативы не было. Эту врожденную уверенность в себе Цильний признавал и ценил. Любой семье благородного происхождения приходилось с чего-то начинать, хотя бы и с эпохи Цезаря. От этой мысли он улыбнулся, но улыбка застыла на его губах испуганной гримасой, когда они обошли высокую скалу и увидели стоявших в ее тени людей. Октавиан не сбавил темпа – он шел, опустив меч. Еще три шага, и они тоже вошли в тень. Каменные стены нависли над их головами. Тут Октавиан остановился, холодно глядя на мужчин, оказавшихся на его пути.

Тропа тянулась и дальше, и Меценат увидел на ней терпеливо ждущих нагруженных мулов. Мужчины, которые стояли перед ними, не выглядели удивленными или испуганными: они с любопытством смотрели на троих молодых римлян. Самый могучий из них поднял меч – старинный, из другого века длинный железный меч, больше похожий на мясницкий нож. Черная борода мужчины достигала середины груди, а под лохмотьями бугрились мышцы. Он ухмыльнулся. Между оставшимися зубами у него во рту зияли дыры.

– Вы сильно обогнали ваших друзей, – сказал он на греческом.

Меценат знал этот язык, а Октавиан и Агриппа не понимали ни слова. Но оба даже не повернули головы, чтобы посмотреть на понимающего местную речь друга: слишком много мечей были устремлены в их сторону. Да к тому же патриций и сам чувствовал, чего от него ждут.

– Я должен переводить? – спросил он, вытаскивая подзабытые греческие слова из памяти. – Я знаю высокий слог, но ты говоришь с таким сильным крестьянским акцентом, что я едва понимаю тебя. Хрипишь, как умирающий мул. Говори медленно и ясно, как говорил бы, извиняясь перед своим господином.

Мужчина глянул на него с удивлением, его лицо потемнело от злости. Он понимал, что убийство римлян превратит его в преступника, за которым начнется охота, но горы и прежде надежно прятали тела убитых и, если потребуется, могли спрятать снова. Он чуть вскинул голову, оценивая свои шансы.

– Нам нужен тот, кто изнасиловал и задушил женщину, – продолжил Меценат. – Передайте его нам и живите дальше свои короткие и бесцельные жизни.

Главарь бандитов зарычал и шагнул в направлении римлян.

– Что ты ему сказал? – спросил Гай Октавиан, не сводя глаз с разгневанного грека.

– Я похвалил его бороду, – ответил его друг. – Никогда такой не видел.

– Меценат! – рявкнул Октавиан. – Это же они. Просто выясни, знает ли он того, кого мы ищем.

– Эй, борода! Ты знаешь того, кто нам нужен? – Меценат снова перешел на греческий.

– Я – тот, кто вам нужен, римлянин, – ответил главарь. – И если вы пришли сюда одни, то допустили ошибку.

Бородатый бандит посмотрел на скалы над их головами и на синее небо в поисках намека на тени, которые могли бы указать, что римлян более трех, стоящих перед ним, и это ловушка. Удовлетворенно буркнув что-то себе под нос, он глянул на своих сообщников. Один из них, смуглый и тощий, с широким носом, выхватил кинжал. Его намерения сомнений не вызывали.

Октавиан тут же шагнул вперед и, не произнеся ни слова, без предупреждения стремительно махнул мечом, рассекая горло ближайшему разбойнику. Тот выронил кинжал, обеими руками схватился за шею и, задыхаясь, рухнул на колени.

Главарь на мгновение застыл, затем издал яростный крик, подхваченный остальными разбойниками, и занес меч над головой Октавиана, но Агриппа подскочил к нему, одной рукой перехватил руку с оружием, а другой вонзил разбойнику кинжал между ребрами. Предводитель бандитов сжался, словно сморщился порванный бурдюк с вином, и с грохотом повалился на спину.

Банду потряс этот стремительный натиск. Но Октавиан Фурин и не думал останавливаться: он бросился на следующего разбойника, уставившегося на него в замешательстве, и, вложив в удар всю силу и практически отрубив голову, убил его секущим ударом меча. Гладий с такой работой справлялся отлично, а Октавиан отлично знал, как им пользоваться.

Остальные готовы были броситься в бегство, и так и поступили бы, если бы их мулы не перегораживали тропу. Вынужденные принять бой, они сражались отчаянно, изо всех сил пытаясь отражать смертоносные удары римлян. Но Октавиана и его друзей готовили к боям с детства. Они были профессиональными солдатами, разбойники же привыкли иметь дело с перепуганными крестьянами, редко пытавшимися защитить себя. Так что все старания оставшихся в живых участников банды шли прахом. Их удары легко отражались, ответные же без труда достигали цели. Маленький каньон наполнился криками и стонами бандитов, которые один за другим валились на землю. Римлян не защищала броня, но они стояли рядом, прикрывая друг друга, в то время как их мечи неумолимо взлетали и опускались, а по клинкам струилась теплая кровь.

Все закончилось в считаные секунды. На ногах остались только трое друзей, тяжело переводящих дух. Из резаных ран на руках Октавиана и Агриппы струилась кровь, но они не замечали этого, еще не отойдя от боя.

– Головы возьмем с собой, – решил Гай Октавиан. – Муж той женщины захочет на них взглянуть.

– Все? – переспросил Меценат. – Одной же достаточно, разве нет?

Октавиан посмотрел на друга, потом протянул руку и сжал его плечо.

– Ты все сделал хорошо. Спасибо тебе. Положим головы в мешок из их одежды. Я хочу, чтобы вся та деревня знала: римляне убили этих людей. Они это запомнят… и я подозреваю, откроют кувшины самого лучшего вина и заодно зарежут пару коз или свиней. Возможно, ты даже найдешь там на все согласную девушку. Просто отрежь головы.

Меценат скорчил гримасу. В детстве слуги выполняли любую его прихоть, однако Октавиан каким-то образом умел заставить его работать и потеть, как домашнего раба. Если бы его наставники увидели такое, они застыли бы с раскрытыми от изумления ртами.

– Здесь у дочерей усы такие же густые, как у отцов, – ответил он. – Может, в полной темноте я кого-нибудь и найду, но не раньше.

Морщась, он принялся за грязную работу. Агриппа присоединился к нему, опуская меч с такой силой, что перерубал шейные позвонки одним ударом.

Октавиан встал на колени рядом с телом главаря и на мгновение встретился взглядом с его остекленевшими глазами. Он кивнул, прокручивая в голове перипетии боя, и только тут заметил по-прежнему кровоточащую рану на собственной руке. В свои двадцать он не впервые получал ранение. Еще один шрам, который добавится к остальным. Он принялся рубить шею разбойника, удерживая голову на месте за сальную бороду.

* * *

Лошадей они нашли там же, где оставили: опаленных солнцем, пошатывающихся от усталости, с распухшими от жажды языками. До деревни римляне добрались уже на закате. Из двух окрасившихся красным мешков на землю капала кровь. Местные мужчины вернулись раньше, с пустыми руками и пылая яростью, но их настроение изменилось, как только Октавиан развязал мешки и головы вывались в дорожную пыль. Муж убитой женщины обнял и расцеловал его со слезами на глазах. Затем, на миг отпустив римлянина, он швырнул головы в стену, после чего вновь заключил его в объятия. Перевода тут не требовалось. Еще через несколько минут римские воины ушли, оставив мужчину и его детей скорбеть об ушедшей жене и матери.

Другие крестьяне принесли еду и выпивку из холодных подвалов и поставили под открытым небом грубо сколоченные столы, желая устроить пир для молодых героев. Как и предполагал Гай Октавиан, им было предложено и поджаренное по этому случаю мясо, и крепкий напиток со вкусом аниса. Они пили, не думая о завтрашнем утре, чашу за чашей, не уступая местным, пока деревня не начала качаться и расплываться у них перед глазами. Лишь несколько крестьян говорили на латыни, но это не имело никакого значения.

Сквозь пьяный туман Октавиан вдруг осознал, что Меценат в который раз задает ему вопрос. Он вслушался, рассмеялся и тут же выругался на собственную неловкость, потому что расплескал содержимое чаши.

– Ты не поверишь, – ответил он своему знатному другу. – Рим называют Вечным городом не без причины. Римляне будут здесь тысячу лет, и даже дольше. Или ты думаешь, что какой-то другой народ возвысится и станет нашими хозяевами? – Он пристально наблюдал, как наполняют его чашу.

– Афины, Спарта, Фивы… – Меценат загибал пальцы. – Знаменитые названия, Октавиан. Несомненно, жители этих городов думали так же. Когда Александр растрачивал жизнь в битвах в далеких землях, думаешь, он верил, что настанет день, когда всеми этими землями буду править римляне? Он бы громко засмеялся, как ты сейчас. – Произнося эту речь, Цильний улыбался, довольный тем, что от негодования его друг аж закашлялся.

– Растрачивал свою жизнь? – переспросил Октавиан, когда приступ кашля прошел. – Ты серьезно предполагаешь, что Александр Великий мог бы прожить эти годы с большей пользой? Никогда в это не поверю. Я буду стойким и благородным римлянином, таким… – Он замолчал, потому что выпитое вино путало его мысли. – Точно слишком стойким и благородным, чтобы слушать тебя.

– У Александра были загребущие руки купца, – не унимался Меценат. – Он вечно был в трудах, в трудах, и что это ему принесло? Столько лет он только и делал, что сражался, но не думаешь ли ты, что, если бы знал, как умрет – молодым в чужой земле, предпочел бы провести эти годы, нежась на солнце? Будь он здесь, ты мог бы его спросить. Я думаю, он бы предпочел хорошее вино и красивых женщин бесконечным сражениям. Но ты не ответил на мой вопрос, Октавиан. Греция правила миром, так чем же Рим отличается от нее? После нас, через тысячу лет, будет править кто-то еще! – Он взмахом руки отказался от блюда с нарезанным мясом и улыбнулся подносившим его двум пожилым женщинам, зная, что они не понимают его слов.

Гай Октавиан покачал головой. С преувеличенной осторожностью он поставил свою чашу и принялся загибать пальцы, как это только что делал его собеседник:

– Первое: потому что нас не победить в битве. Второе… потому что нам завидуют люди, которыми правят жалкие цари. Они хотят стать такими же, как мы, а не свергнуть тех, кому завидуют. Третье… третьего придумать не могу. Остановлюсь на двух.

– Двух доводов недостаточно! – воскликнул Меценат. – Ты мог бы убедить меня тремя, но не двумя! Греки когда-то были величайшими воинами мира. – Он взмахнул пальцами, словно рассеивая щепоть пыли. – Вот что осталось от их величия – все оно ушло. Вот что осталось и от спартанцев, несколько сотен которых напугали всю армию Дария. Другие народы всему научатся от нас, скопируют наши методы и тактику. Признаю, не могу представить себе наших солдат, терпящих поражение от грязных племен, какие бы уловки те ни использовали, но все-таки такое может произойти. Второй довод… они хотят того, что есть у нас? Да, и мы тоже хотели культуру греков. Но мы не пришли спокойно, как воспитанные люди, не попросили ее. Нет, Октавиан! Мы ее взяли, и заимствовали их богов, и построили наши храмы, и прикинулись, будто все это – наша собственная идея. Со временем кто-то придет и проделает то же самое с нами, и мы сами не поймем, как это вышло. Вот твои два довода – в пыли под моими сандалиями. – Он поднял ступню и указал пальцем на землю. – Ты их видишь? Видишь свои доводы?

С другой скамьи, на которой вытянувшись лежал Агриппа, донеслось какое-то бурчание.

– Горилла просыпается! – весело воскликнул Меценат. – Нашему просоленному другу есть что добавить? Какие новости от флота?

Виспансий Агриппа в сравнении с крестьянами казался великаном. Скамья стонала и гнулась под весом его тела. Поворачиваясь, он чуть не свалился с нее, но успел опереться о землю мускулистой рукой. Со вздохом моряк сел, бросил мрачный взгляд на Мецената и наклонился вперед, уперев локти в колени.

– Я не смог заснуть под ваше квохтанье.

– Твой храп называет тебя лжецом, не я, – ответил Меценат, приняв протянутую ему полную чашу.

Агриппа потер лицо руками и почесал завитки черной бороды, отросшей за последние несколько недель.

– Я скажу только одно, – продолжил он, подавив зевок, – прежде чем найду более удобное и спокойное место для сна. После нас не будет никакой новой империи, потому что у нас достаточно богатств, чтобы противостоять любому племени. Мы сотни тысяч платим за людей и миллионы – за мечи и копья во всех наших землях. Кто рискнет бросить вызов, зная, что затем на него обрушится вся мощь Цезаря?

– Для тебя все всегда сводится к деньгам, так, Агриппа? – Глаза Мецената весело блестели. Ему нравилось поддевать здоровяка, и оба они это знали. – Ты по-прежнему мыслишь как сын торговца. Меня это, разумеется, не удивляет. Это у тебя в крови, и с этим ты ничего не можешь поделать, но, хотя в Риме и много купцов, нашу судьбу, наше будущее определяют люди благородного происхождения.

Виспансий фыркнул. Становилось все прохладнее, и он потер свои голые руки.

– Тебя послушать, человек благородного происхождения будет проводить свои дни на солнце, с вином и прекрасными женщинами, – проворчал он.

– Так ты меня слушал! Не понимаю, как ты это делал, все время храпя. Это редкий талант!

Агриппа улыбнулся, и белые зубы сверкнули в его черной бороде.

– Благодари богов, Меценат, за мою кровь, – сказал он. – Такие люди, как мой отец, строили Рим и укрепляли его силу. А те, что вроде тебя, ездили на породистых лошадях и произносили звонкие речи, совсем как Аристотель и Сократ, выступавшие на агоре.

– Я иногда забываю, что ты получил образование, Агриппа. Когда я смотрю на тебя, почему-то вижу неграмотного крестьянина, – огрызнулся Цильний.

– А когда я смотрю на тебя, то думаю, что ты уж как-то слишком любишь мужскую компанию.

Октавиан застонал от этой перебранки. У него кружилась голова, и он потерял счет времени.

– Уймитесь, вы, оба! – велел он. – Думаю, мы съели и выпили все зимние запасы этих крестьян. Извинитесь друг перед другом и присоединяйтесь ко мне за очередным кувшином.

Меценат вскинул брови:

– Ты еще не спишь? Помни, ты проспоришь мне аурей[2], если заснешь или расстанешься с ужином раньше меня. Я чувствую себя очень свежим.

Октавиан молча смотрел на него, дожидаясь, пока его знатный друг сдастся, и тот в конце концов вздохнул:

– Очень хорошо, друг мой. Я извиняюсь за предположение, что череп Агриппы лучше всего использовать в качестве тарана.

– Ты этого не говорил, – покачал головой Октавиан.

– Я так подумал, – ответил Меценат.

– А ты, Агриппа? Проявишь такое же благородство?

– Я изо всех сил стремлюсь подняться на его уровень и, как ты просишь, извиняюсь за слова о том, что он не заработает так много, как ему кажется, даже если станет торговать собой с почасовой оплатой.

Меценат захохотал, но внезапно побледнел и отвернулся, чтобы облегчить желудок. Одна из старух что-то пробормотала, но слов он не разобрал.

– Это ты должен мне аурей, Меценат. – В голосе Октавиана слышалась удовлетворенность. Его друг в ответ только стонал.

Глава 2

Следующим утром, когда встало солнце, Цильний Меценат, молчаливый и мучающийся похмельем, заставил себя вылезти из кровати, чтобы присоединиться к Агриппе во дворе. Домик на период отпуска они арендовали маленький, зато с рабом, который им прислуживал. Закрыв один глаз, Меценат прищурил второй от ярких лучей, глядя на Агриппу, который уже начал разминку.

– А где Октавиан? – спросил он. – Еще спит?

– Здесь. – Гай Октавиан вышел из дома. Его волосы блестели от холодной воды, выглядел он бледным и больным, но все же бодро вскинул руку, приветствуя друзей. – Я не помню, как мы вернулись домой. Боги, у меня разбита голова, я в этом уверен. Я упал?

– Если только носом в кувшин. Ничего больше, – весело ответил Агриппа. Из них троих только он, похоже, способен был переваривать большие порции алкоголя и теперь наслаждался, наблюдая за страданиями своих товарищей.

– Что ты планируешь на последние дни нашего отпуска, Октавиан? – спросил Меценат. – Я уверен, тебе очень хочется провести их, обучая грамоте местных детей или помогая крестьянам в их нелегком труде на полях. Однако я слышал, что этим вечером состоится кулачный бой. Я пока не знаю точно, где именно, но, думаю, посмотреть стоит.

Октавиан покачал головой:

– Последний такой бой завершился дракой, и это неудивительно, так почти всегда и бывает. Та же история с петушиными боями. И нечего улыбаться, ты знаешь, что я прав. Этим людям хочется убивать.

Цильний Меценат отвернулся, вместо того чтобы начать спор.

– До конца отпуска у нас осталось два дня, – напомнил Виспансий. – Может, нам провести эти дни, занимаясь бегом и упражнениями? Я не хочу вернуться на свой корабль хилым, как дряхлый старик.

– Видишь ли, все дело в недостатке воображения, Агриппа, – указал ему Меценат. – Прежде всего, ты уже старик…

– В мои двадцать два я всего лишь на три года старше тебя, но продолжай, – перебил его Агриппа.

– …и у тебя, как у вола, на костях слишком много мяса. Те из нас, кто не тратил годы, ворочая тяжести, так быстро проворства не теряют. Мы – скаковые лошади, знаешь ли, если метафора тебе понятна.

– Хочешь выставить свое проворство против моей силы? – спросил Агриппа, недобро улыбаясь.

Меценат скосил глаза на тяжелый учебный меч, которым его могучий друг рубил воздух.

– В прошлый раз ты отделал меня чуть ли не до потери сознания, а это уже не игра, – возразил он. – В реальном поединке я бы тебе спуска не дал, мой друг, но с этими чудо-мечами, залитыми свинцом? Это не меч, а дубинка для крестьян, а ты с таким энтузиазмом им размахиваешь. Нет уж, как-нибудь обойдусь. – Он приоткрыл второй глаз и теперь щурился обоими. – Однако я, конечно, думал об этом, после твоего последнего инструктажа.

– Другими словами, ты выучил полученный урок. – Агриппа улыбнулся. – Приятно это слышать.

Напряжение в маленьком дворике нарастало. Меценат не любил, когда его в чем-то превосходили, а в последний раз Виспансий Агриппа гонял его по двору как мальчишку, и Октавиан знал, как сильно это задело их товарища. С учетом габаритов и силы Агриппы исход боя на деревянных мечах сомнения не вызывал. Октавиан уже открыл рот, чтобы отвлечь их, но Меценат заметил метательные копья, которые рядком стояли у стены, – длинные римские копья с железным наконечником и деревянным древком – и просиял.

– Другое оружие, возможно, позволит мне научить кое-чему и тебя, – заявил патриций.

Агриппа фыркнул:

– То есть я должен предоставить тебе возможность достать меня с расстояния в полтора локтя? – Его глаза блестели, но Октавиан не мог определить, от злости или от веселья.

– Если ты боишься, я тебя пойму, – подзуживал его Меценат. – Нет? Отлично. – Он подошел к стене, взял копье и покачал его в руке.

Агриппа поднял деревянный меч, наискось прикрыв им грудь. Одетый только в тунику, обмотки и сандалии, он не испытывал восторга оттого, что наконечник копья уже находится в опасной близости от его тела.

– Перестань, Меценат. – Октавиану тоже все это не нравилось. – Придумаем на сегодня что-нибудь получше.

– Я уже придумал кое-что очень хорошее, – ответил его знатный друг. Он быстро сократил расстояние между собой и Агриппой и замахнулся копьем, заставив здоровяка поморщиться. Агриппа покачал головой:

– Ты уверен? Это оружие солдат, а не патрициев.

– Думаю, сойдет и оно, – ответил Меценат и с этими словами направил копье в широкую грудь моряка, а потом, отведя оружие назад, нацелил его Агриппе в пах. – Да, очень даже сойдет. Защищайся, горилла!

Агриппа внимательно следил за противником, готовый ответить ударом на удар. Они частенько устраивали подобные учебные бои и прекрасно изучили приемы друг друга. Гай Октавиан нашел скамью и сел, зная по опыту, что разнимать их, пока они сами не закончат, смысла нет. Пусть они и были друзьями, но оба привыкли побеждать и не могли устоять перед возможностью устроить поединок. Октавиану оставалось только наблюдать.

Поначалу Агриппа просто отступал от нацеленного на него копья. Он нахмурился, когда наконечник оказался совсем рядом с его глазами, но ускользнул, блокировав удар учебным гладием. Меценат наслаждался тем, что загнал здоровяка в оборону, и начал даже немного куражиться. Его ноги стремительно переступали по утоптанной земле.

Все закончилось так быстро, что Октавиан едва не пропустил кульминацию боя. Меценат поспешно и решительно бросился вперед, чтобы достать здоровяка и вонзить наконечник в его тело. Агриппа блокировал выпад мечом, а потом, развернувшись от бедра, ударил левой рукой по древку. Оно переломилось, и, пока Цильний таращился на обломок, оставшийся у него в руке, противник приложил деревянный меч к его шее и рассмеялся.

– Победа! – воскликнул он.

Меценат молча оттолкнул меч и наклонился. Он поднял отломившуюся часть копья и увидел, что древко было глубоко подпилено, а распил замазан воском. Глаза у патриция округлились, и он направился к остальным копьям, стоявшим у стены. Молодой человек брал в руки копье за копьем, обнаруживал распил, ломал древко о колено и ругался. Агриппа принялся хохотать, глядя на разъяренного друга.

– Это сделал ты? – спросил тот. – И сколько у тебя ушло времени, чтобы подпилить каждое копье? Кем же надо быть, чтобы пойти на такие ухищрения? Да как ты вообще узнал, что я возьму копье? Ты безумец, Агриппа.

– Я стратег, вот кто я, – ответил силач, вытирая катившиеся из глаз слезы. – Какое же у тебя было лицо! Так жаль, что ты его не видел.

– Это бесчестное поведение, – пробормотал Меценат, и его противник, разумеется, снова расхохотался.

– По мне, так лучше быть крестьянином и победить, чем патрицием и проиграть. Так-то, друг мой.

Октавиан поднялся, чтобы взглянуть на сломанные копья. Он собрал волю в кулак, чтобы не улыбнуться, зная, что для Мецената день уже и так безнадежно испорчен. Доставлять ему лишних душевных мук не хотелось.

– Я слышал, что этим утром на рынок должны привезти свежие апельсины, которые в дороге охлаждали льдом, – сообщил он своим товарищам. – Холодный сок определенно пойдет на пользу моей голове. Можете вы обменяться рукопожатием и побыть друзьями до конца этого дня? Пожалуйста, доставьте мне такое удовольствие!

– Я готов. – Агриппа протянул здоровенную, размером с лопату, правую ручищу. Меценат позволил своей ладони исчезнуть в ней.

Пока двое мужчин с насмешливым энтузиазмом скрепляли восстановление дружбы, во двор вбежал домашний раб Фидолий. Слуга работал усердно, старался не попадаться на глаза гостям, и Октавиан не очень хорошо его знал – он отмечал только вежливость и спокойствие раба.

– Господин, у ворот гонец. Он говорит, что у него для вас письма из Рима.

Октавиан Фурин застонал:

– Чувствую, меня зовут обратно. Цезарь гадает, куда подевался его любимый родственник, это точно.

Меценат и Агриппа смотрели на него с невинным видом. Октавиан махнул рукой:

– Пусть он еще немного подождет. В конце концов, прошел год после моего последнего отпуска. Устрой гонца как дорогого гостя, Фидолий. Я иду на рынок за свежими апельсинами.

– Да, господин, – поклонился раб.

* * *

Трое римлян вернулись домой перед самым закатом. Они шумели, смеялись и обнимали трех молодых гречанок, с которыми познакомились на рынке. Именно Меценат подошел к ним в лавке ювелира и порекомендовал украшения, которые более всего им подходили.

Октавиан завидовал этому таланту своего друга: сам он развить его не мог, несмотря на все практические занятия, которые устраивал ему опытный в таких делах Цильний. Хотя вроде бы никакого таинства в этом и не было. Молодой патриций восторженно расхваливал женщин, летал между ними, убеждая примерить различные украшения. Ювелир терпеливо наблюдал, надеясь, что ему удастся хоть что-то продать. Насколько мог судить Октавиан, молодые гречанки с самого начала знали, чего хочет от них Меценат, но расточаемые комплименты и уверенность, с которой он держался, расположили их к нему и его спутникам.

Гай Октавиан крепко сжимал осиную талию женщины, которую привел домой, отчаянно пытаясь вспомнить ее имя. У него были веские основания подозревать, что ее имя совсем не Лайта, как ему хотелось ее назвать, и, чтобы не попасть впросак, ждал, что подруги обратятся к ней по имени.

Когда они добрались до ворот, Меценат внезапно прижал свою спутницу к выкрашенному белым камню и начал целовать, оглаживая ее. На шее женщины сверкал золотой медальон, его подарок. Две другие женщины могли похвалиться такими же. На покупку ушли практически все деньги, которые римляне отложили на последние дни отпуска.

Агриппе повезло меньше остальных. Все три женщины едва ли могли оказаться красавицами, и висевшую на его руке отличало крепкое телосложение и темные усики над верхней губой. Друзья уже давно не приводили женщин в дом, и на безрыбье силач не мог позволить себе воротить нос. Пока они ждали у закрытых ворот, он пощекотал бородой голое плечо женщины, и она звонко засмеялась.

Через считаные секунды домашний раб Фидолий, раскрасневшийся и взволнованный, подбежал к воротам и распахнул их.

– Господин, слава богам! – воскликнул он. – Вы должны принять гонца.

На лице Октавиана читалось раздражение. Прекрасная гречанка прижималась к нему, и думать о Риме и армии сейчас хотелось меньше всего.

– Пожалуйста, господин, – взмолился Фидолий. Его буквально трясло, и Октавиан Фурин встревожился.

– Что-то с моей матерью? – спросил он.

Раб покачал головой:

– Пожалуйста, он ждет вас.

Молодой человек на шаг отступил от своей спутницы.

– Отведи меня к нему, – приказал он.

Фидолий облегченно вздохнул. Октавиан быстрым шагом, почти бегом, последовал за ним в дом.

Его друзья переглянулись: у обоих появилось предчувствие, что насладиться вечером, как было намечено, не удастся.

– Что-то мне это не нравится, – пробурчал Агриппа. – Дамы, в нашем доме ванная, которой нет равных. Подозреваю, что моему другу Меценату и мне придется провести несколько часов с нашим другом Октавианом, но если вы готовы подождать… – По выражению их лиц он все понял. – Нет? – Моряк вздохнул. – Очень хорошо. Я велю Фидолию сопроводить вас в город.

Меценат покачал головой:

– Что бы это ни было, этим можно заняться чуть позже, я в этом уверен. – Он многозначительно посмотрел на Виспансия, пытаясь убедить его в своей правоте. Женщина, с которой он только что целовался, похоже, полностью с ним соглашалась. Агриппу внезапно охватила злость.

– Поступай как знаешь, – буркнул он. – А я выясню, что происходит.

Широким шагом он ушел в дом, оставив ворота открытыми. Меценат вскинул брови:

– Почему бы вам втроем не посвятить молодого римлянина в таинства Греции?

Женщина Агриппы ахнула, молча развернулась и зашагала прочь. Пройдя двадцать шагов, она повернулась и позвала подруг. Те переглянулись, и на мгновение патриций подумал, что удача на его стороне. Но молчаливый обмен мнениями сложился не в его пользу.

– Извини, Меценат, может, в другой раз, – покачала головой одна из гречанок.

Он с тоской наблюдал, как они уходят – молодые, стройные и с тремя золотыми медальонами. Выругавшись, молодой римлянин направился в дом, злой и раздраженный.

Октавиан чуть не бегом ворвался в зал. Потрясение, читавшееся на лице домашнего раба, привело его в волнение, которое с каждой минутой становилось все сильнее. Гонец поднялся, чтобы отсалютовать и молча передать ему письмо.

Молодой воин сломал восковую печать матери, быстро прочитал послание и сделал глубокий вдох. Потом перечитал его еще раз, чувствуя, как встали дыбом волоски на загривке и голых ногах. Ошеломленно покачав головой, молодой римлянин подошел к скамье и сел, снова и снова перечитывая написанные строки.

– Господин… – обратился к нему Фидолий. Гонец тем временем наклонился ближе, словно тоже хотел прочесть письмо.

– Вон отсюда, оба. Позовите моих друзей и убирайтесь, – приказал Гай Октавиан.

– Мне велено дождаться ответа, – буркнул гонец.

Октавиан вскочил, схватил его за грудки и отшвырнул к двери.

– Вон отсюда!

Агриппа и Меценат услышали крик. Они выхватили мечи и побежали к своему другу, по пути столкнувшись с побагровевшим гонцом.

* * *

Фидолий зажег масляные лампы, и Октавиан медленно вышагивал от одного пятна света к другому и обратно. Меценат сидел спокойно, но лицо его заметно побледнело. Агриппа барабанил пальцами по колену, только этим и выдавая волнение.

– Я должен возвращаться. – Октавиан немного осип от долгих разговоров, но, взвинченный полученными новостями, не мог усидеть на месте. Шагая по комнате, он сжимал и разжимал правую руку, словно представляя себе, как расправляется с врагами. – Мне нужна информация. Так ты всегда говоришь, Агриппа? Знания – это все. Мне надо возвращаться в Рим. У меня там друзья.

– Теперь нет, – вставил Меценат. Октавиан остановился и развернулся к нему. Молодой аристократ отвернулся, смущенный искренним горем на лице друга. – Твой защитник мертв, Октавиан. Тебе не приходило в голову, что тебе тоже будет грозить опасность, если ты появишься в Риме? Он относился к тебе как к своему наследнику, а эти «Освободители» не захотят, чтобы кто-то еще заявлял претензии на его собственность.

– Его наследник – Птолемей Цезарь! – рявкнул Октавиан Фурин. – Египетская царица позаботится о безопасности мальчика. Я… – Он прервал фразу, чтобы выругаться. – Я должен вернуться! Нельзя это так оставлять. Должен быть суд. Должно быть наказание. Они убийцы, средь бела дня растерзавшие правителя Рима и заявляющие, что они спасли Республику. Я должен вступиться за него. Я должен вступиться за Цезаря до того, как они сокроют правду ложью и лестью. Я знаю, чего от них ждать, Меценат. Они устроят пышные похороны, будут втирать пепел в кожу и скорбеть о смерти великого человека, но через месяц, а то и меньше, вновь начнут плести заговоры, искать новые способы возвыситься и никогда не поймут, какие они корыстные и ничтожные в сравнении с ним.

Он вновь закружил по комнате. Его охватила такая ярость, что он едва мог говорить и дышать. Меценат махнул рукой, поощряя Агриппу, который как раз откашливался, чтобы что-то сказать. И моряк заговорил – очень спокойно, прекрасно отдавая себе отчет, что их друг находится на грани нервного срыва. Так оно и было – молодой человек действительно еле держался на ногах, но не мог заставить себя присесть и отдохнуть.

– Твоя мать написала, что их амнистировали, Октавиан, – сказал моряк. – Закон принят. С мщением ничего не получится, если только ты не хочешь восстановить против себя весь сенат. И сколько ты после этого проживешь?

– Сколько захочу, Агриппа. Позволь мне сказать тебе кое-что о Юлии Цезаре. Я видел, как он захватил в плен фараона в его собственном дворце в Александрии. Я был рядом с ним, когда он бросал вызов армиям и государствам, и никто не решался пойти против него. У сената столько власти, сколько мы позволим ему взять, ты это понимаешь? Если не позволим взять ничего, ничего и не будет. То, что называют властью, – не более чем тень. Юлий это понимал. Сенаторы принимают громкие законы, и обыкновенные люди склоняют перед ними головы, и все кричат, что это реальная власть… но это не так!

В подтверждение своих слов он покачал головой, но тут его самого качнуло, и он привалился плечом к стене. Его друзья озабоченно переглянулись. Гай Октавиан застыл, прижавшись лбом к холодной штукатурке.

– Тебе нехорошо, Октавиан? Тебе надо поспать, – решительно заявил Агриппа.

Агриппа поднялся, не зная, как поступить. Ему доводилось сталкиваться с безумцами, и он знал, что Октавиан теперь на грани, раздираемый ревущими эмоциями. Его другу требовался отдых, и силач подумывал о том, чтобы дать ему немного опиума. Занималась заря, и все они едва держались на ногах. Октавиан Фурин никак не мог отрешиться от переполнявшей его ярости, которая сводила судорогой мышцы. Даже когда он стоял, его руки и ноги продолжали нервно подергиваться.

– Октавиан? – вновь позвал Агриппа. Ответа не последовало, и он посмотрел на Мецената, беспомощно вскинув руки.

Меценат с опаской подошел к молодому человеку. Эта нервная дрожь напоминала ему дрожь необъезженного жеребца, и, положив ему руку на плечо, он принялся успокаивать его невнятным бормотанием, словно обращаясь к возбужденному животному. Цильний чувствовал, что тело друга под туникой горит огнем. От его прикосновения измученный Октавиан обмяк и начал сползать по стене на пол. Меценат подхватил его, но вес оказался так велик, что ему едва удалось удержать друга и уложить его вдоль стены. К ужасу патриция, темное пятно появилось на промежности Октавиана, и резкий запах мочи разнесся по комнате.

– Что с ним? – Агриппа опустился рядом на корточки.

– По крайней мере, он дышит, – ответил Меценат. – Не знаю. Глаза двигаются, но я не думаю, что он бодрствует. Ты видел такое раньше?

– С ним – нет. Но знал центуриона, который страдал падучей. Помню, как он обдулся.

– Что с ним сталось? – спросил Цильний, не оборачиваясь.

Агриппа поморщился:

– Покончил с собой. Потерял уважение своих солдат. Тебе известно, какими они могут быть.

– Известно, – кивнул Меценат. – Возможно, такого больше не повторится. Никто не должен об этом знать. Мы его помоем, а когда он проснется, все будет забыто. Разум так странно устроен. Октавиан поверит всему, что мы ему скажем.

– Если только он уже не знает о своей болезни.

Оба подпрыгнули при звуке шагов. Возвращался раб Фидолий.

Меценат заговорил первым:

– Он не должен этого видеть. Я отвлеку Фидолия, займу его каким-нибудь делом. А ты займись Октавианом.

Виспансий Агриппа нахмурился при мысли о том, что придется снимать с друга пропитанную мочой одежду. Однако Цильний уже шел к двери, так что протест остался невысказанным. Со вздохом Агриппа поднял Октавиана на руки.

– Пошли. Пора помыться и надеть чистую одежду.

Ванная комната в доме была маленькой, и вода в нее подавалась холодная, если Фидолий не грел ее специально, но Агриппа полагал, что сойдет и такая. Неся обмякшее тело, он качал головой. Мысли в ней бродили нерадостные. Цезарь мертв, и только боги знали, какая судьба ждала его друга.

Глава 3

Сидя в тени, Марк Антоний прижал большие пальцы к глазам, борясь с усталостью. Когда ему еще не было тридцати, он мог бодрствовать всю ночь, а потом целый день заниматься обычными делами. В Галлии он совершал марш-бросок ночью, а утром сражался плечом к плечу с десятью тысячами других легионеров. Он знал, что возраст берет свое, но искренне полагал, что выносливость – такая же неотъемлемая его часть, как ум и рост, а теперь чувствовал, что она вытекает из него, словно вода из треснувшего кувшина.

Форум заполняли горожане и солдаты, пришедшие, чтобы в последний раз отдать почести Юлию Цезарю. Богатым и бедным приходилось стоять рядом, и из толпы то и дело раздавались крики раздражения и ярости, потому что все больше и больше людей поднималось на Форум. Какая-то женщина принялась громко звать потерявшегося ребенка, и Марк тяжело вздохнул. Ему хотелось, чтобы Цезарь стоял рядом и наблюдал, просто наблюдал, как бурлит Рим, объединившись у тела бога.

Всем желавшим взглянуть на него никак не могло хватить места. Солнце словно молотом било по непокрытым головам людей, стремившихся поближе разглядеть покойного. Жара нарастала с самой зари, когда тело Цезаря выставили на Форуме и сорок центурионов Десятого легиона встали вокруг него. Цезарь лежал на золоченом ложе, которое в этот день стало центром мира.

Усилием воли Марк Антоний поднял голову. Он не спал две ночи и обильно потел. Жажда уже начинала становиться мучительной, но он не решался пить, чтобы малая нужда не заставила его покинуть Форум. Он намеревался только глотнуть вина перед выступлением, и раб стоял у его плеча с чашей и куском материи. Марк Антоний подготовился к выступлению и знал, что провала не будет. Он не смотрел на лицо своего друга. И так уже насмотрелся за то время, пока тело обмывали, а раны считали и перерисовывали чернилами и углем ученые врачи, чтобы потом доложить сенату. Теперь на ложе покоился всего лишь труп, а не тот человек, который согнул сенат в бараний рог, не тот, перед кем преклоняли колени цари и фараоны. Покачнувшись от внезапного головокружения, Марк Антоний крепко сжал правой рукой свитки. Пергамент захрустел и смялся. Марк понимал, что ему следовало поспать хотя бы несколько часов. Он не имел права свалиться без чувств, не мог выказать горе или ярость. Это могло его погубить.

Он не видел Освободителей, но знал, что все они здесь. Двадцать три человека вонзали кинжалы в его друга, многие уже после его смерти, словно присоединяясь к ритуалу. Взгляд Марка Антония становился ледяным, а спина выпрямлялась, когда он думал о них. Он долгие часы жалел о том, что его там не было, что он не знал о готовящемся убийстве, но понимал, что все это пустое. Он не мог изменить прошлого, не мог вернуть ни единого ушедшего мгновения. И пусть он хотел выкрикнуть им в лицо все, что было у него на сердце, хотел призвать солдат, чтобы их растерзали в клочья, ему приходилось улыбаться и относиться к ним как к великим людям Рима. Во рту от этих мыслей появлялся привкус желчи. Они наблюдали за ним, ждали окончания похорон, ждали, пока горожане успокоятся, чтобы потом насладиться новыми должностями и властью, которые принесли им их кинжалы. От этой мысли Антоний заскрипел зубами. Он будто носил маску с того самого момента, как первые слухи достигли его ушей. Цезаря убили, а эти тявкающие псы заседали в сенате. Ему пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы скрыть омерзение. И все-таки он поступил правильно, предложив амнистию. У него едва повернулся язык, чтобы произнести эти слова, но, возможно, именно благодаря этому сенат согласился на торжественные похороны. У Освободителей эта идея вызвала разве что ухмылку. Они не сомневались в своей победе и новом раскладе сил.

– Тряпку и чашу! – рявкнул Марк Антоний.

Раб подошел, вытер пот с лица своего господина, а Антоний взял чашу и глотнул вина, чтобы смочить горло. Пришла пора обратиться к Риму. Он выпрямился во весь рост, позволив рабу поправить складки своей тоги. Одно плечо оставалось непокрытым тканью, и он чувствовал, как под мышкой холодеет пот. Шагнув из тени под яркие лучи солнца, Марк прошел мимо центурионов, которые сурово смотрели на толпу. Четыре шага, и он в последний раз оказался на возвышении рядом с Юлием.

Толпа увидела консула, и шум разом стих. Они не хотели пропустить ни слова, и эта внезапная тишина едва не подкосила его решимость. Марк Антоний оглядел прекрасные постройки Форума. Из каждого окна торчали головы, и он задался вопросом, где сейчас Брут и Кассий. Они не могли пропустить момента своего триумфа, он в этом не сомневался. И консул начал, возвысив голос до крика:

– Граждане Рима! Я один из вас, консул этого города. И, однако, я говорю не только от себя, когда речь о Цезаре. Я говорю языком каждого гражданина. Сегодня я говорю за наших соотечественников, наших людей. Сенат издал закон о воздании почестей Цезарю, и, когда я буду называть его имена, вы услышите не мой голос, а свой.

Он повернулся к ростре, чтобы взглянуть на тело своего друга. На Форум пала мертвая тишина. Раны Цезаря скрывали туника и тога. Крови в теле уже не осталось, и Марк Антоний знал, что за дни, предшествующие похоронам, раны побледнели и затвердели. Живым оставался только венок из зеленого лавра, венчавший голову Цезаря.

– Он был Гаем Юлием Цезарем, сыном Гая Юлия и Аврелии, из Юлиев, род которых восходит к Энею из Трои, сыну Венеры. Он был консулом, и он был императором Рима. Он был отцом страны, и прежний месяц, квинтилий, переименовали в его честь. Кроме всего прочего, ему поклонялись как богу. Все это говорит о том, как мы чтили Цезаря. Наш достопочтенный сенат постановил, что тело его останется нетронутым, под страхом смерти. И даровал неприкосновенность всем, кто был с ним в момент его смерти. По законам Рима тело Цезаря священно. К нему нельзя прикасаться. Храм его плоти должен остаться нетронутым, так повелевает наш закон!

Он помолчал, прислушиваясь к ропоту недовольства, прошелестевшему над огромной толпой.

– Он не вырывал этих титулов силой из рук сената, из наших рук. Он даже не просил их, но они даровались ему, лились на него потоком, в благодарность за его службу Риму. Сегодня мы чтим его снова в вашем присутствии. Все вы свидетели чести Рима.

Один из центурионов неловко переступил с ноги на ногу, и Марк Антоний посмотрел вниз, а затем снова поднял глаза, встретившись взглядом с сотнями тех, кто стоял в толпе. В них он увидел злость и стыд, после чего кивнул, глубоко вдохнул и продолжил:

– По нашим законам, по нашей римской чести, мы дали клятву защищать Цезаря всей нашей мощью. Мы дали клятву, что те, кто не сможет его защитить, будут навеки прокляты.

Толпа застонала громче, словно все поняла, и Марк Антоний возвысил голос:

– О Юпитер и все боги, простите нас за нашу неудачу! Проявите милосердие к нам, не сдержавшим слова. Простите нам всем наши нарушенные клятвы.

Он посмотрел на тело своего друга. Потом его взгляд на мгновение метнулся к зданию сената. На ступенях стояли люди в белом, стояли и наблюдали за ним. Со ступеней открывался прекрасный вид и на тело, и на оратора, и Марк Антоний задался вопросом, наслаждаются ли они своим правом занимать столь выигрышные места. Также и в толпе многие обратили враждебные взгляды на стоявших перед зданием сената.

– Цезарь любил Рим. И Рим любил своего лучшего сына, но мы его не спасли, – продолжал Антоний. – Никто не будет мстить за его смерть, за все законы и за пустые обещания, не сумевшие удержать кинжалы. Закон – всего лишь желание людей, записанное и обретшее силу, без которой он – ничто.

Он выдержал паузу, чтобы дать им подумать, и толпа откликнулась, зашевелилась, сердца забились сильнее, кровь побежала быстрее. Они все ждали его слов. Еще один центурион взглянул на консула, и в этом взгляде читалось молчаливое предупреждение. Он попытался посмотреть в глаза Марку Антонию, но тот его проигнорировал.

– От вашего имени сенат объявил амнистию тем, кто называет себя Освободителями. От вашего имени закон должен выполняться. Тому порукой ваша честь. Это тоже священно, нерушимо, – провозгласил оратор.

Толпа зарычала, и Марк Антоний заколебался. Толпа могла сделать с ним и с центурионами, стоявшими вокруг возвышения, все, что угодно. Стоило ему перегнуть палку, чрезмерно распалить чувство вины или разозлить, и толпа проглотит его. Он шел по лезвию ножа, прекрасно отдавая себе отчет, на что способны разъяренные римляне. Вновь он посмотрел на сенаторов и увидел, что число их заметно уменьшилось, потому что они тоже прочувствовали настроения толпы и просчитали, на ком она может выместить свою злость. Марк Антоний улыбнулся, собравшись с духом и зная, что хотел бы от него Юлий. Он знал это с того самого момента, когда увидел Кассия и других заговорщиков, входящих в сенат с высоко поднятыми руками, чтобы показать всем, что на них кровь тирана. Он хотел, чтобы народ Рима осознал, что сделали эти люди. Чтобы увидел, что произошло.

Марк наклонился к центурионам и понизил голос, чтобы его услышал только тот, кто стоял ближе всех.

– Поднимись сюда. Встань рядом со мной.

Центуриона словно создали для подобных церемоний: ветеран не одной войны в безупречно начищенном доспехе. Тот ответил с неохотой: инстинкт самосохранения требовал не спускать глаз с толпы, подступившей очень уж близко.

– Консул… мой пост здесь… – начал он.

Антоний опустился на одно колено, и в его шепоте послышалась злость.

– Как ты и говоришь, я римский консул. Неужели Республика пала до такой степени, что даже римский офицер не исполняет приказ?

Центурион опустил голову, покраснев от стыда. Без единого слова он поднялся на возвышение, а другие центурионы чуть раздвинулись, чтобы закрыть образовавшуюся брешь.

Марк Антоний выпрямился во весь рост, так что его глаза оказались на уровне плюмажа центуриона. Посмотрел вниз.

– Под телом лежит восковая статуя, центурион. Достань ее. Подержи, чтобы все могли видеть.

У мужчины отпала челюсть. Он яростно замотал головой, потом все же ответил:

– Что? Какую ты затеял игру, консул? Пожалуйста, не надо. Закончи речь и позволь нам увести тебя.

– Как тебя зовут? – спросил Марк Антоний.

Центурион замялся. Прежде он сохранял анонимность, ничем не выделяясь среди таких же, как он. А тут вдруг его выдернули из общего ряда, и он понимал, что к добру это не приведет. Шумно сглотнув слюну, он поблагодарил своих личных богов, которые так его подставили.

– Центурион Оппий, консул, – ответил он неохотно.

– Понятно. Я буду говорить медленно и ясно, центурион Оппий. Повинуйся моим приказам, право отдавать которые принадлежит мне по закону. Выполняй принесенную тобой клятву верности Республике или сними шлем и передай трибуну своего легиона мое требование показать тебе, что такое римская дисциплина, раз уж ты, похоже, про нее забыл.

Губы центуриона превратились в тонкую полоску. Глаза его злобно засверкали, но он коротко кивнул. Такое требование означало публичную порку утяжеленной плетью, а может, даже публичную казнь в назидание другим. Он повернулся и посмотрел на тело Цезаря.

– Он не будет возражать, – продолжил Марк Антоний, и его голос вдруг смягчился. – Он был моим другом.

– Я не знаю, что ты задумал, консул, но, если они бросятся на нас, в следующий раз мы увидимся только на том свете, – прорычал Оппий.

Антоний сжал кулак, но центурион уже низко наклонился и приподнял золотую ткань. Под телом Цезаря лежала статуя из белого воска в рост человека, одетая в пурпурную тогу с золотом по краю. Оппий в ужасе отпрянул. Черты лица скульптуры скопировали с лица Цезаря. Голову ее украсили лавровым венком.

– Что… это такое? – пробормотал он.

Марк вскинул руку, и Оппий поднял статую, на удивление тяжелую. Он даже пошатнулся под ее весом, но все-таки поставил рядом с собой.

Толпа гудела, не понимая, о чем говорят двое на возвышении. Потом она ахнула, увидев статую с белыми пустыми глазами, и разразилась криками.

– Консул! – обратился к Марку Антонию другой центурион, перекрывая шум. – Это надо прекратить. Спускайся, Оппий. Они этого не потерпят.

– Молчать! – проревел Антоний, теряя терпение из-за глупости окружающих.

Толпа в ужасе затихла, и все взгляды скрестились на пародии на человека, статуи, которую держал Оппий.

– Позвольте мне показать вам, граждане Рима. Позвольте мне показать вам, чего стоит ваше слово!

Марк Антоний шагнул к статуе и вытащил из-за пояса серый железный клинок. Сдернув с плеча манекена пурпурную тогу, он обнажил его грудь и шею. Толпа вновь ахнула, но никто не мог отвести глаз от происходящего. Многие дрожащими руками показывали знак рогов[3], отгоняющий злых духов.

– Тиллий Цимбер держал Цезаря, когда Светоний Прандий нанес первый удар… сюда! – воскликнул Марк Антоний. Он указал левой рукой на плечо статуи и вонзил клинок под ключицу, так что передернуло даже солдат-ветеранов, стоявших в толпе. Сенаторы на лестнице замерли. У Светония раскрылся рот.

– Публий Сервилий Каска нанес резаную рану поверх первой. – И Антоний вновь полоснул по воску. Он уже вспотел, и его громкий голос прокатывался над толпой, эхом отражаясь от окружающих Форум зданий. – Его брат, Гай Каска, подступил к ним, когда Цезарь попытался отразить удары! Он вонзил свой кинжал… сюда!

У здания сената братья Каска в ужасе переглянулись, а потом молча повернулись и поспешили покинуть Форум.

Обливающийся потом Марк освободил от ткани руки статуи и указал на правую.

– Луций Пелла нанес удар в правую руку, разрезал ее от плеча чуть ли не до локтя. – Марк Антоний вспорол воск, и толпа застонала. – Но Цезарь продолжал бороться! Он был левшой и поднял окровавленную правую руку, чтобы оттолкнуть их. Децим Юний ударил его, перерубил мышцу, и рука повисла. Цезарь звал на помощь тех, кто сидел на каменных скамьях театра Помпея. Он призвал к отмщению, но никто не пришел… и они продолжили начатое.

Толпа надвинулась, доведенная чуть ли не до безумия тем, что происходило у нее на глазах. Здравый смысл пропал, уступив место нарастающей ярости. Немногие из сенаторов остались стоять на лестнице перед зданием сената, и Марк Антоний увидел, как поворачивается Кассий, чтобы уйти.

– Тут Гай Кассий Лонгин ударил отца Рима, протянув свои тощие руки между руками других. – Марк Антоний нанес удар сквозь тогу, порвав ее. – Хлынула кровь, пропитав тогу Цезаря, но он продолжал бороться! Он был солдатом Рима, с сильной душой, а они продолжали и продолжали наносить удары! – Свои слова он сопровождал ударами клинка, пронзая воск и разрывая тогу.

Сделав паузу, консул тяжело вздохнул и покачал головой.

– Тут он увидел, что у него есть шанс выжить!

Он понизил голос, и шум толпы стих. Люди придвинулись еще ближе в ожидании дальнейших слов консула. Марк Антоний смотрел поверх голов, но его глаза видели другой день, другое место. Он узнал все подробности убийства из десятка источников, и случившее стало для него таким реальным, будто он сам при этом присутствовал.

– Он увидел, как вошел Марк Брут. Человек, с которым он бок о бок сражался половину своей жизни. Этот человек однажды предал его и присоединился к врагам Рима. Юлий Цезарь простил этого человека, хотя все остальные хотели его четвертовать. Цезарь увидел своего лучшего друга и на мгновение, пусть его и продолжали колоть и рубить, подумал, что он спасен. Подумал, что пришла помощь.

На глаза навернулись слезы. Марк Антоний смахнул их, чувствуя, как навалилась усталость. Но сказать осталось совсем немного.

– И тут он увидел, что в руке Брута такой же кинжал, как и у остальных. Сердце у него упало, и он перестал бороться, – объявил консул.

Остолбеневший центурион Оппий едва не выпустил из рук восковую скульптуру. Он дернулся, когда Марк Антоний протянул руку и набросил тогу на голову статуи, закрывая ее лицо.

– Больше Цезарь на них не смотрел. Он сидел недвижно, пока приближался Брут, а они продолжали колоть и резать его плоть.

Марк поднес клинок к сердцу. Многие в толпе уже плакали, и мужчины и женщины, выли от ужаса в ожидании последнего удара. Их стенания разносились по Форуму.

– Возможно, последний удар он и не почувствовал. Этого нам знать не дано! – выкрикнул Марк Антоний.

Силы ему хватало, и он вонзил клинок туда, где у человека находилась грудная клетка, вонзил его по самую рукоятку, проделав новую дыру в уже порванной во многих местах тоге. И оставил клинок в статуе на всеобщее обозрение.

– Положи на пол, Оппий, – скомандовал он, тяжело дыша. – Они увидели все, что я хотел им показать.

Все взгляды скрестились на восковой фигуре в изодранной тоге, которая лежала на возвышении. Обычные жители Рима по театрам не ходили. Там бывали только патриции. А тут им показали выдающееся представление. Форум облетел вздох, в котором слышались боль и облегчение.

Марк Антоний собрал медленно ворочающиеся мысли. Он давил на толпу, подзуживал ее, но полагал, что рассчитал все верно. Они уйдут в мрачном настроении, станут обсуждать увиденное. Они не забудут его друга и будут презирать Освободителей до конца своих дней.

– Подумать только, – вновь заговорил он, уже мягче. – Цезарь спас жизни многих из тех людей, которые были здесь, в театре Помпея, в мартовские иды. Многие обязаны ему своим богатством и должностью. И, однако, они убили его. Он стал первым в Риме, первым в мире, но это его не спасло.

Он вскинул голову, когда из толпы раздался крик:

– Почему они до сих пор живы?!

Марк Антоний открыл рот, чтобы ответить, но вместо него это сделали десятки голосов, проклинающих убийц Цезаря. Консул поднял руки, призывая к спокойствию, но одинокий голос стал искрой в сухом лесу, и шум все нарастал – сотни и сотни рук указывали на здание сената, весь Форум вопил от ярости.

– Друзья, римляне, сограждане! – проорал Марк, но рев толпы проглотил даже его сильный голос. Те, кто стоял сзади, проталкивались вперед, и первые ряды уже напирали на центурионов.

– Стоять! – прорычал один из них и, оттолкнув наступающих людей, достал гладий. – Пора уходить. Ко мне, парни. Берем консула в круг и сохраняем спокойствие.

Но толпу не интересовало возвышение, на котором стоял консул. Она продвигалась к опустевшим ступеням здания сената.

– Подождите! – прокричал Антоний, отталкивая центуриона, который пытался увести его с возвышения вниз. – Они еще слушают меня. Дай договорить!

Камень, прилетевший ниоткуда, оставил вмятину на панцире центуриона, сбив его с ног. Толпа принялась выворачивать булыжники, которыми вымостили Форум. Центурион, которому досталось, лежал на спине, хватая ртом воздух, тогда как другие возились с кожаными ремнями, чтобы снять с него броню.

– Слишком поздно, консул! – рявкнул Оппий. – Я лишь надеюсь, что ты добивался именно этого. Уходим. Или ты будешь стоять и смотреть, как нас всех убьют?

Полетели новые камни. Марк Антоний видел движение в толпе, бурлящей, словно кипящая вода. Тысячи разъяренных мужчин собрались на Форуме, и многим более слабым предстояло погибнуть под ногами толпы до того, как испарится ее злость. Консул выругался.

– И я того же мнения, – кивнул Оппий. – Но что сделано, то сделано.

– Я не могу оставить его тело, – в отчаянии воскликнул Марк. Он пригнулся, уклоняясь от камня, и увидел, как стремительно распространяется хаос. Толпу больше ничто не сдерживало, и Антоний внезапно ощутил страх: а вдруг затопчут и его?!

– Хорошо. Выводите меня отсюда, – согласился он.

Консул почувствовал запах дыма, и по его телу пробежала дрожь. Одни боги знали, какие он высвободил силы: он помнил прежние бунты и весь ужас, который они несли с собой. Уходя в плотном окружении центурионов, Марк Антоний оглянулся на тело Юлия, брошенное и одинокое. На возвышение уже карабкались люди, вооруженные ножами и палками.

* * *

Горький запах влажного пепла висел в воздухе по всему Риму. Марк Антоний, одетый в чистую тогу, ждал во дворике у Дома девственниц за храмом Весты. Но ему казалось, что запах горящего дерева, облепивший его, как туман, исходит от его одежды. Весь город пропах им, он проникал повсюду.

Внезапно потеряв терпение, Марк вскочил с мраморной скамьи и принялся кружить по дворику. Две весталки наблюдали за ним, столь уверенные в неприкосновенности, гарантированной их статусом, что даже присутствие римского консула не вызывало у них тревоги. Они посвятили жизнь богине, хотя и ходили слухи о том, что они творили на празднествах в честь Боны Деа[4], опаивая мужчин вином и возбуждающими снадобьями, прежде чем убить их. Марк Антоний мрачно глянул на весталок, но те лишь улыбались и как ни в чем не бывало вели негромкую беседу, игнорируя этого наделенного властью мужчину.

Верховная жрица Весты точно рассчитала, насколько хватит терпения консула, потому что вышла к нему буквально за мгновение до того, как важный посетитель собрался уйти, или вызвать солдат, или сделать что-то еще, лишь бы не ждать, будто жалкий проситель. Он вновь присел, уставившись в никуда, восстанавливая перед мысленным взором ужасы предыдущих дня и ночи.

Женщину, которая подходила к нему, Антоний видел впервые. Он поднялся и чуть поклонился ей, пытаясь сдержать раздражение. Она была высокого роста и носила греческое платье, оставляющее открытыми ноги и одно плечо. Локоны густых темно-медных волос облегали ее шею. Взгляд Антония опустился чуть ниже, и ему показалось, что он видит на белой материи крошечную капельку крови. По телу консула пробежала дрожь: не хотелось и думать, в каком ужасном ритуале участвовала весталка, пока он ждал.

На Форуме еще лежали мертвые тела, в нем еще кипела злость, но он нуждался в благоволении верховной жрицы и поэтому заставил себя улыбнуться, когда она заговорила.

– Консул, для нас твое появление – редкая радость. Меня зовут Квинтина Фабия, и я слышала, что твои люди прилагают все силы, чтобы навести на улицах порядок. Случившееся так ужасно…

Низкий голос и правильное произношение весталки укрепили его первое впечатление. Женщина принадлежала к роду Фабиев, благородной семьи, которая в любой год могла рассчитывать на верность десятка сенаторов. Вся жизнь Квинтины прошла среди власть имущих. Раздражение уже покидало Марка Антония.

– Надеюсь, у вас все было тихо? – спросил он.

– У нас есть охрана и другие способы защитить себя. Даже погромщики знают, что этот храм лучше обходить стороной. Какой мужчина посмеет нарваться на проклятие богини-девы и увидеть, как его достоинство становится бесполезным стручком?

Она улыбнулась, но консул по-прежнему ощущал запах мокрого пепла. Разговаривать не хотелось. Кроме того, его раздражало, что в храм ему пришлось прийти самому, хотя дел и так более чем хватало. Но его посыльных весталки просто разворачивали на входе.

– Я пришел за завещанием Цезаря, – сказал Марк. – Как я понимаю, оно хранится здесь. Если ты передашь его мне, я вернусь к своей работе. Солнце уже садится, а эта ночь может оказаться хуже предыдущей.

Квинтина покачала головой. Брови чуть сошлись над ее темно-карими глазами.

– Консул, я готова сделать все, что в моей власти, чтобы помочь тебе, но не это. Последние волеизъявления людей хранятся у меня. Я не могу отдать их.

Марк Антоний пожал плечами, закипая гневом.

– Цезаря убили, женщина! – воскликнул он. – Его тело сожгли на Форуме вместе со зданием сената, так что в его смерти можно не сомневаться. Когда ты отдашь мне его завещание, если не сегодня? Весь город ждет его оглашения.

Его злость не произвела на жрицу никакого впечатления. Она улыбнулась, глядя поверх его плеча на двух женщин, сидевших на соседней скамье. У Марка Антония возникло желание схватить ее и потрясти за плечи, чтобы вывести из летаргического сна. Полфорума уничтожено. Сенату пришлось собраться в театре Помпея, потому что здание, где заседал высший государственный орган, сожжено. А к нему все равно относятся как к слуге! Его массивные кулаки сжимались и разжимались.

– Консул, ты знаешь, почему основан этот храм? – мягко спросила Квинтина.

Антоний покачал головой. Его брови недоуменно приподнялись. Неужели она не понимает, что ему нужно?

– Его воздвигли, чтобы хранить в нем Палладу, статую Афины, которая когда-то была сердцем Трои, – проговорила весталка. – Богиня выражала свое благоволение Риму, а мы уже многие сотни лет ее хранительницы, ты это понимаешь? Мы видели бунты и беспорядки. Мы видели, как угроза нависала над стенами Рима. Мы наблюдали, как армия Спартака проходила мимо, и на наших глазах Гораций всего лишь с двумя солдатами защищал мост против целой армии.

– Я не… какое отношение имеет все это к завещанию Цезаря?

– Речь о том, что в этих стенах время течет медленно, консул. Наши традиции восходят к основанию города, и я не собираюсь менять их из-за нескольких мертвых погромщиков и консула, который думает, что может отдавать здесь приказы!

Ее голос внезапно стал жестким, и Марк поднял руки, словно пытался успокоить разозлившуюся женщину.

– Очень хорошо, у вас традиции, – согласился он. – Тем не менее я должен получить завещание. Прикажи принести его мне.

– Нет, консул. – Жрица подняла руку, предупреждая его протесты. – Оно будет зачитано вслух на Форуме в последний день месяца. Тогда ты его и услышишь.

– Но… – Под ее взглядом Антоний замолчал, глубоко вдохнул. – Как скажешь, – процедил он сквозь зубы. – Я разочарован, что ты не ценишь возможности заручиться поддержкой консула.

– Они приходят и уходят, Марк Антоний, – ответила Квинтина. – А мы остаемся.

Глава 4

Октавиан Фурин проснулся поздним утром, чувствуя себя так, будто перепил плохого красного вина. Голова болела, желудок крутило, от слабости ему пришлось привалиться к стене и собираться с силами, пока Фидолий вел его лошадь. Он хотел вызвать рвоту, чтобы в голове прояснилось, но на пустой желудок это было невозможно. В голове лишь зашумело сильнее. Он знал, что надо вернуть кровь в конечности и изгнать стыд, который жег его огнем. Когда домашний раб ушел за седлом, Октавиан принялся колотить по бедру кулаком, все сильнее и сильнее, пока перед глазами не начали вспыхивать звезды. Его слабая плоть! Он проявлял предельную осторожность после первого раза, говоря себе, что просто чем-то заразился в зловонном воздухе Египта. Тогда его люди нашли своего командира без сознания, но решили, что он напился до бесчувствия, и не увидели в этом ничего особенного, учитывая, что Цезарь с царицей Египта постоянно закатывали пиры, продвигаясь по Нилу.

Он чувствовал, как по ноге начинает расползаться синяк. От злости ему хотелось кричать. Его предало собственное тело! Юлий говорил ему, что тело – это всего лишь инструмент, который надобно тренировать и подчинять, как собаку или лошадь. И теперь его друзья находились рядом, когда он… отключился. Перед этим молодой воин пробормотал молитву богине Карне в надежде, что его мочевой пузырь не опорожнится во второй раз. Только не у них на виду.

– Пожалуйста, – шептал он покровительнице важнейших органов человеческого тела. – Что бы это ни было, освободи меня от него!

Октавиан проснулся чистым и накрытым одеялами, но воспоминания о прошлом вечере обрывались получением письма из Рима. Он не мог сжиться с новой реальностью. Его наставника и защитника убили в Риме, лишили жизни в, казалось бы, самом безопасном для него месте. Октавиан просто не мог в это поверить.

Фидолий вложил поводья ему в руку, озабоченно глядя на молодого человека, которого трясло под лучами утреннего солнца.

– Вы хорошо себя чувствуете, господин? – спросил он. – Если вы больны, я приведу из города врача.

– Перебрал спиртного, Фидолий, – ответил Октавиан.

Раб кивнул, сочувственно улыбнулся:

– Долго это не продлится. Утренний воздух прочистит вам голову. И Атрей сегодня чувствует свою силу. Он домчит до горизонта, если вы ему позволите.

– Спасибо. Мои друзья проснулись? – Гай Октавиан пристально наблюдал за Фидолием, чтобы понять, знает ли тот о его беспамятстве, но лицо раба сохраняло самое невинное выражение.

– Я слышал, как кто-то ходит. Позвать их, чтобы они присоединились к вам?

Октавиан с трудом уселся на лошадь и затрусил через двор. Фидолий поспешил за ним, чтобы взять поводья, но воин отмахнулся.

– Не сейчас. Я увижусь с ними, когда вернусь.

Он вдавил пятки в бока лошади, и Атрей рванул вперед, радуясь, что его выпустили из стойла, и предвкушая долгую скачку. Краем глаза Октавиан заметил движение в дверях и услышал, как Агриппа зовет его. Но оборачиваться и откликаться не стал. Топот копыт вполне мог заглушить голос, а встретиться лицом к лицу с другом молодой человек не решался. Пока не решался.

Лошадь и всадник быстро миновали ворота. Виспансий Агриппа побежал следом, протирая глаза, но через несколько шагов остановился и зевнул.

Во двор вышел Меценат, одетый в тунику, в которой спал.

– Ты позволил ему ускакать одному, – упрекнул он товарища.

Агриппа улыбнулся, видя, как растрепан римский патриций и как торчат во все стороны его смазанные маслом волосы.

– Пусть протрясется, – ответил он. – Если Октавиан болен, это пойдет ему на пользу. Одни только боги знают, что ему теперь делать.

Меценат заметил слугу, стоявшего наклонив голову.

– Приготовь моего коня, Фидолий, – приказал он. – И ломовую лошадь, которая вынуждена страдать под весом моего друга, – кивнул он на Агриппу.

Раб поспешил к конюшне, встреченный радостным ржанием стоявших в тени лошадей. Римляне переглянулись.

– Такое ощущение, что я заснул час тому назад. – Цильний потер щеки руками. – Ты думал о том, что тебе теперь делать?

Агриппа откашлялся:

– В отличие от тебя, я на службе. Я не решаю за себя сам. Вернусь во флот.

– Если ты потрудишься воспользоваться тем удивительным умом, который ты так ловко прячешь, то осознаешь, что у флота, собранного в Брундизии, больше нет цели. Цезарь мертв, Агриппа! Без него никакой кампании не будет. Боги, легионы Рима собраны там, но кто их поведет? Если ты вернешься, то тебе придется долгие месяцы болтаться без дела, потому что сенат про вас забудет. Поверь мне, я знаю этих людей. Теперь, когда их больше не накрывает тень Цезаря, они будут ссориться и спорить как дети, выхватывая друг у друга клочки власти и могущества. Пройдут годы, прежде чем легионы двинутся вновь, и ты это знаешь. Они хранили верность Цезарю, но не сенаторам, которые его убили.

– Октавиан сказал, что их амнистировали, – пробормотал Виспансий, переминаясь с ноги на ногу.

Меценат с горечью рассмеялся:

– А если бы они приняли закон, обязывающий нас всех жениться на своих сестрах, им бы подчинились? Честно говоря, меня с детства восхищала дисциплина в армии, но случаются времена, когда на доске происходит полная замена фигур, Агриппа! Сейчас тот самый момент. Если ты этого не видишь, тогда, возможно, тебе стоит сидеть среди тысяч матросов, писать донесения и наблюдать, как протухает вода, пока ты ждешь разрешения набрать свежей.

– А что собираешься делать ты? – сердито спросил моряк. – У меня нет патрицианской семьи, которая меня защитит. Если я не вернусь, рядом с моим именем появится пометка «в бегах», и кто-то где-то подпишет приказ, открыв на меня охоту. Я иногда думаю, что ты всегда жил слишком хорошо, чтобы понимать других людей. У нас нет такой защиты, как у тебя!

Пока Агриппа говорил, лицо его раскраснелось. Меценат задумчиво кивал. Он чувствовал, что сейчас не следует еще сильнее злить друга, хотя его негодование всегда вызывало у молодого патриция желание улыбнуться.

– Ты прав. – Голос Мецената теперь звучал мягче. – Я состою в достаточно близком родстве с великими людьми, чтобы не бояться их. Но прав и я. Если ты вернешься в Брундизий, то будешь выковыривать червей из еды до того, как засвидетельствуешь восстановление порядка. Уж в этом ты можешь мне поверить.

Агриппа собрался ответить, и патриций знал, что речь пойдет о приличиях и чести. Его товарищ поднимался по службе исключительно благодаря своим заслугам, и иногда это проявлялось особенно явственно. Меценат заговорил до того, как услышал слова о верности присяге и прочие благоглупости.

– Прежний порядок умер с Цезарем, Агриппа. Ты говоришь о моем положении – прекрасно! Позволь мне воспользоваться им, чтобы прикрыть тебя хотя бы на несколько месяцев. Я напишу письма с просьбой разрешить тебе не являться на службу. Они уберегут тебя от публичной порки и сохранят твое звание, пока мы будем со всем этим разбираться! Подумай об этом, здоровяк! Ты нужен Октавиану. По крайней мере, у тебя есть твой флот, твое звание! А что есть у него теперь, когда Цезаря не стало? Очень может быть, что сейчас сюда скачут люди, чтобы довершить начатое в Риме… – Он вдруг оборвал фразу на полуслове, и его глаза широко раскрылись. – Фидолий! Сюда, греческий горшок с дерьмом! Живо!

Раб уже вернулся с двумя лошадьми. Меценат выдернул поводья из его рук и запрыгнул в седло, поморщившись, когда холодная кожа с размаху соприкоснулась с его самым чувствительным местом.

– Меч! Принеси оружие! Бегом! – прикрикнул тот на слугу.

Агриппа вскочил на своего жеребца, когда Фидолий помчался через двор к дому. Его конь действительно заметно отличался от остальных: он был высоким, мощным, и его черная шерсть сверкала на утреннем солнце. Под весом Виспансия Агриппы животное шумно выдохнуло и попятилось. Всадник рассеянно похлопал жеребца по шее, обдумывая сказанное другом.

– Клянусь Марсом, лучше бы этим убийцам и правда быть тут, – пробурчал Меценат, разворачивая своего коня. – А то я через полмили буду весь в синяках.

Они услышали топот копыт, который с каждым мгновением становился все громче. Октавиан с бледным лицом влетел во двор. Он заметно удивился, увидев, что его друзья уже в седле, а Фидолий бежит через двор с мечами.

Взгляд Октавиана остановился на Меценате. Туника патриция задралась, из-под нее торчал голый зад.

– Что это ты делаешь? – спросил Октавиан.

Его друг собрался ответить резко, но понял, что выглядит для этого слишком нелепо.

– Разве ты не знаешь, что все молодые римляне отправляются на утреннюю прогулку именно в таком наряде? – съехидничал он. – Хотя, может, до провинций эта мода еще не докатилась…

Октавиан покачал головой. На лице не появилось и тени улыбки.

– Я вернулся, чтобы сказать, что вам надо собрать вещи. Мы отправляемся в Брундизий, – объявил он друзьям.

При этом слове Агриппа вскинул голову, но первым заговорил Меценат:

– Я только что объяснял этому проницательному матросу, почему нам надо ехать куда угодно, но только не в Брундизий. По крайней мере, до того времени, как в Риме не наведут какое-то подобие порядка. Там царит хаос, Октавиан. Поверь мне, каждая римская семья сейчас удваивает охрану, готовясь к гражданской войне.

– Ты прав, – ответил Гай Октавиан. – Но тем же заняты и легионы в Брундизии.

– Тогда объясни мне, почему тебя туда несет.

Он увидел, как взгляд его товарища обратился куда-то внутрь, глаза затуманились, а голова поникла. Заговорил Октавиан после долгой паузы.

– Потому что люди там верны Цезарю… моей семье. Если остался кто-нибудь, кто хочет отомстить за его убийство, я найду их в лагере у моря. Вот почему я должен скакать туда.

– Ты понимаешь, что это могут быть те самые люди, которые не задумываясь убьют тебя? – мягко спросил Цильний Меценат.

Октавиан бросил на него короткий взгляд:

– Я должен с чего-то начинать. Не могу позволить им отмыть руки дочиста и продолжать жить, будто ничего и не случилось. Я знал его, Меценат. Он был… лучше этих тявкающих римских псов, лучше любого из них. Он бы захотел, чтобы я вошел в их дома и обошелся с ними точно так же, как они обошлись с ним.

Агриппа кивнул, почесывая бороду:

– Он прав. Мы должны скакать в Брундизий. Здесь мы слишком далеко, чтобы что-то знать.

Меценат переводил взгляд с одного из них на другого, и в его глазах больше не поблескивали смешинки.

– Три человека? Против легионов Рима? – спросил он изумленно.

– Нет, не против, а с ними, – ответил Октавиан. – Я знаю этих людей, Меценат. Я служил с сотнями, нет, с тысячами из них. Они вспомнят меня. Я, по крайней мере, знаю их лучше, чем все эти старики в сенате.

– Ясно, – кивнул Цильний. – Это… приятно слышать.

Он посмотрел на Агриппу, ожидая, что тот подаст какой-то знак, подтверждающий его нежелание участвовать в этом безумии, но здоровяк не сводил глаз с Октавиана. Молодой человек, который сейчас легко спрыгнул с лошади и широкими шагами пересекал двор, произвел на него впечатление еще при их первой встрече, двумя годами раньше. И не тем, что был кровным родственником Цезаря или видел великие города Востока. Нет, дело было в другом: молодой римлянин мог разглядеть в лихорадочном мельтешении купцов, патрициев и солдат то, что действительно имело значение. Виспансий помнил его выступление на каком-то пиру. Октавиан говорил так хорошо и гладко, что его слушали даже пьяные. Он говорил о гордости, которую они должны испытывать за те достижения, что несли миру, но Агриппа слышал в его словах и другой подтекст: ответственность, при этом ложившаяся на тех, кто представлял Рим в дальних краях, и цена, которую приходилось платить этим людям. Он с восторгом впитывал в себя идеи, которые никогда в жизни не пришли бы в голову его отцу, гнавшемуся исключительно за прибылью.

Как-то раз напившийся патриций начал смеяться над Октавианом. Одним движением руки Агриппа сбросил его с балкона. Он улыбнулся, вспомнив насмешливое изумление, отразившееся на лице Октавиана, когда толпа устремилась мимо них обоих к упавшему. Этого хватило, чтобы завязалась дружба, хотя на том пиру они увиделись впервые. Они пили и говорили до зари, и Агриппа возблагодарил своих богов за то, что послушался в тот вечер отца и пошел на пир. Следующим утром он не заключил новых сделок и не пошел искать богатых девиц, которые могли бы составить ему выгодную партию. Вместо этого он отправился в порт и завербовался на свою первую галеру. С того дня отец с ним не разговаривал.

Пятна пота проступили на тунике Гая Октавиана, а на удилах его коня Атрея появилась пена. Однако его приказы прозвучали ясно и четко, и вслед за Фидолием Виспансий Агриппа и Меценат направились к дому, чтобы собрать вещи.

– Ты не упомянул про болезнь, которая поразила его вчера вечером, – прошептал Агриппа.

Цильний повернулся к нему:

– Этого не было. А если было, он сам должен сказать нам об этом.

У дома патриций спешился и накинул поводья на столб, прежде чем войти и переодеться. Агриппа наблюдал за ним, но, только оставшись один, позволил себе улыбнуться. Он любил обоих друзей и этим удивлял сам себя, потому что обычно очень трудно сходился с людьми. Но как можно было их не любить? Ведь даже Меценат, при всем его цинизме, собрался скакать на коне с голым задом, решив, что Октавиану угрожает опасность.

Агриппа глубоко вдохнул греческий воздух и медленно выдохнул. Он ценил римский порядок, стабильность и предсказуемость армейской жизни. В детстве и юности ему довелось побывать в десятках различных городов, наблюдая, как отец заключал тысячи сделок. Флот спас его от скуки и подарил ему место, где он стал частью чего-то большого и нужного. Разговор о разразившемся хаосе безмерно его встревожил. Он надеялся, что Меценат ошибался, но в достаточной мере разбирался в ситуации, чтобы опасаться, что его высокородный друг правильно предсказал будущее. Божественный Юлий ушел, и тысячи мелких людишек теперь бросятся заполнять оставленную им брешь. Агриппа понимал, что может стать свидетелем ужасного, увидеть, как Республику рвут на части такие, как его отец, готовые на все ради сиюминутной выгоды. Он спрыгнул на землю и повел могучими плечами, чувствуя, как хрустит шея. В такие времена человек должен выбирать друзей с осторожностью, или его снесет потоком событий.

Услышав, как Меценат отдает в доме приказы, он улыбнулся, цепляя поводья за столб, и вошел в дом. По крайней мере, пока его несло к Брундизию.

* * *

Марк Брут оглядывал город, подсвеченный пожарами. Желтые и красные сполохи напоминали болезнь, разъедающую здоровую кожу и распространяющуюся слишком быстро, чтобы взять ее под контроль. Через окно в маленькую комнатку вливался теплый ветерок, но и он не радовал. Дом находился в парфюмерном районе к востоку от Форума, в миле от него. Три этажа высоко поднимались над землей, но Брут чувствовал запах уничтожения, которым Рим пропитался за три дня. Аромат душистых масел смешивался с запахом мокрого пепла, и Марку хотелось принять ванну, чтобы избавиться от этого запаха. Его тошнило от дыма и криков далеких стычек. Как только темнота окутывала город, погромщиков на улицах прибавлялось. Те, кто забаррикадировался в домах вместе с охраной, могли умереть от голода. Бедняки, как обычно, страдали большие других. Они гораздо чаще становились жертвами банд, в сравнении с теми, кто мог дать отпор.

Где-то поблизости проходил армейский отряд. Звук их шагов Брут отличал от любого другого. Легионы на Марсовом поле не взбунтовались, во всяком случае пока. Сенат торопливо издал указы о введении войск в город. Два легиона прибыли, но им пришлось шаг за шагом очищать улицы от разъяренных толп. Марк Брут потер предплечье, в которое этим днем угодил брошенный кем-то кусок черепицы. Его охраняла целая центурия, но, когда они шли к его дому на Квиринальском холме, с крыш на них посыпался град камней и осколков. Интересно, думал Марк, его специально поджидали или просто теперь ему уже нигде не найти безопасного места?

От этого воспоминания у него сжались кулаки. На узких улицах можно победить целую центурию. В сенат поступали донесения о том, что на солдат нападали со всех сторон, что их забрасывали камнями с крыш, а в одном месте их облили маслом, подожгли, и люди сгорели заживо.

Под градом камней и черепицы генерал отдал приказ свернуть на боковую улицу. Они ушли, чтобы тут же вернуться по параллельным улицам, выбить двери и отрезать нападавшим пути отхода. Он помнил насмешливые крики и лица тех, кто с крыш наблюдал за каждым их шагом. И когда его люди добрались до домов, на которых сидели бунтовщики, то никого не нашли. Только участки выломанной черепицы и оскорбительные надписи напоминали о недавнем присутствии бунтовщиков. Брут отказался от попыток добраться до своего дома и вернулся в безопасный район, где улицы патрулировали тысячи легионеров.

– Я думаю, что ситуация ухудшается, хотя с Марсова поля прибывают все новые люди. – Голос старого Кассия вернул Марка в настоящее. Как и он, сенатор смотрел на город.

– Долго это продолжаться не может. – Марк Брут раздраженно махнул рукой.

Третий мужчина, находившийся в комнате, поднялся, чтобы наполнить чашу густым красным вином. Двое других повернулись на звук, и Луций Пелла приподнял седые брови в молчаливом вопросе. Кассий покачал головой. Брут кивнул, и Пелла наполнил вторую чашу.

– Они опьянены победой, а не вином. Если бы мы отстояли здание сената, все бы уже закончилось, но… – Пелла недовольно покачал головой. – Каменное здание не должно рушиться оттого, что внутри подожгли деревянные скамьи. Однако от жара одна стена треснула от основания до верха. Крыша рухнула вниз с такой силой, что практически потушила огонь.

– И что мне теперь делать, Луций? – спросил Гай Кассий. – Я привел легионы. Я получил разрешение сената убивать тех, кто нарушает комендантский час. Но погром продолжается… нет, он набирает силу. Мы отдали целые районы этим скотам с деревянными дубинами и железными прутьями. Миллион граждан и рабов не остановить несколькими тысячами солдат.

– Марк Антоний сегодня ходил к своему дому в сопровождении нескольких человек, – подал голос Брут. – Вы это слышали. Он их герой, своей речью воспламенивший толпу. Его они не трогают, а услышав мое имя, воют, как волчья стая. И твое тоже, Кассий, и твое, Пелла. – Он пересек комнату и выпил вино из чаши тремя большими глотками. – В родном городе мне приходится скрываться, как разыскиваемому преступнику, тогда как консул ведет себя словно миротворец. Клянусь богами, мне хочется… – Марк замолчал – его горло перехватило от ярости.

– Все пройдет, Брут. Ты сам это сказал. Ярость, разумеется, должна выплеснуться, но они успокоятся, как только оголодают, – попытался упокоить его Луций.

– Оголодают? Их банды в первый же вечер разграбили зерновые склады. И охраны, чтобы остановить их, не было, так? Потому что все люди были на Форуме, боролись с пожарами. Ты знаешь, что братья Каска уже уехали?

– Знаю, – кивнул вместо Луция Кассий. – Они приходили ко мне, и я дал им охрану. У них поместье в нескольких сотнях миль к югу от Рима. Они переждут там.

Брут пристально смотрел на сенатора.

– Практически все люди, которые обагрили руки кровью вместе с нами, удрали, поджав хвост. Ты знаешь, что Децим Юний все еще пишет письма для зачтения на Форуме? Кто-то должен сказать ему, что его посыльных забивают до смерти. – Он помолчал, раздираемый злостью. – Ты, впрочем, еще здесь. Почему, Кассий? Почему ты не убежал в свои виноградники?

Сенатор невесело улыбнулся:

– По той же причине, что и ты, друг мой. И Пелла. Мы Освободители, ведь так? Если мы все будем искать безопасные места вне города, кто знает, что произойдет после нашего ухода? Должен ли я дать Марку Антонию власть, которой он жаждет? Рим будет у него в руках с того самого момента, как толпа перестанет убивать и жечь. Поэтому мне лучше оставаться здесь. Да и тебе тоже.

– Он это спланировал, как думаешь? – спросил Луций Пелла, наполняя чашу. – Он разъярил горожан этим проклятым манекеном. Он наверняка знал, что за этим последует.

– Годом раньше я бы в это не поверил, – ответил генерал. – Я точно знал, что на такое Марк Антоний не способен. Когда он предложил проголосовать за амнистию, я подумал… Я подумал, что он признает новую реальность. Даже теперь я не считаю, что он предвидел погромы, которые последуют за его речью над телом Цезаря. И все же он не такой дурак, чтобы не схватиться за представившуюся ему возможность. Он – наша общая опасность.

Пелла пожал плечами. От выпитого вина у него раскраснелись щеки.

– Так убей его, – посоветовал он Марку. – Один лишний труп значения не имеет. Улицы завалены ими, и скоро последует эпидемия, я в этом уверен. А когда начнется чума, в Риме не останется ничего живого.

Чаша в его трясущейся руке звякнула о кувшин, и только тут Брут увидел, что Луций охвачен животным ужасом.

– Но со мной ничего такого не случится! – Пелла поднял чашу, салютуя своим собеседникам. Язык у него начал заплетаться. – Я убивал Цезаря не для того, чтобы умереть от рук пекарей и кожевников или выхаркивая легкие от болезни, которую подцеплю от трупов. Не это ты мне обещал, Кассий! Мы прячемся в темноте, словно воры и убийцы. Ты говорил, что нас будут превозносить!

– Успокойся, Пелла! – рявкнул Гай Кассий. – Помни о достоинстве. Негоже тебе оставлять разум на дне кувшина, тем более сегодня. Если хочешь уехать из города, я тебе это устрою. На заре, если будет на то твое желание!

– А моя жена? Мои дети? Мои рабы? Я не могу оставить их на растерзание толпы!

Голос сенатора стал ледяным, в него прорвалась злость.

– Да ты, похоже, напуган, Пелла. Разумеется, ты можешь уехать с ними. Это Рим, и мы оба сенаторы. Большая часть погромов приходится на западную часть города. Тебя послушать, так все гораздо хуже. Максимум через двенадцать дней порядок полностью восстановится. Я пошлю за…

– Сначала ты говорил о трех днях, – прервал его Луций, слишком пьяный, чтобы заметить не сулящую ничего хорошего недвижность Кассия.

– А сейчас иди домой, – велел ему Кассий Лонгин. – Приготовь семью и собери вещи к отъезду. Так ты убережешь свое достоинство от новых унижений.

Пелла смотрел на него, собираясь с мыслями.

– Идти домой? – повторил он. – Улицы небезопасны. Ты сам говорил, что не следует выходить с наступлением темноты.

– Тем не менее ты принял решение. Иди домой с высоко поднятой головой, а если кто-нибудь остановит тебя, скажи, что ты сенатор. Я уверен, тебе дадут пройти.

Луций Пелла нервно покачал головой:

– Кассий, извини. Не следовало мне такого говорить. Это все вино. Я лучше останусь с тобой, по крайней мере до рассвета. Я могу…

Он замолчал, потому что сенатор пересек комнату и распахнул дверь, которая вела на лестницу и на улицу. Крики и звуки драки, раздающиеся снаружи, сразу же стали громче.

– Иди домой. – На поясе Гая Кассия висел кинжал, и его рука легла на рукоятку.

Пелла смотрел на него, разинув рот. Потом он перевел взгляд на Брута, но не нашел поддержки.

– Пожалуйста, Кассий…

– Вон… отсюда! – рявкнул Кассий Лонгин.

Плечи Луция поникли, и, уходя, он не посмотрел ни на одного из мужчин. Кассий едва удержался, чтобы не захлопнуть дверь, едва его пьяный сообщник переступил порог.

– Как думаешь, доберется он до дому? – спросил Брут, повернувшись к открытому окну.

– Все в руках богов, – раздраженно ответил сенатор. – Я не мог больше терпеть его трусости.

Марк Брут собирался ответить, но вдалеке начал разгораться новый мощный пожар. Он выругался, и его друг подошел к нему.

– Это Квиринальский холм, так? – спросил Кассий. Он знал, что на том холме у Брута немало недвижимости, и в его голосе прозвучала озабоченность.

– Думаю, да. Они никогда не тронут поместье Цезаря. – Марк потер шею, чувствуя навалившуюся усталость. – В темноте трудно определять расстояния. Утром узнаю, если наберу достаточно людей, которые не струсят пойти со мной туда. – Он говорил, стиснув зубы, и думал о жителях Рима, растаскивающих принадлежащие ему вещи. – Нам нужны эти легионы из Брундизия, Кассий! Еще тридцать тысяч человек разнесут эту толпу. Нам необходимо раздавить их, показать свою силу, которая заткнет им рты.

– Если бы я мог привести их, они бы уже были здесь. Но офицеры Цезаря не отвечают на послания сената. Когда все закончится, я прикажу казнить каждого десятого, сорву их орлов, переплавлю их в чаши для бедных, но сейчас я не могу заставить их стронуться с места.

Где-то на улице, неподалеку от дома, громко закричал мужчина. Сперва оба собеседника вздрогнули, услышав его вопль, но потом перестали обращать на него внимание.

– Я могу поехать к ним, – через какое-то время предложил генерал.

Кассий удивленно рассмеялся:

– В Брундизий? Тебя убьют, как только услышат твое имя. Ты думаешь, это я такой непопулярный, Брут? Твое имя в толпе скандируют громче всех, когда призывают отомстить за Цезаря.

Марк выдохнул. Его трясло от бессильной злости.

– Может, тогда пора уходить? – спросил он. – Пусть твой сенат назначит меня наместником какой-нибудь дальней провинции. Я еще не видел тех благ, которые ты мне обещал, пока не видел… – Он замолчал, не желая ни о чем просить Кассия. Однако Брут не занимал никакого поста и не мог похвастаться личным богатством. Его средства подходили к концу, и он задавался вопросом, а может ли патриций Гай Кассий понять его трудности. – Цезарь смеялся бы над нами, если б увидел, что мы прячемся от этих людей.

Сенатор смотрел в ночь. Пожар на Квиринальском холме распространялся с невероятной скоростью. Уже горели сотни домов, разгоняя темноту и заливая ночь красным светом. К утру на улицах останутся тысячи почерневших тел, а дальше – Пелла был совершенно прав! – последует болезнь, которая будет подниматься от мертвой плоти и проникать в легкие здоровых людей. В горле у Кассия что-то булькнуло, и Брут повернулся к нему, пытаясь прочитать выражение его лица.

– Легионы есть и в Малой Азии, – наконец заговорил Гай Кассий. – Я думал о том, чтобы поехать туда представителем сената. Наши восточные земли требуют защиты от здешнего хаоса. Возможно, через год-другой Сирия позволит нам забыть об этих кровавых днях.

Брут задумался, но потом покачал головой. Он помнил жару и странности жизни в Египте и не имел ни малейшего желания возвращаться в ту часть света.

– Только не Сирия, во всяком случае не для меня. Я никогда не бывал в Афинах, хотя в молодости много времени провел в Греции.

Кассий махнул рукой:

– Значит, будешь проконсулом в Греции. Решено. Я подготовлю все необходимые бумаги и пропуска. Клянусь богами, я не хотел, чтобы все так обернулось. Не стал бы свергать одного тирана, чтобы его место тут же занял бы Марк Антоний. Это не человек, а змея.

– Пока мы здесь, бунт будет продолжаться, – отчеканил Марк Брут. – Они охотятся за мной, эти банды грязных рабов, вышибают двери, повсюду ищут меня.

– Это пройдет. Я помню последние бунты. Тогда здание сената тоже сожгли, но постепенно безумие сошло на нет.

– Главари умерли, Кассий, поэтому прежние бунты и закончились. Вчера мне пришлось дважды менять дом, чтобы они не смогли отловить меня. – Брут зарычал, не в силах сдерживать ярость. – Было бы куда лучше, если бы Марка Антония убили в первый же день. А теперь он ходит, где ему вздумается, всего лишь с несколькими охранниками. За ним не охотятся, он верный друг Цезаря!

Снаружи что-то с грохотом рухнуло, и мужчины нервно обернулись на дверь, будто она внезапно распахнулась и в комнату полезла дикая римская толпа. Неподалеку закричала женщина, но крик ее резко оборвался, словно ей заткнули рот.

– Похоже, мы недооценили Марка Антония, во всяком случае его способность к выживанию, – ответил Гай Кассий прежде всего для того, чтобы разогнать повисшую тишину. – Я бы тоже только порадовался, если бы Марк Антоний стал еще одной трагической жертвой погромщиков, но сейчас он слишком осторожен… да еще его так любят. Есть у меня несколько человек, но в такой ситуации они, скорее, пойдут к нему и расскажут о заговоре, вместо того чтобы исполнить поручение.

Брут фыркнул. На улице опять что-то обрушилось и раздались новые крики, хотя сообщникам показалось, что кричали уже дальше от дома, в котором они находились.

– Пиши бумаги, – устало вздохнул генерал. – Я могу провести год или два, управляя Афинами. Когда эта вонь выветрится из Рима, мы увидимся вновь.

– Можешь в этом не сомневаться, друг мой. Мы прошли слишком долгий путь, чтобы теперь увидеть, как наши труды идут прахом.

Глава 5

Брундизий гудел как растревоженный улей. Солдаты и горожане ни минуты не сидели без дела, в помине не было расслабленности жизни, привычной в столице. В портовом городе все куда-то спешили, перевозя припасы для флота и легионов: бочки с водой, железные гвозди, канаты, парусину, засоленное мясо и тысячи других ценных товаров. Получив разрешение войти в гавань уже чуть ли не в полдень, корабль наконец-то миновал массивные ворота, которые каждое утро открывали команды взмокших рабов.

Когда торговое судно приблизилось к пристани на расстояние двух-трех локтей, матросы бросили канаты на причал, чтобы местные служители подтянули его вплотную, привязав к массивным железным стойкам. С корабля на пристань перекинули широкий деревянный трап. Октавиан и Агриппа прошли по нему первыми, а Меценат остался, чтобы расплатиться с капитаном и проследить за выгрузкой лошадей. Подошли с десяток рабочих, подъехали две пустые телеги, на которые начали переносить доставленные судном ящики и сундуки. Мужчины, купившие право выгрузки на этом участке пристани, теперь брали за это высокую плату. К тому времени, когда лошади покинули корабль, даже Меценат жаловался на продажность и алчность служителей порта, обчистивших его чуть ли не до нитки.

– Места в конюшне не найти не только в городе, но и в тридцати милях от него, – сообщил он друзьям, когда присоединился к ним. – Местные служители говорят, что здесь шесть легионов и офицеры заняли все таверны. Это упрощает поиск человека, с которым ты знаком, Октавиан, зато на поиски жилья понадобится время. Дай мне полдня.

Октавиан Фурин неуверенно кивнул. Он собирался получить аудиенцию у старшего офицера в Брундизии, но, увидев царящий здесь хаос, засомневался в реальности своих планов. С таким количеством солдат и офицеров население города увеличилось в четыре раза, и помощь Мецената требовалась ему, как никогда. Его друг уже нанял гонцов, чтобы те разносили его письма, и они умчались в лабиринт улиц. Не сомневался Октавиан и в том, что до заката у них появится пристанище.

– Какое у вас дело в Брундизии? – раздался голос у него за спиной. – В любом случае вы не можете оставить вещи здесь – это, знаете ли, блокирует пристань. Скажите вашему капитану, чтобы отчаливал. Еще два корабля ждут разгрузки.

Октавиан повернулся и увидел лысого мужчину в форме оптия[5], невысокого и крепкого, с мечом у бедра, которого сопровождали два писаря в туниках.

– Мы ищем носильщиков, – ответил молодой человек. – Но сейчас мне нужно знать имя командующего в Брундизии, чтобы устроить с ним встречу.

Офицер сухо улыбнулся и провел рукой по своему блестящему черепу, стирая пот.

– Я могу назвать как минимум семь человек, подпадающих под твое описание, – сказал он. – Но увидеться с ними ты сможешь, если получится, через несколько недель, не раньше. При условии, что ты не сенатор. Или ты все-таки сенатор? Очень уж молодо ты для этого выглядишь! – И он улыбнулся собственной шутке.

Октавиан глубоко вдохнул, чувствуя закипающую злость. Когда он находился рядом с Цезарем, вопросов ему не задавали. Он взглянул на улыбающегося оптия и осознал, что не должен злить этого человека или угрожать ему. Тем более что он не мог назвать своего настоящего имени, не зная, объявлена ли на него охота.

– У меня… донесение к старшему офицеру в этом городе, – ответил он.

– И при этом ты не знаешь его имени! – кивнул оптий. – Уж извини, что у меня возникают сомнения… – Он видел раздражение Гая Октавиана и пожал плечами, но по его лицу и манерам не чувствовалось, что он злится. – Значит, так, юноша! Просто убери вещи с моей пристани. Мне все равно куда, главное, чтобы я их не видел. Понятно? Я могу связать тебя с человеком, у которого неподалеку склад.

– Мне нужно повидаться с генералом, – гнул свое молодой приезжий. – Или с трибуном.

Оптий смотрел на него молча. Октавиан закатил глаза.

– Меценат? – позвал он своего практичного друга.

– Держи, – откликнулся тот. Сунув руку в кошель, он достал два сестерция. С ловкостью, свидетельствующей о долгой практике, оптий взял монеты и, не взглянув на них, потер друг о друга, после чего они исчезли.

– Я не могу устроить встречу с легатом, юноша, – обратился он к друзьям уже менее высокомерным тоном. – В последние дни, с тех пор как из Рима пришли новости, они ни с кем не встречаются.

Он замолчал, но лица молодых людей подсказали ему, что они уже в курсе.

– Но ты можешь попытать счастья в таверне на пятой улице. – Оптий взглянул на солнце. – Трибун Либурний обедает там после полудня. Ты еще успеешь застать его там, но, предупреждаю, он не любит, когда прерывают его трапезу.

– Он толстый? – небрежно спросил Меценат. – Любит поесть?

Местный житель бросил на него быстрый взгляд и покачал головой:

– Нет, я хочу сказать, что он важный человек, который не любит дураков. – Он взял Октавиана за руку и отвел в сторону. – Я бы не стал брать с собой этого. – Он кивнул в сторону Цильния Мецената. – Дружеский совет. Избытком терпения Либурний не отличается.

– Я понял. Огромное спасибо, – процедил Октавиан сквозь стиснутые зубы.

– Пустяки. А теперь убирайте свои вещи с моей пристани, а не то я прикажу сбросить их в море.

* * *

На пятой улице оказалось три таверны, и на проверку первых двух друзья потеряли еще час. Агриппа, Октавиан и Меценат ехали на лошадях, за ними следовали груженая телега, носильщики и дюжина беспризорников, рассчитывающих на монетку. Когда хозяин таверны увидел такую кавалькаду, направляющуюся в сторону его заведения, он перебросил полотенце через плечо и вышел на улицу, широко раскинув руки и покачивая большой головой.

– Комнат нет, извините. Попробуйте обратиться в «Чайку», это в трех улицах отсюда.

– Не нужна мне комната! – рявкнул Гай Октавиан, спрыгивая с лошади и бросая поводья Агриппе. – Я ищу трибуна Либурния. Он здесь?

Хозяин вскинул подбородок, недовольный тоном человека, который был в два раза моложе.

– Не могу сказать. Свободных мест все равно нет, – резко ответил он и повернулся, чтобы вернуться в таверну, но тут Октавиан вышел из себя. Протянув руку, он отшвырнул мужчину к стене и подступил к нему вплотную. Хозяин таверны побагровел, но тут же почувствовал холод кинжала у своей шеи и замер.

– Я здесь одно только утро и уже устал от этого города, – прорычал Октавиан Фурин ему в ухо. – Трибун захочет увидеть меня. Он в твоей таверне или нет?

– Если я закричу, его охранники тебя убьют, – прохрипел тот.

За спиной Октавиана Агриппа спешился и положил руку на рукоятку гладия. Все эти хождения по городу раздражали его не меньше, чем его нетерпеливого друга, и вдобавок до его носа долетали с кухни дразнящие запахи стряпни.

Глаза владельца таверны медленно прошлись по здоровяку, и он сразу сбавил тон.

– Ладно, ладно, это ни к чему, – с трудом выговорил он, показывая глазами на клинок у своего горла. – Но я не могу беспокоить трибуна. Такими клиентами не бросаются.

Октавиан отошел на шаг, сунул кинжал в ножны и снял с пальца золотой перстень с гербом рода Юлиев, подарок Цезаря.

– Покажи ему это. Он меня примет, – сказал он хозяину таверны.

Тот взял перстень, потер шею там, где в нее упирался кинжал, посмотрел на стоявших перед ним рассерженных молодых людей и, решив больше ничего не говорить, исчез в сумраке обеденного зала.

Ждали приезжие долго, терзаемые жаждой и голодом. Сопровождавшие их носильщики уселись на телегу или на большие сундуки, сложили руки на груди и о чем-то переговаривались. Задержка их не смущала, поскольку они знали, что в конце концов им заплатят.

Жизнь вокруг кипела. Похоже, Брундизий никогда не знал покоя. Двое гонцов, отправленных утром, сумели отыскать своих нанимателей и получили от Мецената несколько монет в обмен на письмо с новостями от его друга, который сообщал о пустующем доме в восточной, богатой, половине города.

– Пойду в таверну. – Октавиан потерял терпение. – Хотя бы для того, чтобы вернуть перстень. Клянусь богами, никогда не думал, что это так трудно – поговорить с кем-то из власть имущих.

Агриппа и Меценат быстро переглянулись. Они знали мир лучше своего друга. Отец Виспансия Агриппы брал с собой сына, когда шел в дома влиятельных людей, чтобы показать, как давать взятки и пробиваться к цели сквозь заслоны прислуги. А Цильний Меценат, наоборот, нанимал людей, которые отсеивали многих и многих желающих повидаться с ним.

– Я пойду с тобой. – Моряк покрутил головой. – Меценат может остаться и приглядеть за лошадьми.

По правде говоря, ни один из друзей молодого патриция не хотел, чтобы он оказался рядом с римским трибуном. Такой человек мог приказать их казнить, если бы счел, что его достоинство оскорблено даже в самой малой степени. Меценат пожал плечами, и они вошли в таверну, на несколько секунд остановившись, чтобы привыкнуть к царящему в ней полумраку.

Хозяин сидел за стойкой. Он не заговорил с ними, а лицо кривилось в усмешке. Октавиан уже направился к нему, но Агриппа коснулся его плеча и мотнул головой в сторону стола, который стоял в глубине зала, подальше от жары и пыли улицы.

За ним сидели двое мужчин в темно-синих, почти черных тогах. Они ели копченое мясо и вареные овощи, наклонившись над столом и о чем-то оживленно беседуя. Два охранника-легионера стояли между столом и общим залом, достаточно далеко от обедающих, чтобы не слышать их слов.

Октавиан приободрился при виде траурных одежд. Если эти люди показывали, что скорбят о Цезаре, возможно, он мог им довериться. Однако они не вернули его перстень. Поэтому приближался он к их столу с опаской.

На стуле одного из мужчин, подтянутого, загорелого и практически лысого, если не считать полоски седых волос около ушей, висел плащ трибуна. Панциря он не носил – только тунику, оставляющую руки голыми. Вырез на груди открывал седые волосы. Гай Октавиан увидел все это прежде, чем один из охранников вытянул руку, останавливая его. Двое мужчин за столом продолжали разговор, даже не посмотрев в сторону молодых людей.

– Мне надо поговорить с трибуном Либурнием, – заявил Октавиан.

– Нет, не надо, – ответил легионер тихим голосом, чтобы его слова не нарушили покой сидящих за столом. – Незачем тебе беспокоить больших людей. Обратись в казармы Четвертого Железного легиона. Там тебя кто-нибудь выслушает. А теперь проваливай.

Октавиан Фурин застыл. Злость, казалось, сочилась из каждой поры его кожи. Но на охранника это впечатления не произвело, хотя он и бросил взгляд на Агриппу, чьи габариты требовали быстрой оценки. Тем не менее легионер сухо улыбнулся и покачал головой.

– Где казармы? – наконец спросил Октавиан. Он знал, что его имя может обеспечить нужную ему аудиенцию, но с тем же успехом его могли и арестовать.

– В трех милях к западу или около того, – ответил легионер. – Спроси по пути любого. Ты их найдешь.

Солдат не получал удовольствия оттого, что разворачивал их. Не вызывало сомнений, что он всего лишь выполнял полученный приказ: никого не подпускать к трибуну. Наверняка многие хотели обратиться к тому с какой-либо просьбой. Октавиан с трудом контролировал злость. Его планы спотыкались на каждом шагу, но и смерть в грязной таверне не могла принести никакой пользы.

– Тогда я заберу свой перстень и пойду своим путем.

Легионер не ответил, и Гай Октавиан повторил свои слова. Разговор за столом тем временем прекратился: оба мужчины сосредоточенно жевали мясо, определенно ожидая его ухода. Молодой человек сжал кулаки. Оба охранника теперь смотрели на него. Тот, что говорил с ним, вновь медленно покачал головой, молча отговаривая его от неверного шага.

– Сейчас вернусь, – коротко бросил Октавиан. Он повернулся и направился к хозяину таверны, который нервно наблюдал за происходящим. Агриппа двинулся следом, с хрустом разминая пальцы.

– Ты передал перстень? – спросил Октавиан у хозяина, чье лицо оставалось бесстрастным. Он вытирал чаши и ставил их на полку, а потом бросил короткий взгляд на трибуна и его охранников и решил, что с ними он в полной безопасности.

– Какой перстень? – спросил владелец таверны.

Молодой человек резво вытянул левую руку, ухватив его за затылок. Тот на мгновение замер, и тут же правой рукой Октавиан врезал ему в нос. Мужчину отбросило на полку с глиняными чашами, которые посыпались на пол, разбиваясь вдребезги.

Один из охранников, ругаясь, бросился через обеденный зал, но Октавиан Фурин уже перепрыгнул через стойку. Хозяин наугад махнул рукой и угодил в лицо Октавиана, за что получил еще два крепких удара и сполз на пол. Октавиан обыскал карманы его фартука, нащупал перстень и вытащил его в тот самый момент, когда охранники подскочили к нему, выхватив мечи. Один из них уперся ладонью в грудь Агриппы, подняв меч и нацелив острие ему в шею. Виспансий мог только поднять руки и пятиться. Одно слово трибуна, и они оба умрут.

Другой охранник перегнулся через стойку, рукой обхватил шею Октавиана и потащил к себе. Со сдавленным криком молодой человек перевалился через стойку, и они оба рухнули на пол.

Гай Октавиан боролся, но рука противника все сильнее сжимала ему шею, перекрывая доступ воздуха, и его лицо начало лиловеть. Он крепко держал в руке перстень, но перед глазами все поплыло, и он не услышал сухого голоса подошедшего к ним трибуна.

– Отпусти его, Гракх, – приказал Либурний, вытирая рот льняной салфеткой.

Охранник отпустил, но перед этим крепко врезал своей жертве по почкам. На полу Октавиан стонал от боли, но поднял руку с зажатым двумя пальцами перстнем. Однако трибун на перстень даже не посмотрел.

– Двадцать плетей за драку в общественном месте, – распорядился он. – И еще двадцать за то, что испортил мне обед. Тебя не затруднит, Гракх? Воспользуйся уличным местом для порки.

– С превеликим удовольствием. – Гракх тяжело дышал после схватки. Когда он положил руку на плечо Октавиана, тот вскочил, до такой степени разъяренный, что едва мог соображать.

– У меня украли перстень, и ты называешь это римской справедливостью? – выкрикнул он. – По-твоему, мне следовало позволить этому толстяку украсть подарок самого Цезаря?

– Покажи мне перстень, – ответил трибун, лоб которого внезапно прорезала морщина.

– Нет, незачем, – отрезал Гай Октавиан. Агриппа вытаращился на него, но молодого воина трясло от ярости. – Ты не тот человек, с которым я хотел увидеться. Теперь мне это понятно. Пусть меня лучше высекут.

Трибун Либурний вздохнул:

– Ох уж мне эти молодые петушки!.. Гракх? Если не возражаешь.

Октавиан почувствовал, как его руку стиснули, а пальцы разжимают. Перстень взлетел в воздух, и трибун поймал его, поднес к глазам и всмотрелся в печатку. Его брови приподнялись, когда он разглядел ее в сумраке таверны.

– Месяц назад этот перстень открыл бы тебе все двери, молодой человек, – произнес он. – Но теперь он только вызывает вопросы. Кто ты такой и как к тебе попал этот перстень?

Октавиан упрямо стиснул зубы, но Агриппа решил, что с игрой в молчанку надо заканчивать.

– Его зовут Гай Октавиан Фурин, он родственник Цезаря, – объявил силач. – Это правда.

Трибун глубоко задумался, переваривая информацию.

– Я уверен, что слышал это имя, – кивнул он. – А ты кто?

– Марк Виспансий Агриппа. Центурион-капитан флота.

– Понятно. Что ж, перстень Цезаря обеспечивает вам место за моим столом как минимум на час. Вы уже ели?

Агриппа покачал головой, изумленный столь разительной переменой.

– Я закажу для вас, когда хозяин таверны очнется. Гракх? Окати его ведром помоев… а потом проведи с ним минуту-другую, объясни, что воровство наказуемо. Если тебе не трудно. А мне завтра придется искать другую таверну.

– Будет исполнено! – гаркнул легионер. Он уже отдышался и удовлетворенно глянул на хозяина таверны, все еще лежащего на полу без чувств.

– Пойдемте. – Либурний указал на свой стол, за которым сидел его собеседник. – Приглашение вы получили. Надеюсь, не пожалеете, приняв его.

* * *

Трибун Либурний положил перстень на стол перед Октавианом и Агриппой, когда те пододвинули стулья. Своего собеседника он не представил, и Гай Октавиан подумал, что это какой-нибудь проситель или шпион.

Трибун обернулся на шум выплеснутой из ведра грязной воды, за которым из-за стойки последовал слабый вскрик.

– Я уверен, вино принесут через минуту-другую. – Он протянул руку, вновь взял перстень и покрутил его. – В эти дни такая маленькая штучка опасна. Интересно, ты это понимаешь?

– Начинаю понимать, – ответил Октавиан, прикоснувшись рукой к наливающемуся на правой щеке синяку.

– Ха! Я не про воров. Куда более серьезная опасность исходит от тех, кто даже сейчас пытается удержать контроль над Римом. Мы-то в Брундизии. Будь моя воля, мы бы остались здесь до восстановления порядка. Однако Греция еще дальше, так что, возможно, для тебя все это новости?

Октавиан моргнул.

– Как ты узнал, что я попал сюда из Греции? – заинтересовался он.

К его удивлению, Либурний рассмеялся, определенно довольный собой.

– Клянусь богами, ты действительно молод. Если честно, ты напоминаешь мне о моей молодости. Неужели ты думаешь, что можешь прибыть в этот порт, сорить серебряными монетами, спрашивать о встрече с начальниками, а мне об этом не доложат? Я готов поспорить, что твое описание есть сейчас у всех доносчиков этого города, хотя, возможно, твоего имени они не знают… пока не знают.

Октавиан Фурин быстро взглянул на по-прежнему молчаливого собеседника трибуна. Мужчина почувствовал его взгляд, улыбнулся, но голову не поднял.

– Твое присутствие для меня проблема, Октавиан. Я, разумеется, могу отправить тебя в цепях в Рим, чтобы какой-нибудь сенатор разобрался с тобой, когда сочтет нужным, но этим я заработаю лишь его благоволение и, может, несколько золотых монет, а ради такой мелочи не стоит и напрягаться, – заявил Либурний.

– Понятие «верность» для тебя не существует? – спросил его центурион. – Четвертый Железный сформировал лично Цезарь. Ты наверняка знал его.

Трибун Либурний задумчиво покусывал нижнюю губу.

– Я знал его, да. Но не могу сказать, что мы были друзьями. У таких, как Цезарь, думаю, друзей мало, все больше сторонники. – Трибун забарабанил пальцами по столу. Его глаза не отрывались от лица Октавиана.

Хозяин таверны принес вино. Выглядел он жалко: лицо опухло, один глаз заплыл, а в волосах запуталась какая-то зелень. Не глядя на Гая Октавиана, он осторожно поставил на стол кувшин и чаши и ушел, прихрамывая. Легионер Гракх занял прежнюю позицию, лицом к залу.

– И все-таки… – мягко продолжил Либурний. – Воля Юлия Цезаря не оглашена. У него есть сын от египетской царицы, но говорят, что и тебя он любил как сына. Кто знает, чем одарит тебя Цезарь в завещании. Возможно, мы сможем прийти к соглашению, выгодному для нас обоих.

Пальцы трибуна вновь забарабанили по столу, а его прежний собеседник разлил вино. Октавиан и Агриппа переглянулись, но оба понимали, что пока могут только помалкивать.

– Я думаю… да, я могу подготовить документы. Десятая часть всего, что ты унаследуешь, за мое время и средства, которые позволят тебе добраться до Рима, и мою поддержку в сохранении наследства. И разумеется, за то, что ты остаешься живым и невыпоротым. Пожмем друг другу руки, чтобы скрепить сделку? Тебе понадобится перстень, чтобы приложить его к соглашению, так что можешь его забрать.

Октавиан вытаращился на своего высокопоставленного собеседника, но после короткого колебания протянул руку, взял перстень и надел его на палец.

– Он никогда не был твоим, чтобы ты возвращал его мне, – заявил он холодно. – Десятая часть! Надо быть безумцем, чтобы согласиться на такое, особенно до того, как я узнаю, сколь много стоит на кону. Ответ – нет. У меня достаточно денег, чтобы добраться до Рима самому. И достаточно друзей, чтобы выступить против убийц Цезаря.

– Ясно. – Либурния, похоже, забавляла злость молодого человека. Капли вина пролились на старый стол, и теперь трибун рисовал на них пальцем круги, пребывая в глубокой задумчивости. Он покачал головой, и Октавиан схватился за край стола, чтобы при необходимости перевернуть его и бежать.

– Я думаю, ты не понимаешь, каким опасным стал для тебя Рим, Октавиан. Как, по-твоему, отреагируют Освободители, когда ты въедешь в город? А если ворвешься в здание сената, чего-то требуя, словно имеешь право быть услышанным? Я даю тебе полдня, прежде чем ты обнаружишь, что у тебя перерезано горло. Пожалуй, даже меньше. Люди, которым принадлежит власть, не хотят, чтобы какой-то родственник Цезаря вывел на улицу толпу. Они не хотят, чтобы кто-то предъявил права на богатства, которые в противном случае, так или иначе, попали бы к ним в руки. Между прочим, ты собираешься перевернуть стол? Думаешь, я слепой или дурак? Мои охранники изрубят тебя до того, как ты встанешь. – Он печально покачал головой, дивясь опрометчивости молодых. – Мое предложение – лучшее из тех, которые ты можешь получить сегодня. По крайней мере, со мной ты доживешь до оглашения завещания.

Октавиан убрал руки со стола. Теперь пришел его черед задуматься. Трибун представлял собой реальную угрозу, и он понимал, что ему не выйти из таверны без потерь. Молодой человек спросил себя, как бы поступил на его месте Юлий. Либурний пристально наблюдал за ним, и улыбка чуть приподняла уголки рта трибуна.

– Я не отдам ни мое наследство, ни какую-то его часть, – отчеканил Октавиан. Трибун уже поднял глаза на охранников, чтобы отдать приказ, но центурион быстро добавил: – Я присутствовал при переговорах Цезаря и Клеопатры с египетским двором. Я могу предложить тебе больше, чем золото, в обмен на твою поддержку. Ты можешь принести мне пользу, не буду этого отрицать. Поэтому я и пытался в первую очередь отыскать тебя.

– Продолжай, – ответил Либурний. Глаза его смотрели холодно, но улыбка осталась.

– Я видел, как Цезарь оказывал услуги, которые люди ценили больше, чем монеты. Я приложу этот перстень к соглашению, в котором тебе будет предложена одна услуга, какую ты пожелаешь, в любой момент моей жизни, – предложил Октавиан Фурин.

Либурний моргнул и расхохотался, ударил по столу ладонью. Затем, чуть успокоившись, он вытер слезы, побежавшие из глаз, продолжая смеяться.

– С тобой не соскучишься, юноша. Как же ты меня повеселил! – с трудом выговорил он. – Да еще в такой унылый день. У меня сын твоего возраста. Мне бы хотелось, чтобы у него были такие друзья, как ты. Правда. Но он читает мне греческих философов, можешь ты такое себе представить? На что меня хватает, так это не начать плеваться от услышанного.

Отсмеявшись, Либурний наклонился вперед, и от его веселья не осталось и следа.

– Но ты не Цезарь, – продолжил он. – И судя по тому, как обстоят дела в Риме, никто не поставит и серебряной монеты на то, что ты проживешь год. Твое предложение не стоит и ломаного гроша. Я, конечно, аплодирую твоей храбрости, но давай подведем черту под этой игрой.

Октавиан тоже наклонился вперед и заговорил тихо, но уверенно:

– Я не Цезарь, но он любил меня как сына, и во мне течет кровь его семьи. Прими мое предложение, и однажды, когда удача повернется спиной к тебе или к твоему сыну, возможно, мое обещание окажется самым ценным из того, что у тебя тогда останется.

Трибун быстро сложил фигу, отгоняя даже мысль о злой судьбе. Он нацелил большой палец, всунутый между указательным и средним, на Октавиана, а потом разнял пальцы, и его рука вернулась на стол.

– С твоим обещанием и десятью тысячами золотом я хотя бы получу десять тысяч золотом, – пробормотал он.

Октавиан пожал плечами:

– Я не могу обещать то, чего у меня нет.

– Поэтому я и попросил у тебя десятую часть, парень. Ты не можешь отказаться от такой договоренности.

Гай Октавиан понимал, что надо соглашаться, но упрямство удерживало его. Он сложил руки на груди.

– Я сказал все, что мог. Прими мою услугу, и придет день, когда она спасет тебе жизнь. Если ты помнишь Цезаря, подумай, чего бы он от тебя ждал. – Молодой человек посмотрел в потолок таверны. – Он умер от рук людей, которые сейчас живут припеваючи. Если он видит нас сейчас, что он скажет? Ты оказываешь мне уважение или относишься с презрением?

Он ждал ответа, а Либурний в мертвой тишине барабанил пальцами по столу. На мгновение взгляд трибуна устремился вверх, словно он вдруг подумал, что Юлий действительно наблюдает за ними.

– Я не могу решить – то ли ты не понимаешь… то ли тебя не волнует, сохранишь ли ты жизнь, – наконец заговорил он. – Я встречал таких, как ты, в основном молодых офицеров, которые не задумывались о том, что они смертны. Некоторые поднялись высоко, но большинство давно погибли, пав жертвами собственной самоуверенности. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

– Да. Поставь на меня, трибун. Я не из тех, кого легко свалить.

Либурний шумно выдохнул:

– Чтобы тебя свалили, тебе сначала надо подняться. – Он наконец принял решение. – Очень хорошо. Гракх? Добудь мне пергамент, тростинку и чернила. Я хочу скрепить эту жалкую сделку печатью в присутствии свидетелей.

Октавиан прекрасно понимал, что теперь лучше ничего не говорить. Изо всех сил он пытался изгнать из глаз торжествующий блеск.

– Когда мы с этим покончим, я обеспечу твой проезд в Рим. Завещание будет оглашено через восемь дней, то есть времени добраться туда тебе хватит – если ехать на хороших лошадях. Уверен, ты не станешь возражать, если Гракх поедет с тобой, чтобы обеспечивать твою безопасность. На дорогах хватает бандитов, а я хочу одним из первых узнать, что оставил Цезарь своему городу и своим людям.

Гай Октавиан кивнул. Он молча наблюдал, как Либурний опускает полую тростинку с заостренным концом в чернила и уверенно пишет. Хозяин таверны принес свечу, трибун растопил воск, большая капля упала на сухой пергамент, растеклась, и центурион вжал печатку в мягкую поверхность. Оба охранника поставили по кресту, около которых Либурний написал их имена. Сделка свершилась.

Трибун расслабленно откинулся на спинку стула.

– Еще вина, Гракх, – попросил он. – Знаешь, юноша, когда ты будешь в моем возрасте, если тебе повезет прожить так долго, и цвет, вкус и даже честолюбие потеряют для тебя ту яркость, которые ты пока находишь естественными… Тогда я надеюсь, что ты встретишь молодого петушка, такого, как ты сейчас… и увидишь то, что вижу я. Надеюсь, тогда ты меня вспомнишь, но до того дня тебе не понять.

Новый кувшин появился на столе. Либурний наполнил чаши до краев.

– Выпей со мной, юноша. Выпей за Рим и восхитительную глупость.

Не отводя взгляда, Октавиан поднял чашу и осушил быстрыми глотками.

Глава 6

Первые лучи солнца показались над Эсквилинским и Виминальским холмами, позолотив крыши вокруг Форума и освещая Палантинский холм. Круглый храм Весты сверкал вместе со всеми постройками, оживая после темной ночи. Ни древнего здания, ни гораздо большего по размерам Дома девственниц не коснулись пожары, бушевавшие в городе. Только священное пламя горело в очаге храма, а банды погромщиков держались подальше, опасаясь гнева богини, и показывали фигу или рога, чтобы отогнать ее проклятье.

Марк Антоний знал, что хорошо смотрится, пересекая Форум. Тем более в сопровождении шести ликторов с традиционными топорами и прутами для публичной порки. Сопровождали его и два центуриона в сверкающей броне и длинных темных плащах, обвивающих лодыжки. Консул Рима пришел, чтобы услышать завещание Цезаря, и пусть здание сената превратилось в закопченные руины, Антоний по-прежнему представлял власть. Он чувствовал на себе взгляды собирающейся толпы, но точно знал, что опасность ему не грозила, во всяком случае в этот день. Он понимал, что многие наверняка участвовали в погромах, может, лишь несколькими часами раньше, но солнце на заре еще не жарило, и в воздухе витало ощущение перемирия. Весь город хотел услышать последние слова Цезаря, обращенные к его народу.

Марк Антоний подошел к круглому храму и остановился напротив дверей, откуда виднелся мерцающий в очаге огонь. Его люди встали вокруг, чувствуя, что от толпы не исходит никакой угрозы. Консул огляделся в поисках оставшихся в городе Освободителей – и не увидел ни одного. Шпионы докладывали ему обо всем происходящем каждый день, и он знал, кто уже покинул город, чтобы спасти собственную шкуру.

Лицо его оставалось суровым, хотя отсутствие убийц Юлия являлось еще одним свидетельством того, что все преступления и погромы более всего сыграли ему на руку. Брут и Кассий не решались показываться на улицах и не могли даже надеяться вернуть власть над Римом. Он одержал блестящую победу. Несомненно, в толпе находились их соглядатаи, готовые доложить о каждом произнесенном им слове, но отсутствие самих организаторов убийства говорило о многом, и Марк Антоний знал, что это заметили и другие люди. Месяцем раньше он и мечтать не мог о таком дне. Цезарь был жив, и в мире все шло по заведенному порядку, без малейших отклонений. Освободители изменили мир своими кинжалами, но именно Антоний сумел воспользоваться этими изменениями. Он поднимался все выше и выше, тогда как они катились в царство Аида.

Более рослый, чем большинство собравшихся, Марк посмотрел поверх голов. Немалая часть Форума еще пустовала, но все-таки уже собралось тысячи три мужчин и женщин, а по улицам шли все новые и новые горожане и рабы. В большей части города порядок более или менее удалось восстановить: Антоний приложил к этому руку. Ворота вновь открылись, и возобновился подвоз продовольствия – правда, цены резко взлетели. У каждой пекарни и мясной лавки выстраивались очереди, хотя булочники и мясники работали ночами, выпекая хлеб и нарубая мясо. На всех еды не хватало. Консулу пришлось расставить патрули на многих перекрестках, чтобы пресекать разгоравшиеся драки. Теперь, когда основными врагами стали голод и болезнь, бунтарская энергия быстро шла на убыль. И никто не знал, сколь много трупов уплыло по Тибру в море.

Взгляд Антония сместился на группу из четырех мужчин, которые стояли справа от него, все вооруженные и, очевидно, пришедшие вместе, поскольку они переговаривались тихими голосами. Двое показались консулу знакомыми, со стройными фигурами, в отличие от здоровяка с широкими плечами, стоявшего рядом с ними, но имен их Марк Антоний вспомнить не мог. В толпе сотни людей считали Цезаря своим благодетелем, обязанные ему как состоянием, так и должностью и ежемесячно получавшие небольшие деньги за его поддержку. Их общее число исчислялось тысячами. Бедные и богатые, они все хотели знать, вспомнил ли о них патрон в своем завещании.

Марк продолжал оглядываться, обращая особое внимание на тех, кто стоял с покрытой головой. Среди них он узнавал сенаторов, прибывших в сопровождении выделенных им легионеров или наемников, которых подрядили специально на этот день. Толпа росла вместе с яркостью солнечного света. От рассветной прохлады не осталось и следа, Антоний улавливал запахи пота и пряностей, расплывающиеся в теплеющем воздухе. Над городом висело чистое весеннее небо, и можно было не сомневаться, что их ждал очередной обжигающе жаркий день. Марк Антоний нетерпеливо переступил с ноги на ногу, ожидая появления верховной жрицы.

Толпа замерла, услышав пение, доносившееся из Дома девственниц, и многие поднялись на цыпочки, чтобы увидеть весталок. Марк Антоний подавил улыбку, глядя на этих людей, лучше других зная, как любят в этом городе пышные зрелища. Весталки надели на пальцы и запястья маленькие кимвалы и стучали ими при каждом шаге, так что эти нестройные звуки заглушали их голоса. Консул наблюдал, как весталки выстроились перед храмом, а песня, достигнув пика громкости, разом оборвалась полной тишиной. К сожалению, весталки вышли в длинных одеяниях, скрывавших все тело. Верховная жрица хоть что-то да показала, когда он приходил в храм, и Антоний мысленно улыбнулся тому пылкому юноше, который еще жил в глубине его души. Каждую из этих женщин выбирали в служительницы Весты за красоту, но они давали обет безбрачия на тридцать лет и лишь потом могли покинуть храм. Глядя на некоторые лица, Марк Антоний не мог отделаться от мысли, что эти женщины могли бы осчастливить своих мужчин.

Он ждал, пока возносились благодарности Минерве и Весте, вздыхая оттого, что солнце припекало все сильнее. Прошла, наверное, вечность, прежде чем они принесли из храма деревянную платформу, обтянутую темно-красной материей. Квинтина Фабия поднялась на нее и встретилась взглядом с Марком Антонием, возможно вспомнив, что он не так давно тоже обращался к Риму. Эффект той речи весталки могли видеть вокруг. В глазах верховной жрицы консул увидел холодное веселье, но его интересовал только резной, из кедрового дерева, ларец, который она вынесла из храма, закрытый и запечатанный. Две женщины с молотками сшибли с него державку и печать, после чего откинули крышку. Из ларца достали стопку восковых табличек, скрепленных полосками свинца и печатью Цезаря. По телу Антония пробежала дрожь, когда он подумал, что до этого дня последней к завещанию прикасалась рука его друга.

Женщины передали таблички верховной жрице, и она воспользовалась ножом, чтобы отлепить воск и показать всем, что печать не тронута. Очень осторожно Квинтина отогнула свинцовые полоски и передала их весталкам. У нее остались пять деревянных табличек, покрытых тонким слоем воска. Марк Антоний не видел слов, начертанных на них, но наклонился вперед, как и все остальные. Очень ему хотелось узнать, что написал Цезарь.

Не обращая внимания на нетерпение толпы, Фабия протянула четыре таблички весталкам, а первую прочитала про себя, кивнув в самом конце. Закончив, главная весталка оглядела толпу.

– Во имя Рима, выслушайте завещание Гая Юлия Цезаря, – начала она, а затем выдержала долгую паузу, и Марк Антоний внутренне застонал от всей этой театральности.

– Ну же, – пробормотал он.

Жрица посмотрела на консула, словно услышала его слова, и лишь после этого продолжила:

– Мой наследник – Гай Октавиан Фурин. Я признаю в нем кровь от моей крови и этими словами усыновляю его.

Толпа застонала, и Марк увидел, как разом напряглись и начали изумленно переглядываться четверо мужчин, на которых он чуть раньше обратил внимание. Человек, написавший завещание, всегда отдавал предпочтение простым словам, без витиеватости и лишней риторики. Но при этом Цезарь выразил свою последнюю волю до возвращения из Египта, а возможно, даже еще до того, как покинул Рим и сразился с Помпеем в Греции. Тогда он не мог знать, что египетская царица забеременеет от него и родит наследника. Марк Антоний медленно выдохнул, обдумывая ситуацию. Конечно, куда как лучше иметь в главных наследниках иностранного щенка, который никогда не приедет в Рим и не станет оспаривать то, что по праву принадлежит ему. Консул встречался с Гаем Октавианом несколькими годами раньше, но тогда тот был мальчишкой, и Антоний не мог вспомнить его лица. Он поднял голову, когда верховная жрица продолжила:

– Все, что принадлежит мне, теперь его, за исключением тех денег и недвижимости, которые указаны ниже. Среди них первое – садовое поместье у реки Тибр. Это мой первый подарок гражданам Рима, на веки вечные, чтобы они пользовались им как общественной землей.

Под изумленный рокот толпы она положила первую табличку и взяла две другие. Ее брови изумленно поднялись, когда она читала текст про себя, прежде чем огласить его.

– Помимо места для прогулок под солнцем, я даю каждому гражданину Рима триста сестерциев из моего наследства, чтобы потратить по своему усмотрению. Я жил ради них. И не могу сделать для них меньше в смерти, – прочитала Квинтина.

На этот раз толпа восторженно заревела. Триста серебряных монет – огромная сумма – могли многие месяцы кормить семью. Марк Антоний потер лоб и попытался прикинуть общую сумму. Согласно последней переписи, в Риме жило чуть ли не миллион человек, пусть граждане и составляли только половину из них. Сухо отметив, что погромы определенно уменьшили количество граждан, он все же вынужден был признать, что их осталось больше чем достаточно. И они будут требовать свою долю, толпясь у сокровищниц, которые контролировались сенатом. Цезарь не мог этого знать, но таким простым маневром он нанес Освободителям смертельный удар. Такая щедрость приводила к тому, что на улицах их встречали бы исключительно криком «Убийцы!». Антоний закрыл глаза, отдавая должное своему другу. Даже после смерти Юлий знал, как сразить врага.

Квинтина Фабия продолжила зачитывать завещание, перечисляя суммы, оставленные клиентам[6] Цезаря. Многие требовали тишины, потому что хотели услышать, кому и сколько досталось, но соседи не обращали на них никакого внимания, продолжая обсуждать главную новость. «Те, кто захочет ознакомиться с завещанием более детально, потом смогут зайти в храм Весты», – подумал Марк Антоний и, вспомнив прием, оказанный ему верховной жрицей, пожелал им удачи.

Весталка дочитала последнюю из пяти табличек, в которой золото распределялось между близкими родственниками и друзьями Юлия. Неожиданно Марк Антоний услышал свое имя и взревел, требуя, чтобы все вокруг замолчали. Его мощный голос достиг успеха там, где провалились другие.

– …которому я даю пятьдесят тысяч ауреев. Я даю такую же сумму Марку Бруту. Они были и есть мои друзья.

Консул почувствовал скрестившиеся на нем взгляды. Он не мог скрыть изумления, услышав, что Бруту дарована такая же сумма. Антоний активно тратил золото, как того требовали образ жизни консула и его собственные клиенты, которых тоже хватало. И хотя должность приносила ему хорошие деньги, они едва покрывали его долги. Он покачал головой, ощущая благоговение тех, кто сейчас смотрел на него, но при этом горечь не уходила. Пятьдесят тысяч – не так много для человека, который поднял толпу на отмщение Цезаря. И конечно, Брут не заслуживал и одного аурея.

– Остальная моя собственность принадлежит Гаю Октавиану, моему приемному сыну в роду Юлиев. Я оставляю Рим в ваших руках, – дочитав завещание, Квинтина Фабия замолчала и протянула последнюю табличку весталкам. Марка Антония удивили слезы, блестевшие в ее глазах. Она же произнесла не что-то возвышенное, она всего лишь огласила посмертные желания Цезаря. Если на то пошло, это было завещание человека, который не верил в свою смерть. При этой мысли и у него защипало глаза. Юлий оставил завещание в храме до того, как покинул Рим, а случилось это в тот год, когда он назначил Марка Антония городским претором, доверяя ему как себе. Перед консулом словно открылось окно в прошлое, в другой Рим.

Когда верховная жрица сошла с платформы, Марк отвернулся, а охранники окружили его, двигаясь одновременно с ним и легко разрезая толпу. Они не понимали, почему он так зол. Позади раздался чей-то громкий и ясный голос. Едва до Антония донеслось первое произнесенное слово, он остановился и обернулся, чтобы услышать все остальное. Его люди встали спиной к нему, чтобы отразить любую внешнюю угрозу.

* * *

Гай Октавиан очень хорошо помнил Марка Антония. Консул особо и не изменился за прошедшие годы, тогда как Октавиан из мальчишки превратился в молодого человека. Когда Антоний с рассветом прибыл к храму Весты, первым его присутствие заметил Меценат. Широкоплечий Агриппа встал между ними, надеясь, что толпа скоро спрячет Октавиана. В городе они находились уже третий день, проскакав триста миль от Брундизия. Им пришлось часто менять лошадей, и с каждым разом они становились только хуже. Меценат договорился о присмотре за их лошадьми, которых они оставили в том месте, где сменили их в первый раз, но в тот момент никто из друзей не мог знать, вернутся ли они в Брундизий.

Легионер Гракх оказался не самым приятным спутником. Понимая, что его лишь терпят, он практически не разговаривал с тройкой молодых людей, но держался рядом, когда они скакали верхом, или что-то планировали, или падали без сил на жесткие кровати в первой попавшейся гостинице, которую могли найти после захода солнца. Деньги на проезд он получил от трибуна, и частенько спать ему приходилось в конюшне, экономя монеты, тогда как Меценат всегда заказывал лучшие комнаты.

Октавиан не знал, стоило ли им так быстро скакать, чтобы прибыть в Рим за два дня до оглашения завещания. Мир и порядок, знакомые ему, изменились разительным образом. Друг Цильния Мецената, который предложил им свой дом, рассказал, что худшее уже позади и все начинает успокаиваться, но целые районы города выгорели дотла, и теперь мрачные горожане бродили по пепелищам в надежде найти что-то ценное. Десятки тысяч голодали, в поисках еды по улицам бродили целые банды. Не раз и не два Гай Октавиан и его друзья вытаскивали мечи только с тем, чтобы проехать по каким-то улочкам, ставшим смертельно опасными даже при свете дня. Город выглядел так, будто по нему прокатилась война, и Октавиан едва мог сопоставить реальность с воспоминаниями. В каком-то смысле это соотносилось со скорбью по Юлию: окружающий пейзаж словно указывал, что с Цезарем ушел целый мир.

– Вот она наконец, – пробормотал себе под нос Агриппа.

Октавиан Фурин вырвался из своих мыслей, когда верховная жрица вышла из храма Весты. Он оглядел толпу в поисках знакомых лиц. Окажись здесь Брут, Октавиан не знал, что бы он сделал, но человека, смерти которого центурион желал больше всего, он не обнаружил. Проведенного в Риме времени хватило, чтобы выяснить подробности покушения, и Гая Октавиана сжигала ярость при мысли об этих Освободителях, которые рассчитывали на прибыль, убивая хорошего человека. В тишине собственных мыслей, в тени храма Весты, он клялся отомстить. Нынешнее состояние города стало жатвой посеянных ими семян, результатом их жадности и зависти. Он не знал, что сила могла рождаться из ненависти, не знал, пока вновь не увидел Рим.

Когда верховная жрица достала из ларца завещание Цезаря – таблички, сцепленные свинцовыми полосками, – Октавиан продолжал оглядывать толпу. Некоторые лица он узнал: это вроде бы были сенаторы, но плащи с капюшоном и мантии, которые те надели, чтобы уберечься от ночного холода, мешали их разглядеть. Да и стоял он далековато от них.

Агриппа ткнул его локтем, возвращая внимание к верховной жрице. Она уже читала про себя первую табличку, и на лбу у нее появилась морщинка. А когда весталка подняла голову, она словно бы посмотрела прямо на Октавиана. Тот ждал с гулко бьющимся в груди сердцем, с пересохшими губами. Ему даже пришлось провести по ним языком, из опасения, что иначе они треснут.

– Во имя Рима, выслушайте завещание Гая Юлия Цезаря, – начала женщина.

Октавиан сжал кулаки, едва выдерживая напряжение. Он почувствовал, что Гракх смотрит на него, но каменное лицо легионера полностью скрывало его мысли.

– Мой наследник – Гай Октавиан Фурин. Я признаю в нем кровь от моей крови и этими словами усыновляю его.

Молодой человек почувствовал, как по его телу пробежала дрожь, и покачнулся. Он мог и упасть, но Агриппа поддержал его. Слышал он теперь только гулкие и частые удары сердца, а когда у него зачесалось лицо, Гай Октавиан чуть не содрал в этом месте кожу, на которой теперь пылало красное пятно. Оставшаяся часть завещания прошла мимо него, он только видел, как верховная жрица Весты отдавала весталкам прочитанные таблички. В какой-то момент в толпе радостно закричала женщина, но Октавиан даже не понял почему. От эмоций онемело все его тело: рука Цезаря протянулась сквозь время и коснулась его.

Лицо Гракха стало мрачнее тучи, когда он прикинул, сколько денег получил бы его патрон, если бы договорился с Октавианом на десятую часть наследства Цезаря. Ходили легенды о том, сколько золота Юлий привез из своих походов. В какой-то момент оно лилось таким потоком, что деньги подешевели на треть. Теперь Октавиана объявили наследником всех этих сокровищ, и Гракх тут же решил, что пора проявлять больше дружелюбия в общении с неожиданно разбогатевшим молодым человеком. Он не сомневался, что в будущем уже никогда не окажется рядом с таким богачом. Вскинув руку, он собрался шлепнуть Октавиана по плечу, но Меценат схватил его за запястье и улыбнулся ему.

– Нельзя устраивать представление, во всяком случае здесь, – прошептал он. – В этой толпе нас никто не знает. И пусть так и будет, пока мы все это не обдумаем.

Гракх кисло улыбнулся и кивнул, вырвав руку из пальцев молодого человека, которые сжимали ее с удивительной силой. Он ни разу не видел, как Цильний Меценат упражнялся с мечом во время их путешествия из Брундизия в Рим, и сейчас не заметил ни кинжала в другой руке патриция, ни того, что Агриппа оказался позади него, готовый уложить на землю ударом кулака при первых признаках желания напасть на Октавиана.

Перечень тех, кому Цезарь что-то завещал, казался бесконечным. Гая Октавиана перекосило, когда он услышал имя Брута и завещанную ему громадную сумму. В завещании не упоминались Клеопатра и сын, которого она родила Юлию. Все друзья Мецената знали, что она покинула Рим сразу после убийства и, скорее всего, направилась в Египет.

– Остальная моя собственность принадлежит Гаю Октавиану, моему приемному сыну в роду Юлиев. Я оставляю Рим в ваших руках.

Октавиан чувствовал, как щиплет глаза. Ему не составило труда представить себе Юлия, сидящего в какой-то тихой комнате и пишущего на воске, глядя в будущее. Наверное, в тысячный раз после того, как он получил страшную весть, молодой человек подумал: «Как бы все было хорошо, будь Цезарь жив!» Но он тут же изгнал из головы эту мысль. Пути назад не было, ему предстояло жить уже в новом Риме.

Верховная жрица отдала последнюю табличку и проследила, чтобы ее аккуратно уложили в ларец. Одна из весталок протянула ей руку, и она сошла с платформы, сделав все, что положено. Октавиан Фурин огляделся. В толпе уже начали обсуждать услышанное. Марк Антоний и его люди повернулись и зашагали прочь.

– Пора и нам, – шепнул Меценат на ухо Октавиану. – Этим вечером нам лучше воспользоваться домом Бруцелла. Погромы обошли его стороной, и он обещает вкусно нас накормить. Надо многое обсудить.

Октавиан почувствовал руку друга на своем плече, мягко уводящего его от храма Весты. Он не поддался, ему вдруг надоело оставаться неузнанным в родном городе.

– Жрица! – крикнул он неожиданно для друзей.

Цильний замер.

– Что ты делаешь? – прошипел он. – У половины сенаторов тут шпионы. Сейчас надо уходить, а потом мы сможем решить, что делать дальше.

Наследник Цезаря покачал головой.

– Жрица! – позвал он вновь.

Квинтина Фабия застыла, уже собравшись взять красную мантию, которую протягивала ей одна из весталок. Оглянувшись, она нашла Октавиана глазами по обращенным на него взглядам зевак.

– Я Гай Октавиан, названный наследником в только что зачитанном тобой завещании! – выкрикнул молодой человек.

Меценат застонал, держа кинжал наготове, на случай, что кто-то из толпы бросится на них. Они еще не знали своих врагов.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила главная весталка. По слухам, в молодости она была актрисой. Никто не знал, правда это или нет, но артистического чутья верховной жрице хватало. Не обращая внимания на поданную ей мантию, она вновь поднялась на низкую платформу.

– Я хочу, чтобы ты, как хранительница архивов, записала изменение моего имени, – продолжал центурион.

Верховная жрица склонила голову, словно задумавшись. Молодой человек, который обращался к ней из толпы, только что стал обладателем невероятного состояния, – вернее, он мог им стать, если бы прожил достаточно долго, чтобы оно попало ему в руки. Она искоса глянула на Марка Антония, пристально наблюдавшего за происходящим. Сначала весталка собиралась сказать Октавиану, чтобы он подождал, пока у нее найдется время, но под злобным взглядом консула у нее дрогнул уголок рта.

– Какое имя подойдет наследнику Рима? – спросила она.

– Только одно, – ответил Октавиан. – Гай Юлий Цезарь. Только так я смогу должным образом почтить человека, который это имя носил.

Тут Квинтина Фабия широко улыбнулась. Ей нравилась бравада этого молодого римлянина. Его друзья замерли от изумления, а ей хотелось аплодировать.

– Тебе понадобятся два свидетеля с хорошей репутацией, чтобы под присягой удостоверить твою личность, – ответила она после короткого колебания. – Приходи в полдень в Дом девственниц. – Весталка вновь выдержала паузу, наблюдая из-под ресниц за Марком Антонием. Консул стоял, словно оглушенный вол. – Добро пожаловать домой, Октавиан!

Он молча кивнул. Стоявший справа от него Антоний двинулся дальше. Октавиан повернулся, чтобы последовать за ним.

– Консул! – крикнул он.

Меценат схватил его за руку.

– Не делай ничего опрометчивого, Октавиан, – предостерег он. – Пусть уходит.

Гай Октавиан стряхнул удерживающую его руку и продолжил путь.

– Он был другом Цезаря. Он меня услышит, – ответил он своему осторожному другу.

– Агриппа! – позвал Цильний.

– Я здесь!

Здоровяк уже шел за Октавианом, проталкиваясь сквозь толпу. Выругавшись, легионер Гракх последовал за ними.

* * *

Наблюдая, как верховная жрица разговаривает с молодым человеком, Марк Антоний качал головой, чувствуя, как его пробивает пот. Такое уже не лезло ни в какие ворота. Сенат вызвал его на заседание в полдень, и сначала он хотел принять ванну, чтобы прийти к ним свежим и чистым. Антоний повернулся, и ликторы с центурионами проделали то же самое, когда он услышал, как в толпе кто-то крикнул: «Консул!» Проигнорировав крик, он продолжил путь. Но, не пройдя и двадцати шагов, Марк почувствовал, как напряглись сопровождающие его люди. В нем начала закипать злость.

А четверка преследователей настигала его, проталкиваясь сквозь толпу.

– Консул! – вновь позвал Октавиан.

Марк Антоний вжал голову в плечи, ликторы сдвинулись ближе, а центурионы чуть отстали, чтобы оказаться между двумя группами. Вскинув руку, консул остановил их всех. Не мог он бежать с Форума, будто что-то скрывал.

– Чего ты хочешь? – рявкнул он, оборачиваясь.

Перед ним стоял молодой человек – сероглазый, с русыми волосами, перевязанными на затылке. Он полагал, что Октавиану чуть больше двадцати, хотя выглядел тот моложе: у него было гладкое лицо без признаков бороды. Почему-то одного только вида этого юноши хватило, чтобы еще больше разозлить Марка Антония. Не хотелось ему иметь никаких дел с дальним родственником Цезаря, пристающим к нему с какими-то просьбами.

Грубый тон заставил Гая Октавиана остановиться, и улыбка сползла с его губ. Под взглядом консула наследник Цезаря выпрямился в полный рост, и лицо его закаменело.

– Октавиан… – предупреждающе прошептал Агриппа. Ликторы, сопровождающие консула, не просто олицетворяли власть. По приказу Марка Антония они могли взяться за топоры и прутья и изгнать с Форума, а то и убить любого виновного в оскорблении консула.

– Я хотел поприветствовать давнего друга, – ответил Гай Октавиан. – Вероятно, я ошибся.

Эти слова, похоже, потрясли Марка Антония. Он на мгновение закрыл глаза, пытаясь сохранить достоинство.

– Я совершил ошибку, Октавиан, – сказал он. – Не поздравил тебя с усыновлением.

– Спасибо тебе, – кивнул Октавиан. – Рад видеть, что ты процветаешь в эти печальные времена. Поэтому я и подошел к тебе. Формально завещание должен утвердить сенат. Мне нужен Lex Curiata[7]. Ты предложишь принять его сегодня?

Антоний сухо улыбнулся, качая головой:

– Ты, наверное, заметил, что город только начинает приходить в себя от погромов. У нас достаточно дел, чтобы загрузить сенат до конца месяца. Может, тогда я попрошу выделить время для твоей просьбы.

Октавиан застыл, чувствуя, что ликторы пристально наблюдают за ним.

– Это всего лишь формальность. Я подумал, что, помня о Цезаре, ты сможешь ускорить принятие этого закона.

– Хорошо. Я сделаю все, что в моих силах, – беспечно ответил Марк и повернулся, чтобы уйти.

Октавиан Фурин уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но и Агриппа, и Меценат положили руки ему на плечи, предупреждая, что делать этого не надо.

– Больше ни слова, – прошептал Виспансий. – Боги, ты нас всех убьешь, если не научишься контролировать свой рот. Просьбу ты высказал, а теперь дай ему уйти.

Цильний Меценат пристально наблюдал за консулом, покидающим Форум. Потом он искоса глянул на Гракха, который неловко переминался с ноги на ногу, не очень-то понимая свою роль в этой маленькой группе.

– Я думаю, твое участие в этом деле подошло к концу, Гракх, – обратился к нему патриций. – Пожалуй, тебе самое время сесть на коня и вернуться к своему патрону, чтобы доложить о случившемся, так?

Охранник трибуна хмуро глянул на него:

– Это решать не тебе. Либурний велел мне обеспечивать безопасность твоего друга. Я могу отправить ему донесение с гонцом.

Меценат убрал руку с плеча Октавиана и шагнул к легионеру.

– Как мне это выразить, чтобы ты понял? Мне надо поговорить с моим другом до того, как он накликает свою смерть. И я не хочу видеть твои уши, когда буду говорить с ним. Ты знаешь, что мы придем в Дом девственниц в полдень… слышал, что сказала верховная жрица. Так почему бы тебе не пойти туда и не подождать нас там?

Гракх бесстрастно смотрел на него. Он прослужил достаточно долго, чтобы его задевали слова. Охранник молча повернулся и пошел прочь – его сандалии застучали по брусчатке Форума. Цильний чуть расслабился, поднял руки и отвел обоих друзей подальше от собравшихся. После оглашения завещания и ухода консула толпа быстро редела, так что найти место, где их не могли подслушать, труда не составило.

– Клянусь богами, Октавиан! Если бы консул просчитал ситуацию, он бы получил твое наследство в обмен на один-единственный приказ. Его ликторы порубили бы тебя в капусту, а заодно Агриппу и меня! – начал возмущаться Меценат, когда друзья оказались наедине.

– Я думал, он поможет, – стоял на своем Октавиан. – Столь многое изменилось… Мне трудно все учесть.

– Так сунь голову в фонтан или сделай еще что-нибудь подобное, – резко бросил молодой патриций. – Нынче соображать надо быстро.

Агриппа и Октавиан удивленно посмотрели на своего товарища. Тот медленно покачал головой:

– Ты хотя бы понимаешь важность этого завещания для тебя и для тех, кто сейчас во власти?

Наследник Юлия пожал плечами:

– Я знаю, деньги большие, но пока я их не получил…

– Я говорю не о золоте, Октавиан! Хотя сейчас ты самый богатый человек в богатейшем городе мира. Я говорю о клиентах! Теперь ты понимаешь?

– Честно говоря, нет, – признал Октавиан Фурин.

Агриппа тоже пребывал в недоумении, и Меценат глубоко вдохнул. Он вырос в мире, где все прекрасно знали, о чем идет речь, но теперь видел, что оба его друга далеко не в полной мере оценили дар Цезаря.

– О Юпитер, убереги меня от неучей! Патрицианские семьи укрепляют свое влияние клиентами, которые находятся у них на содержании. Это ты должен знать.

– Разумеется, – кивнул молодой человек. – Но…

– У Цезаря были тысячи клиентов. Он этим славился. И теперь они твои, Октавиан. Усыновив тебя, он передал тебе не только родовое имя. Теперь ты можешь призвать на службу половину Рима, половину римских легионов, если захочешь. Вполне возможно, что и трибун Либурний теперь твой верный слуга, вместе с Гракхом.

Гай Октавиан нахмурился:

– Я не могу унаследовать их, как драгоценный камень или дом.

– Усыновление говорит, что можешь, – стоял на своем Меценат. – Да, найдется несколько недовольных, которые уйдут, но бесчестных ублюдков хватало всегда. Отныне ты сын божественного Юлия, Октавиан. Ты это осознаешь? Клятвы верности, которые они приносили ему, теперь перешли к тебе.

– Но я даже не знаю, кто они! – воскликнул центурион. – Какая мне польза от разговоров об этих тысячах? У меня есть только одежда, которая на мне, и лошадь где-то на дороге в Брундизий. Пока сенат не примет Lex Curiata, я нищий.

Меценат ответил не сразу. Некоторое время он смотрел на закопченные развалины здания сената – худший из многих шрамов, которые они увидели в городе за два предыдущих дня.

– Списки твоих клиентов где-то найдутся, и они не знают, что у тебя ничего нет. С этого момента ты должен вести такую игру, ради спасения своей жизни… и уничтожения врагов. Взять его имя – блестящий ход. Ты хочешь увидеть этих Освободителей поверженными? Тогда веди себя как наследник бога и самый богатый человек в Риме. Держи себя так, будто, щелкнув пальцами, ты можешь обрушить на любого гнев Марса. – Молодой человек на мгновение задумался. – Ты допустил ошибку, попросив помощи у консула. Возможно, у тебя уже достаточно верных сторонников в сенате, чтобы обеспечить нужный исход голосования и без него.

Гай Октавиан пристально смотрел на него:

– Я могу держаться как угодно, но это не принесет мне золота, в котором я нуждаюсь, и не приведет клиентов.

– Через пару часов у тебя встреча в Доме девственниц, – ответил Меценат. – Октавиан, с этого дня римляне будут почитать твое благоволение за счастье. Тебе не придется их искать. Они сами придут к тебе.

Глава 7

Октавиан шел к Дому девственниц бодрым и освежившимся. За несколько монет они с Агриппой и Меценатом сходили в баню и поели у уличного лотка. Да, теперь он носил тогу с чужого плеча, одолженную одним из друзей Мецената, но чувствовал себя гораздо увереннее. В парной, велев рабам-банщикам держаться подальше, трое друзей составили планы на будущее. И под солнцем, достигшим зенита, приемный сын Цезаря решительно вошел в храм, миновав и Гракха, и даже стражников, словно имел полное право их игнорировать. И действительно, они не посмели его остановить, так что через несколько шагов трое молодых людей сменили уличную жару на прохладу залов, предназначенных для поклонения богине. Возможно, мужчины постарше и не таращились бы столь откровенно, но весталки славились не только своей невинностью, но и красотой, а это сочетание только разжигало аппетит таких, как Цильний Меценат.

Квинтина Фабия появилась из каменной арки, чтобы приветствовать их. Она сменила утреннее официальное одеяние на столу из хлопковой ткани, которая не скрывала, а выставляла напоказ ее фигуру.

Легким шагом жрица подошла к Октавиану, взяла его за руки и поцеловала в щеку.

– Я скорблю за тебя и с тобой, – начала она. – Я надеялась, что прах Цезаря удастся собрать для могилы, но погромы были ужасными. Какое-то время никто не решался выйти на улицу. Я очень сожалею.

Октавиан моргнул. Он не ожидал сочувствия, и оно грозило достать до той части его души, где не утихала боль.

– Спасибо, – поблагодарил он весталку. – Думаю, в городе ты первый человек, от которого я услышал такие слова.

– Ты должен простить тех, кто во власти, по крайней мере за это. С наведением порядка дел у них по горло. Скажу честно, ты просто представить себе не можешь, как все было плохо.

– А эти Освободители? – спросил Гай Октавиан. – Где они прячутся?

– Некоторых, как Луция Пеллу, убила толпа. Остальные достаточно быстро поняли, куда дует ветер, и разбежались по своим поместьям и провинциям. Здесь ты их не найдешь, во всяком случае в этом году, но в сенате остались их сторонники. Со временем, я в этом не сомневаюсь, они тайком вернутся в Рим, пряча свои лица. – Верховная жрица пожала плечами, крепко сжимая руки юноши. – Я рада. Они пытались смыть позор содеянного, но граждане им не позволили. Хоть какая-то польза от этого хаоса.

– Мы можем перейти к делу, Квинтина? – спросил Цильний Меценат.

Женщина оглядела его с головы до ног:

– Вижу, ты снова здесь, Меценат. Сколько прошло лет?

– Не так и много, думаю, – отозвался молодой человек. – Ты прекрасно выглядишь.

– Не могу пожаловаться. Мне передать наилучшие пожелания твоей матери или ты сделаешь это сам?

– Вы знакомы? – спросил Октавиан.

– А как же, – безо всякого смущения ответил Цильний. – Квинтина Фабия – моя тетушка. Не самая любимая тетушка или что-то такое, знаешь ли. Просто тетя.

– И он далеко не самый любимый мой племянник, слишком уж ленивый, – не осталась в долгу Квинтина, но улыбка не сходила с ее лица. – А кто этот красивый и молчаливый мужчина? – кивнула она на Виспансия Агриппу.

– Агриппа? – переспросил Меценат. – Запах рыбы мог бы тебе подсказать, Квин. Он моряк, грубый и простой, но верный, как хороший пес.

Силач проигнорировал своего ехидного друга, потому что теперь Фабия сжимала его руки, и он почувствовал, как краснеет под ее пристальным взглядом.

– Меценат думает, что у него остроумные шутки, Агриппа. Я устала извиняться за него, – вздохнула жрица.

– В этом нет нужды, – ответил моряк. – Он просто нервничает. Утро выдалось… очень напряженным.

– Хорошо, что у него такие друзья. Его мать часто приходила в отчаяние, узнавая, с кем он водил компанию. Вы будете свидетелями в документе об изменении имени?

Меценат кивнул, мрачно глянув на Агриппу.

– Ладно, – согласилась весталка. – Тогда за дело.

Друзья последовали за ней по лабиринту комнат и коридоров. Размерами Дом девственниц во много раз превосходил круглый храм, двери которого открывались на Форум. Молодые женщины пробегали мимо в простых платьях, многие с рулонами пергамента или с перевязанными свитками.

Квинтина заметила интерес гостей к своим подчиненным и улыбнулась:

– Вы предполагали, что они целыми днями молятся? Мои девушки – часть бьющегося сердца Рима. Можете мне поверить, они знают о законах города больше, чем ораторы в судах или сенате. А когда время служения богине заканчивается, они без труда находят хороших мужей и уже знают, как управлять домашним хозяйством.

– Я никогда в этом не сомневался. – Произнося эти слова, Меценат споткнулся, заглядевшись на длинноногую молодую женщину, которая проходила мимо. От Фабии не ускользнул его взгляд.

– Разумеется, при условии, что они остаются дочерьми богини, – добавила она. – Если их чистота, скажем так, оказывается утеряна, их хоронят заживо… а виновного в этом мужчину сажают на кол перед толпой.

– Жестокое наказание, – задумчиво прокомментировал ее племянник.

– Но необходимое. Мужчины иной раз превращаются в волков, племянничек.

– Ужасно, просто ужасно.

Они добрались до двери из полированного дуба. Верховная жрица открыла ее и предложила войти. На большом столе лежали стопки восковых табличек и ровно нарезанные куски пергамента, рядом с чернильницами, тростинками для письма и прочими принадлежностями. Квинтина села за стол и оглядела стоявших перед ней молодых людей.

– Это простое дело. Я подготовила документ, чтобы ты подписал его в присутствии своих свидетелей, – сказала она Гаю Октавиану. – Я добавлю свое имя, и с этого самого момента ты станешь Гаем Юлием Цезарем. – Когда она произносила это имя, по ее телу пробежала легкая дрожь. – Не думала, что услышу его вновь так скоро. Это честное имя. Я надеюсь, ты не уронишь его достоинства.

– Не уроню, – ответил Октавиан. Он прочитал запись на листе пергамента, а потом все трое расписались тростинкой, которую дала им Квинтина.

Верховная жрица растопила комок воска в пламени масляной лампы. Колец она не носила, поэтому воспользовалась торцом железного стержня, чтобы поставить печать Весты. Октавиан проделал то же самое перстнем Юлия Цезаря, и она посмотрела на отпечаток с нежной грустью.

– Его любили, знаешь ли. Если ты окажешься хотя бы наполовину таким же, как он, тень Цезаря будет гордиться тобой.

Она взяла со стола миниатюрный колокольчик, позвонила и замерла в ожидании, когда дверь откроется. Вошла утонченно-красивая женщина и взяла документ из ее рук. Когда эта красавица проходила мимо Мецената, она удивленно вскрикнула и сердито посмотрела на него. Однако его лицо оставалось невинным.

– С этим покончено, – сказала Фабия. – Я надеюсь, ты понимаешь, что я не могла позволить аргентариям[8] войти в этот дом. Даже ваше присутствие в этих комнатах достаточно необычно. Так что они ждут в саду с дальней стороны. Из него калитка выводит на Палантинский холм.

– Аргентарии? – переспросил Октавиан.

На лице Квинтины отразилось недоумение.

– Ростовщики. Они все утро приставали ко мне, просили о встрече. А чего ты ожидал?

– Но мне не нужна ссуда… – начал наследник Цезаря.

Меценат фыркнул:

– С этого утра ни у кого нет такого кредита, как у тебя. Поэтому, если ты не собираешься жить на мои деньги, она тебе нужна.

Квинтина покачала головой:

– Похоже, вы ничего не понимаете. Они пришли не для того, чтобы предлагать деньги. Цезарь оставил депозиты в трех крупнейших объединениях аргентариев. Я думаю, они пришли сюда, чтобы узнать, что ты хочешь делать с золотом.

* * *

Марк Антоний оглядел сидящих перед ним сенаторов. Им пришлось проводить заседания в театре Помпея до восстановления здания сената, и они обнаружили, что своими размерами театр странным образом принижает их власть. В сенате эти люди полностью заполняли зал, а здесь их окружала тысяча пустых кресел, и они сами себе казались маленькими. Будучи консулом, Антоний обращался к ним со сцены, и его это вполне устраивало. Голос консула гремел, как и планировали архитекторы, голос любого сенатора, если они поднимались, чтобы что-то сказать, – тонко дребезжал.

Одну часть зала сенаторы сознательно избегали. Камень там оттерли дочиста, и сказать, где именно убили Цезаря, не представлялось возможным, но сидеть в той стороне все равно никто не хотел.

До начала сессии Марк Антоний терпеливо ждал вместе с сенаторами, пока писцы монотонно зачитывали список назначений, прошений и законов, которые предлагалось рассмотреть в этот день. Он с кем-то о чем-то говорил, когда уловил знакомые имена и прервал разговор, чтобы послушать. Кассий устроил себе высокий пост в Сирии, Брут в Афинах. Децим Юний уже отправился на север, многие другие – в Иерусалим, Галлию и Испанию, с тем чтобы подождать, пока в Риме все успокоится, а уж потом возвращаться в Вечный город. Марк Антоний желал одного: чтобы уехали они все. Светоний пока оставался, практически облысевший, с несколькими волосинками, зачесанными на череп. Теперь он представлял Освободителей в единственном числе. Всегда появлялся в компании Бибула, главного среди его сторонников и дружков. Они сидели плотной группой с Гирцием и Пансой – сенаторами, которым предстояло сменить Антония в конце консульского года. Консул чувствовал их неприязнь, когда они смотрели на него, но взгляды эти нисколько его не волновали.

Первым вопросом повестки дня стало обсуждение завещания Цезаря, прежде всего той его части, которую предстояло выполнять сенату. Те несколько человек, кто еще не ознакомился с деталями, испытали настоящий шок, узнав, о каких суммах идет речь. Более ста миллионов сестерциев предлагалось отдать гражданам Рима, а такое мероприятие требовало немалых усилий. Во-первых, следовало составить список всех граждан Рима, а во-вторых, подобрать сотни надежных людей, которые будут раздавать деньги. Марк Антоний ничем не проявлял внутреннего волнения, выслушивая занудные речи таких, как Бибул, требующих, чтобы сенат отложил выплаты. Разумеется, они не хотели, чтобы на каждой улице только и говорили что о щедрости Цезаря: будто не понимали, что эта птичка уже упорхнула.

– Сенаторы, – наконец взял слово Марк, позволив своему голосу загреметь над их головами и заставить замолчать Светония, тоже начавшего что-то говорить. – Граждане Рима прекрасно знают о том, что им дали. В этом нам не остается ничего другого, как исполнять волю Цезаря. Мы едва оправились от погромов. Вы хотите их возобновления? Деньги Цезаря есть во всех главных храмах, и шесть десятых монетного запаса сената помечены его именем. Так не дадим повода назвать нас ворами, особенно теперь, когда наша популярность так низка! Его желание должно быть выполнено, и быстро.

Светоний поднялся вновь, и его постоянно красное лицо перекосило от злобы.

– Эти деньги лучше потратить на восстановление города, – заявил он. – Почему мы должны раздавать им серебро, если за последний месяц они нанесли городу в десять раз больший ущерб? Я предлагаю отложить выплаты до полного восстановления Рима и начать его со здания сената. Неужели им сойдет с рук урон, нанесенный нашему городу? Пусть увидят, что их деньги идут на что-то стоящее. Пусть знают, что мы не боимся гладить их против шерсти и не собираемся вечно жить в страхе перед толпой.

Сотни голосов согласно загудели, и Марк Антоний почувствовал, как его горло сжалось от раздражения. Он задался вопросом: а не стоял ли за этой речью Кассий? Распределение денег Цезаря позволило бы достаточно быстро поднять престиж сената, и тем не менее очень уж многие сенаторы сразу поддержали Светония – их тонкие голоса уже наполнили огромный зал.

К неудовольствию консула, предложение об отсрочке платежей приняли огромным большинством, и сенаторы вновь расселись по скамьям, довольные тем, что показали всем свою власть. Антоний временно ушел со сцены, пока один из сотрудников сената зачитывал письма от командиров легионов, расквартированных в Галлии. Консул кипел от негодования, прекрасно понимая, что эта его неудача как ничто другое указывает на отношение сенаторов. От людей, которые правили Римом, не укрылось его странное поведение во время погромов. И теперь ему ясно давали это понять: он видел открытую враждебность на лицах тех, кто поддерживал Освободителей, да и не только их. Марк Антоний потер подбородок, скрывая раздражение. С одной стороны, сенат играл мускулами. С другой – появился юный дурак, назвавший себя Цезарем, наследник половины золота Рима. Конечно же, это раздражало.

И пока заседание сената продолжалось, Марк принял решение. Дискуссия между тем сместилась на легионы в Брундизии: предлагалось поставить на голосование вопрос об их осуждении. Сотни глаз скрестились на консуле. Теперь ему следовало высказаться по этому вопросу. Антоний вернулся на сцену, уже зная, что ему от них нужно.

– Сенаторы, мы слышали голоса, требующие наказать легионы, расквартированные в Брундизии, – начал он. Если он правильно просчитал настрой сенаторов, выходило, что они примут в штыки любое его предложение и заменят своим, прямо противоположным. – При нормальных условиях я бы с вами согласился, но сейчас условия далеки от нормальных. Командиры легионов – люди Цезаря. Практически без исключений. Его имя – по-прежнему талисман для граждан. Вы сказали, что нам не следует их бояться, и я это принимаю, но нужно ли нам продолжать топтать их гордость, пока они не озлобятся еще сильнее и не взбунтуются? Сможет сенат выдержать еще один удар по собственному достоинству? Я думаю, нет. Как и многие другие, легионы в Брундизии не знали, что делать, пока в Риме царило безвластие. Однако это в прошлом. Теперь порядок восстановлен, и, если мы будем мстить по мелочам, уважения нам это не прибавит. Некоторые из вас уже говорили о казни каждого десятого, но вы подумали, как отреагирует на это Рим? Один человек из десяти, забитый до смерти своими товарищами, и за что? Только за то, что они не сдвинулись с места, когда в Риме царил хаос? Едва ли это достаточно веская причина.

Сердце консула радостно забилось, когда он увидел, как поднялся Бибул, чтобы ответить ему. Встал и Светоний. Марк Антоний глубоко вдохнул, понимая, что на карту поставлено его будущее. Первым он дал слово Бибулу, а сам сел, пока тот говорил.

– Прискорбно слышать, что полномочия сената обсуждаются подобным образом, – отчеканил Бибул, и его сторонники одобрительно загудели. – Имея на то полное право, мы обсуждаем легионы, которые отказались выполнить приказ в момент государственного кризиса… и консул просит нас простить их, не назначив никакого наказания? Это невероятно. Вместо этого я предлагаю, чтобы один из консулов взял на себя исполнение воли сената и лично проследил за тем, чтобы виновные понесли наказание. Я предлагаю отправить консула Марка Антония в Брундизий, чтобы под его надзором в шести легионах был казнен каждый десятый. Публичная казнь нескольких тысяч солдат сделает для поднятия нашего авторитета гораздо больше, чем любые пламенные речи. И оставит такую зарубку в памяти легионов, что в будущем у нас еще долго не будет никаких мятежей. «Вспомните Брундизий», – будут говорить они, и любой мятеж умрет, еще не родившись.

Под торжествующие крики Бибул вскинул руки, призывая к тишине.

– При последних погромах мало кто из нас оказался таким же удачливым, как консул, – продолжил он. – В отличие от него, мы потеряли собственность и рабов из-за пожаров и грабежей. Возможно, если бы он пострадал так же, как мы, он бы лучше понимал, что поставлено на карту.

Гром аплодисментов заполнил зал. Лицо Марка Антония оставалось бесстрастным. Действительно, его собственность осталась нетронутой, тогда как дома многих сенаторов подверглись полному разгрому. Он был другом Юлия Цезаря. Все помнили о знаменательной речи у тела Цезаря, в которой он, по сути, призвал толпу отомстить за убийство правителя. В сенаторах горожане видели тех, кто убил Юлия, и поквитались с ними.

Когда Бибул сел, Антоний поднялся, рассудив, что нужный момент настал и незачем давать слово еще и Светонию, которого он давно терпеть не мог.

– Я слуга Рима, о чем прекрасно известно сенатору Бибулу, – заговорил он. – Если таково решение сената, я отвезу ваш приказ в Брундизий. Я это сделаю. Но пусть и мои возражения будут записаны. Такое действие может рассматриваться исключительно как месть в тот самый момент, когда нам надо объединяться. Я ставлю вопрос на голосование.

Голосование много времени не заняло, и театр вновь наполнился торжествующим ревом. Бибул сидел, довольный собой. Друзья хлопали его по спине. Они показали, что думали о фаворите Цезаря.

Марк Антоний продолжал играть свою роль. Он подождал, пока будут произнесены еще какие-то речи и пройдет обсуждение остальных дел. Наконец сенаторы закончили заседание. Консул молча посмотрел, как уходит торжествующий Бибул, окруженный сторонниками, и покачал головой. Юлий никогда не рассказывал о произошедшем между ними разладе, но Марк навел справки по своим каналам и узнал, что Цезарь забрал группу детей-рабов из дома бывшего консула, после чего распределил их по бездетным семьям. Бибул заменил их взрослыми и с того дня не покупал ни одного ребенка. Сложить два и два не составляло труда, и теперь Марк Антоний гадал, не вернулся ли Бибул к прежним забавам, раз уж Цезаря больше нет. Он решил, что за ним необходимо установить слежку. Один раз его карьера рухнула. Почему бы не повторить?

Выйдя из театра Помпея, Марк Антоний посмотрел на Марсово поле, виднеющееся вдали, огромный плац в черте города. Сейчас его скрывали от глаз палатки верных ему легионов, и сомнения охватили его. Устанавливая контроль над армией в Брундизии, он бросал вызов сенату. Легионы, которые он видел перед собой, могли получить приказ выступить против него. Когда вокруг собрались ликторы, Антоний вскинул подбородок. Он прошел длинный путь, поднялся очень высоко, и негоже ему вновь плюхаться в море людей, заявляющих, что они правят Римом. Нет, он последует примеру Цезаря. Такие люди, как Бибул и Светоний, не смогут остановить его. Впервые за многие годы консул подумал, что чуть лучше понимает Цезаря. Он чувствовал, что готов принять вызовы, которые бросает ему будущее. Чтобы править Римом, ему требовались легионы Брундизия. Когда они станут под его команду, сенат ничего не сможет с ним поделать. Ради этого стоило и рискнуть.

Глава 8

Вечер уже ложился на Рим серыми тенями, когда Октавиан добрался до нужной ему улицы на Авентинском холме, где проживал консул. Он зевнул, подавляя усталость. С самой зари, когда Квинтина зачитала завещание Цезаря, он не останавливался ни на минуту. Ему пришлось посетить три разных дома в Риме, полных рабов и прислуги, которые теперь принадлежали ему. Голова шла кругом. Гай Октавиан прибыл в Рим без гроша за душой, но завещание великого родственника разительным образом переменило его судьбу. При жизни предсказать решения Юлия Цезаря не представлялось возможным – он игнорировал законы и правила, если видел кратчайший путь к достижению поставленной цели. Октавиан учился у него. Прояви он нерешительность, враги могли собраться с силами и отнять у него едва обретенную власть и богатство.

Его удивило, что собственность консула осталась в целости и сохранности. На соседних улицах он проходил мимо пожарищ и видел такое, чего на семи холмах не случалось уже добрую сотню лет, а то и больше. Но строители уже работали, и их усилия оплачивались богатыми хозяевами превращенных в руины домов. Октавиан точно знал, что город в самом ближайшем будущем залижет раны. А дома Марка Антония и вовсе остались нетронутыми – такую награду он получил за речь, воспламенившую толпу.

– Мы с Меценатом думаем, что это ужасная идея, – попытался остановить его Агриппа, когда они поднимались на холм.

Гракх шел вместе с ними, да и вообще весь день пытался принести им какую-то пользу. Мотив для его внезапной верности сомнений не вызывал, и Цильний Меценат при каждом удобном случае упражнялся по этому поводу в остроумии, но лишний меч еще никому не мешал, и Октавиан не отсылал легионера прочь.

Наследник Цезаря не ответил, и они вчетвером подошли к массивной дубовой двери, встроенной в стену, которая тянулась вдоль вымощенной камнями улицы. Агриппа наклонился к маленькой железной решетке, заглянул в нее, и от увиденного во дворе его брови взлетели вверх. Там царила суета – больше десятка рабов бегали туда-сюда, загружали телеги, выводили из конюшни лошадей и запрягали их.

– Похоже, ты выбрал не самое удачное время. У консула дел по горло. Я бы не отвлекал его, Октавиан, – вновь взялся за свое Агриппа.

– А я считаю, его надо отвлечь. И тебе пора привыкать к моему новому имени. Я имею на это право, по родству и усыновлению, – упрямо стоял на своем приемный сын Цезаря.

Его рассудительный друг пожал плечами:

– Постараюсь запомнить, Юлий. О боги, пока язык не поворачивается так тебя называть!

– Со временем станет легче. Повторение – мать учения.

Во дворе один из суетящихся рабов заметил человека, приникшего к решетке, и подошел к двери, размахивая руками.

– Чего бы ты ни хотел, консул занят, – заявил он. – Если ты пришел по официальному делу, обратись к своему сенатору.

– Скажи ему, что пришел Цезарь, – подал голос Октавиан. – Думаю, он выйдет ко мне.

Глаза слуги широко раскрылись.

– Да, господин. Я дам ему знать. – Раб ушел, оглядываясь через каждые несколько шагов, пока не скрылся в доме.

– Ты здесь ничего не добьешься, знаешь ли. – Меценат покачал головой. – Даже твой новый пес это знает, ведь так, Гракх? – Легионер молча смотрел на Октавиана. – Разве что разозлишь влиятельного человека.

Марк Антоний вышел во двор, раздраженный и раскрасневшийся. Он отдавал на ходу приказы, и все новые люди выбегали во двор, сгибаясь под сундуками и тюками, перевязанными кожаными ремнями.

Консул дал знак человеку, охранявшему дверь изнутри. Послышался скрежет выдвигаемых засовов, дверь бесшумно повернулась на смазанных петлях, и хозяин появился в проеме. На лице его читалось недовольство. Он обратил внимание, что явившиеся к нему четверо мужчин вооружены, и его губы сжались в узкую полоску.

– Что вдруг показалось тебе таким важным, раз ты беспокоишь меня в моем доме? – спросил он Октавиана. – Ты думаешь, что имя Цезарь обладает такой силой?

– Оно привело тебя сюда, – ответил тот.

Марк Антоний продолжил разговор после короткой паузы. Письмо сената разрешало ему отправиться в Брундизий в сопровождении нескольких слуг, но на самом деле он увозил с собой всех, включая жену и детей. Консул не знал, когда вернется, и мыслями пребывал в лабиринте политики сената. Думать о мальчишке, который именовал себя Цезарем, он теперь хотел меньше всего.

– Наверное, ты не обратил внимания, что я занят, – сказал он раздраженно. – Приходи ко мне, когда я вернусь в Рим.

– Консул, люди говорят о тебе как о друге Цезаря. Я прочел запись твоей речи, и она… это была честная речь, независимо от того, что произошло потом. Однако сенат не утвердил его завещание и не утвердит без твоей поддержки. Когда граждане Рима получат причитающиеся им деньги?

– Сожалею. Сенат уже проголосовал. Они выплатят деньги после восстановления города. Какое-то время меня в Риме не будет, по приказу сената. Ничего больше я сделать не могу.

Октавиан пристально смотрел на Марка Антония, не в силах поверить услышанному.

– Я пришел к тебе с миром, потому что думал, что ты поддержишь меня, – вздохнул он.

– Что ты думал, меня не касается, – отрезал Марк и повернулся направо, к невидимому с улицы человеку. – Закрой дверь!

И она начала закрываться, но Октавиан уперся в нее рукой.

– Консул! Я добьюсь справедливости, с тобой или без тебя, – пообещал молодой человек. – Я увижу убийц Цезаря поверженными, как бы они себя ни называли и где бы они ни прятались! Неужели ты встанешь рядом с ними, поправ честь своего друга?

Он услышал, как фыркнул Марк Антоний, уходя в глубину двора. Давление на дверь усилилось: слуга навалился на нее всем телом. Она захлопнулась перед самым носом Октавиана, и тот в ярости забарабанил по ней кулаком.

– Консул! Выбери, с кем ты! Если с ними, я…

– Ради богов, хватай его! – вырвалось у Мецената.

Они с Агриппой схватили своего товарища за плечи и оттащили от консульской двери.

– Более глупой идеи у тебя еще не возникало, – мрачно бросил Меценат, когда они уводили Октавиана с холма. – Почему бы тебе не поделиться с сенатом всеми своими планами?

Тот стряхнул его руку и, кипя от ярости, оглянулся на дверь, словно намеревался вышибить ее одним лишь злобным взглядом.

– С ним следовало поговорить. Если у него есть разум, он должен понимать, что я его естественный союзник. Если б он не был таким слепцом!

– А ты думал, он примет тебя с распростертыми объятьями? – спросил Цильний. – Он консул Рима!

– А я приемный сын Цезаря и его наследник. Это ключ ко всем замкам, что с Марком Антонием, что без него.

Меценат отвернулся, встревоженный настырностью своего друга.

– Уже поздно, – напомнил Агриппа. – Как насчет того, чтобы вернуться в тот дом на Эсквилинском холме?

Октавиан зевнул от одной только мысли о сне. Речь шла о доме, который он унаследовал этим утром, получив документы от аргентариев.

– Без закона, принятого сенатом, я еще не являюсь официальным наследником Цезаря. – Тут ему в голову пришла новая мысль, и он остановился как вкопанный, а вместе с ним замерли и остальные. – Но тысячи людей слышали, как верховная жрица зачитывала завещание. Для аргентариев этого вполне хватило. Закон не принят, но что с того? Люди знают.

– У людей нет власти, – возразил Агриппа. – Они могут устраивать погромы, но все равно бессильны.

– Это правда, – кивнул Октавиан, – но жрицу слушали и солдаты. Легионы на Марсовом поле знают, что я Цезарь. И это сила, которой хватит на все!

* * *

К наступлению ночи консул и его кортеж отъехали от Рима лишь на три мили, направляясь на восток. Марк Антоний сделал короткую остановку у стен города: спешился, чтобы зажечь и поставить жаровню с благовониями перед статуей Януса. Бог начал и ворот представлялся подходящим патроном для всего, чего он намеревался добиться.

Более сотни мужчин и женщин отправились с ним в эту поездку. В центре кортежа находилась его жена, Фульвия, с двумя их сыновьями, Антиллом и Павлом[9], и дочерью Клодией от ее первого брака. Их окружали многочисленные секретари, охранники и рабы, как пешие, так и конные. Поводья лошади Антоний привязал к колеснице, в которой находилась Фульвия, укрытая от вульгарных взглядов. Он слышал, как за деревянными стенками ссорятся мальчишки, по-прежнему недовольные тем, что он не позволил им ехать верхом рядом с ним. Только жена знала обо всех его планах, но консул не сомневался, что она никому ничего не скажет. Он спрыгнул на дорогу и зашагал рядом с колесницей, разминая ноги перед долгой скачкой.

Легионы в Брундизии хранили верность Юлию, хранили до такой степени, что отказались выполнять приказы сената, считая, все его члены замараны связью с Освободителями. Консулу это открылось как раз во время злобной речи Бибула. Антоний не планировал возглавить тех, кто любил Юлия Цезаря, но мог выступить и в этой роли. Легионы Брундизия, конечно, последовали бы за ним, если бы он попросил их именем Цезаря.

Когда он шагал рядом с каретой, перед его мысленным взором возникло лицо Октавиана, и Марк Антоний застонал от раздражения. Этот мальчишка отвлек его в тот момент, когда не мог он себе позволить отвлекаться. Шесть легионов ждали на берегу, несомненно страшась гнева сената. Они еще не подняли мятеж, по крайней мере формально. Если он найдет слова, которые они услышат, тогда они ему подчинятся. Именно такой маневр предпринял бы Юлий, и эта мысль согрела сердце консула.

С энергией молодого человека Марк Антоний поставил ногу на подножку и запрыгнул в карету, протиснувшись в узкую дверь. Фульвия и ее дочь играли с длинной ниткой, накидывая ее на пальцы. Они смеялись, но, когда глава семьи появился в карете, смех резко оборвался. Антоний кивнул сыновьям и приемной дочери и потрепал Антилла по волосам, шагнув мимо него.

Фульвия, переступив порог тридцатилетия, раздалась в бедрах и талии, но ее кожа и черные волосы оставались такими же роскошными. Клодия отодвинулась, уступая Антонию место, и Фульвия протянула руки к мужу. Нога консула за что-то зацепилась, и он чуть не упал на жену, но удержался и плюхнулся рядом с ней на скамью. Павл вскрикнул, и Клодия шлепнула его по ноге, отчего мальчик злобно глянул на нее. Марк наклонился к Фульвии и зашептал ей на ухо:

– Думаю, я всю жизнь ждал такого шанса.

Он улыбнулся, а она, с обожанием глядя на мужа, поцеловала его в шею.

– Предзнаменования хороши. Мой прорицатель потрясен знаками, явившимися этим утром.

От этих слов настроение у Марка не улучшились, но он кивнул, довольный тем, что супруга счастлива. Если он что-то уяснил для себя за годы, проведенные рядом с Цезарем, так только одно: знаки и внутренности животных имели куда меньшее значение, чем быстрый ум и сила.

– Я поеду вперед. Увидимся в Брундизии, и надеюсь, за моей спиной будут стоять не только охранники.

Жена подмигнула ему, улыбнулась, а сыновья тут же пожелали знать, о чем речь. Марк Антоний с любовью потрепал их по волосам, на прощание поцеловал Клодию и Фульвию, открыл дверцу и спрыгнул на дорогу, оставив супругу отвечать на бесконечные вопросы детей.

Через несколько секунд он запрыгнул в седло и стал отвязывать поводья своего жеребца. Его личные охранники уже ждали его – им не терпелось тронуться в путь. На римских дорогах они не опасались рытвин и колдобин и до зари могли проскакать двадцать миль.

* * *

Слабый свет восходящего солнца с трудом проникал через пустотелое стекло окон под потолком. Меценат сидел, наслаждаясь ощущением полного расслабления, какое можно получить только в бане частного дома. Пар заполнял его легкие при каждом вдохе, и он едва различал своих спутников.

До их прибытия городской дом Цезаря пребывал в полусне: в нем давно никто не жил, и большую часть мебели закрывали пыльные полотнища коричневой ткани. Но за несколько часов прислуга разожгла все печи, и теперь пол стал достаточно теплым, чтобы ходить по нему босиком. С появлением нового хозяина рабы принесли с рынка свежие фрукты и начали готовить еду. Цильний лениво думал о том, что, возможно, он с друзьями сидит там, где раньше сидел Цезарь. Где и сейчас сидит Цезарь, поправил он себя с улыбкой, глядя сквозь туман на Октавиана. Мокрый от пота и пара, его друг глубоко ушел в свои мысли и застыл в крайнем напряжении. Мышцы на его руках и плечах вздулись, словно туго натянутые жгуты. Меценат вспомнил, как его друг потерял сознание, побледнев как полотно. Он не хотел увидеть это вновь.

– Готовы для холодного бассейна и массажа? – спросил он своих товарищей. – Это поможет расслабиться.

По счастью, хотя бы здесь Гракх отсутствовал. Цильний Меценат велел ему вдохнуть в дом жизнь. Легионер по-прежнему прилагал все силы к тому, чтобы ему позволили остаться, и Октавиан пока не возражал. И пусть полного доверия охранник Либурния не заслужил, молодым людям доставляло определенное удовольствие иметь дело с человеком, который так жаждал золота.

– Агриппа? – позвал Меценат. – Ты как?

– Пока не хочу, – пророкотал тот, и его голос эхом отразился от стен.

– Окт… Цезарь? – поправился патриций.

Октавиан открыл глаза и устало улыбнулся:

– Спасибо. Мне надо привыкнуть к новому имени. Здесь мы одни, и я не хочу, чтобы нас подслушали. Останься.

Меценат чуть пожал плечами, выпустил теплый воздух из легких и вновь вдохнул полной грудью.

– Надеюсь, сегодняшний день будет не таким трудным, как вчерашний, скажу я вам. – Он покачал головой. – Только что спокойно отдыхал с друзьями, а теперь ни минуты покоя. Морское плавание, бешеные скачки, угрозы маленьких людишек вроде трибуна. Я думаю, может, нам отдохнуть несколько дней? Это всем пойдет на пользу. Я, по крайней мере, высплюсь. Юлий жил в отличном доме. Отдаю ему должное.

– Нет у меня времени, чтобы тратить его попусту, – отрезал Октавиан. – Убийцы Цезаря зарылись в землю, и моя задача выкопать их из-под земли и прибить лопатой. Окажись ты на моем месте, ты поступил бы так же.

– Что ж, я на твоем месте, в смысле, в твоем доме, или, по крайней мере, в одной с тобой бане. И я совершенно в этом не уверен, – ответил Меценат, наслаждаясь теплом и почесывая спину, а потом прислонился к более прохладной стенке. Из них троих он сидел ближе всех к медному корыту, в котором кипела вода, добавляя пара, и особенно наслаждался расслаблением, которое несло с собой тепло.

– Мне нужна информация, Меценат, – отвлек его от приятных мыслей Октавиан. – Ты говоришь, у меня тысячи клиентов, готовых поддержать меня, но я не знаю, кто они. Я должен осмотреть все, что принадлежало Цезарю, связаться с его шпионами, выяснить, продолжат ли они работать и на меня. Как я понимаю, мне надо выплачивать деньги тысячам людей, поэтому мне нужна хотя бы сотня грамотных доверенных лиц, которые этим бы занялись.

Цильний усмехнулся:

– Я вижу, что рос ты не со слугами. Сам ты ничего этого не сделаешь, или у тебя не останется времени ни на что другое. В любом твоем доме есть управляющие. Поручи им эту работу. Солнце только взошло, но к полудню они сделают все, что тебе нужно, чтобы выслужиться перед новым хозяином. Дай им шанс потрудиться на тебя. Они это любят, поверь мне. У них появляется цель в жизни, а их благородные хозяева освобождаются от утомительных мелочей.

Агриппа провел рукой по влажному от пота лицу.

– Слушая тебя, всегда узнаешь много нового, Меценат, – сказал он. – Как, должно быть, любят тебя рабы, зная, в чем цель их жизни.

– Да, любят, – самодовольно ответил его знатный друг. – Для них я – поднимающееся солнце, первое имя, которое приходит им на ум, когда они просыпаются, и последнее, когда засыпают. Если Цезарь предоставит нам несколько дней для отдыха, я покажу тебе мое поместье на холмах около Мантуи. От тамошней красоты у тебя захватит дух.

– Жду с нетерпением. – Агриппа поднялся. – Но пока я уже наелся жарой. Иду в холодный бассейн и на массажный стол.

– Чуть обожди, друг мой, – остановил его Гай Октавиан, когда Меценат тоже начал подниматься. – Обожди и скажи мне, хорошо ли я все продумал. – Оба мужчины сели, и он продолжил: – Сенат наводнен Освободителями или, по крайней мере, их сторонниками. Многие удрали, но мы можем исходить из того, что сенат будет их защищать, ради собственных интересов. Это мы уже знаем. Они никогда меня не поддержат, а Марк Антоний – мой естественный союзник, даже если он этого не понимает. Однако они отослали консула прочь, и сейчас в городе его нет, он вышел из игры. А те, кто остался, – мои враги, чуть ли не все до последнего человека.

– Веселиться тут нечему, – заметил Цильний. – Именно они принимают законы, если ты вдруг об этом забыл.

– Но они подкрепляют законы легионами, – указал Октавиан. – Легионами, которые собрал Цезарь для военной кампании. Легионами, которые или сформированы им, или принесли ему клятву верности. Как я понимаю, я могу потребовать у них выполнения этой клятвы, точно так же, как и от моих клиентов.

Меценат замер, и его мечтательное настроение как рукой сняло.

– Ты об этом говорил вчера вечером? – уточнил он. – Легионы провели последний месяц на улицах города, убивая погромщиков и устанавливая комендантский час. Они теперь служат сенату, независимо от того, как намеревался использовать их Цезарь. Ты не можешь всерьез рассчитывать, что они поднимут мятеж вместе с тобой.

– Почему нет? – сердито ответил Октавиан Фурин. – Марка Антония в городе нет, и теперь ими командуют те самые беззубые предатели, которые объявили амнистию убийцам Цезаря. Никто за это не ответил – пока никто. Я видел их верность, Меценат. Я видел их в Галлии и в Египте. Они никогда его не забудут. И я его сын, Цезарь.

Меценат встал и открыл дверь. Огонь пылал в очаге, и двое рабов тут же подошли, чтобы исполнить любое указание нового хозяина и его гостей. Но друг Октавиана отослал их взмахом руки, не желая, чтобы те подслушивали. Пар стал таким густым, что даже туманил разум, и Меценат несколько раз вдохнул более прохладного воздуха.

– Пойдем в бассейн, Цезарь, – позвал он. – Это прочистит тебе голову, прежде чем ты выберешь курс, который может привести только к распятию за предательство.

Гай Октавиан грозно зыркнул на него, но поднялся вместе с Агриппой, и втроем они пошли к глубокому, темному бассейну. Ледяная вода просто обжигала, но Меценат без колебаний спустился в бассейн, несмотря на то что по всему его телу тут же побежали мурашки. Агриппа присоединился к нему, зашипев сквозь стиснутые зубы. Последовал за ними и Октавиан, согнув колени, чтобы вода дошла до шеи. Когда он заговорил, его зубы так стучали, что друзья едва разобрали его слова.

– Ты думаешь, я должен жить на солнце, М-меценат? Как ты говорил, нужно было выбрать Александру Великому, когда перед ним лежала вся жизнь? Я н-не поверил в это тогда и не верю теперь. Я не успокоюсь, пока не умрут все Освободители. Ты это понимаешь? Я рискну и своей, и твоей жизнью тысячу раз, пока не доведу дело до конца. Жизнь – это риск! Я чувствую, как тень Цезаря наблюдает за мной, и кто еще отомстит за него? Не Марк Антоний. Это моя обязанность, и я не собираюсь тратить попусту даже один день.

От холода у него онемело тело, руки не желали слушаться, и он с трудом вылез из бассейна. Агриппа тут же последовал за ним, а Меценат задержался. Его загорелые руки и ноги резко контрастировали с белизной тела. Холод сковывал движения, но сердце билось быстро и гулко.

– Хорошо. – Молодой аристократ протянул руку согревающимся на краю бассейна товарищам. – Вытащите меня. – Агриппа схватился за нее и помог ему вылезти из воды. – Я не бросаю друзей только потому, что они решили разъярить сенат и легионы Рима.

Глава 9

Группа мужчин, оседлавших коней у городского дома Цезаря на Эсквилинском холме, оказалась куда многочисленнее четырех усталых путников, которые вошли в дом прошлым вечером. Октавиан последовал совету Мецената и назначил нескольких старших по положению рабов своими уполномоченными. И они определенно старались не подвести своего нового хозяина. Прежде всего из других имений Юлия Цезаря привели лошадей, подготовленных для марш-бросков и сражений. Десяток людей разъехались по поместьям Цезаря, включая и сад на берегу Тибра, еще не переданный городу, чтобы собрать и привезти все имеющиеся там записи и списки.

Меценат настоял, чтобы Гракх тоже сходил в баню, прежде чем сопровождать их. Волосы легионера еще не высохли, а лицо оставалось красным после парной, но, помывшись, все они чувствовали себя гораздо лучше. Казалось, все недоразумения и злоключения остались в прошлом, сошли с них, как сходит черная грязь под бронзовым стригилем[10] и маслом.

Спускаясь с холма, необычная группа привлекла внимание уличных мальчишек. Октавиан решил, что они надеются получить несколько монеток. Но мальчишки не протягивали руки и не приближались. Молодой человек подумал даже, не подослал ли их кто-то, чтобы следить за его перемещениями. Едва ли в Риме удалось бы найти более дешевых шпионов. Однако на каждой улице, которую он пересекал со своими людьми, толпа росла и состояла уже не только из беспризорников. Мужчины и женщины указывали на него своим друзьям, шепча имя Октавиан, а чаще – Цезарь. Они тоже шли за ним, и вскоре за конным отрядом, направляющимся на Марсово поле, следовали уже десятки людей, а потом их число дошло до доброй сотни.

Наследник Цезаря сидел на жеребце выпрямившись, одетый в броню, которую в доме ему подогнали по росту и фигуре. Цильний Меценат, тоже в броне, добавил к ней плащ, хотя, насколько знал Гай Октавиан, он не имел никакого воинского звания. Сам молодой человек подумал о тоге, однако он, в отличие от Мецената, командовал римскими солдатами, а офицерский плащ давал сигнал тем, кто знал о подобных нюансах.

Когда они выехали на рыночную площадь, вся торговля прекратилась вместе с разговорами, и Октавиан вновь услышал, как над площадью прошелестело имя Цезаря. К тому времени, когда всадники добрались до подножия Капитолийского холма, их сопровождали уже многие сотни мужчин и женщин, и все старались разглядеть одного-единственного человека. Его новое имя звучало в выкриках со всех сторон, привлекая все больше людей. А сам он смотрел прямо перед собой.

– Не оборачивайся, – Меценат приблизился к нему, – но я думаю, нас преследуют.

Октавиан Фурин фыркнул – напряжение вызвало нервный смех. Он начал подниматься на Капитолийский холм и не останавливался, пока конный отряд не добрался до вершины. С другой стороны под ними высился театр Помпея, размерами в три раза больше старого здания сената. Толпа начала спускаться с холма. Флагов над крышей театра не было. Сенат в этот день не проводил заседания, хотя Октавиан не сомневался, что они слышали о его продвижении по городу. Он мрачно улыбнулся. «Пусть знают, – подумал он. – Пусть задумаются».

На перекрестках Агриппа обращал его внимание на охраняющих их легионеров. Те в изумлении смотрели на идущую из города разношерстную толпу. Октавиан видел, что солдаты о чем-то оживленно говорили между собой, но не оглядывался, чтобы посмотреть, присоединяются ли они к толпе. Им все равно в самом скором времени предстояло узнать, что он задумал.

За театром Помпея находилось огромное, ровное, как стол, Марсово поле, которое никогда не пустовало. Римляне упражнялись здесь в боевых искусствах, сюда они приходили голосовать, а при подготовке к войне сюда же созывались легионы, готовые выдвинуться в поход. Те, кто собрался на поле по приказу Юлия Цезаря, чтобы отправиться на войну с Парфией, провели здесь гораздо больше времени, чем ожидали, и следы столь долгого пребывания можно было заметить повсюду, от выгребных ям и траншей до тысяч палаток из промасленной кожи и даже маленьких зданий, выросших на равнине. Октавиан вел свою колонну к центру поля.

Седьмой Победоносный и Восьмой Геминский легионы расположились двумя одинаковыми лагерями в полном соответствии с инструкциями, разработанными еще дядей Цезаря, консулом Марием. За последние полстолетия ничего не изменилось, и, подъезжая к внешней стене, Октавиан ощутил волну ностальгии. Из уважения к древней римской равнине легионеры не стали насыпать высокую земляную стену, как требовала инструкция. Вместо этого каждый лагерь огораживал забор из массивных плетеных корзин, каждая в рост человека, наполненных камнями и землей, – скорее символическая, чем настоящая преграда.

У самых ворот Гай Октавиан оглянулся и изумленно моргнул, увидев, как много людей пришло с ним из города. Как минимум тысяча человек шагала следом, с веселыми, улыбающимися лицами, словно участвуя в праздничной процессии. Он покачал головой, просто не веря своим глазам, а с другой стороны, понимая, что к чему: сработала магия имени, которое он взял. И разумеется, толпа напоминала, что римляне поддерживают Цезаря, а не сенат, который его убил.

Горячее послеполуденное солнце уже жгло спину, когда Октавиан остановился. Два легионера, охранявшие въезд в лагерь, смотрели прямо перед собой, не поднимая глаз на всадника, который остановился перед ними. Молодой человек терпеливо ждал, похлопывая жеребца по шее. Он видел, как солдаты торопливо вбегали в лагерь, чтобы сообщить о его приближении, и мог позволить себе подождать, пока офицеры приедут к нему, чтобы засвидетельствовать свое почтение и признать права, которые давало ему усыновление Цезарем и наследство.

Словно прочитав его мысли, Меценат наклонился к нему:

– Теперь никаких колебаний, мой друг. Покажи им чуточку патрицианского высокомерия.

Октавиан коротко кивнул.

Четверо всадников уже спешили к воротам. Сначала виднелись только головы, пока они не выехали на центральную улицу лагеря. С разделявшего их расстояния в несколько сот шагов Гай Октавиан видел, что двое из них одеты в плащи и броню, инкрустированную серебром, а двое – в белые тоги с широкой пурпурной полосой по краю.

Виспансий Агриппа с довольным видом глянул на Октавиана. Не так и давно, в Брундизии, они с огромным трудом добились встречи с одним военным трибуном. А теперь два легата и два военных трибуна спешили к человеку, который даже не просил их об этом.

– Похоже, имя Цезаря по-прежнему в цене, – пробормотал Агриппа.

Октавиан не ответил, и его лицо стало жестким.

Римские офицеры натянули поводья, сначала оглядев толпу горожан, а потом скрестив взоры на предводителях всей этой процессии. Римляне притихли, и напряжение заметно нарастало. Момент возник тонкий, потому что первым полагалось здороваться человеку низшего ранга, но никто не знал, какой ранг носил теперь Октавиан. После неловкой паузы старший легат откашлялся.

– Как мне обращаться к тебе? – спросил он.

Наследник Цезаря смерил его взглядом. Это был мужчина лет под пятьдесят, с седыми висками, много повидавший, с глубокими морщинами на лице и задубевшей кожей. Он прошел с десяток военных кампаний, но глаза его светились живым интересом, такие молодые.

– Называй меня Гаем Юлием Цезарем, – ответил Октавиан, словно удивленный вопросом. – Сыном человека, который сформировал твой легион и требовал от тебя абсолютной верности. Ты Марк Флавий Силва, легат Седьмого Победоносного. Мой отец всегда хорошо отзывался о тебе.

Рука мужчины лежала на луке его седла.

– Такие слова для меня честь, Цезарь, – произнес он. – Мой спутник…

– …Тит Паулиний, легат Восьмого Геминского, – прервал его Октавиан. – Мы уже встречались, в Галлии.

– Это он, – пробормотал второй легат. Теперь предстояло представиться трибунам, но Флавий Силва кивнул и заговорил первым:

– В честь Цезаря мы приглашаем тебя в лагерь. Могу я узнать, что привело сюда такую толпу из Рима? Последний час я получаю тревожные донесения. Погромы еще не забыты, во всяком случае в моем легионе.

Он недовольным взглядом окинул толпу за спиной важного гостя, но люди смотрели на него, не испытывая ни малейшего страха, зачарованные. Октавиан пожевал нижнюю губу. Он почувствовал, что легатам будет гораздо проще говорить и действовать без свидетелей. Да он и сам не собирался приводить сюда столько людей.

Молодой человек развернул лошадь и обратился к толпе.

– Теперь расходитесь по домам, – приказал он. – Вы узнаете, когда я вернусь в Рим. Это узнают все.

Легат Силва хмыкнул и обменялся нервным взглядом с коллегами. Гай Октавиан продолжал смотреть на толпу, ожидая. В задних рядах некоторые еще застыли на месте, чтобы получше разглядеть нового Цезаря, но остальные уже поворачивались. Они так и не поняли, зачем пришли, но не могли устоять перед магией имени и при этом не чувствовали себя обманутыми. Октавиан все смотрел на них, изумленно качая головой.

– Они просто хотели посмотреть на меня, – едва слышно прошептал он.

Агриппа хлопнул его по плечу.

– Разумеется, хотели. Они любили Цезаря. Помни об этом, когда будешь иметь дело с сенатом, – предупредил он друга. Голос напоминал рокот далекого грома.

Повернувшись, Октавиан увидел, что командиры легионов пристально наблюдают за ним.

– Что ж. – Он вспомнил совет Цильния Мецената о римском высокомерии. – Ведите меня. Нас ждут великие дела.

Два легата и их трибуны развернули коней. Октавиан, Меценат и Агриппа ехали с ними вровень, благо ширина центральной дороги позволяла это. Гракх следовал за ними, молясь богу своего дома, чтобы его не убили в этот день. Ему просто не верилось, что четверо мужчин такого ранга прискакали к воротам, чтобы встретить Октавиана. Он решил, что в первую же свободную минуту пошлет еще одно донесение трибуну Либурнию в Брундизий.

* * *

Командирский шатер Седьмого Победоносного легиона размерами не уступал одноэтажному дому. Стойки и решетка над их головами удержали бы его на месте и при сильном ветре. Опытные конюхи увели лошадей, чтобы напоить и накормить. Октавиан вошел в шатер и увидел длинный стол со стопкой лежащих с одного края пергаментных карт. Легат Силва перехватил его взгляд.

– Маршруты и планы для Парфии, месяцы работы, – объяснил он. – Теперь, конечно, они уже ни к чему. Я не принес соболезнования, Цезарь. Не смогу объяснить, какое горе испытал легион от твоей утраты. Погромы помогли нам чуть отвлечься от убийства, но чувство скорби все еще здесь, все еще острое.

Как один они отодвинули стулья и сели. Октавиан в благодарность склонил голову.

– Ты поднял вопрос, который и привел меня сюда, – сказал он тихо.

Легионер выбрал именно этот момент, чтобы принести поднос с вином и водой. Октавиан подождал, пока им наполнят чаши. Поднял свою.

– Тогда за Цезаря! – объявил он. Военные присоединились к тосту, а когда они замолчали, Октавиан добавил: – И за месть его убийцам.

Флавий Силва поперхнулся вином и чуть не задохнулся. Его лицо осталось красным и после того, как горло прочистилось.

– Ты не разбрасываешься словами. – Легат в последний раз кашлянул в кулак. – В этом цель твоего прихода сюда? Цезарь, я…

– Ты не выполнил свой долг, принесенную тобой клятву, – резко прервал его Октавиан и ударил кулаком по столу. – Вы оба! Отца Рима убили ясным днем, когда вы пили вино на Марсовом поле, и что? Что последовало? Его верные солдаты вошли в Рим и потребовали суда и казни его убийц? Вы пришли к зданию сената? Ничего подобного. Сенат объявил амнистию убийцам, и вы покорно с этим согласились, ограничились поддержанием порядка в городе, жители которого, требуя справедливости, вышли на улицы! Это отвратительно – безоружные люди сделали то, чего не сделали вы… а потом вы обратили против них свои мечи, служа людям, ответственным за убийство. Ты спросил, почему я пришел сюда, легат Силва? Чтобы потребовать у тебя ответа!

Легионер с подносом выбежал из шатра. Легаты и трибуны отшатнулись от стола, когда Гай Октавиан поднялся на ноги и обрушил на них свою гневную речь. Его слова хлестали их, словно плетью, и военные сидели с поникшими головами.

– Как вы смеете сидеть сложа руки, когда собаки, которые убили вашего командира, вашего друга, по-прежнему восседают в сенате и поздравляют друг друга со своим успехом? Цезарь доверял вам, легаты. Он знал, что вы будете стоять с ним плечом к плечу, даже если весь мир будет против него. Где теперь эта честь? Где это доверие?

– Сенат… – начал Паулиний.

Октавиан развернулся к нему и наклонился над столом. Его трясло от ярости.

– Сенат не командовал легионами, пока вы покорно не отдали их ему. Вы были правой рукой Цезаря, а не слугами этих стариков. Вы забыли, кто вы! – крикнул он.

Легат Флавий Силва медленно поднялся. Его лицо посерело.

– Наверное, я не могу говорить за Тита, – ответил он. – Но сам я, когда пришла эта весть, не знал, что делать. Мир изменился в один день, и сенаторы быстро прислали новые приказы. Возможно, не следовало мне их принимать. – Он глубоко вдохнул. – Теперь это не имеет значения. С твоего разрешения я займусь своими делами.

Октавиан Фурин замер, пораженный точностью слов, выбранных Флавием Силвой. Он не мог отказаться от всего, что уже сказал, и лихорадочно думал, как остановить легата, который ждал разрешения уйти. Он обвинил Силву в непростительном нарушении кодекса чести и точно знал, что теперь этот человек покончит с собой, потому что выбора он, Октавиан, ему не оставил.

Стало ясно, что ему вновь придется воспользоваться патрицианским высокомерием. Только оно и могло сейчас помочь. Молодой человек сдвинул брови и сжал в кулаки лежащие на столе руки.

– Сядь, легат, – потребовал он. – От возложенных на тебя обязанностей так просто не уйти. Ты должен жить, чтобы стереть все пятна с чести Седьмого Победоносного.

Снаружи донесся шум марширующих солдат. Оба легата мгновенно узнали его, как капитан корабля в самое первое мгновение замечает изменение курса. Лед ушел из глаз Флавия Силвы. На него подействовали как слова Октавиана, так и звук марширующих легионеров. Он сел, то и дело поглядывая на приоткрытый полог, где в солнечном свете, вливающемся в полутемный шатер, танцевали пылинки.

– Я в твоем распоряжении, Цезарь, – сказал легат. От этих слов его бледные щеки чуть зарумянились, и Гай Октавиан позволил себе немного расслабиться.

– Да, знаю, – кивнул он. – И ты мне нужен, Флавий Силва. Мне нужны такие люди, как ты… и ты, Тит. Люди, которые помнят Цезаря Императора, и все, чего он добился. Сенат не укроет от нас убийц. Мы вырвем их с корнем, одного за другим.

Шум за стенами шатра нарастал, и Октавиан нахмурился: ему мешали, да еще в тот момент, когда он переходил к главному. Он указал на полог, не поворачивая головы:

– Меценат, посмотри, что там такое, хорошо?

Его друг поднялся, и наследник Юлия не заметил благоговения, которое читалось в его взгляде. Меценат медленно кивнул и направился к выходу из шатра. Вернулся он через несколько мгновений.

– Цезарь, ты должен это видеть.

Октавиан поднял голову при официальном упоминании его имени и вскинул брови. Но Меценат не собирался ничего объяснять, особенно после того, чему только что стал свидетелем. Он, пожалуй, лучше всех понимал, по какой острой кромке шел его друг, как ему приходилось выверять каждый шаг и слово. Октавиан бросил короткий взгляд на Флавия, но тот сидел с каменным лицом, все еще думая об отмене как будто бы только что вынесенного ему приговора.

– Очень хорошо. – Октавиан направился к выходу из шатра. Он скорее почувствовал, чем увидел, что легаты и трибуны двинулись за ним.

Отбросив полог, наследник Цезаря замер. Шатер окружали легионеры в латах, со щитами и мечами, а знаменосцы Седьмого Победоносного заняли позиции по обе стороны командного шатра. Подняв голову, Октавиан посмотрел на штандарт и легионного орла, который вновь напомнил ему о наследии его семьи. Марий провозгласил орла символом римской мощи, от Египта до Галлии, заменив им множество знамен, и теперь этот символ сверкал на солнце.

Октавиан приказал себе сохранять спокойствие. Он пережил встречу с легатами, но в реальности никакая сила за ним не стояла. Молодой человек оглядел уходящие вдаль ряды легионеров, и сердце его упало. Но он вскинул голову, упрямый и несдающийся, и уперся в них взглядом. Новый Цезарь не собирался показывать им свой страх, что бы ни случилось. В этом он видел свой долг перед убитым Цезарем.

Легионеры увидели, что из палатки вышел молодой человек в броне, волосы которого блестели золотом в солнечных лучах, увидели, как он взглянул на штандарт Седьмого Победоносного, и начали приветствовать его радостными криками и ударами кулаков по щитам. Гром этих ударов покатился по Марсову полю и дальше, в город. Даже те, кто стоял в задних рядах и не видел Цезаря, знали, что он пришел, чтобы проверить их легион.

Гай Октавиан изо всех сил пытался скрыть свое изумление. Он заметил, что легат Флавий Силва вышел из шатра вместе с Титом Паулинием. Меценат, Агриппа и Гракх сдвинулись в сторону, чтобы видеть все, что видел он. Звук ударов кулаков по щитам все нарастал, пока не превратился в волну, которая физически сотрясала воздух и отдавалась в ушах Октавиана.

– Мы не забыли Цезаря! – прокричал Флавий Силва. – Дай нам шанс доказать тебе, что у нас по-прежнему есть честь! Мы больше не подведем тебя, клянусь!

Октавиан искоса глянул на Тита Паулиния, и его вновь ждал сюрприз: глаза второго легата блестели от слез. Паулиний кивнул, отсалютовав Октавиану Фурину.

– Восьмой Геминский ждет твоего приказа, Цезарь! – крикнул он, перекрывая гром ударов.

Наследник Юлия вскинул руки, призывая к тишине. Прошло немало времени, прежде чем успокоились задние ряды, и он воспользовался паузой, чтобы найти нужные слова.

– Вчера я верил, что римская честь умерла, потерянная в убийстве хорошего человека, – провозгласил он. – Но я вижу, что ошибался, что она живет здесь, в вас. Теперь успокойтесь. Позвольте сказать вам, что вас ждет впереди. Я Гай Юлий Цезарь, я divi filius – сын бога Рима. Я человек, который покажет сенату, что они не выше закона, что закон опирается на таких, как вы, что вы плоть от плоти города. И вы встанете на пути всех врагов государства, как в чужих землях, так и здесь. Забудем, что было вчера! Пусть этот день станет вашей новой клятвой верности!

Удары кулаков возобновились, потому что легионеры услышали его и поняли. Копья поднимались над головами, когда слова нового Цезаря передавались тем, кто стоял слишком далеко, чтобы слышать.

– Подготовьте их к маршу, легаты. Сегодня мы займем Форум. Когда мы встанем в сердце города его хранителями, мы сотрем пятно того, что делалось раньше, – распорядился Октавиан.

Он оглянулся на стены Рима. Театр Помпея лежал как на ладони, и молодой человек склонил голову в память о Цезаре, надеясь, что тот видит его в этот момент. Там теперь заседал сенат, и новый Юлий Цезарь скрипнул зубами при мысли об этих самодовольных патрициях, которые ждали его. Он выбрал свой путь. И покажет преступникам свою решимость и силу.

* * *

Оба легата отдали приказ, и войска пришли в движение: все новые приказы разлетались вниз по офицерской пирамиде и каждый делал то, что знал назубок. Легионеры готовились к маршу, смеясь и радостно переговариваясь.

Легат Паулиний откашлялся, и Октавиан повернулся к нему:

– Да?

– Цезарь, мы хотим спросить, что ты собираешься делать с военной казной? Людям не платили месяц, и мы не получали указаний от сената на использование этих денег.

Гай Октавиан застыл, а легат переминался с ноги на ногу, дожидаясь ответа. Юлий Цезарь готовился к походу не один год, и его преемник не хотел даже представлять себе, сколько серебра и золота собрано для военной кампании.

– Покажи мне, – наконец вырвалось у него.

Легаты повели их с Агриппой и Меценатом к хорошо охраняемому шатру в центре лагеря. Солдаты не покинули посты, чтобы поприветствовать его, но Октавиан видел, как они рады его приходу. Он улыбнулся им, входя в шатер.

В центре стояли большие деревянные сундуки, окованные железом, все запертые. Флавий Силва достал ключ, такой же, как уже держал в руке Паулиний. Вдвоем они открыли замки одного сундука и подняли крышку. Октавиан кивнул, словно ожидал увидеть именно то количество золота и серебра, которое открылось его глазам. В теории эти деньги принадлежали сенату, но их не попросили вернуть, из чего следовало, что сенаторы просто не знали о существовании военной казны.

– Сколько здесь? – спросил Октавиан.

Флавию не потребовалось заглядывать в бухгалтерские книги. Он отвечал за безопасность такого богатства в охваченном погромами Риме и хорошо знал, что охраняет.

– Сорок миллионов, – сказал он.

– Это… хорошо. – Октавиан коротко переглянулся с Агриппой, который таращился на сундук, набитый серебром и золотом. – Очень хорошо. Раздайте людям все, что им задолжали… и еще жалованье за шесть месяцев. Вы знаете, что обещал Цезарь гражданам Рима?

– Конечно. Полгорода по-прежнему говорит об этом.

– Я потребую эти деньги у сената, когда мы придем на Форум. Если они откажут, я заплачу из этих сундуков и моих личных средств.

Силва улыбался, опуская крышку и запирая сундук на ключ. Он очень нервничал из-за того, что у него хранились такие деньги. Когда ответственность перешла к другому, у легата словно гора упала с плеч.

– С твоего разрешения я посмотрю, как идут дела в лагере, – сказал он Октавиану.

– Но не займешься своими делами, легат, – предупредил его тот.

Легат покраснел:

– Нет, Цезарь. Своими делами не займусь. Во всяком случае, сегодня.

Часть вторая

Глава 10

Марк Антоний прибыл в Брундизий после заката солнца, и его встретил свет тысяч ламп и сторожевых костров на фоне черного горизонта. Он знал, сколько здесь ждет людей. Прошлой зимой Цезарь обсуждал с ним свои планы, когда они готовили военную кампанию против Парфии. Конница восточной империи много лет досаждала Риму, и Цезарь не забыл давнего врага. Следовало отдать должок, но наступление захлебнулось, не начавшись, рухнуло под ударами кинжалов убийц, как и многое другое.

Но эти знания не подготовили Антония к реальности: шесть полных легионов стояли лагерем вокруг Брундизия, а в темном море светилось множество огней на военных кораблях. Когда консул и его охрана подъехали к одному из римских лагерей, их остановили бдительные легионеры. Перстень консула открыл ему дорогу, но их останавливали снова и снова, когда они пересекали территорию других легионов. Надежда на путешествие инкогнито растаяла как дым, и к тому времени, когда взошло солнце, весь город знал о прибытии консула, готового обрушить на легионы гнев сената. Они ждали слишком долго, не ведая, что последует за хаосом в Риме, и теперь привычная городская суета практически сошла на нет в ожидании беды.

Марк Антоний без труда нашел где поселиться: он просто подъехал к одной из гостиниц и приказал всем постояльцам покинуть ее. Среди них были и старшие офицеры легионов, но никто и пикнуть не посмел: все быстренько собрали вещи и разъехались по лагерям своих легионов.

На завтрак консул съел овсянку с кусочками дыни, подслащенную медом, и несколько долек апельсина. Он мчался трое суток с короткими перерывами на отдых, здорово вымотался, а потому заказал подогретого вина с травами, чтобы взбодриться. Хозяин таверны нервничал, поднося ему кубок, и, отходя от стола, не переставал кланяться. Антоний своей властью до конца дня мог отправить на смерть несколько тысяч человек, и жители Брундизия только об этом и шептались, когда он закончил завтрак и откинулся на спинку стула.

Потом консул вышел из гостиницы и направился к берегу. Тропа привела его к обрыву над глубокой водой. Он наслаждался чистым воздухом вдали от запаха множества людей, собравшихся на пятачке суши. В голове прояснялось, когда он смотрел на уходящее вдаль море.

Вид флота и восходящего солнца, символа римской мощи, поднял ему настроение. Марку очень хотелось повести куда-то солдат, потому что своих целей он мог добиться, только опираясь на эти легионы. Сейчас он был законным представителем сената, располагающим всей полнотой власти. Поразмыслив, Антоний отметил для себя, что должен рассказать о своих ощущениях Фульвии, когда та приедет.

Возвращаясь к гостинице, он заметил двух своих людей, которые спешили к нему. Подбежав, они отсалютовали.

– Где легаты? – спросил Марк Антоний.

– Собрались на главной площади и ждут тебя.

– Очень хорошо. – Консул ускорил шаг. – Показывайте дорогу, последний раз я сюда приезжал очень давно.

Шум и голоса, доносящиеся с главной площади, он услышал задолго до того, как вышел на нее. Она напоминала римский Форум в миниатюре, и на ней собралось слишком много солдат, чтобы чувствовать себя спокойно. Консул вспомнил свою последнюю речь перед толпой.

Раздался громкий крик, когда его заметили, и центурионы с виноградными лозами принялись руганью и пинками разгонять людей, прокладывая ему дорогу. Антоний ожидал найти солдат дрожащими от ужаса в ожидании наказания, но вместо этого видел повсюду только злость, когда шел между их рядами к возвышению. Любой командир знал, что иногда он должен стать глухим, шагая в окружении своих солдат, но на этот раз он слышал не веселые насмешки. Легионы гудели, с трудом сдерживаемые офицерами, а из толпы доносились проклятия.

Обычно, когда консул поднимался на трибуну, чтобы обратиться к легиону, его приветствовали радостными криками и аплодисментами. Марк Антоний оставил охрану у возвышения, а когда поднялся по ступеням, шум стих и воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь жидкими хлопками шести легатов. Эти жалкие звуки тут же заглушил грубый смех. Солдаты вспотели, пока дожидались его, стоя на возвышении. Антоний славился сильным голосом и был довольно высок, а прежде чем заговорить, он выпрямился в полный рост. Его слова эхом отлетали от окружавших площадь домов.

– Я консул Рима и представляю здесь сенат. Мне принадлежит власть Рима, и я могу судить других за преступления перед государством.

Смех стих. Марк растянул паузу, думая о том, как продолжить. Он собирался проявить милосердие и этим перетянуть военных на свою сторону, но видел, что они настроены против него.

– А что ты скажешь о своих преступлениях? – внезапно донеслось из толпы. – Что ты скажешь о Цезаре?

Антоний схватился за ограждение большими руками и наклонился вперед. Он осознал, что легионеры видят в нем лишь представителя сената. И ему повезло, что они еще не взбежали на возвышение, чтобы разорвать его на куски.

– Ты говоришь о Цезаре? – рявкнул он. – Я тот, кто произнес погребальную речь над его телом, кто стоял рядом, когда его пожирал огонь. Я был его другом. Когда Рим позвал меня, я не колебался ни минуты. Я следую дорогой закона. Никто из вас этого сказать не может.

Он собирался продолжить, но все больше и больше выкриков неслось из толпы, и все вопросы слились в злобный рев. Этот рев не утихал, и Марк Антоний увидел, что люди начали расходиться. Словно и не ожидали ничего от него услышать. В раздражении он повернулся к начальникам легионов:

– Выводите нарушителей. Они послужат примером для остальных.

Легат, который стоял ближе всех, побледнел.

– Консул, мы их привели по твоему приказу, но легионы знают, что ты предложил сенатскую амнистию, – ответил он неуверенно. – Если я отдам такую команду, они могут нас разорвать.

Марк Антоний глубоко вдохнул и шагнул к легату, нависнув над ним.

– Мне надоело слышать о страхе перед толпой. Где тут толпа? Это римские легионеры, которые помнят о дисциплине. – Теперь он говорил для тех, кто слушал, а не для отказывающегося подчиняться ему военачальника. – Этой дисциплиной надо гордиться. Говорю тебе, это все, что у тебя осталось.

Легат отдал команду, и из ближайшего здания вывели связанных людей. Центурионы провели их сквозь толпу и поставили лицом к остальным. В любом легионе встречались нарушители, которые засыпали на посту, насиловали местных женщин или крали у соседей по палатке. Оптии и центурионы пинками поставили отобранную сотню на колени.

Марк Антоний чувствовал ярость, захлестывающую остальных. Недовольный гул нарастал, и легат вновь обратился к нему, понизив голос:

– Консул, если они сейчас взбунтуются, мы все покойники. Позволь мне отпустить их.

– Отойди от меня! – возмущенно рявкнул Марк. – Кто бы ты ни был, уйди со своего поста и возвращайся в Рим. Трусы мне не нужны.

Он шагнул к ограждению, и его голос перекрыл гул.

– Рим не стоял на месте, пока вы сидели здесь и скорбели о смерти великого человека! – взревел он. – Горе украло вашу честь? Заставило забыть о долге и традициях? Помните, что вы граждане Рима, нет, солдаты Рима. Люди железной воли, которые знают цену жизни и смерти. Люди, которые не останавливаются ни при каких обстоятельствах.

Он посмотрел на несчастных легионеров, которые теперь стояли на коленях. Они догадались о своей судьбе, когда их привели сюда и оставили в темноте в ожидании наказания, вынесенного консулом. И сейчас многие из них пытались разорвать веревки, но любые попытки подняться пресекались пинками бдительных центурионов.

– Вы подняли мятеж, отказавшись подчиниться приказу, – продолжил Антоний. – Мятеж должно смыть кровью. Вы это знали с того самого момента, как поступил приказ из Рима. И вот тот камень, который начал падение в тот день. Центурионы! Выполняйте свой долг.

С мрачными лицами центурионы достали боевые топоры и занесли их тупой стороной над головами осужденных. Резкими ударами они стали разбивать им головы, одному за другим.

Брызги крови и ошметки мозга летели с поднимающихся топоров, попадая на лица тех, кто стоял в первых рядах. Легионеры глухо зарычали, офицеры криками пытались восстановить порядок. Они стояли, тяжело дыша, со злобными лицами, испытывая отвращение, но и зачарованные смертью.

Когда последнее тело упало, выплеснув на землю кровь и мозги, Марк Антоний, с трудом переводя дух, обвел легионеров взглядом. Их головы медленно поднимались, но во взглядах более не читалась жажда уничтожения. Их удалось удержать. Большинство понимало, что худшее позади.

– И камень упал. Это все, – вновь заговорил консул. – А теперь я скажу вам кое-что о Цезаре. – Если бы он даже пообещал им золото, то не смог бы добиться столь полной тишины: никто не издавал ни звука. – Это правда, что за содеянное в мартовские иды не отомстили. Я сам предложил амнистию, зная, что в этом случае убийцы Цезаря не будут больше видеть во мне опасность для себя. Я хотел обратиться к народу Рима, я не мог допустить, чтобы меня изгнали или убили как друга Цезаря. Змеиное гнездо – вот во что превратилась политика в Риме.

Теперь люди уже не расходились: наоборот, они надвинулись на Антония, чтобы услышать новости, которые он привез. Брундизий далеко от Рима, напомнил себе Марк Антоний, так что до них докатывались только базарные сплетни и слухи. Несомненно, у сената есть шпионы, которые доложат о его речи, но к тому времени он будет уже далеко отсюда. Он сделал выбор, покинув Рим с женой и детьми, и не собирался отступаться от задуманного.

– Некоторые из тех, кто несет ответственность за убийство, уже покинули страну. Таких, как Кассий и Брут, нам не достать, во всяком случае пока. И однако, один из убийц Цезаря, который был среди тех, кто набросился на него в театре Помпея, еще в Италии, на севере. Децим Юний верит, что уехал достаточно далеко от Рима, чтобы не опасаться мести.

Консул помолчал, наблюдая, как меняется выражение обращенных к нему лиц. Собравшиеся начинали ему верить.

– Я вижу перед собой шесть легионов, – продолжал он. – Децим Юний – наместник области у подножия Альп, у которого лишь несколько тысяч солдат, нужных для поддержания порядка. Может ли он чувствовать себя в безопасности от нас? Нет, не может. – Антоний оскалился, и его голос стал еще громче. – Вы требовали отомстить за Цезаря. Я здесь, чтобы повести вас на его врагов.

Легионеры отреагировали радостными криками, хотя лишь минуты назад были готовы его разорвать. Марк Антоний отошел от края возвышения, довольный собой. Сенат рассчитывал, что он потеряет лицо, отдав приказ казнить каждого десятого. Вместо этого он завоевал доверие легионов ценой жизни сотни преступников. Он улыбнулся, представив себе, как вытянутся лица Бибула и Светония, когда они получат эти новости.

Он повернулся к легатам и нахмурился, увидев среди них человека, которого отстранил от должности. Тот стоял бледный как мел.

– Каким ты командовал легионом? – спросил Марк Антоний.

– Четвертым Железным. – На мгновение глаза легата вспыхнули надеждой.

– И кто твой заместитель?

Мужчина сжался от страха, окончательно понимая, что его карьера рухнула.

– Трибун Либурний, консул.

– Скажи ему, чтобы он пришел ко мне. Я должен понять, может ли он командовать легионом.

Легат, закусив губу, предпринял последнюю попытку:

– Я назначен сенатом.

– Как я и говорил, сегодня сенат – это я, с правом снимать с должности и назначать. А теперь уходи. Если я увижу тебя вновь, то прикажу казнить.

Мужчине не оставалось ничего другого, как отсалютовать правой рукой и покинуть возвышение. Антоний повернулся к остальным легатам:

– Вы все идете со мной. Нам надо спланировать кампанию. – И тут новая мысль пришла в голову, когда он уже собрался спуститься по ступенькам. – А где военная казна?

– В Риме, консул. Она была у нас, но Цезарь приказал отослать ее на Марсово поле, Седьмому Победоносному.

Марк Антоний на мгновение закрыл глаза. Богатства Цезаря находились на расстоянии вытянутой руки, а он их упустил. Боги дали ему легионы, но одновременно лишили возможности заплатить им.

– Не важно. Пойдемте со мной.

* * *

Агриппа потер лоб, словно стирая вместе с потом и усталость. Он нашел место, где смог прилечь – на груде мешков из-под овса под временным деревянным навесом. «Мне нужно только несколько минут, – сказал он себе, – чтобы силы вернулись». Октавиан напоминал зимнюю бурю, обрушившуюся на Марсово поле. До его прихода легионы, казалось, плыли по течению, брошенные на произвол судьбы. Для стороннего наблюдателя ничего вроде бы и не изменилось. Часовые требовали пароль, люди выстраивались в очереди за едой, кузницы работали без остановки, чтобы поддерживать боеготовность легионов. Агриппа зевнул так сильно, что едва не вывернул челюсть.

Однажды он видел матроса, которого в шторм ударило по голове упавшей мачтой. Дождь смыл кровь, и человек продолжал работать, закрепляя паруса и завязывая веревки под вой ветра. Несколько часов спустя, когда шторм поутих, матрос шел с носовой части корабля и вдруг громко вскрикнул, упав без сознания. После этого он так и не очнулся, и день спустя его тело пришлось сбросить за борт. Точно так же и легионы оглушила смерть Цезаря. Они продолжали выполнять свои обязанности, но с остекленевшими глазами и молча, как тот матрос. Прибытие Октавиана все изменило, думал Виспансий Агриппа. У них вновь появилась цель. Моряк видел это в веселых приветствиях незнакомцев, которые узнавали в нем друга нового Цезаря, видел в энергии, которая пришла к легионерам на смену апатии и отчаянию.

Он улыбнулся при виде Мецената, который трусцой бежал по лагерю, ведя за собой двух лошадей на длинных поводках. Римский патриций раскраснелся и вспотел. Они обменялись веселыми взглядами, молчаливо сокрушаясь о взаимных страданиях.

– Ноги не держат тяжелые кости? – оглянувшись, спросил Меценат.

Агриппа рассмеялся, но не сдвинулся с места. Никогда раньше он так не ценил выбор, сделанный в пользу флота, как в тот момент. Центуриону-капитану, который командовал кораблем, редко приходилось ходить, и уж тем более он не перетаскивал горы припасов и снаряжения. Теперь же ему не поступало новых приказов с флота: в этом Меценат оказался прав. Но его затянул водоворот действий Гая Октавиана, хотя он одобрял далеко не все. Они едва успевали осмыслить достигнутое, как Октавиан уже двигался дальше, заряженный какой-то маниакальной энергией, которой Агриппа мог только завидовать.

Даже морскому офицеру, каким был Агриппа, приходилось признать, что подготовка легиона к маршу производила впечатление. Каждый легионер и командир досконально знали свой маневр, и очевидный хаос в считаные мгновения превращался в идеальный порядок мечей и щитов. Однако на этот раз речь шла не о внезапном вступлении в бой. Октавиан отдал приказ полностью свернуть лагерь, и по мере того, как уходило утро, солдаты завершили свои дела и теперь стояли, глядя на город. Посмотрел туда и Агриппа – благо он не жаловался на остроту зрения, отточенную внимательным наблюдением за горизонтом во время плаваний. Как и Мецената, его поражало честолюбие их друга. Этот марш в центр города, прямо в пасть сената, казался безумием. Моряк покачал головой и сухо улыбнулся сам себе. Теперь он следовал не за Октавианом. Он следовал за Юлием Цезарем. И если бы Цезарь повел своих людей в царство Аида, они пошли бы без малейших колебаний.

Агриппа поднялся, когда с десяток рабочих подошли, чтобы перенести мешки на телеги. Лагерь практически опустел. Выгребные ямы засыпали землей и заровняли, деревянные постройки разобрали по бревнышку и упаковали. Моряк направился к воротам, где его терпеливо ждал легионный слуга со шлемом и лошадью.

Меценат и Октавиан пришли раньше, как и Гракх, который следовал за ними тенью, наблюдая за всем сверкающими глазами. Броня легатов Силвы и Паулиния сверкала на солнце. Они словно помолодели с того момента, как Агриппа увидел их впервые. Он вскочил на коня, не замечая протестов уставших мышц.

Солнце достигло зенита, и по всему городу – в храмах, на рынках, в мастерских – зазвонили полуденные колокола, отмечая конец смены. Агриппа посмотрел на десять тысяч легионеров и четыре тысячи солдат вспомогательных войск. Великие воины великой страны. Не так уж часто Виспансию Агриппе приходило в голову, что момент, который он сейчас переживает, – один из важнейших в его жизни. Как правило, свои решения он оценивал через месяцы, а то и годы. Но сейчас он знал, что наступил исторический час, и медленно вдохнул, наслаждаясь тем, что видел перед собой. Имя Цезаря само по себе значило не так и много. Но Гай Октавиан нашел слова, которые позвали всех этих солдат. Агриппа надел шлем и завязал ремешки под подбородком.

Октавиан посмотрел налево, направо, а потом на своих друзей. Его глаза сверкали юмором и надеждой.

– Вы едете со мной? – спросил он.

– Почему бы нет, Цезарь? – Меценат в изумлении покачал головой. – Как можно такое пропустить?

Октавиан улыбнулся.

– Подавай сигнал к маршу, легат Силва, – приказал он. – Напомним сенаторам, что они не единственная сила в Риме.

Трубы взревели по всему Марсову полю, и два легиона маршем двинулись в город.

Глава 11

Рим встретил легионы, идущие с Марсова поля, открытыми воротами. В тени стен собирались горожане – новости распространялись по городу быстрее, чем маршировали военные. Имя Цезаря летело впереди, и люди сбегались толпами, чтобы посмотреть на наследника Рима и всего мира.

Поначалу Октавиан и легаты ехали с напряженными спинами, изо всех сил сжав руками поводья, но люди, запрудившие боковые улицы, приветствовали их все громче. Марий в свое время потребовал от сената устроить ему триумфальный въезд в город, а Юлий Цезарь насладился четырьмя такими триумфами, празднуя свои победы и разбрасывая монеты.

Те, кто видел, что творилось в Риме несколько дней назад, заметили, что горожан на улицах стало меньше, чем до погромов. Немалая часть Рима лежала в руинах или выгорела, но они все равно гордились своим городом и вопили от восторга. Их крики пьянили, как хорошее вино, и настроение у Октавиана стремительно поднималось – не хватало только раба, который шептал бы ему на ухо: «Помни, что ты смертный».

Все прежние триумфы заканчивались на Форуме, и толпа, похоже, это понимала, потому что бежала впереди легионов, и народу все прибавлялось. Граждане и рабы принялись скандировать имя Цезаря, и Октавиан чувствовал, как краснеет его лицо: всеобщая любовь сокрушала его. Сидя на лошади, он, как и его друзья, находился на уровне нижних окон, выходивших на улицу, и видел мужчин и женщин, которые высовывались из них как можно дальше, чуть ли не дотягиваясь до него руками.

На трех перекрестках какие-то люди принимались выкрикивать проклятья, но с ними каждый раз разбирались стоявшие рядом. Один так и остался лежать после того, как его огрел по голове пожилой торговец. Легионы продвигались к Форуму, и Октавиан знал, что никогда не забудет этого похода. Сенат мог отыграться на его семье, но люди не стеснялись выказывать свою любовь.

Они поднялись на Капитолийский холм тем же путем, что и убийцы. Октавиан скрипнул зубами, подумав, как те, кто называл себя Освободителями, гордо демонстрировали народу окровавленные руки. Он почувствовал, как в нем опять закипает ярость. Убийства в Республике случались, но никто никогда ими не гордился. За это молодой человек ненавидел Освободителей не меньше, чем за их зависть и жадность.

Он не сомневался, что в дома сенаторов отправлены посыльные с сообщениями о чрезвычайной ситуации. Октавиан горько улыбнулся при этой мысли. Без мощи легионов сенат – несколько сот стареющих мужчин. Он ясно это показал, отбросив занавес, скрывавший их слабость, и теперь надеялся, что голосовавшие за амнистию слышат рев толпы, приветствующей Цезаря. Он надеялся, что звук этот вселит в них ужас.

Даже просторный Форум не мог вместить два легиона. Первые несколько тысяч прошли дальше, позволив остальным войти в сердце Рима. Легаты Силва и Паулиний отправили гонцов в хвост колонны с приказом занимать боковые улицы, а не продвигаться на Форум. В каждом храме могло поместиться по несколько сот легионеров, в каждый патрицианский особняк – примерно столько же. Остальным предстояло встать лагерем прямо на улицах, блокируя все подходы к Форуму. Костры для приготовления пищи пришлось бы разжигать в выложенных камнем ливневых канавах. Впервые центр города принадлежал легионам.

Потребовалось время, чтобы организовать и разместить людей. Легаты и их офицеры трудились в поте лица, но справились с поставленной задачей. Легионеры заполнили Форум и блокировали все подходы к нему, но горожане могли свободно проходить на Форум и обратно. Только в Дом девственниц не ступила нога посторонних, как и приказал Октавиан. Помимо долга перед Квинтиной, он понимал – как, пожалуй, и все, – что пребывание легионеров среди молодых женщин могло привести к бесчестию и трагедии. Он начал осознавать, какие проблемы возникали у Цезаря при передвижениях большого количества солдат, но структура легиона создавалась с тем, чтобы реагировать на команду одного человека, и ему не приходилось думать обо всем сразу. Он доверял офицерам, которые знали свое дело и делали все, что могли.

Вечерние сумерки еще только сгущались, когда на Форуме зазвучали трубы. Легионеры не могли поставить палатки на камнях, даже если бы хватило места. Им предстояло жить под открытым небом в дождь и под солнцем, замерзать и потеть. Но эти солдаты приветствовали нового Юлия Цезаря на Марсовом поле и не собирались жаловаться из-за того, что Цезарь привел их в Рим.

Место, где находилось старое здание сената, уже расчистили, подготовив к строительству. Торчал только фундамент из камня и кирпича, опаленных жаром, темно-желтый в сравнении с серой брусчаткой. Именно здесь легаты приказали построить некое подобие дома, и теперь легионеры заколачивали последние гвозди, соединяющие стойки и стропила, и натягивали на них широкие кожаные полотнища, которые вполне заменяли крышу. Еще до наступления темноты временное строение полностью подготовили к проживанию, поставив внутри стулья, скамьи, столы и низкие койки, так что оно превратилось в полевой командный пункт. И словно в доказательство того, что они спешили не зря, на самом заходе солнца небо начали затягивать тяжелые облака. Мелкий дождь испортил праздничное настроение легионов, когда они готовили пищу, заставив солдат думать, где найти укрытие.

Октавиан стоял, глядя на уходящий в темноту Форум, привалившись плечом к дубовой стойке, которую, судя по дырам и затесам, не раз и не два использовали в строительстве. Легионеры приносили все новые лампы, наполняли их маслом и подрезали фитили, чтобы легатам хватало света. Наследник Цезаря поставил на кон все и выиграл эту партию: он стал главной силой Рима как минимум на эту ночь. Оставалось только удержать завоеванные позиции.

Молодой человек зевнул, прикрыв рот рукой.

– Тебе надо поесть, Цезарь, – услышал он голос Гракха. Легионер принес деревянную тарелку с нарезанными ломтиками мяса и ветчины. Октавиан устало улыбнулся.

– Я поем, скоро, – кивнул он и тут же перевел разговор на другую тему, коснувшись проблемы, которую в последние дни игнорировал. – Я удивлен, что ты все еще здесь, Гракх. Разве тебе не пора вернуться к трибуну Либурнию?

Легионер молча смотрел на него.

– Ты, вообще, на моей стороне? – спросил Октавиан. – Откуда мне это знать? Не так уж и давно ты намеревался отхлестать меня плетью на улице, потому что я потревожил твоего трибуна.

Гракх отвернулся. Его лицо темным силуэтом выделялось на фоне мягкого света масляных ламп.

– Ты тогда не был Цезарем, – смущенно ответил он.

– Отправь его в Брундизий, – подал голос Меценат. Он, Агриппа и легаты уже сидели за столом и ели холодное мясо, запивая его теплым вином.

– Ты не мой клиент, Гракх, твоя семья тоже. Списки я уже просмотрел. Ты ничего мне не должен, так почему ты здесь? – Новый Цезарь вздохнул. – Ради золота?

Легионер на мгновение задумался:

– В основном да.

Его честность так удивила Гая Октавиана, что он рассмеялся.

– Ты никогда не был бедным, Цезарь, иначе не смеялся бы. – Губы легионера сжались в тонкую полоску.

– Тут ты ошибаешься, Гракх, и я смеялся не над тобой. Мне знакомы и бедность, и голод. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, и, если бы не Цезарь, наверное, сейчас я стоял бы там, где стоишь ты. – Октавиан стал серьезным и всмотрелся в лицо человека, который едва не задушил его в таверне. – Гракх, мне нужны верные люди, которые будут рисковать вместе со мной и не думать о награде. Я не в игры играю, я хочу уничтожить этих Освободителей и готов потратить на это все деньги, полученные от Цезаря. Отдам лучшие годы своей молодости, чтобы расправиться с ними. Если твоя цель – золото, тебя могут перекупить мои враги.

Гракх смущенно и зло смотрел себе под ноги. На самом деле в Риме его держало не золото. С этими тремя молодыми людьми он провел самые удивительные дни своей жизни.

– Я не из тех, кто умеет красиво говорить, – ответил он. – Ты не можешь мне доверять, я это знаю. Но я жил в страхе перед сенаторами… Нет, я путаюсь. Ты прижал их. Так что дело не только в монетах… – Легионер махнул рукой, чуть не выронив тарелку. – Я хочу остаться. Я заслужу твое доверие, обещаю.

За столом все затихли, даже не пытаясь сделать вид, будто не слушают. Октавиан оттолкнулся от стойки и выпрямился, уже собравшись пригласить Гракха присоединиться к ним за столом. При движении он почувствовал тяжесть кошеля, который висел у него на поясе. Поддавшись импульсу, молодой человек развязал кожаные шнурки, которыми кошель крепился на ремне, и протянул к легионеру руку, в которой держал этот кошель.

– Поставь тарелку и сложи ладони лодочкой, Гракх, – сказал он.

Легионер прошел к столу, поставил тарелку и вернулся.

– Протяни руки, сложи ладони лодочкой, – повторил Октавиан и высыпал в ладони воина содержимое кошеля – поток тяжелых золотых монет. При виде целого состояния глаза легионера округлились. – Двадцать… два, двадцать три аурея, Гракх, – сосчитал наследник Цезаря. – Каждый по стоимости равен сотне серебряных сестерциев. Сколько всего? Жалованье легионера за пять или шесть лет? Думаю, не меньше.

– Я не понимаю, Цезарь, – пробормотал Гракх. Он долго не мог оторвать взгляд от золотых монет, а когда все-таки поднял глаза, Октавиан продолжал наблюдать за ним.

– Ты можешь их взять и сейчас же уйти, если ты того хочешь, – предложил ему молодой человек. – Тебя никто не осудит и не остановит. Ты закончил свою работу и для меня, и для трибуна Либурния. Деньги твои.

– Но… – Гракх в замешательстве качнул головой.

– Или ты можешь вернуть деньги мне и остаться. – Октавиан сжал плечо легионера, проходя мимо него к столу. – Выбор за тобой, Гракх, но я должен знать, каким он будет. Или ты со мной до самой смерти, или нет.

Новый Юлий Цезарь сел, намеренно не глядя на солдата, который так и стоял словно громом пораженный, с руками, полными золота. Он попросил кувшин вина, и Агриппа передал его. Меценат сухо улыбался, пока они ели. Никто из сидевших за столом старался не смотреть на освещенного лампами легионера.

– И что, по-вашему, делают этим вечером сенаторы? – спросил Октавиан, продолжая есть.

Флавий Силва тут же ответил, не прожевав кусок жареной свинины:

– Сначала они будут злиться. За последний месяц мне приходилось много общаться с сенаторами, и я знаю, что им это не понравится. Я даже посоветую не обращать внимания на то, что они будут говорить день или два, пока не осознают сложившуюся ситуацию с двумя легионами в городе.

– Как бы они ни угрожали, у них нет возможности привести свои угрозы в действие, – ответил Октавиан, глотнул вина и поморщился.

Флавий увидел его реакцию и рассмеялся:

– Не очень хорошее вино, согласен. Завтра найду фалернского.

– Никогда его не пробовал, – признался юноша.

Меценат хмыкнул.

– То, что ты сейчас пьешь, – лошадиная моча в сравнении с фалернским, поверь мне! – радостно воскликнул он. – У меня в поместье есть несколько амфор молодого вина, заложенных три года тому назад. Их уже можно пить в этом году или, может, в следующем. Попробуешь, когда приедешь.

– Давайте поговорим о качестве вина в другое время, – предложил Агриппа и обратился к Октавиану: – Сенат спросит, чего ты хочешь? И чего ты хочешь от них?

– Прежде всего Lex Curiata, – ответил его друг. – Мне нужно, чтобы они приняли этот закон, и тогда никто не сможет оспорить мое право на наследство. В обычное время это всего лишь формальность, но они должны проголосовать и внести запись в реестр. Они должны уважить волю Цезаря, или я заплачу обещанные им деньги из своих средств и опозорю их. После этого я потребую отмену амнистии. – Он усмехнулся. – Такой пустячок.

– Они не согласятся признать Освободителей преступниками, – пробормотал Меценат, глядя в чашу с вином. Затем, почувствовав, что все взгляды скрестились на нем, он поднял голову и добавил: – Такие, как Кассий, все еще пользуются поддержкой.

– Ты знаешь этих людей, – кивнул Октавиан Фурин. – Что бы ты сделал?

– Я бы привел центурионов и плетьми выгнал сенаторов из Рима, – ответил Меценат. – Ты поймал их в короткий промежуток времени, когда они бессильны, но есть и другие легионы, Цезарь. Ты не сможешь остановить сенаторов от рассылки писем, а когда их сторонники получат эти письма, они двинутся сюда. Сколько человек снабжают тебя информацией? У сенаторов есть свои клиенты, и я уверен, что уже сейчас кто-то скачет во весь опор в Брундизий. Если Марк Антоний не станет терять времени, его легионы подойдут сюда через несколько дней. – Он встретился с другом взглядом. – Что ж, ты спросил. Или ты пойдешь до конца и используешь ситуацию по полной, или вскоре тебе придется защищать этот город от римских солдат.

– Я не стану разгонять сенат. – Октавиан нахмурился. – Даже Юлий Цезарь держал его здесь, при всем своем влиянии и власти. Люди не будут приветствовать нас так радостно, если мы у них на глазах начнем разрушать Республику. Если я превращусь в диктатора, они сплотятся против меня.

– Ты все равно должен рассмотреть этот вариант, – настаивал Цильний Меценат. – Установи командование над легионами, за всеми по очереди, когда они будут подходить сюда. У тебя есть имя и право это сделать. – Он наполнил чаши, и они залпом выпили кислое вино. Меценат заметил, как легаты тревожно переглянулись, и продолжил: – Сенат поймет, что им надо продержаться несколько дней, может, неделю до подхода верных легионов. Если ты не казнишь часть из них, к концу месяца они сами покончат с тобой. Ты говорил, что хочешь разделаться с некоторыми из Освободителей, так? В рамках закона добраться до них невозможно, во всяком случае, пока эти законы устанавливает сенат. Но, возможно, ты сможешь потребовать, чтобы их передали тебе. Устрой над ними суд на Форуме, покажи сенату, что у тебя есть достоинство и ты уважаешь традиции.

– Думаю, в Риме остались только Гай Требоний и Светоний, – медленно ответил Октавиан. – И Требоний не нанес ни одного удара. Я могу захватить их силой. Но это не приведет ко мне остальных, особенно тех, кто получил высокие посты. Это не приведет ко мне Брута или Кассия. Мне нужна отмена амнистии, а потом их всех приведут сюда и будут судить.

Меценат покачал головой:

– Все равно ты должен перерезать некоторым горло или пригрозить, что это сделаешь, не блефуя.

Октавиан потер руками глаза.

– Я что-нибудь придумаю, когда высплюсь, – пообещал он, после чего поднялся, подавив зевок, который дружно подхватили остальные. Вдруг вспомнив о Гракхе, Октавиан повернулся к двери, у которой оставил легионера. Тот ушел. Лампа освещала мелкий дождь, поливающий Форум.

* * *

Театр Помпея лучше всего смотрелся ночью. Расположенные полукругом ряды каменных сидений освещались сотнями ламп, покачивающихся над головами сенаторов. Слуги забирались на лестницы, чтобы добраться до больших шаров с маслом, которые мерцали непосредственно над сценой, создавая трепещущие тени золотого и черного цвета.

В отсутствие Марка Антония четверо мужчин стояли на сцене лицом к остальным и вели дебаты. Двое из них, Бибул и Светоний, имели на это хоть какое-то право, поскольку Бибул в свое время был консулом. А сенаторам Авлу Гирцию и Гаю Вибию Пансе только предстояло занять консульские посты в следующем году, однако чрезвычайность ситуации потребовала, чтобы лидеры сената забыли о своих разногласиях, и они стояли на сцене бок о бок. Все четверо обнаружили, что в этом месте голоса обретают новую силу и разносятся по всему залу, так что теперь они без труда могли оборвать дискуссию резким словом.

– Консул Марк Антоний – сейчас не тема для дискуссии, – уже второй раз заявил Гирций. – Конные гонцы уже в пути, и до его возвращения сделать мы ничего не можем. Нет смысла обсуждать, сумел ли он наказать легионы, расквартированные в Брундизии, за мятеж. Если ему не чужд здравый смысл, он без задержки выступит на Рим, указав, что наше освобождение станет веской причиной для отмены казни каждого десятого.

Несколько человек поднялись, и Авл Гирций выбрал хорошо знакомого ему сенатора, который мог предложить что-то полезное, а не бесцельно орать по поводу того, на что они не могли повлиять.

– Слово предоставляется сенатору Кальвию. – Гирций указал на получившего слово, и остальные сели, хотя многие продолжали говорить между собой.

– Спасибо, – сказал Кальвий и замолчал, мрачно глядя на двух своих коллег, которые разговаривали, сидя рядом с ним. Он смотрел на них, пока они не замолчали, и лишь после этого заговорил снова: – Я просто хотел напомнить сенату, что Остия гораздо ближе, чем легионы в Брундизии. Есть ли там войска, которые мы можем привести сюда?

Толстяк Бибул откашлялся, желая ответить, и сенатор Гирций кивнул, показывая, что не возражает.

– В обычные времена в Остии стоял полный легион, – рассказал Бибул. – Два месяца тому назад этот легион, Восьмой Геминский, один из тех, что сейчас занимает Форум, перевели на Марсово поле для участия в кампании Цезаря против Парфии. Ему тоже предстояло отправиться в Брундизий, чтобы погрузиться на корабли. В Остии сейчас несколько сот солдат и администрация порта. Среди них наверняка много отставников. Этого недостаточно, чтобы выбить мятежников из города, даже если остийские военные сохранят нам верность.

Злые голоса закричали в ответ, и полный сенатор вытер пот со лба. До убийства Цезаря он не просидел в сенате ни одного дня и не привык к яростному накалу дебатов.

Кальвий все еще оставался на ногах, так что Бибул передал ему слово, а сам сел на скамью, которую для этой цели затащили на сцену.

– Вопрос верности – ключевое звено проблемы, которая стоит сегодня перед нами, – заговорил Кальвий. – Наши главные надежды связаны с легионами Брундизия. Однако консул отправился туда не для того, чтобы простить их, а чтобы наказать. Если он не выкорчует предательство, нам не удастся привести их в Рим. Вполне возможно, что этот приемный сын Цезаря отлично знает: помощи с востока не будет. Его тактика – чистая авантюра, за исключением одного варианта: ему точно известно, что из Брундизия легионы к нам не придут. – Поднявшийся шум заставил его говорить громче. – Пожалуйста, найдите недостатки в сказанном мною, если вы видите их яснее, чем я.

Три сенатора немедленно поднялись, чтобы ответить, но Кальвий их проигнорировал, предпочитая продолжить, несмотря на недовольные крики.

– Я думаю, это недальновидно возлагать все наши надежды на консула Марка Антония, – заявил он. – Я предлагаю вызвать легионы, расквартированные в Галлии. У Децима Юния несколько тысяч солдат по эту сторону Альп.

Со сцены Светоний легко перекрыл голос выступающего.

– Им потребуются недели, чтобы добраться до Рима. Что бы тут ни случилось, сенатор, все закончится до их прибытия. Неужели ближе никого нет? Будь у нас месяцы, мы бы созвали легионы с половины света, но кто знает, что до этого произойдет?

– Спасибо тебе. – Голос Гирция звучал холодно, и на Светония он глянул мельком. – Сенатор Кальвий затронул важный вопрос. Хотя на расстоянии однодневного марша от города военных нет, два легиона находятся на Сицилии и еще два – на Сардинии, откуда они могут прибыть на кораблях. Если сенат согласится, я направлю гонцов в Остию с приказом прибыть в Рим. Через две или три недели мы будем располагать четырьмя полноценными легионами.

Рокот одобрения прошелестел по залу. Голосование прошло быстро, против никто не высказался. Сенатор Авл Гирций вызвал гонца, и дебаты продолжились, а он тем временем приложил печатку к приказам, которые следовало отвезти на запад. Покончив с этим, он какое-то время послушал выступления других сенаторов, а потом обратился ко всем сразу:

– Скоро рассвет, сенаторы. Я предлагаю разойтись по домам и выспаться. Мы встретимся снова… в полдень? Значит, в полдень. Несомненно, тогда мы что-то услышим от этого нового Цезаря.

Глава 12

Марк Антоний пребывал в отвратительном настроении. Легионы маршировали на север, а он набрасывался на любого, кому хватало глупости обратиться к нему. Аппиева дорога, конечно, тянула на чудо: шириной в шесть шагов и с отличным дренажом на протяжении сотен миль. Только по такой гладкой и ровной поверхности легионы могли проходить от двадцати до тридцати миль в день, и легионеры отсчитывали веху за вехой. Но проблема заключалась в другом: консул не собирался вести легионы в Рим. Появление запыленного и вымотавшегося гонца от сената изменило все его планы.

Антоний всматривался в даль, словно мог увидеть сенат, дожидающийся его триумфального возвращения. Он их чувствовал, это гнездо пауков, жаждущих оплести его липкой паутиной. Он тряхнул головой, отгоняя видение и все еще не веря в случившееся. Октавиан, должно быть, совершенно рехнулся, если пошел на такую авантюру. О чем думал этот мальчишка? Он же довел их до белого каления! Это он понял, читая приказ сената. Бибул, Гирций и Панса приложили к нему печатки, демонстрируя свою власть над всеми легионами. Марку Антонию приказывалось вернуться со всей возможной скоростью и с одной целью: уничтожить этого выскочку, занявшего Форум.

Идущие впереди разразились радостными криками, и консул, вдавив пятки в бока своего жеребца, поскакал вперед, чтобы понять, что им так понравилось. Все утро дорога полого поднималась, прорезанная сквозь меловые холмы, на что ушло много лет тяжелого труда. Марк понял, в чем теперь было дело, еще до того, как все увидел, уловив соленый привкус в прохладном ветре. Первые ряды колонны увидели Тирренское море, бескрайнюю темно-синюю равнину по левую руку. Это означало, что до Рима не больше ста миль, то есть уже следовало подумать об отдыхе, чтобы обозы могли догнать колонну.

Радостные возгласы катились вдоль колонны: каждая центурия, увидев море, считала необходимым отметить встречу с ним, полагая, что это принесет удачу. Гордились легионеры и набранной скоростью. Марк Антоний отъехал чуть в сторону, наблюдая, как проходит ряд за рядом, удовлетворенно кивая тем, кто встречался с ним взглядом. Он еще никому не сказал, что они идут домой.

Консул хмурился, оценивая вставшие перед ним проблемы. Два полных легиона нарушили клятву, взбунтовались ради мальчишки, который назвался Цезарем. Если это имя производило такой эффект, то поверить, что сенат сможет сдержать нового Юлия, было сложно. Интуиция убеждала Антония продолжить движение на север и реализовывать первоначальный план: обрушиться на Децима Юния. Легионы Брундизия однажды уже отказались выполнить приказ. Они едва не растерзали Марка, думая, что он – один из тех, кто поддержал убийство Юлия. И что они сделают, если узнают, что ему приказано атаковать наследника Цезаря? Конечно же, ничего из этого не выйдет! Децим Юний находился далеко на севере, и он, Марк Антоний, располагал необходимыми силами, чтобы смять его. Однако он не решался оставить Октавиана в Риме с двумя присягнувшими ему легионами. Настоящий Цезарь достигал многого с меньшим количеством людей.

Консул посмотрел назад, на марширующих легионеров – его успокаивал вид неумолимо продвигающихся к цели тридцати тысяч солдат. Если они будут помнить о дисциплине, он сможет принудить Октавиана сдаться – Антоний знал это. «И пусть тогда сенат тревожится о том, что делать с ним дальше», – подумал он. Пока такие, как Бибул, будут спорить о том, как решить судьбу Октавиана, никто не будет обращать внимания на Марка Антония. И он сможет увести легионы на север.

* * *

Стены Рима высотой уступали многим из зданий, находившихся за ними. Даже ночью темные силуэты высились над тремя мужчинами, которые стояли на каменной галерее над воротами. В этих шести- и семиэтажных домах жила самая беднота, не имеющая водопровода и знающая, что ей не удастся спастись при пожаре. Для Октавиана свет ламп в их окнах напоминал низко висящие звезды, слишком далекие, чтобы быть частью города.

Агриппа и Меценат привалились к внутренней стене галереи. Последний раз угроза над городом нависла при восстании Спартака, но укрепления поддерживались в идеальном порядке, включая дополнительные лестницы, обеспечивающие доступ на стены, и хранилища необходимых для обороны материалов. В обычные времена городской страже полагалось патрулировать крепостные стены, выгонять из-под них ватаги мальчишек да спугивать влюбленные парочки, а при необходимости заранее предупредить об опасности. Но об этом забыли, как только легионы оккупировали Форум и город замер в ожидании развязки. Так что трое друзей находились одни на дорожке, которая уходила в обе стороны насколько хватало глаз. Но они все равно говорили шепотом, понимая, что шпионы сенаторов будут счастливы подслушать их планы.

– Мы можем не волноваться о Силве и Паулинии, – заявил Агриппа. – Они на другую сторону не переметнутся, несмотря ни на какие посулы или угрозы сената. Им это будет стоить слишком дорого, и одни только боги знают, как накажет их сенат. Казнь всего командования как минимум. Так что их жизни накрепко связаны с нашими.

Октавиан кивал, глядя на него. Взошла почти полная луна, светили яркие звезды, так что город заливал бледный свет. На стене преемник Цезаря чувствовал себя уязвимым, но признавал, что более уединенного места не найти. Он сбросил с дорожки маленький камешек, наблюдая, как тот исчез в темноте под ними.

– Их верность меня не волнует, в отличие от другого, – сказал он обеспокоенно. – Что мы будем делать, когда консул вернется с шестью легионами?

Виспансий Агриппа отвернулся. Ему не хотелось говорить, что он только об этом и думал все дни, пока шли переговоры с сенатом. И вроде бы наметился какой-то прогресс, но в этот день прибыл гонец с сообщением, что Марк Антоний возвращается в Рим. За какой-то час сенат вернул себе пошатнувшуюся уверенность, а в городе новость о подходе легионов вызвала страх. Агриппа тоже скинул вниз камень. На стене они собрались не для того, чтобы обсудить, как закончить переговоры триумфом. Речь шла о предотвращении позора и разгрома.

Меценат откашлялся и привалился к стене, переводя взгляд с одного товарища на другого.

– Да, положение сложное, – не стал он спорить. – Поправьте меня, если я ошибаюсь. Если мы ничего не сделаем, то через несколько дней сюда подойдут легионы сената. У нас недостаточно людей, чтобы защищать стены, во всяком случае, чтобы защищать их долго. Если мы используем оставшееся время, чтобы казнить Гая Требония, Светония, еще, быть может, Вилилия и некоторых других, то лишь сильнее разозлим консула. Ты же не собираешься бросить легионы и убежать из Рима?.. – повернулся он к наследнику Юлия.

– Нет, – пробормотал Октавиан.

Меценат разочарованно выдохнул:

– Тогда, думаю, через несколько дней нас убьют, а наши головы выставят на этой стене для устрашения других. По крайней мере… да, по крайней мере, народу будет гарантировано зрелище.

– Должен же быть выход! – воскликнул Гай Октавиан. – Если бы мне удалось вырвать у этих паршивых сенаторов хотя бы одну уступку, я бы мог увести легионы, и это не выглядело бы полным поражением.

– Они знали, что победили, как только поняли, что ты не собираешься вытаскивать их из сената и убивать, – продолжил Цильний Меценат. – Время еще есть, во всяком случае пока. Ты получишь свою уступку – твой Lex Curiata, – а потом мы отведем легионы в безопасное место, где Марк Антоний не захочет нас атаковать. Оставаться на Форуме – вызов. Ему придется реагировать!

Октавиан покачал головой, не отвечая. Они обсуждали это много раз, но он не собирался переступать черту. В отчаянии он рассматривал казнь нескольких человек, заслуживавших такой участи, но это могло лишить его уважения, которым он пользовался в городе. Если бы новый Юлий встретился с Освободителями в открытом бою, все было бы иначе, но в Риме в нем видели защитника Республики и верховенства закона. Даже Цезарь не разгонял сенат и отказывался называться царем. Октавиан откашлялся и раздраженно выплюнул мокроту. Сенаторы могли отменить амнистию, он в этом не сомневался, но ему пока не удалось найти способ хорошенько прижать их.

– Ты еще не пытался их подкупить. – Слова Агриппы заставили Октавиана и Мецената повернуться к нему, и он пожал плечами. – А что? Ты говорил, что выслушаешь любое предложение.

– Они думают, что одним выжиданием заставят нас сдаться. – В голосе Октавиана слышалась горечь. – Я не могу предложить им ничего такого, чего, по их мнению, они не получат после моей смерти.

Цильний оттолкнулся от стены, посмотрел на яркую луну и через какое-то время кивнул.

– Тогда для нас все кончено. Ты не можешь оставаться здесь, ставя под удар себя, нас и легионы. Единственный выход – увести людей из Рима и закрыть эту страницу. Это неудача, но урок пойдет на пользу, если тебя не убьют.

Гай Октавиан открыл рот, но отчаяние перехватило ему горло, и с губ молодого человека не слетело ни слова. Он не мог отделаться от ощущения, что Юлий Цезарь нашел бы выход. Отчасти тень этого человека заставила его оккупировать Форум, но потом все пошло не так, как он надеялся.

Агриппа увидел отчаяние на лице своего друга и пробасил:

– Ты знаешь, что Цезарь проиграл свою первую битву в гражданской войне. Его схватили недалеко от этих ворот и собирались пытать. Он потерял все – дядю, высокий пост, богатство, все. Поражение – это не конец. Ты просто продолжаешь свой путь. Пока ты жив, все можно начать сначала.

– У меня два легиона в центре Рима, и рядом нет никого, кто мог бы остановить меня в ближайшие несколько дней, – отчеканил Октавиан. – Какие-то шансы у меня должны быть. Должны!

– Только те, которые ты не рассматриваешь, – ответил Меценат. – По меньшей мере позволь мне отправить центурию за Светонием. Я сделаю это ночью, пока этот самовлюбленный мерзавец спит. Какой смысл только говорить о судах и публичных казнях? У тебя нет для этого власти, во всяком случае сейчас. Но арестовать Светония ты можешь.

Октавиан посмотрел на юг, туда, где уходила вдаль Аппиева дорога. Скоро, очень скоро на ней появятся легионы консула. Мысленным взором он их уже видел. Они перечеркивали все его надежды.

– Нет. – Новый Юлий Цезарь сжал кулаки. – Я тебе говорил. Это они тайком плели сети заговора, который и сумели довести до конца. Они убийцы. Если я не останусь защитником Республики, если я выкажу полное пренебрежение к закону, убив сенатора в его доме, тогда я недостоин любви и уважения римлян. – Он принял решение. – Прикажи легионам готовиться к маршу. У нас есть еще несколько дней. Может, за это время мне удастся что-то выжать из этих клоунов в театре.

Глава 13

Вдоль Аппиевой дороги выросли целые деревни, живущие только обслуживанием путников. По всей ее длине можно было купить что угодно: от изделий из стекла, украшений и женской одежды до горячей пищи и даже лошадей.

Легионы из Брундизия шагали без остановки, набрав максимально возможную скорость, как того и хотел Марк Антоний. По хорошей дороге они могли в случае нужды проходить и тридцать миль, хотя он и начал терять людей из-за травм и усталости. Те, кто стирал ноги в кровь, и те, у кого распухали колени или лодыжки, выходили из строя. Группами по десять-двенадцать человек их оставляли на ближайшем постоялом дворе под присмотром одного или двух легионеров. До Рима оставалось не так и далеко, так что они получали приказ быстро догнать колонну, если не хотели отведать плетей.

Марк Антоний приказал остановиться, лишь когда у него не осталось сомнений, что завтра они подойдут к Риму. Он и легаты ехали верхом, поэтому выглядели свежее пехотинцев, но тело у него все равно ломило от усталости.

На заходе солнца консул спешился во дворе гостиницы, которая выглядела так, будто стояла здесь с тех времен, когда укладывали первые камни дороги. Слуги, а может, дети хозяина подбежали, чтобы взять его лошадь, и получили несколько монет. Он вошел в обеденный зал, пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, и направился к столу, за которым собрались легаты.

Они не отрывали глаз от своего предводителя. И теперь, в непосредственной близости от Рима, он понимал, что должен сказать им, почему так спешил. Тогда легионам осталось бы только одно это утро, чтобы услышать и переварить новости. При удаче они могли занять Форум еще до того, как успели бы взбунтоваться против новых приказов.

– Где Либурний? – спросил Марк Антоний. – Я думал, он будет здесь первым.

Никто не ответил, хотя легаты переглядывались и смотрели на служанку, которая ставила перед ними кувшины с рыбным соусом.

– Ну? – Консул отодвинул стул, чтобы сесть.

– Четвертый Железный не остановился, консул, – ответил легат Буччо. – Я… мы думали, по твоему приказу.

Рука Марка упала со спинки стула.

– Что значит – не остановился? – изумился он. – Я не отдавал такого приказа. Отправьте гонца, чтобы вернул его.

– Да, консул, – ответил Буччо.

Он ушел, чтобы отправить вдогонку какого-нибудь солдата, мечтавшего об отдыхе, а Антоний сел, предложив и остальным занять место за столом. Он налил себе в тарелку острого рыбного соуса и, удовлетворенно втянув запах ноздрями, макнул в него хлеб. Прожевав первый кусок, консул обратил внимание, что остальные мужчины держатся очень уж скованно, и с трудом подавил вздох.

Буччо вернулся, и его взгляд скользнул по остальным легатам. Марк Антоний поднял голову, когда легат сел и налил соуса в свою тарелку. По сравнению с некоторыми он казался стариком: глубокие морщины прорезали его шею и щеки. И когда его карие глаза встретились с взглядом Антония, в них читалась тревога.

– Я отправил гонца, консул, – сообщил он.

– Как я понимаю, Буччо, ты собирался обсудить… трудности, с которыми мы сталкиваемся, – заговорил один из легатов, не отрывая глаз от тарелки.

Буччо зыркнул на подавшего голос, но Марк Антоний уже смотрел на него, и он кивнул, понимая, что отступать некуда:

– Да, я хочу… кое-что сказать, консул. В легионе у меня есть доверенные люди, те, кто знает, что я не стану возлагать на них ответственность за сплетни, которые они слышат в казармах и передают мне.

Лицо Антония будто окаменело.

– Все твои солдаты дали клятву, легат, – ответил он жестко. – Шпионить за ними после этого – унижать и их честь, и твою. Ты должен немедленно это прекратить.

Буччо торопливо закивал:

– Очень хорошо, консул. Но то, что я выяснил, достаточно серьезно для того, чтобы поставить тебя в известность, независимо от источника.

Марк смотрел на него, медленно пережевывая хлеб.

– Продолжай, – велел он. – Я оценю, так ли это серьезно.

– Они слышали о новом Цезаре. И не только мои люди. Легат Либурний только вчера говорил мне то же самое. Ты можешь это подтвердить?

Консул замер, и кровь прилила к его лицу. Ему следовало догадаться о том, что легионеры в курсе событий. Они вместе маршировали изо дня в день, и малейший слух мгновенно разлетался по всем отрядам. Антоний выругался про себя. Ему следовало сжечь приказы сената, но с этим он уже опоздал. Положив руки на стол, он попытался скрыть раздражение.

– Кем бы Октавиан ни называл себя сейчас, я с ним разберусь по возвращении в город, – пообещал он. – Если это все, что ты слышал…

– Если бы, консул. – Буччо глубоко вздохнул, готовясь к взрыву эмоций. – Они говорят, что не станут сражаться с Цезарем.

За столом воцарилась мертвая тишина. Все уткнулись в тарелки, словно их интересовала исключительно еда.

– Ты говоришь о мятеже, легат Буччо, – мрачно процедил Марк Антоний. – Получается, что твои люди не выучили урока, который им преподали?

– Я… извини, консул. Я полагал, что ты должен знать об этом.

– И в этом ты прав, хотя я не могу не сомневаться в твоей способности решить этот вопрос. Внутренние проблемы легиона должны оставаться внутренними, Буччо! Я бы не колебался и утром высек нескольких бунтарей. Командующий не должен знать обо всем, что происходит. Тебе это известно! Зачем доводить до меня эти сплетни?

– Консул, я… я бы справился с несколькими дураками, которые мутят воду, но, как я понимаю, уже половина людей говорит, что они не будут сражаться с Цезарем. Во всяком случае, в Риме.

Антоний откинулся на спинку стула. Подождал, пока на стол поставят поджаренную курицу, а голодные мужчины разорвут ее на куски.

– Вы все старшие офицеры, – начал он, едва слуги отошли от стола на достаточное расстояние, чтобы ничего не слышать. – И вот что я вам скажу. Рим дает вашим солдатам все: жалованье, статус, чувство братства. Но они также знают, что такое дисциплина. Они – солдаты Рима.

Он нервно махнул рукой, пытаясь найти слова, которые прояснят ситуацию, потому что на лицах легатов читалось недоумение. Но прежде чем он продолжил, другой легат по имени Сатурний прокашлялся, намереваясь что-то сказать. Марк Антоний потер шею. Этот легат пока проявил себя только одним: он очень явно стремился выслужиться перед консулом.

– Хочешь что-то добавить? – спросил его Марк.

– Да, консул. – Сатурний, хмурясь, наклонился над столом. – В основном эти бунтари происходят из плохих семей. Как мы можем ожидать, что сыновья проституток и торгашей поймут наши ценности? Они бросаются к любому, кто выступает от имени Республики. Несколько лет тому назад мне пришлось задушить одного агитатора, который переписывал слова какого-то греческого политика. Те немногие, кто умел читать, повторяли их неграмотным. Этот человек в одиночку едва не разложил мой легион.

Сатурний поднял глаза на Марка Антония, ожидая одобрения, но наткнулся на ледяной взгляд консула. Не придав этому значения, он вытер блестящие от жира губы рукой и продолжил:

– Обычные солдаты – что непослушные дети, и их надо точно так же наказывать. – Тут он все же почувствовал, что остальные не поддерживают его, и оглядел сидящих за столом. – Это они понимают, как и говорил консул.

Во время последовавшей паузы многие легаты поморщились. Сатурний переводил взгляд с одного на другого.

– Разве не так? – спросил он, покраснев.

– Такие слова не делают тебе чести, – ответил Антоний, – и не надо приписывать мне то, чего я не говорил. Я не знаю, где ты служил, Сатурний, но я видел, как эти дети проституток и торгашей рисковали собственными жизнями, чтобы спасти меня, когда моя жизнь висела на волоске. Я говорил, что они солдаты Рима. И самый последний из них дорогого стоит.

Сатурний потер лицо обеими руками, словно хотел побыстрее проснуться. Когда он заговорил, в голосе слышались жалостные нотки.

– После казней в Брундизии я думал, консул, что вы придерживаетесь того же мнения, что и я. Извините, если сказал невпопад.

Марк Антоний мрачно смотрел на него:

– В Брундизии они понимали, что наказание неизбежно. Думаешь, мне доставило удовольствие отдать приказ о казни сотни преступников? Я мог казнить каждого десятого в легионах… три тысячи человек, Сатурний. Но лишь продемонстрировал силу, показал, что их злость меня не пугает. Я спас гораздо больше, чем убил. И что более важно, одернул остальных. Вернул им честь и достоинство.

Он отвернулся от Сатурния. Разговор с ним был окончен, и консул вновь обратился к Буччо:

– Октавиан взял себе имя, которое отзывается в сердцах наших людей. Это неудивительно – Юлий Цезарь самолично сформировал многие из легионов, легаты которых сидят за этим столом. Естественно, они говорят, что не будут сражаться против его приемного сына! Я бы удивился обратному.

Он помолчал, понимая, что ему необходимо, чтобы эти солдаты встали на его сторону.

– Есть пределы нашей власти, выйдя за которые мы не заставим людей подчиняться нам, – заговорил он снова спустя некоторое время. – Легионы можно подталкивать до определенной черты, но потом их надо вести за собой. Я это видел, легаты, я видел, как Цезарь говорил с бунтующими легионами, рискуя собственной жизнью. – Он вновь посмотрел на Сатурния, и на его лице отражалось презрение. – Если относиться к ним как к детям или диким собакам, они в конце концов набросятся на тебя. Дисциплина – основа всего, что мы делаем, но они не греки и не раскрашенные галлы. Они римляне, которые понимают, что такое Республика, пусть и не всегда могут выразить это словами. Ты должен найти для них эти слова, Буччо, и ты, Сатурний. Вы должны объяснить им, что Юлий Цезарь ушел, но Республику можно и нужно сохранить. Я не позволю этому молодому блондину прикидываться, будто все заслуги Цезаря теперь принадлежат ему, что бы ни говорилось в давнишнем завещании об усыновлении. Нового Цезаря нет. Скажите им это.

Буччо задумчиво слушал консула, положив руки на стол и скрывая напряжение. Он, как никто, понимал сложившуюся ситуацию. Некоторые старшие офицеры уже обращались к нему, а до консула, похоже, не доходило, как все серьезно. Но под взглядом Марка Антония легат только кивал и яростно набрасывался на еду.

Воцарилось молчание. Прежде чем кто-то сказал хоть слово, не относящееся к качеству пищи, которой их кормили, им принесли еще два блюда. Марк Антоний не возражал. Он думал о сенате – о том, что́ заседающие в нем люди потребуют от него после его возвращения. Консул надеялся, что Октавиан сдастся и ему больше не придется проверять верность своих людей. Он не мог игнорировать предупреждения легатов, пусть и злился на Буччо, до такой степени распустившего свой легион. Если бы удалось быстро захватить «Цезаря», разговоры, о которых узнал Буччо, сразу бы прекратились.

Закончился ужин уже в поздний час. Антоний чувствовал, как навалилась усталость, и мечтал о комнате с разожженным очагом и о кровати, на которую должен был скоро улечься. Он поднялся из-за стола, и легаты последовали его примеру. И тут с вымощенного брусчаткой двора донесся стук копыт. Вернулся гонец, посланный Буччо: он вошел в обеденный зал и направился к столу консула.

– Докладывай, – приказал Марк Антоний. – Они остановились? Я начинаю думать, что поторопился с назначением Либурния.

– Они не остановились, – нервно ответил гонец. – Я проехал в голову колонны и попытался обратиться к легату, но трое его офицеров обнажили мечи, как только я приблизился. Когда я уезжал, они крикнули, чтобы я передал тебе…

Он замолчал, осознав, как это будет выглядеть, если он повторит адресованные консулу оскорбления в присутствии легатов. Марк подумал о том же и поднял руку.

– Просто скажи, в чем дело.

– Они не вернутся, консул. Они собираются сражаться на стороне Цезаря.

Марк Антоний громко выругался, проклиная Либурния и всех его близких родственников. Его взгляд упал на Буччо, который уже осознал, что после легата-отступника гнев консула выльется на него.

– Возвращайтесь к легионам, – приказал консул всем легатам. – Если Либурний может маршировать ночью, мы тоже можем. Я его догоню, клянусь. Идите!

Он подавил зевок, злясь на себя и на своих людей. Если в легионах уже зрел бунт, ночь шушуканий о консуле не пошла бы на пользу. Приказав седлать лошадей, Марк Антоний решил, что Октавиана придется убить. Молодой человек выбрал имя, с которым стал слишком опасным, чтобы оставлять его в живых.

* * *

Внутреннее убранство театра Помпея производило сильное впечатление, как того и хотел давно умерший инициатор его строительства. И хотя Гнея Помпея убили в Египте несколько лет тому назад, его имя сохранялось в великолепии здания, которое величественно возвышалось над когда-то покрытым зеленой травкой Марсовым полем. Даже у Цезаря не хватило бы денег на чистый мрамор, поэтому стены только облицевали плитами из белого, словно светящегося изнутри камня. Территорию вокруг выложили плитами известняка, а вот колонны галереи целиком высекли из мрамора.

Сенаторы вышли навстречу Гаю Октавиану. В белых тогах с пурпурной полосой по краю они стояли тесной группой, ожидая его. Ранее они отвергли все его требования, и их уверенность в себе только росла.

На этот раз преемник Цезаря решил надеть броню, противопоставляя себя гражданской власти. Он спустился с Капитолийского холма на коне в сопровождении трех центурий, одна из которых целиком состояла из центурионов. Эти люди олицетворяли его власть над городом, и, в отличие от белых одежд сенаторов, латы легионеров сияли на солнце.

Под цоканье копыт по камню Октавиан прошелся взглядом по сенаторам и увидел Бибула, рядом с которым, как и всегда, стоял Светоний. Оба они знали Цезаря, особенно Светоний. Прошедшие годы отразились на них не лучшим образом. Жестокость читалась в их обвисающих чертах лица. Октавиан не мог не сравнить себя с этими стариками и при этой мысли выпрямился в седле. Он подвел центурии к сенаторам. Отдавать приказы не потребовались: солдаты и так знали, что делать. Они ровными рядами развернулись перед сотнями мужчин в тогах и стояли так тихо, что слышались только крики птиц, летавших над их головами. Ни один из сенаторов не заговорил бы первым – Октавиан в этом не сомневался. Он не раз и не два обсуждал протокол с Меценатом и теперь уверенно улыбнулся им всем.

– Я созвал вас, чтобы сообщить, что заплачу по завещанию Цезаря сам, начиная с трехсот сестерциев каждому гражданину Рима. – Ему понравился сердитый ропот, последовавший за его словами. – Я полагаю, вы откажетесь от получения своей доли. Однако сенаторы – тоже граждане Рима, и, если будет на то ваше желание, я пришлю деньги в ваши дома.

Молодой человек надеялся, что противники оценят замаскированную угрозу, прежде чем перейдут к насущному требованию: он знал, где они жили. И многие из них действительно без труда представили себе, что это значило.

Бибул выступил вперед сквозь толпу и остановился перед Октавианом Фурином. Тога отлично скрывала его располневшее тело. Правой рукой он придерживал ее складки, а его мясистое лицо уже блестело от пота.

– Еще раз повторю, Октавиан, – заговорил толстяк. – Мы не будем торговаться или идти на сделки, пока легионы стоят лагерем на священном Форуме. Если ты не можешь сказать нам ничего нового, я предлагаю тебе вернуться в город и ждать, пока десница справедливости не обрушится на тебя.

Гай Октавиан с трудом сдержал злость. Такой человек, как Бибул, мог заговорить с ним о справедливости только для того, чтобы разъярить, и поэтому приемный сын Цезаря не выдал бушующих эмоций.

– Вы отвергли все мои просьбы, сенаторы, – возвысил он голос, – в уверенности, что я не пойду с мечом на представителей города, в котором родился. Мои просьбы справедливы, но вы продолжаете защищать убийц. Пора положить этому конец. Я вижу среди вас сенатора Светония. Сегодня я заберу его для суда на Форуме. Расступитесь и позвольте ему выйти ко мне. Я выказывал уважение к закону, хотя за моей спиной легионы. Вы можете не бояться, я воздам ему по справедливости. Но воздам обязательно, будьте в этом уверены.

Как он и приказал прошлым вечером, десять доверенных центурионов вышли из рядов, направившись к Светонию, прежде чем остальные сенаторы успели отреагировать. Но тут Бибул крикнул:

– Мы неприкосновенны! Ни у кого нет права касаться члена высочайшего сената. Боги проклянут тех, кто посмеет пойти против их воли.

С этими словами сенаторы возмущенно загудели и выступили вперед, голыми руками останавливая вооруженных солдат, блокируя им путь к Светонию, который укрылся в толпе из четырехсот человек.

Один из центурионов оглянулся на Октавиана, не зная, что и делать, но остальные попытались прорваться к Светонию. Сенаторы не решались достать кинжалы, которые носили с собой, но стояли так плотно, что прорвать их ряды без насилия не представлялось возможным. Наследник Цезаря кипел, понимая, что одного его слова хватит, чтобы их всех зарубили на месте. Меценат предупреждал, что они откажутся выдать Светония, но его товарищ никак не ожидал, что сенаторы проявят такую храбрость, особенно при виде подступающих к ним закаленных в боях воинов.

– Центурионы, назад! – приказал он, злясь и на сенаторов, и на себя.

Легионеры отступили. Раскрасневшиеся сенаторы в измятых тогах по-прежнему стояли стеной. Гай Октавиан мог только со злобой смотреть на них, и его рука дергалась над рукоятью меча. Честь держала его железными оковами, но как же выводило из себя торжество, читающееся на лицах Бибула и Светония! Вновь воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием мужчин. Один из центурионов повернулся к своему предводителю и при этом заметил какое-то движение на Капитолийском холме. К ним галопом мчался гонец. Они долгие дни ждали дурную весть, и этим утром только она могла заставить гонца торопиться к Октавиану. Но сенаторы ждали, когда он заговорит, и услышали его голос, тихий и ледяной.

– Я ношу имя Цезаря и не пролью новую кровь на эти камни. Однако и моему терпению есть предел. Прямо говорю вам: больше на него не рассчитывайте.

Этого не хватило, чтобы стереть ухмылку с лица Бибула, но Октавиан знал, что времени у него в обрез. Дрожа от ярости, он развернул лошадь и поскакал навстречу гонцу. Его центурии построились и двинулись следом, оставив сенаторов у театра Помпея.

Преемник Цезаря натянул поводья, приблизившись к молодому экстраординарию[11], который тяжело дышал, проскакав через весь город. Солдат отсалютовал, а Октавиан оглядел Рим – он не мог сказать, когда теперь вновь увидит его.

– Показались легионы. На Аппиевой дороге, – объявил гонец.

Гай Октавиан кивнул и поблагодарил его:

– Возвращайся и скажи легату Силве, чтобы он выводил людей. Здесь мне делать больше нечего. Я буду ждать их на Марсовом поле.

Вскоре первые ряды колонны уже спускались с Капитолийского холма. Уходили они из города без тех радостных криков, которыми римляне приветствовали их прибытие. Солдаты шли в мрачном настроении, зная, что Марк Антоний ведет к городу в три раза больше людей.

Друзья подъехали к новому Цезарю первыми. Меценат кивнул, искоса глянув на сенаторов, которые толпились у театра Помпея, наблюдая за происходящим.

– Они отказались? – спросил он, уже зная ответ.

Октавиан кивнул:

– Мне следовало их убить.

Но Меценат пристально посмотрел на своего друга и покачал головой.

– Ты гораздо лучше, чем я. Все будут помнить, что ты этого не сделал, имея поддержку двух легионов. Сенаторам не удастся обвинить тебя в разрушении Республики. Это уже что-то.

Октавиан смотрел на легионеров, выходящих из Рима. Он согласился с легатами, что надо отступить на север, по Кассиевой дороге.

– Думаешь? – с горечью спросил он.

– Может, и нет, – с улыбкой ответил Цильний Меценат. Агриппа фыркнул, но оба обрадовались, увидев улыбку Октавиана. – Хотя возможно. У тебя по-прежнему два легиона, и в Арреции мы будем достаточно далеко. У меня там небольшой дом. Места красивые.

– Ты рекомендуешь провести зиму в Арреции, потому что у тебя там дом? – изумленно спросил Агриппа.

– Нет… не совсем. Мой тамошний дом не так хорош, как мое поместье в Мантуе, знаешь ли. Но Арреций – тихий городок и в стороне от больших дорог.

Октавиан покачал головой. Неугомонная натура Мецената поднимала ему настроение. Он сделал ставку и проиграл, а его практичного друга это нисколько не тревожило. Наследник Цезаря неожиданно улыбнулся: может, все действительно не так и плохо!

– Поехали, – сказал он. – Сенаторы на нас смотрят. Покажем им, что мы не сломлены.

Он вдавил пятки в бока лошади. Его недавние отчаяние и злость рассеялись на ветру.

Глава 14

Вымотавшийся Четвертый Железный легион остановился при виде стен Рима, и Либурний отправил гонцов со срочными сообщениями. До убийства Юлия Цезаря сама идея мятежа казалась немыслимой. Легат почесал уши лошади, размышляя о прошедших с тех пор месяцах. Он едва ли не громче всех заявил о том, что они не должны исполнять первоначальный приказ сената. Едва ли найдутся слова, чтобы описать отчаяние, которое ощутили расквартированные в Брундизии легионы, узнав о гибели Цезаря. Многие сражались с ним бок о бок и в Греции, и в Египте, и в Галлии, они из года в год видели Отца Рима и слышали его выступления. Хватало и тех, с кем он разговаривал лично, и они с гордостью повторяли слова великого человека. Да, их связывали клятвы – такая же неотъемлемая часть каждого легиона, как оружие и традиции, – но верность Цезарю эти люди ставили превыше всего. Они считали себя людьми Цезаря и просто не могли повиноваться приказу сенаторов, которые его убили.

Либурний прикусил изнутри нижнюю губу, глядя на город и удивляясь радости, которую он испытывал от одного только возвращения домой. Рим он не видел долгие годы, но каким-то образом прибыл сюда во главе мятежного легиона, нисколько не сомневаясь, что разъяренный консул преследует его по пятам. Не такой он видел свою карьеру после того, как его произвели в легаты. При этой мысли Либурний сухо улыбнулся. Но как он ни пытался найти недостатки в принятом решении, ему это не удавалось. Его люди не знали ни о бумаге, подписанной Гаем Октавианом, которая лежала в седельной суме командира, ни вообще о встрече с новым Цезарем. Они знали только про его новое имя и усыновление, знали, что узы крови связывают Октавиана с тем самым человеком, который сформировал их легион, и этого им вполне хватало.

Когда Либурний сообщил солдатам о своем решении идти на север и присоединиться к взбунтовавшимся легионам Цезаря, им хватило осторожности не разразиться радостными криками, но одобрение этого решения не вызывало сомнений. Легат покачал головой, удивляясь самому себе. Будучи трибуном, он не обладал и сотой долей той популярности, которую приобрел, озвучив свое решение. И он ценил такое отношение, хотя не так давно его совершенно не волновало, что думают о нем подчиненные. Либурний знал, что он не чета великим полководцам Рима, таким как Марий, Сулла или сам Цезарь. Его вполне устраивала занимаемая им должность, он выступал за то, чтобы дисциплина у его военных была превыше всего. Но убийство Цезаря потрясло его до глубины души, как и многих из них, заставило взглянуть на мир под иным углом.

Он облегченно вздохнул, увидев первого из гонцов, спешащего к нему. Марк Антоний не мог сильно отстать. Меньше всего Либурний хотел, чтобы его настигли у стен города, до того как он присоединился бы к легионам Октавиана. Его люди стерли ноги и устали, но они шли всю ночь, как могли быстро, не оставляя ни одного человека. Правильным было решение о мятеже или нет, они сожгли мосты и знали об этом.

Всадник-экстраординарий раскраснелся и вспотел. Лошадь поскользнулась на влажных камнях, когда он натянул поводья, чуть не выбив его из седла.

– Легионы Цезаря покинули город, легат, ушли на север, – сообщил он.

– Чтоб тебя! – Либурний не верил своим ушам. – Как давно? Какие силы в городе? – Он выстреливал все новые и новые вопросы в гонца, но тот лишь вскинул руки.

– Больше ничего не знаю. Я спросил жреца в одном из храмов. Как только услышал новость, помчался назад.

Легат чувствовал, как уходит хорошее настроение. Не войти ему в Рим в этот день. Консул и пять легионов спешили сюда, а он стоял на месте.

– Так по какой дороге они ушли? – рявкнул он.

Экстраординарий только покачал головой и тут же развернул лошадь.

– Я это узнаю.

Галопом он умчался к городу, а Либурний увидел тревогу и страх на лицах тех, кто услышал слова гонца. Новость быстро распространялась по колонне.

– С чего Цезарю дожидаться нас? – обратился он к своим подчиненным. – Он не знал, что мы хотим присоединиться к нему. Центурионы! Ведем Четвертый Железный вдоль стен города к Марсову полю. Будем догонять Цезаря.

И он облегченно вздохнул, увидев, что люди в первых рядах заулыбались, готовые идти дальше, несмотря на усталость.

* * *

Марк Антоний, окруженный плотным кольцом личной охраны, кипел от злости. Он ощущал запах собственного пота, щеки и подбородок покрывала колючая щетина. В это утро ему не хватало только очередной стычки с Буччо.

– Почему ты отменил мой приказ и остановил легион?! – резко спросил он. – Отдохнете, когда мы войдем в город.

Четыре других легиона упрямо продолжали отмерять последние мили Аппиевой дороги, а солдаты Буччо застыли на месте, понурив головы. Они маршировали всю ночь, прибавив еще двадцать два тысячешаговых столба к тридцати, пройденных днем. У самого легата глаза покраснели от недосыпания.

Он, как положено, отсалютовал Антонию:

– Я пытался предупредить тебя, консул. Не хотел уходить тайком глубокой ночью. – Буччо сделал паузу и глубоко вдохнул. – Мой легион дальше с тобой не пойдет.

Марк Антоний вытаращился на него, не в силах понять, что говорит ему легат таким спокойным голосом. Когда смысл этих слов дошел до него, лицо консула превратилось в каменную маску, а рука упала на рукоятку меча, который висел у его правого бедра.

– У меня четыре легиона, которые я могу вернуть, легат Буччо, – напомнил он. – Повинуйся моим приказам, или я увижу тебя вздернутым на столбе.

– Сожалею, консул, но этому приказу я повиноваться не смогу. – И, к полному изумлению Марка, легат улыбнулся, прежде чем продолжить. – Девятый Македонский не будет сражаться с Цезарем.

Марк Антоний осознал, что за разговором пристально следят люди Буччо. Оглядывая их, он обратил внимание, что они напоминают стаю собак, которых сдерживает только поводок: отпусти их, и они разорвут противника на куски. Руки солдат уже взялись за копья и мечи, и они не отводили глаз от консула. Он не мог приказать своей охране арестовать Буччо. Едва сдерживаемая агрессивность легионеров однозначно указывала на то, что произойдет, предприми он такую попытку.

Антоний наклонился в седле и понизил голос, чтобы его слышал только взбунтовавшийся легат.

– Как бы все ни обернулось, Буччо, что бы ни случилось в городе, нет в Риме такой силы, которая не накажет мятеж и предательство. Ты навсегда лишился доверия. Девятый Македонский вычеркнут из сенатских списков и расформируют. Это сделаю или я, или сам сенат. Твои люди станут бродягами, бездомными предателями, которые будут жить в постоянном страхе, что их поймают и накажут. Подумай об этом, прежде чем зайдешь слишком далеко по этой тропе, когда я уже не смогу спасти тебя от собственной глупости.

Слова ударами падали на Буччо, и его губы превратились в тонкую полоску.

– Мои люди мыслят так же, как и я, консул, – отозвался он. – Их можно подталкивать до определенной черты, но потом надо вести за собой, как ты мне и говорил.

Марк Антоний злобно сверкнул глазами, когда легат повторил его же слова.

– Надеюсь, мы еще встретимся, в лучшие времена, – проворчал он, разворачивая лошадь, и мотнул головой, предлагая охране следовать за ним. Он потерял два легиона и прекрасно понимал, куда дует ветер. Скрипя зубами, консул поскакал за теми, кто еще оставался под его командой.

* * *

Несколько часов спустя, когда легион Буччо продолжил путь по Аппиевой дороге на север, Марк Антоний увел свои легионы на север, обходя город по широкой дуге. Предводитель Девятого Македонского легиона остановился там, где они свернули с Аппиевой дороги, оставляя после себя широкую полосу травы, вытоптанную двадцатью тысячами человек, которые уже исчезли вдали. Буччо кивнул и вызвал своего экстраординария.

– Поезжай вперед, к Цезарю. Дай ему знать, что Девятый Македонский с ним. Скажи ему, что консул Марк Антоний уже не идет в Рим. Увидишь легата Либурния – передай, что он должен угостить меня выпивкой.

Как только всадник ускакал по выложенной камнем дороге, подошел Патрокл, трибун Буччо, – молодой патриций, лет двадцати от роду, представитель одной из лучших семей Рима. Он проводил взглядом исчезающего вдали гонца.

– Я надеюсь, Цезарь оценит риск, на который мы идем ради него, – сказал он. На веке у Патрокла вскочил огромный прыщ с белой головкой, который так раздулся, что глаз практически закрылся. Трибун раздраженно почесывал веко, когда говорил.

– В Риме тебе надо сходить в баню, Патрокл, – посоветовал Буччо.

– Меня волнует не мой глаз, а все остальное. Моя мать упадет в обморок, узнав, что я участвую в мятеже.

– Ты участвуешь в мятеже за Цезаря, – мягко напомнил ему легат. – Ты веришь ему и его приемному сыну, а не сенату, который его убил. Никакой это не мятеж.

* * *

Атмосфера в театре Помпея накалилась докрасна от панической злости: противоборствующие группы сенаторов во все горло орали друг на друга. Хрупкое перемирие, возникшее перед лицом общей опасности – Октавиана и его легионов, обосновавшихся на Форуме, – рухнуло, как только легионы ушли на север. В отсутствие должным образом назначенных консулов цивилизованные дебаты превратились в базарную склоку. Этим утром право Бибула вести собрание оспорили, и ему не осталось ничего другого, как сесть на скамью рядом со Светонием, в окружении своих сторонников.

Перед сенаторами теперь стояли Гирций и Панса. Каждый уходящий день приближал их консульский год, и вдвоем им каким-то образом удалось убедить остальных, что они уже могут вести себя как консулы. Именно Авл Гирций выбирал ораторов по собственному усмотрению. Он подождал, пока закончится очередной продолжительный и яростный спор, и только потом вновь заговорил сам:

– Сенаторы, к чему столько шума? У нас есть все необходимые факты для принятия решения, которые принесли нам люди, ради них рисковавшие жизнью. Этого достаточно! Рим уязвим, пока не прибудут легионы из Остии. Они уже высадились, а мы тратим день в бессмысленных спорах. Сенаторы, прошу тишины!

Под его яростным взглядом заседающие замолкали – один за другим, пока не наступила тишина. За последние три дня они проводили третье собрание, а новости приходили одна хуже другой. Все знали, какие настроения царят в городе. Без защиты легионов количество преступлений против горожан и собственности увеличилось десятикратно, и едва ли не каждый из присутствующих мог рассказать историю о грабеже, изнасиловании или убийстве. Раздражение и злость накапливались, но никто не мог предложить четкого пути выхода из кризиса, и хаос усиливался. У театра почти тысяча наемных охранников дожидалась выхода своих работодателей. Только с ними сенаторы могли благополучно добраться до своих домов, но при их виде тут же начинали собираться толпы, выкрикивая проклятия и угрозы. Никогда еще Рим не подходил так близко к полному коллапсу правопорядка, и в глазах сенаторов Гирций видел злость пополам со страхом. Впрочем, его это тревожило не сильно. Наоборот, он стремился сыграть на этом страхе, получив большую власть, не дожидаясь начала консульского года.

– Я получаю донесения от десятка надежных людей, наблюдающих перемещения легионов вокруг города, – громко заговорил Авл Гирций. – Я уверен, вы можете подтвердить все это через своих клиентов и информаторов. Ситуация тревожная, несомненно, но ее еще можно выправить, если действовать быстро. – Он переждал гневную тираду одного из самых пожилых сенаторов, сверля того взглядом, пока старик, замолчав, не опустился на скамью.

– Благодарю за понимание, – сказал ему Гирций, и его голос переполнял сарказм. – Итак, факты достаточно простые. Марк Антоний увел четыре легиона на север. Я отправил человека, который был моим клиентом двенадцать лет, чтобы тот выяснил, каковы его цели. И теперь нам известно, что консул намерен атаковать верного члена сената, Децима Юния.

Сенаторы принялись что-то кричать, но голос Гирция перекрыл всех.

– Да Марк Антоний насмехается над нашей властью! Нет смысла вновь к этому возвращаться. Речь должна идти о нашем ответе, а не о преступлениях консула. У Децима Юния лишь три тысячи легионеров, поддерживающих порядок на территории вверенной ему провинции. Он потерпит поражение, и у нас появится еще один маленький царек, с презрением взирающий на все, что мы делаем. Однако этого можно избежать. Я обсудил ситуацию с сенатором Пансой, и мы нашли решение, которое, возможно, устроит всех.

Впервые за все утро люди, сидевшие на скамьях, замолчали, и Авл Гирций скупо улыбнулся. Его отличала жесткость характера, закаленного долгими годами службы трибуном и легатом.

– Прошу выслушать меня, прежде чем поднимется крик… снова. Крича и скаля зубы, ничего путного не добьешься.

Последовал ропот недовольства: сенаторам не нравилось, когда их отчитывали, как мальчишек, но Гирций и ухом не повел.

– Четыре свежих легиона находятся в Остии, переброшенные из Сицилии и Сардинии, – продолжил он. – Они подойдут сюда через два дня. Помимо них, есть еще одна армия, силой не уступающая войскам консула. Только она и может предотвратить нападение на Децима Юния. – Сенатор помолчал, ожидая протестов, поскольку его коллеги могли понять, куда он клонит, но, к его удивлению, их не последовало. Члены сената действительно опасались за свою жизнь, а потому предпочли слушать. – Октавиан, или Цезарь, как мы теперь должны его называть, располагает четырьмя полными легионами. Четвертый Железный и Девятый Македонский последовали за ним на север. Мы не знаем, какие у него планы. Если прибавить к ним четыре легиона, идущие из Остии, то других в Италии нет. И вопрос в следующем: как использовать их все, чтобы наказать нашего отбившегося от рук консула.

Он вновь замолчал, встретился взглядом со стоявшим рядом с ним старым Вибием Пансой. Тот кивнул.

– Я напоминаю вам, что этот новый Цезарь воздержался от насилия по отношению к сенату, когда мог прибегнуть к нему. И мне представляется, что мы не исчерпали все возможности для переговоров с ним, – заявил Гирций. – К примеру, мы можем пойти ему навстречу с некоторыми его требованиями. – Он увидел поднимающихся Светония и Бибула и поспешил продолжить, прежде чем они раскрыли рот. – Я не забыл про его незаконный захват Рима, сенаторы, но он обошелся без кровопролития и бесчестия. И разумеется, я бы не стал обращаться к нему, если бы он не располагал армией, способной остановить Марка Антония! Выбор у нас один, сенаторы. Наделите меня вашей властью. Назначьте нас с Пансой консулами раньше положенного срока. Мы отведем четыре легиона к Цезарю и возьмем на себя командование объединенной армией, способной разбить войска Марка Антония. Консул поднял мятеж, и его надо лишить этого высокого ранга. Кто еще, как не консулы, имеет право выйти на бой с ним… разумеется, облеченные властью сената.

Бибул, уже собравшийся возразить, закрыл рот и сел, чтобы обдумать поступившее предложение. Ему не составило труда понять, что уход Гирция и Пансы из сената существенно укрепит его позиции, поскольку достойных противников у него, можно сказать, и не останется. Тысячи солдат из легионов, высадившихся в Остии, вполне хватало, чтобы поддерживать в Риме относительный порядок. И толстяк начал склоняться к поддержке Авла Гирция.

Светоний почувствовал, что на месте плеча стоявшего рядом Бибула образовалась пустота, но не сел.

– Что ты предложишь Октавиану в обмен на его услуги? – спросил он, а затем повторил вопрос громче, когда сидящие вокруг сенаторы зашикали на него, призывая к тишине.

– Я не собираюсь отменять амнистию, – сухо ответил Гирций. – Насчет этого можешь не тревожиться. – Многие сенаторы рассмеялись, Светоний побагровел, а Гирций продолжил: – Этот молодой Цезарь просил Lex Curiata, и мы можем принять этот закон. Это его право, так что нам этот жест доброй воли ничего не стоит. Более того, мы также заручимся благорасположением многих римлян, которым не терпится вступить во владение дарованной им собственностью. Я каждый день выслушиваю их жалобы. Наконец, я предлагаю возвести его в ранг пропретора, чтобы встроить в иерархию власти и в дальнейшем использовать для наших целей. Ныне никакого официального ранга он не имеет, и я не думаю, что изменение имени принесет ему еще какую-то пользу.

Светоний сел, удовлетворенный ответом, и Гирций облегченно выдохнул. Вроде бы все шло к тому, что его предложение получит необходимую поддержку. Тревоги за кампанию против Марка Антония он не испытывал: очень уж значительным выглядело его превосходство. Он оглядел скамьи, с одной из которых за ним пристально следил Бибул. Гирций улыбнулся, увидев удовлетворенность, которая читалась на лице полного сенатора. Такие, как Бибул, думали, что они правят Римом, хотя никогда не командовали легионом и не замечали ничего, кроме собственной важности. Вернувшись с Пансой после победоносной кампании и обладая полномочиями консулов, Гирций намеревался разобраться с Бибулом, как в свое время разобрался Цезарь. От этой мысли он широко улыбнулся, кивнул толстяку-сенатору как равному.

На этот раз никто не поднялся, чтобы возразить или продолжить дебаты. Гирций ждал, но, поскольку все сидели, откашлялся.

– Если возражений нет, я перейду к голосованию. Кто за то, чтобы сдвинуть наш консульский год на более ранний срок и взять наши легионы, чтобы убедить Цезаря выйти на поле боя? – спросил он.

– А если он откажется? – спросил Светоний, не поднимаясь со скамьи.

– Тогда я его убью, хотя не думаю, что до этого дойдет. При всех его недостатках этот новый Цезарь – прагматик. Он поймет, что союз с нами ему выгоден.

Проголосовали быстро: против были лишь несколько сенаторов. Это решение предстояло утвердить народу Рима, но, если бы консулы вернулись с победой, утверждение превратилось бы в простую формальность. Гирций повернулся к Пансе и вскинул брови:

– Похоже, нам предстоит долгая прогулка, консул.

Пожилой Вибий Панса улыбнулся своему новому титулу. Его согревала даже сама мысль о том, что удастся избавиться от этих вечных сенатских перебранок. Такая перспектива прибавляла сил. Панса провел рукой по коротким седым волосам, думая о том, нужно ли будет заново отполировать панцирь, когда его достанут из кладовой.

Глава 15

Военный городок Арреций находился менее чем в сотне миль к северу от Рима. Какими бы причинами ни руководствовался Меценат, рекомендуя его, он располагался и достаточно близко от столицы, чтобы быстро вернуться в нее, и достаточно далеко, чтобы сенат не чувствовал непосредственной угрозы.

Цильнию Меценату там принадлежало действительно уютное поместье: целый комплекс низких зданий и садов, расположенных на склоне холма, на разных уровнях, где фруктовые деревья чередовались со статуями из белого мрамора. В конце лета оно могло служить идеальным местом для отдыха: густая листва надежно уберегала от палящих лучей солнца. Двери обеденного зала выводили в сад, и Меценат согласился разместить в поместье легатов всех четырех легионов. Двадцать тысяч легионеров спустились в город и удвоили его население, так что цены за жилье тоже взлетели вдвое, и тем, кто не смог позволить себе платить за крышу над головой, пришлось квартироваться на полях.

Легаты Силва и Паулиний приняли Либурния и Буччо как давних друзей. Они встречались и раньше в различных кампаниях, но теперь их успокаивало другое: каждый видел, что рискнул вызвать на себя гнев сената не в одиночку.

Октавиан, сев за стол, произнес короткую молитву Церере, поблагодарив богиню за пищу, которая стояла перед ними. Меценат выставил фалернское вино, и Октавиану пришлось признать, что оно не идет ни в какое сравнение с той кислятиной, которой Силва угощал их в Риме.

– Так что ты собирался нам сказать? – спросил хозяин дома, разрывая руками жареного гуся. Он увидел, что Гай Октавиан нахмурился. – Когда вокруг города квартирует двадцать тысяч солдат, Цезарь, шила в мешке не утаишь. Гонец из Рима – никакой не секрет. Нас заклеймили предателями? Потребовали наши головы?

– Было бы так – я бы знал, как на это реагировать, – ответил Октавиан.

Он оглядел шестерых мужчин, которые ради него рискнули всем. Агриппа наблюдал за выражением его лица, словно пытался прочитать мысли своего друга. Либурний не отрывал глаз от еды, полностью отдавая себе отчет, что после их последней встречи многое изменилось и теперь уже новый Цезарь обладал более высоким статусом. Тем не менее его это не смущало, и он привел Цезарю свой легион. Октавиан встретил вновь назначенного легата сухой фразой о повышении ценности бумаги, которую тот возил с собой. Он полагал, что и Гракх со временем присоединится к Либурнию, хотя молодого человека забавляла мысль о том, что мрачный легионер до сих пор ищет своего потерявшегося командира.

Из туники Октавиан Фурин достал свиток и развернул его, не обращая внимания на пятна жира, которые оставляли на пергаменте его пальцы.

– Это приказ, – начал он. – Приказ прибыть к консулам Гирцию и Пансе и признать их своими командирами. – Он вновь просмотрел страницу. – Они идут на север с четырьмя легионами, и я, по воле сената, получил ранг пропретора.

Мужчины за столом вытаращились на него с нарастающим волнением. Эти несколько слов говорили о том, что в них больше не видели преступников и принимали назад с распростертыми объятьями. Либурний и Буччо переглянулись: похоже, им одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Озвучил ее Буччо:

– Если они назначили консулов до истечения года, это означает, что Марк Антоний вне закона.

Либурний кивнул, кинжалом отрезал кусочек барашка, приготовленного на малом огне, и принялся медленно жевать.

– И что ты сделаешь? – за всех спросил Агриппа. – Примешь власть сената после всего, что произошло? Разве им можно доверять, Цезарь? Вполне возможно, это лишь уловка, чтобы усыпить нашу бдительность и атаковать.

Октавиан махнул рукой, едва не перевернув чашу с вином, но все-таки успев ее удержать.

– Сколько легионов они могли собрать за столь короткое время? Даже если это ловушка, они разобьют носы о наших людей, – заявил он. – Я склонен им верить, но это не решает проблемы, так? Почему они сделали мне такое предложение? Мои легионы могли понадобиться им только для того, чтобы напасть на Марка Антония. Но он должен сражаться со мной, а не против меня! Он идет на север, чтобы атаковать Децима Юния, одного из тех, кто в мартовские иды поднял руку на Цезаря. Должен ли я присоединиться к сенату и помешать Марку Антонию сделать то, что мне хочется сделать самому? Клянусь богами, разве я могу присоединиться к своим врагам, чтобы сражаться против моего единственного союзника?

От его слов радостное волнение сползало с лиц сидевших за столом. На мгновение они увидели возможность избавиться от страха за свою судьбу и будущее, но злость Октавиана перечеркнула их надежды.

– Так ты не присоединишься к новым консулам, Цезарь? – спросил легат Силва.

– Нет, я к ним присоединюсь. Я даже пойду с ними на север, против Марка Антония. – Решение Октавиан уже принял, но замялся, прикидывая, сколь много он может сказать своим соратникам. – Почему мне не пойти на север? Марк Антоний прав. Децим Юний далеко от Рима, но в пределах досягаемости. В скором времени я все равно пошел бы этим путем. Пусть новые консулы думают что им угодно. Пусть верят во что хотят. Они ведут мне подкрепление.

Меценат потер лоб, чувствуя, что от напряжения вскоре начнется головная боль. Для профилактики он выпил полную чашу фалернского, чмокнул губами.

– Люди за этим столом пришли, чтобы следовать за Цезарем, – сказал он Октавиану. – Наследником божественного Юлия. Теперь ты скажешь им, что они должны также подчиняться приказам сената? Того самого сената, который проголосовал за амнистию его убийцам? Раньше они поднимали мятеж и по меньшему поводу.

Его слова вызвали яростный протест Буччо и Паулиния – оба закричали, что это оскорбление их чести. Тот посмотрел на них и тоже почувствовал, как внутри закипает злость.

– Значит, мы пойдем против Марка Антония, чтобы спасти этого сучьего сына Децима Юния? – продолжил Меценат. – Вы все оглохли или все-таки слышали, что я только что сказал?

Октавиан сурово глянул на своего друга, поднялся и оперся о стол костяшками пальцев, чуть наклонившись вперед. Его глаза стали холодными как лед, и Меценату пришлось отвести взгляд. Тишина в комнате стала давящей.

– С того дня, как я вернулся из Греции, мой путь не был усыпан розами, – отчеканил наследник Цезаря. – Я страдал и от дураков, и от жадных людей. – Его взгляд упал на Либурния, который тут же отвернулся. – Мои справедливые требования отвергались этими жирными сенаторами. Мои планы переворачивались с ног на голову и рушились у меня на глазах… И, несмотря на все это, я здесь, с четырьмя легионами, присягнувшими мне на верность, и еще четырьмя, идущими сюда. Ты собираешься рассказать мне о моих планах, Меценат? Я выслушаю ради дружбы, хотя мне это будет в тысячу раз труднее. Поэтому вот о чем я тебя прошу. Дружба дружбой, но хоть раз покажи себя моим офицером. Я приму ранг пропретора, и, если кто-то спросит тебя, как это я согласился признать верховенство сената, скажи этому человеку, что Цезарь не делится своими планами с каждым, кто у него служит.

Цильний Меценат открыл рот, чтобы ответить, но Виспансий Агриппа толкнул свою деревянную тарелку через стол, и она стукнула его знатного товарища в грудь.

– Достаточно, Меценат. Ты слышал, что он сказал, – шикнул на него Агриппа.

Цильний кивнул, потирая виски: вино не избавило его от боли.

– У меня нет выбора, – продолжил Октавиан, обращаясь уже ко всем, – кроме как показать себя идеалом римского человеколюбия и дисциплины. Я соглашусь подчиняться Гирцию и Пансе, потому что это соответствует моим планам. Нам следует ожидать, что нас первыми пошлют в бой или найдут другой способ проверить нашу верность. Они же не дураки. Если мы хотим пережить грядущий год, нам надо быть умнее и быстрее, чем римские консулы.

* * *

Гирций и Панса ехали на ухоженных жеребцах в третьей линии своих новых легионов. Оба мужчины находились в прекрасной физической форме и не менее прекрасном расположении духа и легкой рысцой продвигались по широкой, вымощенной камнем Кассиевой дороге. Авл Гирций оглядел легионеров, вспоминая прошлые кампании и не находя никаких недостатков в людях, которыми ему выпало командовать в этой. Их надежность и уверенность в себе помогали быстро забыть хаос, среди которого им пришлось пребывать в Риме. В дороге не возникало ни споров, ни мятежей. Они с Вибием Пансой действовали заодно, радуясь, что ошибки Марка Антония позволили им получить самые высокие должности в Риме на шесть месяцев раньше срока. Оба теперь понимали, что этого человека следовало без лишнего шума убить в мартовские иды, но не имело смысла сожалеть, что этого не произошло. Понимали Гирций и Панса и другое: если бы не удавшееся покушение на Цезаря, быть им марионеточными консулами при Отце Рима, способными лишь плясать под его дудку. А тут они командовали легионами. Немногим выпадала такая удача.

– Ты действительно думаешь, что он будет выполнять наши приказы? – неожиданно спросил старый консул. Гирцию не пришлось спрашивать, о ком речь. Об этом человеке после отъезда из Рима они так или иначе говорили каждый день.

– Это идеальное решение, Панса, – ответил он. – Октавиан еще очень молод. Он замахнулся на слишком большое и обжег пальцы. И теперь хочет одного: сохранить достоинство. – Консул похлопал рукой по седельной сумке, в которой лежали приказы сената. – Ранг пропретора дает ему признание, но, как ты обратил внимание, наместник он теперь чисто номинальный, без провинции, отданной в управление. Хороший подарок и почетный, и не стоящий нам ни гроша! – Гирций скромно улыбнулся, надеясь, что коллега вспомнит, кто внес такое предложение. – Он слишком молод, Панса, и слишком неопытен, чтобы править Римом. Нелепое фиаско на Форуме тому свидетельство. Думаю, из благодарности он бросится нам на шею, но, если этого и не произойдет, у нас есть и ранг, и люди, чтобы добиться исполнения воли сената. Его солдаты не фанатики, помни об этом, несмотря на их разговоры о новом Цезаре. Они не собирались умирать за него, когда стало известно, что Марк Антоний возвращается в Рим. Отнюдь! Они предпочли уйти в другом направлении. Легионеры – люди практичные, Панса… как и я.

Арреций медленно вырастал впереди. Расположенный на Кассиевой дороге город процветал благодаря легкости подвоза товаров и путешественникам из других регионов. Ни Гирций, ни Панса не знали эту территорию, но их всадники-экстраординарии давно умчались вперед, чтобы обследовать ее и вернуться с полученными сведениями. Еще до того как солнце коснулось западных холмов, посланники подъехали в сопровождении незнакомцев, которые искали консулов и представились им со всеми положенными формальностями. Авл Гирций принял заверения в радушном приеме и безопасном передвижении, как будто и не ожидал ничего другого, но не устоял перед тем, чтобы бросить самодовольный взгляд на второго консула.

– На ночь останавливаться еще рано, – заметил он. – Я бы предпочел привести легионы в Арреций и убедиться, что приказы сената исполняются должным образом… ты понимаешь.

Вибий Панса тут же кивнул, радуясь возвращению к цивилизации. Гирцию ночевки в полевых условиях шли только на пользу, но у Пансы в его шестьдесят по утрам ломило кости.

Легионы не останавливались, пока консулы общались с гонцами: они маршировали в полном соответствии с полученным приказом. Для них не имело значения, где ночевать, в палатках у дороги или в палатках в римском городе. При любом раскладе день для простых солдат заканчивался в палатке.

Передвижение такого количества людей требовало высокого уровня мастерства, и оба консула радовались, что их подчиненные достаточно вышколены, чтобы справляться с этой задачей. За тысячу шагов от защищенного стеной города их встретили десяток экстраординариев и три трибуна Октавиана, которые показали места для ночевки, где они не добавляли проблем легионам, уже расположившимся около Арреция. Конечно, лучшие площадки уже заняли, но Гирция и Пансу это не волновало. Они приняли приглашение Цезаря встретиться с ним в доме, расположенном вне городских стен. Консулов сопровождали ликторы и личная охрана, так что их кавалькада впечатляла. Им обещали радушный прием, и Авл Гирций не ожидал предательства, но все-таки взял с собой достаточно людей, чтобы при необходимости вырваться из ловушки. В любом случае его новый статус требовал внушительной свиты, и ему нравились сурового вида ликторы, которые с готовностью наказали бы любого, кто позволил бы себе оскорбить его достоинство.

Поместье оказалось небольшим в сравнении с теми, что находились в окрестностях Рима, но Гирций отметил вкус и богатство того, кто потратился на его создание. К главному дому вели открытые ворота и широкий двор, где уже собрались слуги, чтобы забрать лошадей. Консул посмотрел на крыльцо с колоннами и увидел ждущего там Октавиана. Не без раздражения он отметил, что молодой человек красив, широкоплеч, а его длинные светлые волосы перевязаны кожаной лентой. Они впервые встретились вне Рима, и наблюдающие за римскими консулами серые глаза нового Юлия Цезаря светились уверенностью.

Гирций и Панса поднялись по ступеням вместе. Вечер выдался теплым, в воздухе пахло свежим сеном. Авл Гирций глубоко вдохнул, чувствуя, как уходит напряжение.

– Прекрасный дом, Цезарь. Он твой? – спросил Гирций.

– Он принадлежит моему другу, консул, – ответил Октавиан. – Сегодня ты с ним встретишься и сможешь сказать об этом, хотя он и так очень им гордится. Вы оба здесь дорогие гости. Клянусь, что в Арреции вам обеспечена надежная защита. В поместье подготовлены комнаты для ваших ликторов и охранников. Пройдемте со мной, стол уже накрыт.

Панса сразу шагнул вперед, услышав о еде. Гирций искоса глянул на него, но не стал возражать, взмахом руки отослав ликторов. Иногда следовало довериться хозяину дома, а постоянная подозрительность оскорбляла всех. Он напомнил себе, что Октавиан мог перебить весь сенат, но не сделал этого.

Легаты собрались в обеденном зале, чтобы приветствовать римских консулов. Когда гости вошли, все поднялись из-за стола, включая Мецената и Агриппу. Они стояли, как солдаты в присутствии высших офицеров, и Гирций кивнул им, принимая приглашение Октавиана сесть за общий стол. Им с Пансой отвели самые почетные места, и он сел, не теряя времени. Поскольку никто не знал, когда прибудут консулы, на столе стояли холодные блюда, но по пути на север им пришлось довольствоваться едой куда худшего качества.

– Садитесь, садитесь… – Авл Гирций приглашающе махнул рукой. – Ваши манеры делают вам честь, но нам многое надо обсудить. – Он замолчал, увидев, что Панса уже накладывает себе на тарелку ломти копченой свинины, но тот и не подумал останавливаться.

Подошел раб с кувшином вина. Гирций обратил внимание на стеклянные чаши для питья и чуть приподнял брови, понимая, что встречают его как почетного гостя. Затем он пригубил вино, и его брови поднялись еще выше.

– Превосходное, – оценил он. – Я предпочитаю стол в доме обеду в чистом поле. Так… приятнее. Как я понимаю, официальное письмо сената получено.

– Да, консул, – кивнул Октавиан. – И, могу тебе сказать, предложение официальной должности сняло никому не нужное напряжение.

Консул Панса кивнул, чмокнул губами и осушил чашу.

– Могу себе это представить, Цезарь, – согласился он. – Какими бы ни были наши разногласия в прошлом, я уверен, что известия о настоящем мятеже, поднятом Марком Антонием, шокировали тебя так же, как и сенаторов.

– Все так, как ты и говоришь, консул, – кивнул Октавиан. Панса тем временем уже взялся за ломтики дыни, посыпанные имбирем.

Гирций заговорил не сразу. Разумеется, он предпочел бы единоличное командование, но официально Вибий Панса был с ним в равном положении, что не позволяло его оттеснить. Но в любом случае этот молодой мятежник не выказывал враждебности по отношению к гостям. Гирций сдержанно кивнул, решив, что не время сейчас тыкать Октавиана носом в его неудачи. Он откашлялся, в то время как Панса сосредоточился на птичках, зажаренных в оливковом масле.

– Очень хорошо, – объявил Гирций. – Вернемся же к стоящей перед нами задаче. Марк Антоний опережает нас, скорее всего, на неделю. Мы знаем его маршрут и конечную точку. Мы знаем его силы… как я понимаю, некоторые из вас шли с ним из Брундизия? – Буччо и Либурний неловко кивнули. – Тогда, возможно, ваше мнение стоит услышать. Я пришлю людей, чтобы они записали ваши мысли по этому поводу, хотя сомневаюсь, что мне удастся узнать что-то новое. Я знаю Марка Антония много лет. Он прекрасный оратор, но, если вы помните, в Галлии Цезарь не доверял ему командования большими силами. Ему больше подходит управление городом. Я не ожидаю, что четыре его легиона доставят нам какие-то трудности. – Гирций оглядел сидевших за столом, показывая, что они пользуются его полным доверием.

– Мы знаем, какими силами располагает Децим Юний? – спросил Флавий Силва.

Авл Гирций улыбнулся вопросу, понимая, что они пытаются разобраться в новой системе отношений, возникшей после его появления в Арреции.

– Регион у Альп защищать не от кого, и солдат здесь немного. В Галлии двенадцать легионов, но у Децима Юния несколько тысяч солдат, которым не задержать Марка Антония надолго, если не подойдем мы. И, я думаю, появление восьми легионов под командованием новых консулов станет для него неприятным сюрпризом.

Гирций наклонился вперед и постучал пальцем по столу, будто до этого собеседники слушали его недостаточно внимательно.

– Полученные мною приказы очень просты. Какое-то время вы находились вне закона. Это ваш шанс стереть пятно с репутации. С этого момента мы все действуем по закону, под командованием римского сената, – объявил консул и сделал паузу, но, поскольку возражений не последовало, удовлетворенно кивнул и продолжил: – Мы выступим утром и двинемся на север с максимально возможной скоростью. Когда приблизимся к армии Марка Антония и войдем в непосредственное соприкосновение с противником, то или заставим его сдаться, или уничтожим его легионы нашими превосходящими силами. Я бы предпочел, чтобы его доставили в Рим для суда и казни, но не огорчусь, если он падет в бою. Это понятно?

Сидевшие за столом кивнули, и Гирций посмотрел на Октавиана.

– Я надеюсь, ясно и то, что Децим Юний наш союзник, – добавил он. – Его жизнь под защитой сената, и трогать его нельзя. Таковы мои условия.

– Я понимаю, консул, – ответил преемник Цезаря. – Хотя ты не сказал, какова моя роль. Я принял ранг пропретора, но это гражданская должность. Мои легионы ожидают, что я буду ими командовать. – Его серые глаза угрожающе блеснули, и Гирций вскинул руки, показывая, что возражений у него нет.

– Я здесь для того, чтобы вернуть тебя в римское правовое поле, – подтвердил консул. – И я не собираюсь понижать статус Цезаря. Однако ты понимаешь, какими опасностями чревато отсутствие единого командования. Мы с Пансой будет отдавать приказы восьми легионам. Ты станешь префектом двух легионов, которые пойдут в авангарде. Поведешь их, исполняя наши приказы, строем, пока не встретишь врага. – Его голос стал жестче. – Сам приказов по части боя с Марком Антонием отдавать не будешь. Твои люди известны независимостью мышления, и я не могу их к этому поощрять.

Командовать авангардом всегда считалось почетной миссией, но Гай Октавиан не мог не подумать, что Гирций только порадовался бы, если б он остался на поле битвы. Но в любом случае на большее Октавиан и не надеялся. Ни при каком раскладе консулы не оставили бы под его командованием половину своей армии.

– Очень хорошо, – кивнул молодой человек. – А что будет после победы в битве?

Гирций рассмеялся. Он еще не прикоснулся к еде, но вновь отпил вина, с шипящим звуком всасывая его поверх языка.

– Я ценю твою уверенность, Цезарь! Очень хорошо, после победы в битве мы займемся восстановлением порядка. Панса и я, разумеется, вернемся в Рим с легионами. Я не сомневаюсь, что сенат отметит твои заслуги. Ты получишь Lex Curiata, а в следующем году, если ты человек благоразумный, примешь участие в выборах в сенат. Я уверен, тебя ждет долгая и успешная карьера. Между нами говоря, я буду только рад притоку в сенат молодой крови.

Октавиан сухо улыбнулся в ответ, заставив себя съесть пару кусков мяса. Консул стелил мягко, но новый Юлий Цезарь чувствовал его внутреннюю жесткость, даже жестокость, характерную для римской власти. Он напомнил себе, что сенат отказывал ему во всем, когда думал, что он беспомощен. Четыре легиона принесли ему место за столом, но консулы не были его настоящими союзниками.

– Я это обдумаю… – начал он, но увидел, как Авл Гирций нахмурился, и решил, что слишком легко сдает свои позиции, тем самым вызывая подозрения. – Хотя ты, наверное, понимаешь, как мне будет трудно сидеть в одном зале с этими Освободителями.

– Понимаю, Цезарь. В конце концов, твое имя говорит об этом. Но мы же прагматики, так? Я не стал бы растрачивать молодые годы на борьбу с врагами, которые находятся за пределами досягаемости, – посоветовал ему консул.

Гирций чувствовал, что его слова не нашли отклика в холодных глазах молодого человека, сидевшего напротив. Встреча прошла лучше, чем он надеялся, и ему хотелось как-то сгладить этот достаточно скользкий момент.

– Если я чему-то и научился, Цезарь, так это узнал, что в политике нет ничего постоянного. Со временем враги становятся союзниками, и наоборот, – начал он объяснять своему юному собеседнику. – Те, кто сейчас сидит за этим столом, – тому доказательство. Однако правда и другое: люди могут возвышаться и падать. Кто знает, кем мы найдем себя через несколько лет? А если пройдет достаточно времени, то когда-нибудь влиятельные люди обнаружат, что их звезды уже затухают, а на подъеме совсем другие.

И он закрыл рот, вместо того чтобы давать обещания, которые, возможно, не смог бы выполнить. Ему хотелось оставить надежду этому молодому римлянину. Гирций достаточно долго пожил на этом свете, чтобы знать, что произнесенное вскользь, без всякой конкретики, упоминание о возможном повышении заставляет некоторых людей работать годы безо всякой награды. Но слова – ветер, пока они не написаны на бумаге и не скреплены печатью. Его порадовало, что лицо Октавиана смягчилось, и он поднял чашу фалернского, чтобы произнести тост. Его примеру последовали остальные.

– За победу! – провозгласил консул.

– За победу! – повторил новый Цезарь вместе с остальными. Он многому научился за последние месяцы, и его истинные мысли уже не отражались на лице. И все же это было странно – сидеть за одним столом и пить вино с мертвецами.

Глава 16

Марк Антоний дрожал под холодным ветром, который дул с нависших над ним вершин. Плащ, казавшийся таким теплым на юге, теперь продувало насквозь, как бы он в него ни заворачивался. Он видел свое дыхание, а землю покрывал иней. Даже лошади на каждое копыто надели кожаный чехол, чтобы защитить от холода ноги.

Его сыновья, Антилл и Павл, разумеется, находились с ним, к неудовольствию легионеров, которые бегали с инструментами и гвоздями, совершенно не замечая холода. Марк Антоний хотел отправить мальчиков к Фульвии и Клодии, пока они не поранились, но забыл об этом за тысячью мелких дел. Его родные довольно быстро ехали по прибрежной дороге на север и прибыли лишь через неделю после него, но Фульвия устала и злилась. День без сыновей ее вполне устроил.

Децим Юний тоже не терял даром времени, несмотря на шок, который испытал, увидев четыре легиона, марширующих по полям у его крепостей. Тремя днями раньше Антоний окружил и обезоружил две тысячи легионеров, заставив оставшихся солдат Юния бежать. Захваченные в плен находились под охраной в постоянном лагере в Турине, обесчещенные, но хотя бы греющиеся у костров.

Марк точно не знал, в какой из крепостей укрылся Децим, но большинство солдат отступило в самую большую из них, с массивными деревянными стенами, защищающую проход к горному перевалу. Еще две находились в стороне, никому не мешали, и штурмовать их не имело смысла: голод заставил бы защитников открыть ворота. За большой крепостью и перевалом лежала Галлия, богатая страна с тучными пастбищами. И как бы ни мучил Марка Антония холод, он хотел полностью освободить хотя бы один проход в Галлию.

Он не собирался пересекать горы, во всяком случае в этом году. Децим Юний получил жирный кусок за участие в убийстве Цезаря. Помимо благодатного горного климата, земля здесь была очень плодородной: и мясо, и зерно отсюда поставлялись в римские города. Если бы Марк Антоний смог закрепить эту территорию за собой, он получил бы рычаг воздействия на сенат, как бы они его ни ненавидели. А через несколько лет, когда подросли бы сыновья, он восстановил бы свои позиции в Риме. Бывший консул позволил этой мысли согреть себя, потому что ветер усилился и его лицо совсем онемело. Один из брундизийских легатов стоял рядом, ожидая приказа, и его нос и щеки тоже стали розовыми от холода.

– Пошли гонца с требованием сдать крепость, – сказал ему Антоний. – По крайней мере, мы узнаем, там ли Децим Юний. Если они не отреагируют, жди моего сигнала, а потом начинай разносить стены и все, что внутри.

Легат отсалютовал и поспешил к катапультным расчетам, довольный тем, что может согреться хотя бы движением. Марк Антоний развернул лошадь и строго оглядел ждущие легионы. Они приготовились к тому, чтобы ворваться в крепость, едва рухнут ворота, и он не находил повода придраться. В войне против этого врага солдаты хранили ему абсолютную верность. Он вспомнил, как однажды Цезарь предупредил его: никогда не отдавай легионам приказ, которому они не повинуются. Мудрый совет. Но Марку он совсем не нравился. Он знал, что придет время, когда ему придется посылать своих людей против врагов, сражаться с которыми им не захочется, и не мог допустить, чтобы они подвели его, как подвели Буччо и Либурний. Под ледяным ветром, дующим с гор, бывший консул облизал потрескавшиеся губы, думая о том, как добиться беспрекословного повиновения.

Из крепости на требования сдаться не ответили, но Антоний ничего другого и не ожидал. Бледное солнце поднялось за облаками. К тому времени у полководца онемели и руки, и ноги, а зубы выбивали дробь.

– Достаточно. – Он повернулся к корницену[12]. – Два коротких.

Звуки горна далеко разнеслись по холодному воздуху, и ответ не заставил себя ждать. Небольшие камни полетели из торсионных метательных машин, приводимых в движение канатами, сплетенными из лошадиного волоса, толщиной в три раза превосходящими человеческую ногу. Марк Антоний слышал крики расчетов, готовивших к выстрелам большие катапульты, но после первого камни начали бить по воротам с жутким грохотом, в котором эти крики просто растворились. Двадцать тысяч человек наблюдали, как огромные глыбы по низкой дуге летели к воротам. Не встречая сопротивления, расчеты установили катапульты в наиболее удачной позиции, и теперь все выстрелы попадали в цель. Камень за камнем ударяли в центральные ворота крепости. По радостным крикам Марк понял, что появилась первая щель. Он щурился сквозь пронизывающий ветер. Все, что находилось вдали, Антоний видел отлично, хотя буквы на донесениях, которые он пытался читать, расплывались.

И снова заработали торсионные метательные машины. Если в это утро кто и не мерз на равнине у подножия Альп, так это их расчеты. Массивные глыбы катапульт продолжали разносить ворота, их металлические перекладины изгибались дугой. Марк Антоний запахнул плащ у горла, придерживая другой рукой полы, чтобы прикрыть бедра и бок лошади. От прикосновения животное фыркнуло, и всадник потрепал его по шее.

Краем глаза он уловил движение, когда катапульты вновь выбросили в воздух тяжелые глыбы. Легионеры восторженно кричали, но радость их предводителя сменилась тревогой: по белой равнине к нему мчался всадник. Антоний расположил дозорных по двум окружностям, в десяти и двадцати милях от крепости, и теперь не удивился, что после такой скачки гонец тяжело дышал.

– Показались легионы, консул, – доложил гонец.

– Ты знаешь, как докладывать! – рявкнул Марк.

На лице юного всадника отразилось изумление, но он мгновенно взял себя в руки.

– Показались легионы, консул, марширующие на север. Большая сила со вспомогательными отрядами и экстраординариями, – отрапортовал он по всем правилам.

Марк Антоний забарабанил пальцами по луке седла, просчитывая свои шансы.

– Очень хорошо, дисценс[13] Петроний. Возвращайся на свою позицию, – велел он.

Пока бывший консул наблюдал, как молодой человек мчится в обратном направлении, мысли у него в голове вихрились, совсем как ветер, секущий ему лицо. На него надвигался Октавиан, больше некому. И все планы, которые строил Марк Антоний, рухнули. Он не мог удержать север даже на одну зиму, во всяком случае против армии, не уступающей по силе. И это при условии, что его люди будут сражаться, узнав, кто им противостоит.

Какое-то время он еще размышлял, а потом его рука поднялась и похлопала по груди, где в кармане лежало смятое письмо. Антоний прочитал его много раз, не веря и страшась. Теперь с его губ сорвалось проклятье: он осознал, что список возможных вариантов сократился до одного. Но что бы ни случилось, ему требовался свободный проход в Галлию. Марк Антоний поднял голову. Его взгляд, устремленный на крепость, стал таким же холодным, как снежные вершины за ней.

Он вскинул руку и резко опустил, подавая сигнал, который ждали легионы. Они бросились вперед, к разбитым воротам, мимо катапультных расчетов, отдыхавших на своих машинах. Свою работу специалисты по метанию камней закончили.

Солдаты врывались в крепость, и до их предводителя донеслись первые крики и резкие удары металла о металл, эхом отражающиеся от горных склонов. Марк Антоний оглянулся, и ветер вновь заставил его прищуриться. Где-то там, вдалеке, молодой римлянин, взявший себе самое знаменитое имя, держал его судьбу в своих руках. Марк Антоний посмотрел на крепость, за которой широкий проход, сужаясь, уходил в белизну покрытых снегом гор.

– Марс, защити меня, – пробормотал бывший консул. Интуиция его кричала, что бегство приведет к гибели. Гней Помпей в свое время убежал чуть ли не на край света, но Цезарь все равно его настиг. Антоний знал, что должен быстро переправить на ту сторону Альп вспомогательные войска и обозы, чтобы уже никто не помешал отступлению легионов. По крайней мере, его жене и детям какое-то время ничего не грозило.

– Юлий, защити меня, – прошептал он ветру. – Если ты можешь сейчас меня видеть, давний друг, твоя помощь мне не помешает.

* * *

Октавиан весь кипел, продвигаясь верхом со скоростью легионов. В окружении такого количества людей он не мог спокойно поговорить с Агриппой или Меценатом, и ему оставалось только выполнять полученные приказы. Гирций направил его на левое крыло, в первую из двух линий четырех легионов. Легаты Силва и Либурний ехали вместе с ним, и он сам не пожелал бы лучшего выбора, тогда как Буччо и Паулиний находились во второй линии. Однако такой боевой строй не использовал их превосходство в численности. Консулы построили войска в некоем подобии римского молотка, что еще триста лет тому назад привело к сокрушительному поражению от Ганнибала. Гай Октавиан посмотрел направо, где консулы в великолепных плащах и броне ехали в третьей линии. Он видел их далекими точками красного и белого, окруженными ликторами. Столь узкий фронт говорил об отсутствии доверия к людям, которыми они командовали, и это не могло укрыться он ветеранов-легионеров, прошедших не одну кампанию. Передние ряды чувствовали дыхание соратников на загривке, со всеми вытекающими последствиями.

Октавиан сложил ладони трубкой, чтобы всмотреться в даль, – старый трюк разведчиков. В образовавшемся круге он увидел и горы, и Марка Антония, и легионы, напоминающие муравьев у их подножия. Они тоже выстраивались в линии, но не такие глубокие, чтобы растянуть фронт. Молодой человек посмотрел на корницена, но права отдать тому приказ он не имел. Командовали Авл Гирций и Вибий Панса, о чем они заявили со всей определенностью. Ранг префекта, пожалованный Октавиану, был всего лишь формальностью, во всяком случае в этой битве. Наследник Цезаря до боли стиснул зубы.

Легионы шли вперед и, когда солнце достигло зенита, находились лишь в тысяче шагов от ожидающей их армии. Октавиан видел руины крепости, закрывающей горный проход. Тысячи рук развалили ее по бревнышкам и кирпичикам. Он сверялся с картами, которые привезли Гирций с Пансой, и знал, что проход ведет в Южную Галлию, где еще стояло теплое лето. Подъехав ближе, молодой человек увидел последние телеги, покидающие равнину. Он вновь посмотрел направо, где краснели плащи Гирция и Пансы. Возможно, они хотели, чтобы у Марка Антония оставалась возможность отвести войска, но не делились этим с подчиненными.

Впервые в жизни Октавиан ощутил, как это страшно – оказаться лицом к лицу со стоящими на равнине легионами. Антонию хватило времени, чтобы собрать луки-скорпионы – орудия размером с телегу. Их металлические стрелы могли разом пронзить полдесятка легионеров. Приемный сын Цезаря определился со своими планами, но дальнейшая их реализация зависела уже не от него. Одна такая стрела могла поставить крест на его надеждах.

Температура воздуха заметно упала от ветра, дующего со снежных вершин, и Гай Октавиан дрожал от холода, продвигаясь со своей линией. Вокруг легионеры готовили тяжелые копья, предназначавшиеся для нанесения первого удара. Мечи они пока доставать не собирались, но деревянные копья с железными наконечниками уже нацеливали на противника. Солдаты, сами того не осознавая, ускоряли шаг, и центурионам приходилось сдерживать их окриками. Они продолжали идти, а Октавиан по-прежнему не мог отдавать приказы. Он наклонился вперед – ему хотелось поскорее вступить в бой. Ожидание казалось невыносимым.

Меценат достал из ножен спартанский меч, чуть длиннее обычного гладия, чтобы рубиться, не слезая с лошади. Римский патриций носил панцирь, идеально гладкий и отполированный. Когда Агриппа поддел его, сказав, что панцирь отражает солнце, как зеркало, Меценат только улыбнулся. Тонкая резьба и орнаменты, которые так нравились старшим офицерам, помогали острию вражеского меча, зацепившись, пронзить броню. Себе Агриппа подобрал кожаный панцирь с металлическими пластинами, гремевшими при езде. Оба друга держались рядом с Октавианом и прекрасно понимали свою роль в грядущей битве. Они знали, что Гирций связал его по рукам и ногам, отказав ему в принятии решений. Так что от них требовалось прежде всего уберечь нового Цезаря от беды.

Октавиан поискал взглядом Марка Антония в противостоящих им боевых порядках, но не нашел. Ему полагалось быть в третьей линии на правом фланге, на такой же позиции, как у Гирция и Пансы. А это означало, что они могли встретиться в бою. Он еще не знал, что сделает, увидев Марка Антония перед собой. Планы и стратегии вертелись у него в голове, но слишком многое зависело от действий других и особенно от самого Марка. Октавиан надеялся, что этот человек поверил ему.

Новый Юлий Цезарь сжал рукоятку своего спартанского меча и несколько раз взмахнул им, разминая плечо. Он почувствовал себя сильным и уверенным, когда привязал поводья к высокой луке седла и взял в другую руку длинный щит, который ранее крепился у его ноги. На последних четырех с половиной сотнях шагов ему предстояло управлять лошадью только коленями.

Расстояние между первыми боевыми линиями сократилось до трехсот шагов, но легионы Марка Антония стояли на месте. Теперь уже обе стороны могли видеть сигналы, которые поднимались рядом с римскими орлами. Октавиан гадал, как отреагируют легионеры Антония, осознав, что к ним приближается Четвертый Железный, солдат которого они отлично знали по Брундизию. Многие ли понимали, что в битве они противостоят Цезарю? Видя наступающие на них легионы, люди Марка были вынуждены сражаться. Однако наследник Цезаря, со своей стороны, мог бы остановиться и показаться им, а может, даже послать гонца и потребовать сдаться.

Октавиан посмотрел направо: нет ли какой реакции от консулов? Но те не отдавали никаких новых приказов. Молодой человек прикусил губу, чувствуя, как тяжелеет его мочевой пузырь. Марк Антоний не хотел, чтобы его люди удалялись от горного прохода. Он расположил их так, чтобы иметь возможность отступить. Будь у Октавиана право отдавать приказы, он бы, исходя из этого предположения, послал тысячу людей в обход, грозя перекрыть путь к отступлению, и заставил бы Марка отреагировать. Но консулы лишь наступали по прямой, сокращая зазор между передними линиями.

Когда он сузился до ста шагов, горны зазвучали с обеих сторон и стрелы луков-скорпионов полетели так быстро, что человеческий глаз не успевал их разглядеть. Они пробивали ряды легионеров, и люди гибли, так и не узнав, что же их убило. Наступающим не оставалось ничего другого, как ускорить шаг, чтобы успеть вступить в рукопашный бой до того, как скорпионы успеют перезарядить. Октавиан пнул лошадь пятками, чтобы она перешла на рысь. Его примеру последовали Агриппа, Меценат и весь выстроившийся ромбом отряд, в задачу которого входила охрана старшего офицера, находящегося в центре ромба. Лошадь выделяла его среди остальных, точно так же как другие кони выделяли легатов и трибунов всех восьми легионов, но ход боя Гай Октавиан, как и они, мог контролировать, только находясь выше уровня земли. Легионеры бежали легко, низко держа тяжелые копья и готовясь к стычке по линии фронта, растянувшейся более чем на милю.

Когда начался бой, Октавиану пришлось собрать волю в кулак, чтобы не отпрянуть назад. С обеих сторон тысячи людей громко выдохнули, отправив по копью в полет и тут же переложив второе копье из левой руки в правую. Мало кто из них мог рассчитать полет копья, но они полагались скорее на скорость и силу, чем на точность, чтобы внести сумятицу в ряды противника. Некоторые копья упали на расчеты луков-скорпионов, пригвождая их к земле, и эти люди, крича, умирали, словно нанизанные на булавки жуки.

Октавиан Фурин поднял щит, когда воздух перед ним наполнился черными копьями. Больше всего хотелось пригнуться и закрыться щитом, но такого он позволить себе не мог: знал, что потом солдаты будут смотреть на него с презрением. Оставалось только сидеть прямо и держать щит наготове, чтобы отражать копья, летевшие в него и в лошадь. Грудь животного частично закрывала бронзовая пластина, однако оно все равно оставалось уязвимым. Если бы рукопашная достигла линии Октавиана, удар могли нанести снизу, целясь в живот и по ногам коня.

Во всех линиях легионеры поднимали щиты, прикрываясь от града дерева и железа. Шипение рассекаемого воздуха сменилось грохотом и криками боли с обеих сторон.

Октавиан отбил копье, падавшее чуть ли не вертикально. Оно вращалось с безумной скоростью, но он сумел его отбить, и оно упало на шагающего рядом легионера, который выругался и поднял голову. Преемник Цезаря не отреагировал, потому что в тот момент наклонился вперед, чтобы щитом отразить другое копье, летящее в шею его лошади. Оно упало на землю, но в воздух уже поднялась вторая волна копий.

Долгое время Октавиану казалось, что копья летят только в него. Он потел, отбиваясь от них щитом и мечом. Одно копье пролетело между его щитом и голым бедром, угодив в человека, который шел сзади. Тот упал на колени и повалился на землю, но новый Цезарь этого, конечно, не видел. Все это время легионы консулов шли вперед, и с обеих сторон воины выхватили мечи после того, как выпустили по третьему копью. Эти люди гордились своим оружием и выучкой, а когда армии встретились, первые ряды использовали щиты как тараны, одновременно нанося удары мечом.

С обеих сторон первые две линии составляли ветераны. Каждый из них закрывал щитом человека, шедшего слева, и вонзал меч во все, что попадалось на глаза. Октавиан увидел, как два легионера из его охраны упали под ударами мечей, пробивших броню. Охранявший его ромб разворачивало, расстояние между ним и противником сокращалось. Лошадь фыркала, вскидывала голову, лягалась.

Для всадников пешие воины представляли достаточно легкую добычу. Если они высоко поднимали щит, то открывались для атаки с земли. Когда они попытались добраться до Октавиана, он взмахнул мечом и почувствовал, как разрубает тонкий металл шлема вместе с головой. Но офицер на коне буквально приманивал к себе вражеских солдат, и они навалились на ромб охраны. Трое юных друзей стали желанной целью и для тех, кто еще не бросил копья.

Преемник Цезаря взревел, отгоняя страх перед летящими к нему копьями. Ему пришлось разделять внимание между теми, кто стремился перерубить ноги его лошади, и теми, кто все еще старался попасть в него самого. Воины на острие ромба падали, пытаясь защитить его, и в толчее другие не успевали прийти, чтобы заменить их. Какое-то время Октавиан сражался в первой линии, поддерживаемый с флангов Меценатом и Агриппой, убивая тех, кто оказывался в пределах досягаемости, ударами мечей и защищаясь щитом от копий.

Вдруг он услышал, как громко заржала и пошатнулась его лошадь, и почувствовал, как что-то горячее полилось по его лицу. Потом лошадь упала между жеребцами Мецената и Агриппы. Это увидели и воины Октавиана, и его противники, и бьющиеся рядом с ним солдаты в злобе закричали, рванувшись вперед. Наследник Цезаря вытер теплую кровь с глаз. Он слышал, как за спиной отчаянно заржала его лошадь, но звук этот оборвался, потому что кто-то убил ее, чтобы не попасть под беспорядочные удары копыт.

Меценат и Агриппа по-прежнему охраняли своего товарища с двух сторон, и теперь он шел пешком между их лошадьми. Удар ромба пробил брешь в защитной линии, и новые солдаты Марка Антония подбегали туда, чтобы закрепить успех. Какой-то легионер без шлема и с окровавленным ртом широко раскрыл глаза, увидев, кто перед ним. На мгновение Октавиан подумал, что тот поднял меч, чтобы сдаться, а не атаковать, но в следующее мгновение Агриппа ударом своего меча отсек ему ухо и нанес рубящий удар между головой и плечом. Солдат упал на колени, и преемник Цезаря пнул его в грудь, чтобы свалить на землю и пройти по нему. Сквозь красную пелену ужаса и ярости он повсюду видел сражающихся и кричащих людей.

Молодой человек вновь вытер кровь со лба, гадая, куда подевался его щит. Лошади друзей, идущие с обеих сторон от него, образовывали коридор, в который враги могли попасть только по одному. Руки Октавиана словно налились свинцом, и он наполовину оглох от звонких ударов мечей, доносящихся с обеих сторон. И, боги, он никак не мог увидеть Марка Антония! Люди сзади ревели и напирали, так что его толкали вперед. Всадники сыпали проклятьями. Он услышал, как закричал Меценат, то ли от боли, то ли от ярости – точно новый Цезарь сказать не мог. Свет вдруг стал слишком ярким. Октавиан почувствовал, что покрылся потом, и испугался, что сейчас лишится чувств: его сердце билось так сильно, что начала кружиться голова. Потом его нога зацепилась за чей-то труп, и молодого человека бросило на лошадь Агриппы. Он почувствовал жар, идущий от ее тела. Люди, напиравшие сзади, не остановились бы, если б он упал. Воины не любили идти по телам, потому что любой из лежащих мог нанести им удар с последним вздохом. Поэтому наступающие ряды предпочитали перестраховаться, всаживая мечи в тех, кто лежал на земле. Перспектива превратиться в кровавое месиво Октавиана никак не устраивала.

– Агриппа! Посади меня на свою лошадь, здоровяк! Я должен видеть, что происходит! – крикнул он.

Его друг услышал и протянул руку с закрепленным на предплечье щитом. Октавиан схватился за нее, забрался на лошадь и уселся позади Агриппы, скрывая облегчение. На земле его едва не охватила паника, но теперь бег сердца замедлился, свет перестал быть таким ярким и больше не слепил, так что он отлично видел все поле битвы.

Солнце заметно сдвинулось. По всему выходило, что первый этап боя, на лошади и на земле, продолжался дольше, чем думал Октавиан. Он тряхнул головой, окончательно разгоняя застилавший ее туман. Силы противника заметно поредели. Ему противостояли всего лишь четыре линии, тогда как основные силы Марка Антония атаковали правый фланг армии консулов. Наследник Цезаря понял, что на его фланге противник лишь держал глухую оборону: солдаты сдвинули щиты в единую непробиваемую стену.

– Замедлить продвижение! – приказал Октавиан. – Замедлить продвижение!

Гирций едва ли стал бы возражать. Приказ повторили центурионы и оптии, и напор задних рядов ослаб. Но первые две линии продолжали отражать и наносить удары, сыпля проклятьями. Они тоже сдвинули щиты.

Гай Октавиан наконец увидел Марка Антония, тоже на лошади. Тот кричал и руководил атакой на правый фланг. Преемник Цезаря понимал, что должен помочь консулам. В голове он уже сформулировал приказ двум или трем когортам развернуться и поспешить на помощь Гирцию и Пансе, но не отдал его. Прошло несколько мгновений, и наступление его фланга замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Сдвинутые щиты представляли собой серьезное препятствие, но Октавиан знал, что может обойти противника с фланга. Он располагал целым легионом, чтобы обойти и взять в кольцо солдат Марка Антония. Но держал рот на замке.

Меценат взглянул на него, лишь на мгновение отвлекшись от ударов мечей и внезапно брошенных копий. Антоний рисковал всем, атакуя правый фланг восьми легионов. При таком раскладе Октавиан мог без труда смять противостоящие ему силы и окружить бывшего консула. Несколько логичных и простых приказов, и с ним было бы покончено, но молодой человек только смотрел и ждал.

– Цезарь? – крикнул ему Меценат. – Мы можем обойти их с фланга!

Октавиан напрягся.

– Пошли гонца к консулу Гирцию за новыми приказами! – рявкнул он.

Меценат как-то странно посмотрел на него, но тут же отвернулся, подозвал гонца и наклонился к нему, чтобы дать соответствующие инструкции. Гонец побежал на правый фланг.

Октавиан вновь оглядел поле битвы. Слева равнина пустовала, и легион, поджимаемый задними рядами, даже без его приказа начал обходить сражающихся с фланга. Наследник Цезаря кивнул. Приняв решение, он не мог позволить Марку Антонию одержать победу.

– Седьмой Победоносный! Седьмой Победоносный! – внезапно проорал он. – Когорты с первой по четвертую, развернуться влево и ударить с фланга! Быстро! Ударить с фланга!

Легионеры, которые гадали, чем вызвано его молчание, радостно заорали. Две тысячи человек вышли из общего строя, удлинив линию наступления, и двинулись в обход сражающихся.

Эффект этого маневра сказался сразу же. Когорты Октавиана ударили во фланг тем, кто отражал атаку с фронта, и их сопротивление заметно ослабело. Стена щитов не выдержала напора, и наступление по фронту тоже ускорилось.

Октавиан чуть не убил гонца, который коснулся его ноги. Меч уже пошел вниз, но молодой человек успел сдержать удар и лишь выругал гонца за глупость.

– Какие приказы? – быстро спросил он.

– Консул Гирций убит, префект. Консул Панса тяжело ранен. Его вынесли с поля боя. Теперь ты командующий.

Из-за шума битвы Октавиан засомневался, что все расслышал правильно.

– Что?

Гонец повторил донесение, еще громче выкрикивая слова. Многие солдаты вокруг услышали его и подняли головы.

Октавиан огляделся. Он мог одержать сокрушительную победу. Не составляло труда взять в кольцо легионы Антония и уничтожить их. Несколько мгновений он обдумывал такой вариант. Но опальный консул показал себя честным человеком: он поверил новому Цезарю, да и тот не считал его врагом.

– Подай сигнал на разъединение! – прокричал Гай Октавиан ближайшим корниценам. Те поднесли корну к губам, и длинный монотонный сигнал поплыл над сражающимися. Новый Цезарь дождался, когда этот сигнал повторили корницены Марка Антония, и кивнул.

Между двумя армиями появился зазор, хотя мертвые люди продолжали падать. Постепенно этот зазор расширялся, превращаясь в красную полосу на зеленой траве. Сотни голосов выкрикивали приказы в легионах Марка Антония. Они пятились, тяжело дыша, еще не переборов отчаяние, не веря, что сегодня их не убьют.

– Слезай, Агриппа, – приказал Октавиан. – Меня должны видеть.

Его друг перекинул ногу через голову лошади, спрыгнул на землю, приземлился на согнутые ноги и тут же выпрямился в полный рост.

– Построиться в две линии! – во всю мощь легких крикнул Октавиан Фурин, и громкий голос молодого человека разнесся над его солдатами. Именно его голос. Без Гирция и Пансы он стал единственным командующим, и потрепанная армия Марка Антония выглядела такой маленькой в сравнении с его восемью легионами. Преемник Цезаря наблюдал, как его войска завершают разъединение. Вскоре расстояние между противниками составило добрых сто шагов. А к новому предводителю легионов Гирция и Пансы уже скакали четыре легата, раскрасневшиеся и злые.

Октавиану понравилось, что ни у одного из командиров его легионов не возникло и мысли оспорить полученный приказ. Он повернулся к легатам, когда заговорил тот, что находился ближе остальных:

– Цезарь, враг разгромлен. Они у нас в руках!

Гай Октавиан холодно смотрел на него, видя, что легат вне себя от ярости.

– Это легионы Рима, – заявил он. – Мой приказ – построиться в две линии. Не мешать их отходу. Повтори приказ.

Легат вытаращился на него, но потом опустил голову и повторил:

– Построиться в две линии. Не мешать их отходу, префект.

– Отлично. А теперь возвращайтесь к своим легионам и ждите дальнейших распоряжений.

Четыре легата не привыкли к столь строгому обращению, но Октавиан отдал четкий приказ. Им осталось лишь отсалютовать и вернуться к своим легионам.

Новый Цезарь повернулся лицом к Альпам, наблюдая, как легионы Марка Антония уходят к разрушенной крепости и через горный проход продвигаются в Галлию. Он увидел и самого Антония, проезжающего вдоль колонн. В какой-то момент бывший римский консул остановился и посмотрел туда, где на коне Агриппы сидел Октавиан. Несколько мгновений они не отрывали взгляда друг от друга, а потом Марк Антоний развернул жеребца и ускакал.

* * *

Марк Антоний больше не чувствовал холода. Прошедший час он мог смело отнести к самым худшим в его жизни, и ему по-прежнему с трудом верилось, что его армии позволили покинуть поле битвы. Легионы пребывали в состоянии шока, не понимая, свидетелями чего они стали. Они знали, что проиграли сражение. Как могло случиться, что превзошедшая их силой армия спокойно наблюдала за их отходом? Но теперь эти люди знали и другое: в бою они сошлись с Цезарем, и уже шли разговоры о том, что он проявил милосердие.

Проезжая вдоль колонны, Марк натянул поводья и посмотрел на восемь легионов, пришедших на север, которые вновь выстроились в боевой порядок. Он не видел убитых. С места первого боевого соприкосновения, когда в ход пошли копья, наступающие прошли с полмили, и теперь трупы закрывала линия легионов. Среди всадников Марк Антоний поискал Октавиана. Ему показалось, что он заметил нового Цезаря, но точно сказать бывший консул не мог. Под панцирем у него лежало письмо, и Антоний едва не достал его, чтобы прочитать еще раз, хотя до этого он перечитывал это послание уже сотню раз. Это было простое письмо, которое привез ему экстраординарий тремя днями раньше:

* * *

Если мы встретимся в битве, консулы будут на правом фланге. Если они падут, сражение закончится, даю слово. Гонца придержи у себя.

* * *

Печать, стоявшую под этими словами, Марк Антоний знал очень хорошо. Он не хотел играть жизнями своих людей и намеревался проигнорировать письмо, пока не увидел, какая армия надвигалась на него. Во время атаки он был в ужасе, жертвуя верными солдатами, навалившись всей мощью на правый фланг противника и не думая ни об обороне, ни о путях отступления. Но это сработало. Его ветераны смяли легионеров, ликторов и охранников, прорвали две первые линии. Антоний потерял сотни человек в этой единственной атаке. Она вполне тянула на самоубийство, и бывшего консула не отпускала мысль, что Октавиан обхитрил его, чтобы уничтожить. Однако, как только новые консулы пали, битва волшебным образом прекратилась. Его люди построились в колонны и через раз- рушенную крепость втягивались в горный проход, уходя в Галлию. Марк внезапно улыбнулся сверкнувшей в голове мысли: он вновь единственный римский консул, и пройдет не так мало времени, прежде чем сенат выберет новых. Доверившись Октавиану, он сыграл в орлянку с судьбой, но ему выпала удача.

Оторвав взгляд от марширующих легионов, он подозвал ближайшего экстраординария:

– Ты Петроний, так?

– Да, консул, – ответил молодой всадник.

– Скачи назад и найди… Цезаря. Скажи, что я у него в долгу.

Глава 17

Октавиан почувствовал, как голова вновь падает на грудь: усталость сокрушала его. Участие в сражении выматывало, как ничто другое. И не только его: зевали и легаты, собравшиеся в командирском шатре, разбитом на равнине. Снаружи завывал ветер, но железные жаровни создавали некое подобие тепла, а вино окончательно прогнало озноб. Легионеры укрыться от ветра не могли, потому что их новый предводитель приказал до наступления темноты построить защитный вал. Рос этот вал быстро – тысячи людей активно работали лопатами. Но при этом Октавиан Фурин намеревался на следующий день отойти с легионами на юг, подальше от горного холода, обратно к теплым ветеркам римского лета.

Настроение в шатре царило приподнятое, и новый Юлий Цезарь улыбнулся про себя, услышав, как Меценат рассмеялся после шутки одного из легатов. Он лежал на стопке одеял, а другие, свернутые в валик, заменяли ему подушку. Перед ним стояла тарелка с холодной едой, а слуги держались неподалеку, чтобы наполнить чашу, как только она опустеет. У Октавиана болели все кости и мышцы, но эта боль не имела ничего общего с угрозой разгрома, возникшей во время сражения.

Из-под полуприкрытых век Гай Октавиан наблюдал за легатами четырех легионов, которые Гирций и Панса привели на север. Они чувствовали себя не в своей тарелке, хотя он велел остальным полководцам встретить их как можно радушнее. Наследник Цезаря поздравил легатов с победой, но предстояло сделать еще многое, чтобы они поняли, что теперь являются частью его армии, а не одолжены ему сенатом. Он потер глаза и решил подняться, вместо того чтобы засыпать, расслабившись в тепле. Легионы этих четверых сражались вместе с Цезарем независимо от того, осознали легаты важность этого момента или нет. После завершения сражения командовал ими он, новый Цезарь. Мощное воздействие имени все еще поражало его, но Октавиан боялся поддаться его магии. Рим, возможно, принадлежал сенату и великим ораторам, но Юлий Цезарь сделал так, что у легионов был только один командир – он.

– Он поднимается! – воскликнул Меценат, протягивая другу полную чашу. – Я как раз говорил Паулинию, что лучники могут оказать нам немалую поддержку. Ты видел, как летели стрелы? У Марка Антония отряд сирийских лучников, и сегодня они показали себя с лучшей стороны.

Участия лучников в сражении Октавиан не заметил и покачал головой. Он осознал, что все пристально смотрят на него, ожидая, что он скажет.

– Я не могу особо гордиться победой в сражении с армией в два раза меньше нашей, но тем не менее победа всегда лучше поражения. За победу! – провозгласил молодой человек.

Он поднял чашу, и все присутствующие выпили. Затем Октавиан посмотрел на новых легатов и решил, что проведет этот вечер в их компании, чтобы выяснить для себя их сильные и слабые стороны. Он понял, кто у них старший: Юстиний – тот легат, который обратился к нему в конце битвы. Этот человек выглядел так, словно и не сражался в этот день. Он переоделся в тогу, которую достали из его багажа, с интересом наблюдал за происходящим и вежливо слушал, будто гость на устроенном сенатом празднестве, а не воин в полевом лагере.

Октавиан уже пересекал низкий шатер, чтобы поговорить с Юстинием, когда вошел один из охранников-легионеров и отсалютовал.

– Прибыл Децим Юний, – доложил он Цезарю. – Просит разрешения поговорить с консулами Гирцием и Пансой.

– Непросто выполнить эту просьбу, – пробормотал Меценат.

Гай Октавиан сурово глянул на него. Панса находился между жизнью и смертью в одной из палаток для раненых, бредил, и, похоже, ему уже ничем нельзя было помочь. Однако появление Децима Юния преемник Цезаря воспринял как добрый знак: судьба по-прежнему благоволила ему.

– Приведи его сюда, – приказал он. Усталость сняло как рукой при первом упоминании ненавистного имени, и он повернулся лицом к входу в шатер, точно зная, что должен сделать.

Мужчину, который вошел в шатер, Октавиан видел впервые. Круглое, мясистое, моложавое лицо, стройная фигура в тоге римского сенатора… Новый Цезарь суровым взглядом окинул командирский шатер и, сделав над собой усилие, отсалютовал, соблюдая требуемые формальности.

– Мне сказали, что консул Гирций убит. Кто теперь командует армией? Кому я могу подать жалобу? Кто позволил Марку Антонию ускользнуть в Галлию, когда он уже был в наших руках? – начал Децим Юний забрасывать присутствующих вопросами.

Все взгляды сошлись на Октавиане, который ничего не ответил. Он наслаждался мгновениями полной тишины, когда Децим в замешательстве переводил взгляд с одного лица на другое, не понимая, почему все молчат.

– Как я понимаю, мой ранг пропретора и префекта дают мне право взять командование на себя, – наконец оборвал Гай Октавиан затянувшуюся паузу. – В любом случае я – Гай Юлий Цезарь, и эта армия моя.

Говорил он не только для Децима Юния, но и для новых легатов, но наибольшее впечатление эти слова, разумеется, произвели на римского сенатора.

– Я… пропретор Цезарь… – пролепетал он, пытаясь найти нужные слова, после чего глубоко вдохнул и продолжил чуть более уверенно, хотя глаза его заполнила тревога: – Две тысячи моих легионеров по-прежнему удерживаются в лагере Турин солдатами Марка Антония. Я прошу твоего разрешения освободить их и восстановить крепость. Мне повезло, что консул прошел мимо меня, но мои запасы минимальны. Чтобы сохранить свой пост, мне нужны строительные материалы, еда и… – Он замолчал под ледяным взглядом префекта.

– Твой пост, Децим Юний? – переспросил Октавиан. – С этим все просто. Ты один из тех, кто убил Отца Рима. Я его приемный сын и вправе потребовать справедливости.

Юний побледнел еще сильнее, и его кожа ярко заблестела от пота.

– Я… мне дарована амнистия сенатом Рима, пропретор. – Его голос дрожал.

– Амнистию я отменяю, – ответил Октавиан.

– По какому праву? Сенат…

– Сената здесь нет, – прервал его наследник Цезаря. – Я командующий армией на поле боя, и ты увидишь, что моя власть абсолютная, по крайней мере во всем, что касается тебя. Охранник! Арестуй этого человека и охраняй до суда. Если хочешь, Децим Юний, найди кого-нибудь, кто выступит в твою защиту. Советую поискать человека с незаурядными способностями и красноречием.

Охранник-легионер положил руку на плечо Децима, заставив того дернуться.

– Ты не можешь этого сделать! – прокричал он. – Сенат даровал мне амнистию за убийство тирана. Ты хочешь стать еще одним? Где тут главенство закона? Я неприкосновенен!

– Не для меня, – покачал головой Октавиан. – К завтрашнему утру я сформирую суд из моих старших офицеров. Теперь уведи его, – бросил он охраннику.

Плечи Децима Юния поникли, когда его уводили, а лицо перекосило от ужаса. Октавиан Фурин оглядел присутствующих, уделив особое внимание тем легатам, в чьей верности не был уверен.

– Вы считаете мое решение неправильным? – мягко спросил он.

Из новых легатов только Юстиний встретился с ним взглядом и покачал головой.

– Нет, Цезарь, – ответил он.

* * *

Суд начался, едва солнце поднялось над восточным горизонтом. Восемь легионов стояли вокруг одного лаврового дерева, маленький пятачок пустого пространства окружало людское море. За ночь под ясным небом температура воздуха заметно упала, и теперь ветер бросал частички инея, поднимая их с земли, на голую кожу застывших в строю легионеров.

Децим Юний решил защищать себя сам и говорил почти час, а легионы стояли и наблюдали за этим. Наконец подсудимый замолчал, и Октавиан поднялся.

– Я выслушал твои слова, Децим Юний, – объявил он. – И я нахожу твои доводы пустыми. Когда ты убивал Цезаря, никакой амнистии не было и в помине. Объявление ее позже значения не имеет. Когда солнце уже встало, сенат не может приказать ему вернуться за горизонт. Создав у тебя ощущение, что ты оправдан за свое преступление, сенаторы вышли за пределы своих полномочий. Как Цезарь, я отменяю амнистию здесь, на поле боя, и официально сделаю то же самое, когда вернусь в Рим. Тебе первому из Освободителей воздастся за ваше преступление. Всех остальных ты в самом скором времени встретишь на другой стороне реки Стикс.

Юний молча смотрел на него, и в его глазах читалось смирение с неизбежным. В исходе суда он не сомневался ни на миг, но вскинул голову, не желая выказать страх.

– Я объявляю тебя виновным в убийстве и святотатстве по отношению к божественному Юлию, – отчеканил новый Цезарь. – Наказание – смерть. Повесить его.

Он бесстрастно наблюдал, как два легионера взяли подсудимого за руки и повели к дереву. Они перекинули веревку через сук и завязали петлю на его шее, пока он стоял, тяжело дыша. Децим выругался и проклял палачей именами всех богов. Октавиан кивнул, и легионеры вдвоем потянули за веревку.

При первом же рывке голос приговоренного оборвался. Одна его рука поднялась, чтобы схватиться за веревку, попытаться ослабить сдавливающую шею петлю. Но легионеры продолжали тянуть. Децим Юний поднялся на цыпочки, а мгновением позже оторвался от земли. Уже обе его руки пытались ослабить петлю, потом он схватил веревку над головой и подтянулся на руках. Легионеры переглянулись и поняли друг друга без слов: один по-прежнему продолжил тянуть за веревку, удерживая Юния над землей, а второй шагнул к брыкающейся фигуре и оторвал руки от веревки.

Децим Юний еще какое-то время дергался, обвисал и снова начинал дергаться. Задыхаясь, он потерял контроль над мочевым пузырем, который опорожнился. Умирал он долго, но палачи терпеливо ждали. Наконец приговоренный окончательно застыл, раскачиваясь на ветру. Один из легионеров потянул его за ноги вниз, пока не сломалась шея. Только после этого они опустили тело на землю и сняли веревку. Другой легионер вытащил меч и отрубил трупу голову. Ему потребовалось нанести три удара, а потом он поднял голову, чтобы показать ее легионам. Они откликнулись радостными криками. Те, кто стоял в первых рядах, зачарованно смотрели на закатившиеся глаза убийцы Цезаря.

Октавиан шумно выдохнул, и по его телу пробежала дрожь. Он надеялся, что весть о случившемся достигнет ушей более могущественных людей вроде Брута и Кассия, да и тех, кто еще оставался в Риме, как Светоний. Со временем они обязательно об этом услышат и задумаются, чем эта смерть чревата для них. Новый Юлий Цезарь только начал собирать долги.

– Легаты, ко мне, – приказал он.

Восемь человек подошли, молчаливые, спокойные и нисколько не шокированные случившимся. Гай Октавиан стоял перед ними в сверкающей броне, без единой морщинки на лице, переполненный юношеской энергией.

– Люди видели мою цель, мои намерения, – обратился он к ним. – Я хочу, чтобы они поддержали меня, прежде чем я двинусь дальше. Я вспоминаю, как Цезарь, готовясь к битве, иногда собирал солдатскую ассамблею, чтобы узнать настроение своих солдат. Я сделаю это здесь, чтобы узнать, поддерживают ли меня мои воины.

Его взгляд упал на легатов, которые пришли на север с Гирцием и Пансой, и они поняли все правильно. Октавиан продемонстрировал свою власть, и они знали, что лучше ее не оспаривать.

– Созовите всех офицеров, вплоть до тессерариев[14]. Я обращусь к ним и спрошу, что я, по их мнению, должен сделать, – продолжил преемник Цезаря.

Легаты отсалютовали и направились к своим лошадям. Солнце уже поднялось достаточно высоко, когда легионы отошли от командирского шатра, а две тысячи офицеров, наоборот, подошли к Октавиану, чтобы выслушать речь. В ожидании их он пил воду и думал о смерти Децима Юния. Молодой человек надеялся ощутить чувство удовлетворенности, но он никогда раньше не встречал повешенного и не питал злобы к нему лично. Тем не менее новый Цезарь произнес короткую молитву, пообещав Юнию, что та же участь будет ждать всех остальных Освободителей, одного за другим.

Когда офицеры собрались, Октавиан вышел из шатра, чтобы выступить перед ними.

– Теперь вы знаете, почему я здесь. – Его голос далеко разнесся по равнине. – Если вы не понимали этого раньше, теперь вы знаете, почему вчера я позволил Марку Антонию покинуть поле боя. Мои враги – те, кто убил моего отца Цезаря, божественного императора Рима. Раньше я действовал излишне торопливо и принимал неверные решения, которые уже не исправить. Я стою здесь с вами, потому что помню Цезаря, а он знал мудрость легионов, которыми командовал. – Молодой человек выдержал паузу, чтобы смысл комплимента дошел до офицеров. – С вами я – правая рука Рима. Я меч, который рубит головы предателям, таким как Децим Юний. Без вас я – всего лишь человек, и наследие моего отца заканчивается со мной.

– О чем ты хочешь нас спросить? – прокричал чей-то голос.

Октавиан оглядел офицеров.

– Поговорите друг с другом, – призвал он. – Поговорите с вашими людьми. Нас восемь легионов, и этого достаточно для выполнения любой задачи. Цезарь говорил мне, что вы мудры, так покажите это. Дайте знать, что мне делать.

Он отошел к шатру, чтобы офицеры не чувствовали необходимости оставаться на месте, услышал, как среди них начались разговоры, и через какое-то время вошел в шатер и лег в полумраке на стопку одеял, слушая крики и смех людей, которые обсуждали, что делать дальше.

Прошло почти три часа, прежде чем в шатер вошел Юстиний – легат, который, казалось, мог видеть, что у Октавиана на сердце.

– Люди решили, – доложил вошедший.

Наследник Цезаря кивнул, вышел вместе с ним и встал на то самое место, с которого обращался к офицерам. Все они вновь собрались, чтобы ответить ему, и он видел, что многие улыбаются.

– Кто будет говорить за всех? – спросил Гай Октавиан.

Руки взметнулись вверх, и он указал на одну из них, выбранную наугад. Вперед выступил дюжий центурион.

– Цезарь, мы гордимся тем, что ты нас спросил, – начал он.

Офицеры восторженно взревели, и Октавиану пришлось поднять руки, призывая их к тишине.

– Некоторые из нас думают, что ты должен удерживать провинцию Децима Юния, – продолжил центурион. Несколько человек приветствовали криками эти слова, но большинство промолчало. – Остальные – и таких намного больше – исходят из того, что в Риме свободна как минимум одна из консульских должностей. – Офицеры засмеялись, и Октавиан улыбнулся вместе с ними. – Ты слишком молод, это правда. В обычные времена никто не может стать консулом, не достигнув сорока двух лет. Но исключения делались в прошлом, в том числе и для божественного Цезаря. Мы думаем, что присутствие восьми легионов станет в глазах сената весомым доводом в пользу того, что твой возраст – не причина для отказа тебе в избрании консулом.

Офицеры заревели, демонстрируя свою поддержку, и Октавиан Фурин рассмеялся. Стоявший рядом с ним Меценат наклонился к его уху.

– Я уверен, это чистое совпадение, но они предлагают именно то, что ты и хотел услышать, – улыбаясь, прошептал он. – У тебя получается все лучше.

Преемник Цезаря искоса глянул на своего друга. Его глаза сверкали. Когда все затихли, ожидая ответа, он набрал полную грудь воздуха и заговорил:

– Вы сказали, и я услышал. Но при этом, идя на юг, чтобы избираться в консулы, я не хочу возглавлять вторгшуюся в Италию армию. Я попрошу граждан Рима проголосовать, но я не введу легионы в Рим. Это не должно повториться. Если люди сочтут возможным избрать меня консулом, я сделаю все, чтобы справедливость по отношению к убийцам Отца Рима восторжествовала. Этого хочу я, и этого хотите вы. Ваше желание – вернуться в Рим?

Ответный рев не оставлял в этом никаких сомнений. Октавиана порадовало, что крики подхватили и легионы, стоявшие в отдалении. Они понимали, о чем речь. Они хотели вернуться домой, чтобы выбрать нового Цезаря консулом.

В палатках для раненых консул Панса услышал этот рев и втянул в себя тяжелый воздух. От слабости его язык тоже втянулся в горло и перекрыл дыхательные пути. Из желудка поднялась желчь, которая выплеснулась изо рта и сломанного носа, когда раненый хватался руками за лицо. Он стонал и махал руками, задыхаясь, но солдаты вышли из палаток, слушая, как их офицеры приветствуют Цезаря. К тому времени, когда они вернулись, Панса уже умер и лежал с выпученными глазами.

* * *

Сенаторы наблюдали за каждым изменением выражения лица молодого человека, который стоял перед ними. Он отвечал на все вопросы, и его ответы производили сильное впечатление. Происхождение этого юноши делало честь любому, и только его молодость удерживала членов сената от полной его поддержки. Однако он не выглядел смущенным и говорил с честностью и выдержкой зрелого мужа.

Бибул не мог оторвать глаз от Секста Помпея. Словно греческий атлет стоял перед ним и его коллегами в ожидании их решения – широкоплечий, мускулистый, с узкими бедрами, говорящими об активном образе жизни. Толстый сенатор квадратным куском материи вытер лоб, потом остальное лицо, а потом промокнул влажные губы. Собравшиеся провели в театре три часа и очень устали, но человек, ради которого они собрались на экстренное заседание, выглядел свежим и бодрым. Спокойствие и невозмутимость Помпея сильнее всего склоняли большинство пожилых членов сената к принятию положительного решения. Если говорить исключительно о возрасте, то Секст казался слишком молодым для столь серьезного назначения, но жизнь добавила ему зрелости и серьезности, и сенаторам это определенно нравилось.

Светоний оставался последним, у кого остались вопросы к молодому человеку. Когда он поднялся со скамьи, Помпей уперся в него взглядом. Тот заколебался и даже на какие-то мгновения забыл, о чем хотел спросить.

– Ты… рассказал нам о смерти своего отца в Египте, – начал наконец Светоний, не обращая внимания на покашливания и вздохи раздражения, которые слышались со всех сторон. Остальные сенаторы хотели перейти к голосованию и разойтись по домам. Светоний поджал губы и провел рукой по редким прилизанным волосам. – Ты также рассказал о смерти своего брата, убитого войсками Цезаря в Испании. Ты говоришь, что твоя сестра жива… Лавиния. И все-таки… твой жизненный опыт по большей части связан с сушей, однако ты просишь должность командующего флотом? Скажи нам, почему мы должны назначить на столь ответственную должность молодого человека твоего возраста?

Секст Помпей вскинул голову и огляделся, прежде чем ответить. Этот его жест не укрылся от многих присутствующих, и они засмеялись, вызвав у него ответную улыбку.

– Мой отец построил этот театр, сенатор, хотя до этого дня я его не видел, – ответил юноша. – Я рад, что он используется для более серьезных дел, чем театральные представления. Я также рад, что имя отца не забыто, несмотря на все усилия цезарианской фракции, которая отравляет политику этого города. Новый Цезарь – это новый кинжал, приставленный к вашему горлу, так? На рынках города только об этом и говорят, от этих разговоров гудит даже Форум.

Он помолчал, демонстрируя прирожденный дар оратора, позволяющего слушателям уяснить сказанное, прежде чем двинуться дальше.

– Во мне вы видите не просто сына моего отца, и я не боюсь говорить, что горжусь Гнеем Помпеем. Сколько помню себя, я сражался с армиями Юлия Цезаря в Испании. А до того видел, как рабы зарезали моего отца в Александрии только для того, чтобы порадовать Цезаря. В моем противостоянии с Октавианом вы можете не тревожиться за мою верность. Я, возможно, единственный человек в Риме, ненависть которого к Цезарю и всему, что с ним связано, навеки останется неизменной.

Он вновь замолчал, зная, что теперь Светоний готов спросить его о флоте. Но едва сенатор открыл рот, Секст продолжил:

– Я сражался и на кораблях, сенатор. Как я и говорил, у меня три галеры, захваченные у флота Цезаря и потопившие много других. Пока он правил Римом, я мог быть только пиратом, и это при моем-то происхождении и имени, но вы можете все изменить. Новый Цезарь, который ни во что не ставит власть сената и пытается подчинить Рим себе, всегда будет моим врагом. Если слухи верны… – Юноша сухо улыбнулся, показывая, что в курсе новостей, достигших Рима в последние дни, – тогда у Цезаря слишком большая армия, чтобы кто-то пошел против него в римских землях, по крайней мере в этом году. И, войдя в Рим, он сунет руку за пазуху и достанет длинный нож, чтобы посчитаться за старые обиды.

Светоний кивнул, поскольку молодой человек озвучивал его собственные страхи. Помпей же на этом не закончил.

– Но он не должен получить флот, который сейчас базируется в Брундизии. Во всяком случае, пока не должен, – заявил Помпей. – Это последняя сила, которая остается в вашем распоряжении и которая целиком и полностью подчинена вам. Я прошу от вас поставить меня во главе флота. Я использую его, чтобы уничтожить нового Цезаря, действуя во имя сената. Как минимум я не допущу, чтобы флот встал под его начало. Мое имя говорит вам о том, что мне можно доверять, сенаторы. Не зря вы заседаете в доме моего отца.

– Я удовлетворен, – буркнул Светоний, усаживаясь.

Голосование прошло быстро. Несколько сенаторов отсутствовали, несколько высказались против, но остальные были за, и Секста Помпея назначили командующим флотом с абсолютными, практически не контролируемыми правами. Даже те, кто помнил его отца, понимали, что это большой риск, но они знали также, что новый Цезарь идет на юг, к Риму, и на этот раз во главе восьми легионов. Сенаторы не могли отдать ему еще и флот, ибо тогда весь римский мир оказался бы в его власти.

Глава 18

Когда встало солнце, ворота Рима закрыли и заперли. Мужчины, имеющие право голоса, в темноте вышли из города на Марсово поле. Все свободные граждане присутствовали на голосовании, разделенные на центурии по сословиям и богатству, в то время как в городе в десятках тысяч домов готовились отметить их возвращение пиром.

В прошлом дни выборов отличала праздничная атмосфера, на улицах выступали артисты и музыканты, а продавцы еды зарабатывали за день больше, чем обычно за месяц. Однако на другом берегу Тибра стояли легионы, ожидающие результатов голосования. И вид этой армии не поднимал горожанам настроение.

Представители каждой голосующей центурии подходили, бросая деревянные жетоны в две огромные корзины. Октавиан стоял рядом в простой белой тоге. Он чувствовал благоговение толпы, которая мельтешила перед ним, и улыбался любому, кто подходил, перекидывался с ним несколькими словами и благодарил за поддержку. Таких людей хватало. Преемник Цезаря посмотрел на Бибула, который обильно потел, несмотря на то что один раб обмахивал его опахалом, а второй держал у него над головой солнцезащитный тент. Когда-то давно Бибул соперничал на выборах с Юлием Цезарем, и Гай Октавиан не сомневался, что сенатор прекрасно помнит тот день, а потому время от времени он поглядывал на Яникульский холм, где развевался флаг. Октавиан знал эту историю со всеми подробностями. Флаг опускали лишь после окончания выборов, но на холме стоял человек, обозревавший окрестности. Если он видел приближающуюся армию, то тут же опускал флаг, чтобы город успел подготовиться к обороне. И когда Бибул баллотировался в консулы в прошлый раз, его друг Светоний устроил все так, что флаг опустили бы, если бы результаты выборов складывались не в пользу Бибула. Однако Цезарь просчитал и такой вариант: его люди не позволили опустить флаг, пока продолжался подсчет голосов. При этой мысли новый Юлий Цезарь улыбнулся.

– Сорок два за Цезаря и Педия, сорок восемь за Бибула и Светония! – объявили счетчики.

Сенат раздал немало привилегий, чтобы заполучить голоса первых голосующих центурий, но Октавиан улыбался – его это не тревожило. Среди небогатых жителей Рима сенаторы популярностью не пользовались, в отличие от убитого Цезаря, который выдал им по триста сестерциев.

– Я надеялся на большее, – проворчал Квинт Педий.

Октавиан Фурин вновь спросил себя, правильно ли он выбрал второго консула. Педий был уже немолодым мужчиной с морщинистым лицом и узким подбородком, сходившимся чуть ли не на острие. Он был старше нового Цезаря на тридцать лет. Казалось, весь этот человек состоял из острых углов. Он постоянно нервничал и при этом жевал нижнюю губу. В свое время Квинт Педий был другом и клиентом Цезаря, но тем не менее голосовал за амнистию, – впрочем, он, по крайней мере, никогда не поддерживал Освободителей открыто. Октавиан, внимательно наблюдавший за Педием, попытался увидеть его глазами избирателей и вздохнул. Ему пришлось прибегать к лести и взятке, чтобы уговорить этого человека баллотироваться на должность второго консула. Оба знали, что только так они могли избежать ухода этой должности к Светонию или Бибулу, но Педий все равно сомневался, правильное ли он принял решение. Наследник Цезаря отвернулся от сенатора и оглядел огромное Марсово поле, где собрались сотни тысяч свободных граждан. Он опять пожалел о том, что Меценат отказался занять этот пост. Друг ничего не хотел об этом слышать и только смеялся, когда Гай Октавиан пытался обратиться к нему с таким предложением.

– Пятьдесят – Цезарь и Педий, пятьдесят три – Бибул и Светоний! – объявили счетчики, вызвав недовольные крики тех, кто еще только собирался проголосовать. Они не могли вернуться в город до открытия ворот, и некоторые проявляли нетерпение, тогда как другие никуда не торопились, наслаждаясь лишним днем отдыха вдали от работы и семей.

Октавиан хлопнул Педия по спине, заставив того подпрыгнуть.

– Центурии патрициев проголосовали, – сообщил он. – Купеческие, думаю, поддержат нас, а не Бибула со Светонием.

Педий задвигал ртом, словно хотел вытащить хрящик, застрявший в зубах.

– Надеюсь, ты прав, Цезарь. Мне нет нужды говорить тебе, чем чреват проигрыш этих выборов.

Гай Октавиан посмотрел на запад, где ждали сорок тысяч легионеров. Он остановил их за Тибром и выждал день, прежде чем войти в сенат и объявить о своем желании избираться в консулы. Он сделал все, что мог, чтобы город не чувствовал вооруженной угрозы, но тем не менее они стояли у стен Рима. И головы горожан постоянно поворачивались в ту сторону. Октавиан не думал, что Рим проголосует против человека, который приставил нож к его горлу, несмотря на все его усилия не выставлять лезвие напоказ.

Молодой человек улыбнулся, видя, как увеличивается куча поданных за них жетонов. Бибул нервничал все сильнее, понимая, что начинает проигрывать. И действительно, купеческие центурии воспользовались шансом показать, как они относятся к людям, убившим Цезаря. Количество жетонов, отданных за Октавиана и Педия, росло лавиной. Помогал и тот факт, что голоса подсчитывали открыто и каждый гражданин, подходивший к ведру со своим жетоном, знал, в какую сторону качнулось настроение избирателей.

Октавиан видел их довольные лица, и многие избиратели, бросая деревянные жетоны, кивали ему. Сотня за сотней голосовали граждане Рима, показывая ему свою поддержку. И новый Цезарь чувствовал, как это вдохновляло его. Должность консула гарантировала власть и безопасность, но речь шла о кое-чем еще более важном. Народу Рима отказали в праве голоса, и это вылилось в кровавые погромы. Теперь народ мстил сенату, и Октавиан наслаждался каждым мгновением этой мести.

Вскоре после полудня количество голосов, поданных за Цезаря и Педия, стало столь велико, что голосование оставшихся центурий бедняков уже не могло повлиять на окончательный результат. Счетчики посовещались и дали отмашку легионным корниценам. Звуки победы поплыли над Марсовым полем и дальше, за Тибр, где ожидали легионы. Те откликнулись радостным ревом.

Шум распространялся от тех, кто проголосовал, к десяткам тысяч, не получившим такого шанса. Они тоже хотели показать, что одобряют сделанный выбор. Эти крики восторга едва не вывели Октавиана из строя. Он поник плечами, его дыхание стало тяжелым, а тога облепила мокрое от пота тело. Он говорил себе, что никогда не сомневался в исходе, но только сейчас почувствовал жуткое напряжение, от которого буквально сводило мышцы. Флаг на Яникульском холме опустили под взглядами горожан и звуки горнов, с ворот сняли замки и распахнули их. Женщины, дети и рабы выбежали тысячами, чтобы присоединиться к своим мужьям, братьям, сыновьям и хозяевам, праздничное настроение только нарастало по мере того, как все больше людей узнавали новости.

Октавиан привел с собой только пару охранников, как требовал закон при официальных выборах. Они не могли остановить тысячи людей, которые устремились к нему, чтобы поговорить, прикоснуться к нему или шлепнуть его по спине. Их было так много, что только что избранному консулу пришлось сдвинуться с места, прежде чем горожане окружили бы его плотной толпой, а то и сшибли бы с ног в своем энтузиазме. Теперь они не подходили вплотную, но продолжали приветствовать и следовали за ним к тому месту, где держали в загоне белого быка, подготовленного для жертвоприношения. Агриппа и Меценат уже ждали там, сияя от гордости. Октавиан кивнул им, отдавая себе отчет, что только эти двое понимают, через какие испытания ему пришлось пройти, чтобы стоять сейчас в этом месте. Новым консулам предстояло принести жертву богам, и чуть ли не сотня жрецов, чиновников и писцов собралась, чтобы во всех подробностях зарегистрировать это событие. Солдаты освободили пространство вокруг загона, а прорицатели начали готовить мычащее животное к жертвоприношению.

Квинтина Фабия, одетая в ослепительно-белое, с лицом, так мастерски накрашенным, что оно могло сойти за маску юности, поклонилась приближающимся новым консулам, держа в руке железный серп с острой кромкой. Октавиан взял серп, проверил остроту кромки на волосках собственного предплечья и посмотрел на массивного быка.

– Я не сомневаюсь, что божественный Юлий видит тебя сейчас. – В голосе верховной жрицы слышалась искренняя теплота. – И он гордится своим сыном.

Октавиан кивнул, показывая свою признательность. Солдаты потянули за веревки, заставляя быка подойти к ограждению. В еду ему добавили опиума и других трав, так что двигался он медленно и с трудом. Знаки не сулили бы ничего хорошего, если бы консулам пришлось гоняться за раненым животным по всему Марсову полю. Новый Цезарь едва не улыбнулся, представив себе это зрелище. Он знал, что это всего лишь ритуал, что главное уже позади, но от него требовались серьезность и достоинство.

Началось пение: жрецы и прорицатели умоляли богов послать знак и благословить город на новый консульский год. Октавиан стоял недвижно, и Квинтине пришлось похлопать его по плечу, чтобы показать, что пора действовать.

Молодой человек подошел к привязанному быку достаточно близко, чтобы видеть его ресницы и ощутить чистый запах кожи. Положив руку ему на голову, он увидел, что животное продолжает неспешно жевать, не отдавая себе отчета в том, что должно произойти. Бык напомнил новому Цезарю Педия, и ему вновь пришлось подавить смех.

Резким движением он сунул руку под шею быка и полоснул серпом. Кровь проливным дождем хлынула в бронзовые тазы, которые стояли на земле. Животное продолжало жевать, поначалу не чувствуя боли. Тазы наполнялись и заменялись новыми, а полные относили к прорицателям, которые всматривались в красную жидкость, чтобы распознать по ней будущее.

Бык начал стонать и дергаться, но его жизненная сила по-прежнему вытекала рекой. Он медленно опустился на колени, и его темно-карие глаза затуманились. Животное застонало громче, а веревки натянулись, когда оно попыталось встать. Октавиан наблюдал, ожидая, когда бык умрет, и думая о Дециме Юнии. Он этих мыслей его оторвал громкий крик одного из гаруспиков[15], указывающего на небо трясущейся рукой. Молодой человек поднял голову, как и все остальные, и успел заметить черных птиц, летевших высоко-высоко над городом. Он улыбнулся, радуясь так неожиданно появившимся стервятникам. История говорила, что их было двенадцать, когда Ромул основал город. Вместе с тысячами горожан он считал темных птиц, пытаясь не ошибиться, сосчитав какую-нибудь дважды.

– Я видела двенадцать! – громко и отчетливо произнесла Квинтина Фабия.

Октавиан моргнул. Птицы улетали в опускающееся солнце, и точно сказать, сколько их, он не мог. Но число принялись повторять со всех сторон, и новый консул рассмеялся.

– Это хороший знак, – признал он. Удача Цезаря сопровождала его во всем, пусть он сам и насчитал только девять птиц. Но они улетали в солнце, а это уже говорило о многом. Число двенадцать жители Рима однозначно воспримут как знак возрождения.

Когда из быка вытащили печень, ее край оказался загнутым, и Квинтина просияла. Она подняла окровавленный орган, пачкая белое одеяние красной жизнью, которая бежала у нее по рукам. Прорицатели радостно кричали, а писцы записывали все на восковых табличках, которые в тот же вечер отправили в городской архив. Знаки были один лучше другого, и Октавиан мог только качать головой от удовольствия и про себя с благодарностью помолился своему наставнику, чье имя теперь носил сам.

* * *

Толпа в большинстве своем последовала за новыми консулами, чтобы присутствовать при жертвоприношении. Пока истолковывали знаки и во всеуслышание объявляли результаты, Бибул и небольшая кучка его сторонников оставались у корзин для голосования. Полный сенатор провел рукой по полированным деревянным жетонам, поднял горсть и бросил обратно в корзину, а потом мрачно посмотрел на Светония и Гая Требония.

– Лошади для вас готовы, и корабль тоже, – сказал он. – Вы найдете его в доках Остии. Поезжайте с моим благословением.

В его голосе слышались злость и неудовлетворенность. Октавиана избрали на самый высокий пост в государстве, и цезарианцы поднимались вместе с ним. На голоса многих сенаторов Бибул теперь мог не рассчитывать. Он поблагодарил своих личных богов за то, что Октавиану не достался хотя бы флот. Только этим он мог подсластить выпавшую ему горькую пилюлю.

Светоний оглядел город и остановил взгляд на Яникульском холме. Он помнил другие выборы и другого Цезаря, но тогда он был моложе и с легкостью выдерживал удары капризной судьбы. Покачав головой, старик провел рукой по поредевшим волосам, которые поднимал ветер, открывая обширную лысину.

– Я отправляюсь к Кассию, – объявил он. – Это займет всего лишь день, Бибул. У Секста Помпея флот на западе. Кассий и Брут держат восток. Без зерна, которое доставляют по морю, Рим умрет с голоду, и мы будем давить на него с двух сторон, пока он не задохнется. Голосование, это сегодняшнее безобразие, – всего лишь маленькая неудача, ничего больше. Я еще увижу этот город, клянусь.

Он повернулся к Гаю Требонию, тому самому, кто отвлекал Марка Антония во время убийства Цезаря. Этот более молодой мужчина невероятно гордился, что его имя называли среди Освободителей, хотя он и не обнажал кинжала. Теперь же последствия этого решения преследовали его, и он не находил себе места от страха.

– Это неправильно. – Голос Требония дрожал. Он никогда не покидал Рима, и сама мысль о пребывании в других городах вызывала у него тревогу. – Он повесил Децима Юния без настоящего суда! Почему он остается неприкосновенным, а мы должны бежать? Мы избавили народ от тирана, врага государства. Почему они этого не видят?

– Потому что они ослеплены золотом, именами и глупыми грезами, – резко ответил Светоний. – Поверь мне. Я видел даже больше, чем смогу тебе рассказать. Хорошие люди трудятся в тишине, и что происходит с их достоинством, с их честью? Они оттеснены в тень теми, кто кричит, прыгает и размахивает руками перед немытой толпой.

Он протянул руку, чтобы положить ее на плечо Требония, но тот отпрянул с пылающим лицом. Пальцы Светония схватили пустой воздух, и рука упала.

– Я жил с Цезарями. Я даже убил одного, – продолжил Светоний. – Кассий и другие этого так не оставят. Платить долг придется кровью, и я хочу видеть, как она прольется.

* * *

Впервые за много лет новые консулы прибыли в город не по заведенному порядку. От здания сената оставался лишь расчищенный фундамент, поэтому Октавиан и Педий вошли в широко раскрытые двери театра Помпея. Толпа следовала за ними до линии солдат, которые охраняли достоинство сената.

Гай Октавиан остановился у огромных колонн из белого мрамора, посмотрел на капли бычьей крови у себя на руках, а мимо него тем временем проходили сенаторы. Многие поздравляли их обоих, и он кивал им, понимая, что должен сплести тонкую сеть отношений и альянсов, чтобы проводить нужные ему решения, даже самые простые. Однако добрые знаки придали молодому человеку такое воодушевление, что сенаторы – он чувствовал это – не могли противиться ему.

Квинт Педий держался рядом с ним, и его рот пребывал в непрерывном движении, словно он пытался сжевать сам себя изнутри. Этот человек был единственным, кто не радовался знакам, да и своему избранию тоже, хотя благодаря этому его имя навечно оставалось в истории города. Октавиан подавил улыбку, глядя, как нервничает Педий. Он выбрал его в напарники отнюдь не из-за приверженности неким идеалам или выдающегося ума. Напротив, выбор пал на этого сенатора потому, что тот был слаб. Молодой человек учился на ошибках, а особенно на катастрофе, в которую вылился его приход на Форум с легионерами. Теперь он знал, как это важно – найти правильный подход к решению той или иной проблемы. Народу и сенату не нравился грубый захват власти в любой форме. Даже будучи консулом, ему предстояло действовать осторожно. И Педий становился его щитом.

– Консул, – обратился к нему Октавиан Фурин. Квинт Педий вздрогнул, и осторожная улыбка изогнула его жующие губы. – Я буду счастлив самолично предложить проголосовать за Lex Curiata. И ты окажешь мне честь, если предложишь проголосовать за отмену амнистии.

Педий тут же кивнул. Октавиан согласился оплатить ему строительство нового дома в приморском городе Геркуланум[16], где отдыхали только самые богатые жители Рима. Напарник нового Цезаря оценил его деликатность и ненавязчивость, но прекрасно понял, что его покупают, а все остальное – не более чем антураж. Однако он знал божественного Юлия и долгие годы безмерно им восхищался. Педия до сих пор мучил стыд за то, что он не проголосовал против амнистии. Октавиан этого не знал, но домик у моря не значил ничего в сравнении с желанием второго консула заглушить чувство вины.

– С превеликим удовольствием, Цезарь, – ответил Квинт Педий.

Гай Октавиан улыбнулся. Рим принадлежал ему. Во время многонедельной подготовки к выборам еще один человек нисколько не сомневался, что он станет консулом на волне народной поддержки. Марк Антоний написал ему, что просит о встрече на нейтральной территории, чтобы обсудить и спланировать кампанию против Освободителей. Начаться ей предстояло сегодня.

Часть третья

Глава 19

Река Лавиний петляла по северу Италии. Около Мутины в ее русле поднималось с десяток островков, отрезанных водой от остального мира – от скального выступа с единственным деревом до густых лесов, окруженных водой.

Гай Октавиан смотрел через водную гладь на ожидающего Марка Антония. Ни один из них не доверял другому полностью, а потому один из островов представлялся идеальным местом для встречи. На другом берегу ждали два легиона, построенные в боевом порядке, но они ничем не смогли бы помочь Марку Антонию, если бы Октавиан замыслил предательство. Точно так же ничем не помогли бы ему Седьмой Победоносный и Девятый Македонский легионы, если бы Марк Антоний собрался его убить.

Даже преодоление последнего этапа пути потребовало немалых усилий. Обе стороны обменялись письмами с обещаниями и заверениями гарантировать безопасность друг друга, но кто знал – а вдруг эти обещания не стоили того воска, на котором их написали? Октавиан посмотрел на Агриппу и Мецената. Они побывали на острове и обошли его в поисках затаившихся солдат или каких-то ловушек. «Осторожности никогда не бывает много», – подумал наследник Цезаря и глубоко вдохнул, с сомнением глядя на покачивающуюся лодку.

– Я думаю, если мы что-то упустили и если что-то пойдет не так, то я хочу умереть, твердо зная, что и Марк Антоний переживет меня ненадолго. Таков мой приказ. Если меня убьют, он не должен покинуть остров живым, – сказал новый римский консул своим друзьям.

Антоний выбирал остров так, чтобы до него не долетели копья легионеров.

– Выкатите луки-скорпионы, и пусть расчеты нацелят их на остров, – добавил Октавиан.

Предыдущим днем легионы успели собрать массивные орудия, и он ощутил определенное облегчение, наблюдая, как волы подтаскивают их к берегу, а потом расчеты нацеливают стрелы на остров. Октавиан Фурин увидел, что на противоположном берегу происходит то же самое, и задался вопросом: каково это будет – стоять на маленьком островке и слышать звон тетивы луков-скорпионов, стреляющих в тебя железными стрелами?

– Готовы? – спросил он друзей.

Агриппа ответил «да», спрыгнув в лодку. Меценат пожал плечами, все еще глядя на ожидающие их фигуры.

– Ты сделал все, что мог, – сказал молодой патриций. – Если это заговор, он живым с острова не уйдет. Обещаю тебе.

– Если только он сейчас на острове, – пробурчал Виспансий Агриппа, усаживаясь на корме. – Высокий человек в броне может быть обычным офицером, задача которого – выманить нас на остров, под удар катапульт и скорпионов.

– Ты у нас оптимист, Агриппа, – фыркнул Меценат.

В лодке молодой патриций прошел на нос. Садиться он не стал, предпочтя остаться на ногах. Четверо гребцов уже заняли свои места. Все они были ветеранами, мастерски владеющими мечами, которые лежали у их ног. Чтобы сменить весла на оружие, им потребовалась бы секунда. Все смотрели на Октавиана, и он кивнул.

– Поехали. Давайте узнаем, чего он хочет. – Новый Цезарь встал у борта, не отрывая глаз от Марка Антония. – Отчаливайте, или гребите, или как это у вас называется!

Агриппа скривился, но гребцы оттолкнулись от берега и погнали лодку к острову. Четыре весла синхронно опускались в воду, разгоняя лодку. Октавиан обнаружил, что ему нравится лететь над водой, и Виспансий Агриппа, заметив, как изменилось выражение лица его друга, улыбнулся.

– Есть какая-то магия в маленьких лодках, – заметил он. – Но галеры еще лучше.

Улыбка Гая Октавиана соскользнула с лица при упоминании о флоте, который покинул Брундизий. Его соконсул Педий провел закон, сместивший Секста Помпея с должности командующего флота, но корабли этим вернуть не удалось.

– Когда мы здесь закончим, мне понадобится флот, – заявил преемник Цезаря.

– Это и есть весь твой флот, – с горечью ответил Меценат, кивая на их лодку.

Октавиан фыркнул:

– Я уже думал об этом. Рано или поздно мне придется раздавить Секста Помпея. Без контроля над морем мы не сможем переправить легионы, не сможем схватиться с Кассием и Брутом.

Агриппа кивал, потирая подбородок.

– Флот обойдется в огромные деньги, – ответил он. – У Секста сколько, двести галер? Постройка половины этого числа обойдется в десятки миллионов сестерциев… и потребуется время, чтобы подготовить легионеров для войны на море.

– Какой смысл договариваться с Марком Антонием, если я не могу покинуть Рим из-за страха перед пиратами? – спросил Октавиан. – Деньги я найду… и людей. У тебя полная свобода действий, Агриппа. Построй мне флот.

Когда лодка подошла к острову, три пассажира выбрались на берег. Гребцы начали надевать легионерскую броню, которая до этого лежала на дне лодки. Консул нетерпеливо ждал, и его пальцы поглаживали рукоятку гладия.

Марк Антоний спустился на пятачок песка, к которому они пристали, с улыбкой наблюдая за происходящим. Выглядел он здоровым и сильным, ростом чуть уступал Агриппе, а фигура его оставалась стройной, несмотря на годы.

– Добро пожаловать, консул, – приветствовал он Октавиана. – Ты прошел долгий путь с того времени, как эту должность занимал я. Как я тебе и писал, моя честь гарантирует тебе безопасность. У нас перемирие. Я хочу представить тебе моего компаньона. Пройдешь со мной?

Человек, которого Гай Октавиан видел в последний раз уезжающим в Галлию, похоже, совершенно не боялся вооруженных солдат. Он держался расслабленно, как любой римский патриций, наслаждающийся теплым днем на берегу реки. Октавиан улыбнулся, считая возможным подыграть ему.

– Я пойду с тобой, – согласился он. – Нам надо многое обсудить.

– Похоже, на этот раз он готов тебя выслушать, – пробормотал Меценат.

Они направились к шатру, поставленному на траве. С этой части острова Гай Октавиан мог лучше рассмотреть легионы, которые Марк Антоний привел из Галлии. Он обратил внимание, что до противоположного берега расстояние от острова меньше, чем до того, с которого приплыл он сам, и решил, что это не случайность. Десяток луков-скорпионов и две центурии лучников наблюдали за ним, готовые открыть огонь при первых признаках предательства. Как ни странно, Октавиану понравилось, что и его воспринимают как угрозу. Ему не хотелось оставаться единственным, у кого нутро завязывалось узлом от тревоги.

Антоний светился радушием, как и положено хозяину. Он заметил, что Октавиан смотрит на его легионы, и заговорил:

– Сейчас трудные времена, Цезарь, ведь так? Лепид придерживался того же мнения, когда я прибыл в Галлию. Я благодарен ему, что он не усмотрел ничего зазорного в том, чтобы передать командование римскому консулу.

– Экс-консулу, – механически поправил его Октавиан, но, увидев, что Марк начинает хмуриться, быстро добавил: – Но по-прежнему человеку, которого Юлий Цезарь называл другом, и, я надеюсь, моему союзнику в эти непростые времена.

– Как скажешь. Я нахожу, что чем больше у меня легионов, тем легче мне найти союзников, – оглушительно рассмеялся бывший консул. – Лепид! Позволь представить тебе нового Гая Юлия Цезаря и нынешнего римского консула.

Мужчина, отсалютовавший Октавиану, выглядел растерянным. Чувствовалось, что ему явно не по себе. Наследник Цезаря видел его впервые, но знал, что сам божественный Юлий считал этого человека идеальным наместником для Галлии и назначил его на этот пост после триумфального возвращения с Востока. С первого взгляда Марк Эмилий Лепид не производил особого впечатления. Из-за легкой сутулости он больше походил на ученого, а не на офицера самого высокого ранга, хотя сломанный в нескольких местах нос и измочаленное ухо говорили о том, что в каком-то бою ему изрядно досталось. От уха остался один лишь розовый хрящ, без намека на раковину. Волосы Лепида оставались густыми, но полностью поседели. В компании с ним и Марком Антонием Октавиан ощущал свою молодость скорее как силу, чем как слабость.

– Познакомиться с тобой для меня честь. – Низкий и твердый голос галльского наместника указывал, что за его стареющей внешностью скрываются решительность и трезвый рассудок.

Октавиан пожал протянутую руку.

– И для меня эта встреча с тобой – большая честь. Как у римского консула, у меня, как я понимаю, самая высокая должность. Присядем? – предложил он, указывая на длинный стол, и первым двинулся к нему, вместо того чтобы уступить инициативу Марку Антонию. Меценат и Агриппа последовали за другом и встали за его спиной, как только он сел во главе стола.

На лице Антония отразилось раздражение, но он решил, что не стоит выражать по этому поводу недовольства, чтобы не портить достаточно удачное начало встречи. Бывший консул сел напротив Октавиана, а Эмилий Лепид занял место рядом. Четверо его людей встали чуть позади, как будто бы не представляя собой очевидной угрозы, хотя цель их присутствия не вызывала сомнений. Октавиан глянул на своих гребцов, которые заняли позицию напротив этой четверки. Напряжение вдруг начало нарастать, и Марк Антоний поспешил разрядить обстановку, положив руки на стол.

– Позволишь начать? – спросил он и продолжил, прежде чем приемный сын Цезаря успел открыть рот: – Мое предложение простое. В Галлии у меня и Лепида пятнадцать легионов. У тебя восемь, Цезарь, во всяком случае сейчас, в начале твоего консульского года. Тебе нужна сила, чтобы раздавить Освободителей, а мне – должность и власть в Риме. Я не хочу быть изгнанником в Галлии. Мы вполне можем прийти к взаимовыгодному соглашению, так?

Октавиан возблагодарил богов за римскую прямоту. По крайней мере, и он, и Марк Антоний одинаково не жаловали все эти сенатские игры.

– А какова в этом роль префекта Лепида? – бесстрастно спросил он.

– Мы с Лепидом говорим как один человек, – ответил Марк Антоний, опередив наместника Галлии. – Триумвираты для Рима не новость. Я предлагаю разделить власть между нами тремя, с тем чтобы уничтожить Освободителей на востоке. Не думаю, что ты сможешь сделать это без моих легионов, Цезарь.

Октавиан чувствовал, как в голове бешено скачут противоречивые мысли. Ему нравилось это предложение при условии, что он мог доверять Марку Антонию и Лепиду. Юлий Цезарь сам создал первый триумвират с Помпеем и Крассом. И едва ли кому-то было нужно напоминать, сколь печально закончилась эта история для двух последних. Молодой человек встретился взглядом с Марком и обратил внимание на напряженность в его глазах. Бывший консул занимал сильную позицию, но его что-то тревожило, и Октавиан попытался найти нужные слова, чтобы добраться до причины этой тревоги.

– Нашу договоренность должен признать сенат, чтобы она стала законной, – добавил он. – Думаю, это правильно. И у меня достаточно клиентов, чтобы обеспечить нужный исход любого голосования.

Марк Антоний начал расслабляться, а Октавиан посмотрел на легионы, построенные на берегу реки.

– Но мне кажется, я выигрываю от этого слишком мало, – сказал он. – Я консул, и сенат не решается сказать мне слово поперек. Да, у меня есть враги, но я могу набрать новые легионы.

Бывший консул покачал головой:

– Я получаю донесения из Сирии и Греции, и по ним понятно, что у тебя мало времени, Цезарь. Если выжидать долго, Кассий и Брут станут слишком сильными. Я предлагаю тебе возможность разбить их до того, как это произойдет.

Октавиан глубоко задумался под взглядами обоих мужчин, которые ждали от него ответа. Консулов ограничивали во власти, хотя и казалось, будто они могут все. А временная диктатура, которую предлагал Марк Антоний, ставила его над законом, давала ему годы, необходимые для того, чтобы построить флот и подготовить армию. Однако молодой человек помнил, что еще не нашел ту слабость, которая заставила Антония пойти на переговоры, и это не давало ему покоя. Он вновь перевел взгляд с сидящих за столом людей на далекие легионы.

– Как ты платишь своим людям? – небрежно спросил он бывшего консула.

К его удивлению, Марк покраснел, словно от смущения.

– Я им не плачу. – Слова, казалось, вытягивали из него клещами. – Частью нашего соглашения должна стать выплата жалованья легионам, которыми я командую.

Октавиан Фурин присвистнул про себя. В пятнадцати легионах служило семьдесят пять тысяч человек плюс тысяч двадцать вспомогательных войск и лагерной обслуги. Новый Цезарь хотел бы знать, сколь долго им не выплачивали серебра. Бедность властителя и верность войск уживались плохо, поэтому Марку Антонию понадобился союз с ним, хотя бы для того, чтобы получить необходимые деньги от Рима или из наследства убитого Цезаря.

В улыбке Октавиана, обращенной к двум сидящим напротив мужчинам, прибавилось теплоты.

– Думаю, ваши идеи мне близки и понятны. Полагаю, я бы показал себя круглым дураком, выходя на битву с Кассием и Брутом, но теряя при этом Галлию из-за недостатка оставшихся там солдат.

Антоний отмахнулся от этого возражения:

– Галлия многие годы живет в мире. Цезарь сломал хребет тамошним племенам и перебил вождей. Короля, который мог бы стань новым Верцингеторигом[17], теперь у них нет. Они вновь разбились на мелкие племена, враждующие между собой, и останутся такими на многие поколения. Если галлы взбунтуются, я очень быстро узнаю об этом. Им известно, к чему это приведет.

Октавиан с сомнением смотрел на Марка Антония, гадая, не приукрашивает ли тот факты. Чего преемник Цезаря хотел меньше всего, так это войны на два фронта. Бывший консул шел на отчаянный риск, выводя все войска из Галлии, чтобы сделать более весомой свою ставку.

И лишь после долгой напряженной паузы – Антоний и Лепид не сводили с него глаз – Гай Октавиан кивнул:

– Очень хорошо. Я вижу, вы уже подумали о том, как может действовать триумвират. Поделитесь со мной вашими мыслями, а я прикину, что лучше для Рима.

Три дня переговоров совершенно вымотали Марка Антония, а Октавиан выглядел таким же свежим, как в тот час, когда впервые сел за стол. На заре они возвращались в то же самое место – после того, как Меценат и Лепид проверяли, нет ли на острове спрятавшихся вооруженных людей. Но о предательстве, похоже, никто не думал, и Гай Октавиан все больше склонялся к тому, что соглашение будет не только подписано, но и претворено в жизнь. Тем не менее каждый пункт, по его мнению, требовал доработки, и он энергично отстаивал свою точку зрения, а более пожилые участники будущего триумвирата лишь вяло сопротивлялись.

Октавиан предложил принятие закона, который придал бы их соглашению легитимность. В обмен Марк Антоний пообещал ему полный контроль над Сицилией, Сардинией и всей Африкой, включая Египет. Впрочем, подарок этот, как говорится, кусался, потому что море контролировал флот Секста Помпея, но наследник Цезаря его принял. Галлия оставалась личной вотчиной Антония, а Лепид получал северный регион, которым столь недолгое время правил Децим Юний. Испания и остальная Италия оставались под совместным управлением триумвирата. Октавиан согласился прислать три миллиона сестерциев и не без удовольствия отметил, как лицо Марка Антония разом помолодело от облегчения – пусть и на короткое время, потому что они тут же углубились в тонкости других пунктов соглашения.

На третий день все трое подписали договор и приложили к нему свои перстни-печатки. Вместе они формировали «Комиссию троих для управления государством»: такое длинное и тяжеловесное название было призвано скрыть истинную причину, подтолкнувшую троих мужчин к его подписанию. Они договаривались о временном перемирии и объединении усилий для достижения своих целей. Октавиан не питал на этот счет ложных надежд, но Антоний никогда не был ему врагом, несмотря на римскую надменность. Его настоящие враги с каждым днем становились все сильнее, и ему требовались легионы и власть, чтобы совладать с ними.

Последняя часть соглашения вызвала больше споров, чем все остальные, вместе взятые. В бытность свою диктатором Рима Корнелий Сулла ввел, как он это называл, проскрипции: списки людей, приговоренных к смерти государством. Попавшего в такой список мог убить любой гражданин, а представив в качестве вещественного доказательства голову жертвы, он получал часть его имущества, тогда как все остальное поступало в закрома государства. Октавиан с самого начала чувствовал притягательность этого опасного оружия и старался противостоять искушению. Со своей стороны он внес в списки только девятнадцать человек: участников убийства Цезаря в театре Помпея. Лепид и Марк Антоний добавили своих кандидатов, и наследник Цезаря нервно сглотнул, увидев имена сенаторов, которых хорошо знал. Его коллеги под прикрытием соглашения спешили свести старые счеты.

Еще два дня они утрясали списки, спорили над каждой кандидатурой и кое-кого все-таки вычеркнули. Наконец все решилось. Проскрипции, конечно же, создали бы в Риме хаос, но после продажи поместий этих людей на аукционе Октавиан получал необходимые средства для строительства флота и ведения войны. От этой мысли по его телу пробежала дрожь. Брут и Кассий занимали в списке две первые строчки, а восточная половина римских земель нигде в соглашении не упоминалась. Не имело смысла делить эти земли, пока они находились под властью Освободителей. Но внесение этих имен в список имело особое значение, подводило черту. Кассий и Брут объявлялись врагами государства, в котором ранее их охраняли закон и амнистия. Теперь же на них объявлялась охота.

Через шесть дней после первого появления на крохотном островке Октавиан прибыл туда в очередной и последний раз. Марк Антоний и Эмилий Лепид сияли, радуясь достигнутому: их вернул в правовое поле единственный человек, обладающий для этого достаточной властью. Они по-прежнему далеко не полностью доверяли друг другу, но взаимного уважения за время переговоров у всех троих заметно прибавилось. Антоний медленно выдохнул, когда Гай Октавиан приложил печатку к полному тексту соглашения о триумвирате, включающему как договор, так и проскрипционные списки, и приготовил свой перстень, чтобы выдавить фамильный знак.

– Пяти лет нам вполне хватит, чтобы исправить ошибки прошлого, – сказал Марк Антоний. – Пусть боги будут улыбаться нам все это время.

– Ты вернешься со мной в Рим, чтобы посмотреть, как этот документ станет законом? – с улыбкой спросил Октавиан.

– Нельзя такое пропустить, – ответил Марк.

* * *

Берег Сицилии представлял собой идеальное место для базирования пиратского флота. Высокие холмы подступали к самой воде и позволяли Сексту Помпею издалека видеть флаги проплывающих вдали кораблей и при необходимости направлять к ним свои галеры. Сидящие на веслах рабы быстро разгоняли их до крейсерской скорости, и они мчались, вздымая белые буруны. Вот и сейчас он сощурился, повернувшись против яркого солнечного света, чтобы разглядеть поднятый его дозорными флаг, и ощерился, увидев красное пятно на фоне горного пика. Солнце только что вынырнуло из черного облака, висевшего над вулканом – урчащим монстром, который сотрясал землю и убивал рыб, всплывавших на поверхность уже практически готовыми к употреблению в пищу. По ночам вершина вулкана иной раз светилась, выбрасывая кипящую каменную массу.

Этот ландшафт как никакой другой соответствовал переполняющей Секста ярости, и молодого человека радовало наличие власти и силы для того, чтобы диктовать свою волю. Он уже не боялся гнева римского флота, когда направлял свои галеры на перехват торговых судов. Теперь он сам командовал римским флотом, о чем говорилось на листе вощеного пергамента, скрепленного большой печатью. Старшие офицеры отсалютовали ему и встали под его команду, как только увидели эту печать. С того самого момента Помпей получил самое мощное оружие, когда-либо выкованное в Риме. И оно стало отличным дополнением к его твердыне на берегу. Корабли с зерном из Африки и Сицилии больше не плыли к полуострову. Он уже отрезал Рим от половины необходимого ему продовольствия и многого другого, но мог причинить городу еще больше неприятностей.

Секст Помпей повернулся к своему новому заместителю, Ведию. Возможно, ему следовало подобрать помощника среди легион-капитанов, но этот человек сражался с ним бок о бок в годы пиратства, и Секст ему доверял. Ведий, которому еще не исполнилось тридцати, не обладал остротой зрения, необходимой для того, чтобы разглядеть флаги, поэтому ждал новостей, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. Когда Секст познакомился с ним, Ведий дрался за деньги в тавернах, чаще побеждал, но выигрыши обычно просаживал в азартные игры. Чем-то они понравились друг другу с того первого раза, когда Помпей уложил его на землю, сломав ему челюсть. В последующие месяцы Ведий трижды нападал на него, но всякий раз получал изрядную трепку, так что в итоге забыл о мести и заинтересовался римским патрицием, который говорил и вел себя как простолюдин.

Теперь Секст улыбнулся мужчине, узнавшему, что такое вкусная еда, лишь на борту галеры, которая охотилась за римскими торговыми кораблями. Похоже, даже волка можно приручить, если как следует кормить его.

– Поднят красный флаг. Какая-то смелая душа вышла в море, рискнув собственной жизнью, чтобы доставить побрякушки своей любовнице, – сказал Помпей.

В не столь уж далеком прошлом второй флаг имел важное значение для его команды, показывая, сколько в открытом море кораблей. Один или два являлись целью, а большее количество несло с собой немалый риск, и тогда его люди оставались в бухтах и крошечных заливчиках, которых хватало на побережье. Секст почувствовал, как быстрее забилось сердце, предвкушая славную охоту. Он стоял на палубе прекрасной римской галеры, а его легионеры и рабы уже изготовились к отплытию. В маленькой бухте, где он провел ночь, стояли на якоре еще пять галер, ожидающих его приказа. Он прокричал его сигнальщику, наблюдая, как на вершину мачты поднимается флаг. Гребцов мгновенно разбудил хлыст, щелкнувший над их головами. Другие галеры тут же отреагировали, демонстрируя отменную дисциплину, которая так нравилась Помпею. Якоря подняли с морского дна, весла зависли над водой, готовые опуститься. Молодому командующему хотелось громко смеяться, когда его галера двинулась по темной воде к открытому морю. Остальные суда последовали за ней, как охотничьи соколы. Его пиратские корабли, шесть несущих смерть галер, малая часть флота, которым он теперь командовал. Еще двести галер укрывались в бухтах от посторонних глаз, и все ждали его приказа, который бы безоговорочно выполнили.

Появление сестры, покинувшей крохотную каюту, заставило Секста насупиться. Ему не нравилось, как она выглядела. В ее восемнадцать лет он стал ей не только братом, но и отцом и держал при себе, вместо того чтобы оставлять среди грубых мужчин в одном из лагерей на суше.

– Нет причин для тревоги, Лавиния[18]. Я выполняю поручение сената, охраняю берег. Ты можешь остаться, пока не начался бой. А потом спустишься вниз, хорошо?

Глаза девушки раздраженно сверкнули, но она кивнула. Ее волосы, такие же светлые, как у брата, обрамляли совсем юное личико. Почти детское. Секст с любовью смотрел, как она завязала волосы на затылке и повернулась к морю, наслаждаясь ветром и брызгами. Отметил он для себя и другое: Ведий ловит взглядом каждое ее движение.

– Следи за вражескими кораблями, – сухо приказал он заместителю.

Ведий был жутким уродом, иначе и не скажешь. Его нос, губы, уши покрывало множество шрамов, а брови превратились в розовое месиво под ударами железных перчаток. Их первая драка произошла после того, как Секст сказал, что его лицо похоже на мошонку, и, если бы не тот счастливый удар, сломавший Ведию челюсть, для Помпея все могло бы закончиться крайне печально. Однако никто не может драться в полную силу со сломанной челюстью, а после этого он показал Ведию, для чего нужен меч. Конечно же, он не мог допустить, что этот урод начнет ухлестывать за его сестрой. В ней текла патрицианская кровь, и Секст собирался найти ей достойного мужа, богатого сенатора или претора. Он увидел, как Лавиния смотрит на морских птиц, и улыбнулся, охваченный нежностью.

Галеры вышли из бухты на половинной скорости: рабы-гребцы только разогревались перед тем, как выплыть из тени на солнце. Сексту понравилось, что галеры без всяких на то приказов выстроились таким образом, что образовали наконечник стрелы. Острием, естественно, была его галера. В пиратские времена его люди, не соблюдая строй, просто мчались на торговые корабли, оглашая воздух жуткими криками. Но флотские галеры четко следовали заведенному порядку, и их дисциплинированность и боевая мощь безмерно радовали предводителя. Он, как и всегда, поспешил на нос, чтобы получше рассмотреть добычу, а галера тем временем все прибавляла скорости.

Два корабля виднелись вдали – крохотные точки на сверкающей под солнечными лучами воде. Вот они заметили его галеры и начали разворачиваться в сторону материка. Поздно. Теперь капитаны успевали разве что направить корабли на берег и разбежаться, спасая свои жизни. Секст рассмеялся. Его снова и снова окатывало фонтаном соленых брызг, а он всматривался в даль, приложив ладонь к глазам, чтобы прикрыть их от яркого солнечного света. На этой части побережья пытающиеся ускользнуть от него суда не могли найти убежища: их ждали только высокие утесы и скалы. Он прокричал приказ, и гребцы еще усерднее заработали веслами, увеличивая и без того большую скорость. Корабли, за которыми они гнались, осознали ошибку и попытались развернуться в сторону моря.

Теперь Секст мог разглядеть единственный парус на одном корабле, в то время как на втором – большой галере – гребцы работали в полную силу, но не убегая, а сближаясь с ним, словно капитан решил, что у него есть шанс победить в бою с шестью галерами. Помпей ожидал, что ему придется преследовать их миль тридцать, прежде чем удалось бы пойти на абордаж.

Ведий возник у его плеча.

– Наверное, капитан хочет умереть быстро, – предположил помощник.

Секст кивнул, хотя и не стал бы утверждать этого наверняка. Действия капитана галеры его озадачили, и он видел, как поднимаются и опускаются весла: галера шла с максимальной скоростью.

– Подними флаги «один», «два», а потом – «атака» и «меньший», – распорядился он.

Ему нравилась легионная система сигналов: он быстро ее освоил и теперь с их помощью мог отдавать даже сложные приказы. Две галеры Помпей отправил в погоню за торговым судном, а сам намеревался заняться безумцем, который торопился на встречу с ним – вероятно, желая, чтобы ему побыстрее перерезали горло. Секст знал, что они перехватят галеру до того, как она доберется до берега, и видел, как вдалеке две его галеры настигают торговый корабль. На нем уже свернули парус, показывая, что сдаются. Теперь его людям оставалось только забрать все ценное, прежде чем поджечь судно. Помпей вновь повернулся к приближающейся к ним галере. Гребцы уже вытащили весла из воды и втянули на палубу. Обездвиженная, галера покачивалась на волнах словно бревно, целиком во власти стихии.

– Четверть скорости! – прокричал Секст. – Лавиния, спускайся в каюту.

Он бросил на нее быстрый взгляд, но сестра оставалась на месте, держась за мачту и широко раскрытыми глазами глядя на приближающуюся вражескую галеру, море, небо и солнце. Боги, иногда он думал, что эта девушка – просто дура! Она, похоже, ничего не знала об опасности. Помпей не мог приказать Ведию отвести ее вниз и поэтому отвернулся, весь кипя. Слова могли подождать. Галера приближалась, и он уже мог разглядеть лица людей, стоявших на палубе. Ни катапульт, ни лучников или копьеметателей он не видел: никакого подвоха не ожидалось.

– Подходим ближе, – крикнул он Ведию, который отдал гребцам и этот приказ.

Его корабль сближался со сдавшимся, а остальные галеры окружили их со всех сторон. Хоть и опасаясь лучников, которые могли внезапно появиться на палубе, Секст перегнулся через нос галеры и крикнул:

– Этот корабль – отличный подарок! Я вас благодарю. Сдавайтесь, и я почти никого не убью!

Ответа не последовало, и он увидел, как рабы сдавшегося судна подтаскивают лодку к краю палубы и спускают ее на воду. Двое мужчин перебрались в лодку и начали грести, направив ее к галере Секста. Тот вскинул брови, повернувшись к Ведию.

– Это что-то новое. – В его голосе слышалась тревога. Цезаря избрали консулом, и не исключалась возможность, что в лодке сидели его люди с приказом признать власть Рима. Впрочем, значения это не имело. Сенат назначил его командующим флотом, капитаны эти приказы видели и подчинялись им. Отказываться от этого поста он не собирался.

Помпей приказал сушить весла, и его желудок дернулся, когда галера закачалась на волнах. Он все так же настороженно наблюдал за приближающейся лодкой с двумя мужчинами на борту.

– Кто вы? – спросил он их, и ему даже не пришлось повышать голос.

– Публий и Гай Каска, – ответил один из сидящих на веслах людей. Он тяжело дышал, непривычный к физической работе. – Свободные граждане и Освободители в поисках убежища.

Секст подумал о том, чтобы утопить их, однако на тот момент они могли стать источником свежих новостей из Рима. Он услышал, как Ведий достает из ножен кинжал, и покачал головой.

– Приведи их на борт и пошли людей на галеру. Я знаю эти имена. И хочу услышать об убийстве Юлия от тех, кто принимал в нем участие.

Вдали уже пылал торговый корабль. Секст улыбнулся. Поднимающийся к синему небу черный дым напоминал развевающийся флаг.

– Лавиния! Быстро вниз! – внезапно рявкнул он.

– Я хочу посмотреть! И услышать, что они скажут! – запротестовала девушка.

Секст огляделся. Едва ли два брата могли представлять собой опасность.

– Ладно, оставайся, – с неохотой разрешил он. Ни в чем не мог ей отказать!

Ведий улыбнулся, обнажив сломанные зубы и белесые десны. Но Лавиния полностью проигнорировала его, и улыбка увяла.

Глава 20

Солнце пригревало спину Агриппы, хотя лето давно сменилось осенью и деревья оделись в красное с золотом. Он стоял у кромки воды Авернского озера шириной в добрых полмили и смотрел на противоположный берег. Там, на месте маленькой деревеньки, теперь вырос форпост Рима, где десятки тысяч людей работали не покладая рук от зари и до сумерек. Одновременно на громадных стапелях строились корпуса двенадцати галер. Даже с такого расстояния молодой человек видел копошащихся людей и слышал стук молотков, который доносился до него в неподвижном воздухе. Три уже построенные галеры кружили по озеру, выполняя различные маневры – атаковали и уходили из-под удара, имитируя грядущие сражения.

– Ладно, я потрясен, – признал Цильний Меценат, стоявший рядом с Агриппой. – За несколько месяцев ты сотворил чудо. Но я вижу в твоих планах одну маленькую проблему.

– Нет никаких проблем, – возразил его друг. – Октавиан дал мне два легиона и всех плотников и кораблестроителей Италии. Два дня тому назад я подписал приказ о полной вырубке леса в поместье одного сенатора. Так тот даже не пикнул. Я построю корабли, Меценат.

Молодой патриций посмотрел на верфь на противоположном берегу и на гоняющиеся друг за другом галеры.

– В этом я не сомневаюсь, мой друг, хотя даже несколько дюжин галер – это еще не флот. Однако…

– С сорока галерами я с ним справлюсь, – прервал его Агриппа. – Я не один год плавал на этих кораблях. Знаю на них каждый уголок и могу улучшить их. Пойдем со мной на одну из них. Я придумал оружие, которое удивит Секста Помпея.

Двое мужчин зашагали по берегу. Меценат слышал приказы, которые отдавались гребцам. Слова далеко разносились над гладкой, как стекло, поверхностью озера. Виспансий Агриппа буквально принял слова нового Юлия Цезаря о том, что при строительстве флота он может тратить, сколько сочтет нужным. И денег уходило так много, что Октавиан послал Цильния на юг, чтобы проверить, на что ежемесячно тратятся такие миллионы. А из того, что тот увидел, выходило, что расходы будут только возрастать.

– Я обнаружил одну неувязку в твоих планах, Агриппа. – Меценат улыбнулся. – Ты строишь флот в секрете от всех и, я вижу, готовишь легионеров, чтобы они знали, что надо делать в бою. Но, боюсь, возникнут определенные трудности, когда понадобится выйти в море.

Агриппа мрачно глянул на него:

– Я же не идиот, Меценат. Я знаю, что у озера нет выхода к морю.

– Некоторым может показаться, что это проблема, если речь идет о флоте.

– Да. Я вижу, тебя это забавляет. Но берег всего лишь в тысяче шагов отсюда, и я тщательно выбирал озеро. В рабочих у меня недостатка нет. Они пророют канал до моря, и по нему мы выведем корабли.

Цильний вытаращился на него:

– Ты думаешь, такое возможно?

– Почему нет? Египтяне построили пирамиды, используя тысячи рабов. Землемеры уже готовят маршрут. Тысяча шагов, Меценат! Не так уж и много для людей, которые построили дорогу длиной в миллион шагов.

Стук молотков усиливался с приближением к верфи на берегу. Множество людей, обливаясь потом, работали под палящими лучами. Меценат присвистнул, глядя на ближайшую галеру. Он и представить себе не мог, как она огромна. Дальше вдоль берега выстроились еще одиннадцать судов, находившихся в различной степени готовности. Патриций протянул руку к одной из дубовых балок, отходящих от киля галеры. Пахло свежей стружкой, и Цильний видел сотни плотников на лесах и площадках, обеспечивающих подход к любой части строящегося корпуса. У него на глазах восемь человек удерживали на месте деревянную балку, вставив ее концы в подготовленные гнезда, а девятый заколачивал фиксирующий эту балку деревянный клин шириной с его руку.

– Сколько ты им платишь? – спросил Меценат.

Агриппа фыркнул:

– В два раза больше, чем им заплатили бы где-то еще. А бригадиры плотников получают в три раза больше. Октавиан сказал, что у меня полная свобода действий, а самое главное – это скорость. Она обходится недешево. Я могу построить ему флот, но цена будет высокой, если он хочет получить корабли в самом скором времени.

Цильний взглянул на своего друга и отметил не только его усталость, но и гордость. В волосах Агриппы застряли стружки, щека была белой от опилок, но глаза его ярко блестели. Он сильно загорел и буквально светился здоровьем.

– Нравится тебе эта работа. – Меценат широко улыбнулся.

Прежде чем Виспансий Агриппа успел ответить, они услышали шум приближающейся колесницы на дороге, которая вела в расположенный в десяти тысячах шагов Неаполь.

– Кто это? – подозрительно спросил Агриппа.

– Мой друг. Он хотел посмотреть на корабли, – ответил молодой патриций.

– Меценат! Как я смогу сохранить в секрете строительство флота, если ты приглашаешь друзей, чтобы они посмотрели, что я делаю? Как он вообще смог миновать блокпост на дороге? – возмутился кораблестроитель.

Его друг чуть покраснел.

– Я дал ему пароль. Послушай, Вергилий – поэт и умеет хранить секреты. Я просто подумал, что он захочет написать несколько строк об этом месте.

– Ты думаешь, у меня есть время для поэтов? Может, ты притащишь сюда еще и художников со скульпторами? Это секретный флот, Меценат! Отошли его немедленно. Он уже увидел слишком много, только приехав сюда. А так у него еще и возница! Что ж, его я задержу. Назначу жалованье, и он будет работать здесь вместе с остальными. Никто не уйдет отсюда раньше весны.

– Тогда я возьму Вергилия с собой.

Оба наблюдали, как поэт слезает с колесницы, оглядывается и изумленно таращится на массивные каркасы галер. В воздухе висела пыль, и Публий Вергилий Марон несколько раз громко чихнул, вытирая нос квадратом дорогого шелка.

– Сюда, – позвал его Меценат.

Его друг увидел двоих мужчин и быстрым шагом направился к ним.

– Послушай, – прошептал тем временем провинившийся патриций Агриппе, – он действительно хороший поэт. Октавиан его любит. Он уже знаменит в больших городах. С таким лучше быть любезнее. Его стихи обессмертят тебя.

– Не нужно мне такое бессмертие! – рявкнул кораблестроитель. – Я хочу построить флот до того, как Секст Помпей уморит эту страну голодом!

К ним подходил мужчина небольшого роста, с брюшком и черными кудряшками, обрамлявшими лицо. Он снова чихнул и недовольно застонал:

– Право, Гай Цильний, я думал, здешний воздух будет хорош для меня, но пыль такая неприятная. А ты, должно быть, Агриппа, гениальный судостроитель? Я… я Вергилий. – Поэт помолчал, явно разочарованный тем, что лицо его нового знакомого осталось бесстрастным. – Ах, я вижу, что моя слава не прибыла сюда раньше меня. Не важно, Цильний говорил мне, что ты придумал какую-то новую конструкцию галеры.

– Меценат! – Агриппа не верил своим ушам. – Кому еще ты об этом говорил? Если так пойдет и дальше, то флот Помпея встретит меня, едва мои галеры выйдут в море.

Его друг окончательно смутился и принялся оправдываться:

– Я поделился с ним некоторыми мелочами, чтобы разжечь его интерес, ничего больше. Вергилий же понимает, что никому нельзя об этом говорить, так?

– Разумеется, – без запинки поддакнул Вергилий Марон. – Поэтам известны многие секреты. В любом случае я подозреваю, что не задержусь надолго в этом мире. Слабею с каждым днем…

Он энергично высморкался, и Агриппа раздраженно глянул на него.

– Твой возница останется здесь, – заявил он поэту. – Меценат отведет лошадей в город и возьмет тебя с собой.

Вергилий моргнул.

– Он именно такой, как ты и говорил, Цильний, – сказал он своему другу. – Суровый истинный римлянин, но сложен, как молодой Геркулес. Он мне нравится. – Поэт повернулся к Агриппе. – Раз уж я увидел строительство твоего флота, можно ли доверять мне в достаточной степени, чтобы устроить небольшую экскурсию?

– Нет, – отрезал тот, едва сдерживаясь. – Я занят.

– Цезарь сказал, что я должен ознакомиться с детальными планами, – вмешался Меценат. – Я взял с собой Вергилия, чтобы он все записывал. Даю тебе слово, ему можно доверять.

Агриппа в раздражении вскинул глаза к небу, а потом отвел своего товарища на десяток шагов, чтобы Вергилий не услышал их разговора.

– Он не кажется мне… мужчиной. Меценат. И я слышал, что таким доверять нельзя. Они сплетничают, как женщины.

– Как это, он не мужчина? – наивно спросил Цильний.

Агриппа покраснел и отвернулся:

– Ты знаешь, о чем я. По крайней мере, скажи мне, что он, ты понимаешь… – У него перехватило горло, и ему пришлось выдавливать из себя слова. – Он, как бы это сказать, дает, а не берет.

– Не могу взять в толк, о чем ты, – ответил Меценат, хотя его глаза весело блестели. Кораблестроитель по-прежнему не смотрел на него.

– Он ножны, а не меч! Боги, я не знаю, как об этом сказать! Но ты понимаешь, о чем речь.

– Да, понимаю. – Меценат рассмеялся. – Просто меня интересовало, в какие слова ты это облечешь. Вергилий! – оглянулся он на гостя. – Мой друг хочет знать, ты меч или ножны?

– Что? Э… меч, определенно. Доброе римское железо, вот кто я, – отозвался Публий Вергилий.

Агриппа застонал. Он долго сверлил обоих мужчин мрачным взглядом, но потом не выдержал. Молодой человек гордился своим творением, и какая-то его часть хотела им все показать.

– Ладно, идите за мной, – сдался он наконец и тут же зашагал к галере. Вергилий с Меценатом обменялись улыбками, двинувшись следом. Агриппа, не оглядываясь, начал подниматься на строительные леса, с легкостью, свидетельствующей о том, что для него это – привычное дело, переходя с платформы на платформу. Его спутники, конечно, отстали, но все-таки забрались на верхнюю платформу, с которой им открылась незаконченная палуба. Настил положили еще не полностью, так что они видели скамьи гребцов.

– Сначала я хотел поставить четыре абордажных ворона[19] вместо одного обычного, – стал рассказывать кораблестроитель. – Результат на дне озера. Галера от этого стала слишком тяжелой. Но я все равно поставлю не один, а два, чтобы побыстрее переправлять людей на борт вражеского судна, хотя в этом случае, если волны сильные, галера несколько теряет в устойчивости. Но я найду способ это исправить. Агриппа посмотрел на Мецената, ожидая понимания, но на лице его друга-патриция отражалось недоумение. – Гребцами будут не рабы, во всяком случае на этих судах. Только лучшие бойцы, отобранные на состязаниях октавианских легионов. Я предлагаю двойную оплату тем, кто станет победителем и получит место гребца. В результате у нас на каждом корабле будет как минимум в три раза больше бойцов.

– Это плюс, – признал Цильний Меценат. – Но Помпей командует двумя сотнями галер. Тебе потребуется что-то еще.

– Это не все, что у меня есть, – сухо ответил Агриппа, глядя на Вергилия. – Если вы хотите посмотреть, поклянитесь, что умрете, прежде чем кому-то об этом расскажете. Мне и без того довольно сложно удерживать здесь моих рабочих, чтобы они не убежали в город и не выболтали все, что здесь видели.

– Даю тебе слово, честью клянусь, – ответил Меценат, и Вергилий со всей серьезностью повторил его слова.

Агриппа кивнул и свистнул одному из людей, работавших на палубе.

– Поднимите катапульту, – приказал он.

– В катапультах нет ничего нового, – пожал плечами поэт. – Их используют на всех флотских галерах.

– Чтобы метать камни, которые чаще пролетают мимо, – прорычал Виспансий Агриппа. – Точность попадания – это проблема, но мне удалось ее обойти. Ничего подобного у них нет.

По приказу бригадира плотников, к которому обращался Агриппа, шесть человек принесли снизу стойки и веревки. На глазах Мецената и Вергилия они начали собирать на палубе метательную машину, закрепляя опоры круглой платформы в специальных пазах в палубе, чтобы после выстрела катапульта оставалась на месте и не каталась по кораблю во время шторма. На платформу установили бронзовые шары со штырями, которые точно вошли в пропиленные для них гнезда. На шары поставили еще одну круглую деревянную платформу диаметром шесть футов, которая могла легко вращаться на этих шарах, верхней частью утопленных в общую канавку, даже при установленной на ней катапульте, которую собрали с завидной быстротой, свидетельствующей о большой практике.

– Я вижу четырехлапый якорь… – начал Меценат.

– Смотри, – оборвал его Агриппа.

Катапульта напоминала миниатюрную копию лука-скорпиона, какие использовали легионы. Никакой пращи с тяжелым камнем. А вместо стрелы на ней установили большой четырехлапый якорь, привязанный к бухте веревки. Люди на палубе ждали сигнала, и Агриппа взмахнул рукой. Все трое вздрогнули, когда катапульта выстрелила и якорь взлетел в воздух, потащив за собой веревку. Он пролетел сотню шагов, прежде чем резко пошел вниз и ткнулся в мягкую землю.

Руководитель строительства выглядел очень довольным, когда повернулся к своим гостям.

– Камень может не попасть в корабль или стукнуться о палубу и отскочить в воду. А якорь пролетит над вражеским кораблем и вцепится в дерево, – объяснил он. – Наши противники попытаются разрубить веревку, но в ее волокна вплетена медная проволока. На каждой палубе будет по три таких катапульты, и, когда якоря вцепятся в борт, мои люди быстро подтащат вражескую галеру. Потом мы перекинем абордажные вороны и нападем на них прежде, чем они организуют оборону.

Меценат и Вергилий кивали, но, похоже, идея Агриппы не произвела на них должного впечатления.

– Вы увидите, – продолжил их друг. – На кораблях, спущенных на воду, новые катапульты уже установлены. Я собирался испытать их сегодня, до того, как из-за вашего прибытия все утро пошло псу под хвост.

Он повернулся и прокричал приказ капитану ближайшей галеры, одной из трех, продолжавших маневрировать на озере. Его зычный голос, конечно же, услышали, о чем капитан и сообщил, вскинув руку. Гребцы вытащили весла из воды, чтобы их галеру догнала преследующая. Меценат и Вергилий вовремя успели повернуться, чтобы увидеть, как с палубы выстрелили тремя якорями, которые перелетели через вторую галеру и прочно зацепились за дальний борт. Три команды легионеров уже накручивали веревки, словно рыболовную леску, упираясь ногами в деревянную палубу.

Натянувшись как струны, веревки начали наклонять галеру. Ее команда устремилась к тому борту, откуда ожидалась атака. Галера потеряла устойчивость, сильно накренилась, люди с паническими криками заскользили к воде. Весла с одного борта вылетели из воды, а у другого копошились в наступающей воде потерявшие ориентацию гребцы. Панические крики оборвались громким всплеском: судно перевернулось, открыв изящные обводы корпуса. Все произошло так быстро, что Агриппа не успел даже открыть рта.

Меценат нервно сглотнул слюну, осознав, что произошло: на его глазах утонули двести, а то и больше человек. Даже тех, кто умел плавать, накрыло перевернувшейся галерой. Команда первого корабля застыла, потрясенная содеянным.

Гай Цильний посмотрел на Агриппу и увидел на лице своего друга и ужас, и радость.

– Боги, я думал… – Кораблестроитель приказал команде первой галеры вытаскивать из воды спасшихся и вытер с лица пот.

– Ты знал, что такое случится? – спросил его Вергилий с округлившимися от ужаса глазами.

Агриппа покачал головой.

– Нет, – мрачно ответил он. – Но никто и не думал, что это игра. Я готов использовать все средства, которые послужат нашей победе.

На озере перевернувшуюся галеру окружали с шипением лопающиеся пузыри воздуха, и были слышны слабые крики тонущих людей, попавших в ловушку на палубе для гребцов. Но кое-кому все-таки удавалось выплыть. Они выныривали на поверхность и кричали, молотя по воде руками и ногами, изо всех сил пытаясь удержаться на плаву, пока их не спасут.

– Мне нужны еще двадцать миллионов сестерциев, чтобы прорыть канал, – добавил Агриппа. – Я построю Цезарю галеры, которые ему нужны, и уничтожу Секста Помпея, чего бы это ни стоило.

– Я прослежу, чтобы ты их получил, – ответил Меценат. Его привычная веселость исчезла при виде утопающих.

* * *

Октавиан Фурин поднял руку, и другие участники аукциона разом замолчали.

– Четыре миллиона сестерциев, – произнес он.

Аукционист кивнул и отложил в сторону документы на право собственности, чтобы новый владелец мог забрать их после окончания торгов. Никто не посмел вызвать неудовольствие консула и члена триумвирата, хотя поместье Светония по праву считалось лакомым кусочком, учитывая выход к реке и дом на холме неподалеку от Рима. Оно примыкало к другому поместью, унаследованному Октавианом от Цезаря, и консул не мог упустить возможность расширить свои владения. И все-таки казалась странной необходимость торговаться за собственность, которая лишь благодаря ему попала на рынок. Десять процентов от окончательной цены причиталось гражданину, который убивал неудачника, попавшего в проскрипционные списки, и после их опубликования не раз и не два возникали жуткие ситуации, когда целые толпы врывались в дома этих людей и выволакивали их на улицу. Частенько доказательством права на вознаграждение служила голова человека.

Но со Светонием ничего такого не произошло. Сенатор исчез сразу после консульских выборов, и Октавиан наказал каждому из своих шпионов и клиентов незамедлительно сообщать ему все новости как о Светонии, так и об остальных еще живых Освободителях. Пока же всю собственность сенатора конфисковали и продали с аукциона, а вырученные за это деньги пошли на обучение и экипировку новых легионов.

– Следующий лот – вилла в сельской местности рядом с Неаполем, ранее принадлежавшая Публию Каске, – объявил аукционист.

Октавиан знал это имя: оно принадлежало одному из двух братьев, которых так и не удалось поймать. До него доходили слухи, что оба укрылись у Секста Помпея, но точно консул этого не знал. У него не возникало желания прикупить и это поместье, но он не уходил, чтобы узнать, сколько серебра оно принесет в военную казну.

Ставки делались вяло, богатые люди пытались понять, не захочет ли консул и триумвир в какой-то момент назвать свою цену. Гай Октавиан чувствовал на себе их взгляды и качнул головой, чуть отвернувшись от аукциониста. Торговля сразу оживилась, потому что это поместье на юге славилось виноградниками и плодородными землями. «В Риме еще есть деньги», – подумал Октавиан. И его задача состояла в том, чтобы собрать их даже больше, чем собрал Цезарь на войну с Парфией.

Он устало потер глаза, когда цена поднялась до четырех миллионов сестерциев и большинство участников прекратило борьбу. Тайный флот Агриппы требовал чудовищных затрат, но наследнику Цезаря не оставалось иного выхода, кроме как закачивать в корабли все больше золота и серебра. Без флота легионы, которые он контролировал на пару с Марком Антонием, не могли покинуть Италию. Но цена хлеба уже возросла в три раза. Да, многие из горожан еще не потратили три сотни сестерциев, полученных согласно завещанию Цезаря, но Октавиан понимал, что пройдет не так много времени, прежде чем они вновь начнут бунтовать, требуя всего лишь еды. Триумвир покачал головой, представив, что тогда будет.

Торги завершились на шести миллионах и четырехстах тысячах сестерциев. Октавиан махнул рукой аукционисту, который побледнел как полотно, решив, что консул хочет назвать свою ставку после завершения торгов. Но тот покачал головой и указал на документы на владение поместьем, которое купил он сам. Триумвир лишь хотел, чтобы их прислали в один из его городских домов, а деньги он уже сам направил бы на оплату приготовлений к войне. После его ухода обстановка в аукционном зале заметно разрядилась.

Аукционный дом находился на вершине Квиринальского холма, и Октавиан едва заметил ликторов, которые тут же пристроились к нему, когда он направился к Форуму. Новое здание сената почти достроили, и он согласился встретиться с соконсулом Педием около храма Весты, чтобы присутствовать при закладке последнего камня. Римская жизнь бурлила вокруг, когда он спускался с холма, и его губы непроизвольно поджались от воспоминаний о том, как ему приходилось буквально проталкиваться в этом месте сквозь ликующую толпу. В этот день его никто не приветствовал, и консул дрожал всем телом. К концу года в Риме заметно похолодало. Во всех смыслах до прихода новой весны было еще очень далеко.

При подходе к Форуму ощущение, что жизнь в городе бьет ключом, только усилилось. Открытое пространство заполняли тысячи людей – мужчин и женщин, приехавших в Рим по делам, от владельцев тысяч торговых домов до сенаторов и специалистов по праву, толкующих различные законы. Некоторые толкователи проделывали это прямо на улице в окружении толпы. Рим строился и перестраивался словами и идеями, а уж потом мечами и по-прежнему оставался молодым. И Октавиан это чувствовал. Сенаторы не отгораживались от граждан – во всяком случае, в определенные дни каждого месяца. Они ходили среди толпы на Форуме, выслушивая требования и просьбы тех, кого представляли. К ним обращались с самыми разными вопросами: от жалобы на соседа до обвинения кого-то в убийстве. Шагая по Форуму, Октавиан заметил Бибула, увлеченного разговором с богатыми купцами, только чуть более толстыми, чем он сам. Как и новый Цезарь, Бибул увеличил свои владения на проскрипционных аукционах. Не вызывало сомнений, что его люди находились в зале, который только что покинул консул, с четкими инструкциями, за что и до какой цены надо бороться.

Бибул увидел проходящих мимо суровых ликторов, и его взгляд поискал среди них Октавиана. Несмотря на свои успехи, молодой человек знал, что мира с толстяком у него не будет. Благодаря стараниям Октавиана Марк Антоний вернулся в сенат куда более могущественным, чем прежде. И теперь консул на расстоянии чувствовал ненависть Бибула. Но он позволил ей согреть полного сенатора. Бибул не поздоровался, предпочтя сделать вид, что не заметил проходящего мимо консула.

Квинт Педий стоял у входа в храм Весты, беседуя с Квинтиной Фабией. Октавиан просиял, увидев верховную жрицу, компанию которой обожал. С тех пор как он стал консулом, ему едва ли удалось перекинуться с ней парой слов, но он точно знал, что она оставалась среди его сторонников, хотя бы ради своего племянника Мецената.

К его удивлению, Фабия направилась к нему с распростертыми объятиями:

– Цезарь, судя по всему, я должна поздравить тебя.

Октавиан посмотрел на Педия, который пожал плечами, и позволил Квинтине обнять его, что она и проделала с удивительной для женщины силой.

– С чем? – спросил он, когда весталка освободила его.

– С твоей помолвкой, разумеется.

– Знаешь, Квинтина, перспектива женитьбы на двенадцатилетней девочке особой радости не вызывает.

Он встретился с дочерью Марка Антония только раз после ее возвращения в Рим, и намеченная женитьба являла собой лишь один из пунктов заключенного договора. Октавиан Фурин жалел Клодию, но в Риме подобные свадьбы считались залогом взаимной поддержки. И эта помолвка нисколько не отразилась на популярности триумвира у дам благородной крови. Всех их привлекала его власть. Стройная фигура и молодость каждой из них составляли крепкий коктейль, и Октавиан мог, если бы захотел, менять партнерш хоть каждую ночь. Он подозревал, что Фабия прекрасно об этом осведомлена и просто подтрунивала над ним, и потому попытался сгладить излишнюю резкость.

– Просто у меня полно других дел, Квинтина. Извини.

– Разумеется. Молодые люди всегда влюблены, – усмехнулась верховная жрица.

– Возможно, не могу сказать. Мои грезы связаны с новыми легионами, обученными и подготовленными за зиму.

Октавиан посмотрел на Квинта Педия, которого исключили из разговора. Он, похоже, завидовал такому вниманию верховной жрицы к его соконсулу.

– Докладывай, Педий, – сказал ему преемник Цезаря. – Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о любви. Во всяком случае, сегодня.

Педий откашлялся:

– Очень сожалею, госпожа Фабия, но нам придется отложить наш разговор на другое время.

– Хорошо, хотя я знаю несколько римских вдов, которых порадовала бы встреча с таким зрелым мужчиной, как ты, Педий, – ответила весталка. – Они куда интереснее, чем те юные девушки, которым отдает предпочтение Цезарь. Эти реки никогда не пересыхают, даже в отсутствие мужчины. Подумай об этом, пока вы будете тратить попусту это прекрасное утро.

И она вошла в храм, оставив мужчин таращиться ей вслед. Квинт Педий покачал головой, не зная, насмехалась ли жрица над ним или говорила чистую правду.

– Мы собрали шесть новых легионов и внесли их названия в списки сената, – начал он рассказывать триумвиру. – На данный момент легионеры по большей части еще остаются крестьянами и ремесленниками. Их подготовка ведется около Арреция, и мечи и щиты они пока получают по очереди.

– Так купи еще, – предложил Октавиан.

Педий в отчаянии шумно выдохнул:

– Я бы купил, будь у меня для этого золото. Ты представляешь себе, сколько стоит полная экипировка пяти тысяч человек, не говоря уже о тридцати? Мечи должны привозить из Испании по суше, потому что Секст блокирует западный берег. Тысяча миль, Цезарь! Вместо месяца по морю дорога занимает в четыре раза дольше, так что пока им приходится упражняться палками и разнокалиберным оружием столетней давности. И если я куда-то обращаюсь за деньгами, мне говорят, что Цезарь уже здесь побывал и сундуки пусты.

Октавиану не требовались напоминания о том, что Секст Помпей организовал блокаду побережья. Да еще Кассий и Брут все это время наращивали силы в Греции и Македонии. Он прекрасно понимал, как сжимается удавка на горле страны.

– Золото тоже поступит по суше, из шахт в Испании, и я занимаюсь созданием флота, чтобы прорвать блокаду Секста Помпея. Эти расходы опустошают казну, но я смогу прикрыть легионы, – ответил он.

– Я бы предпочел, чтобы ты больше делился со мной своими планами, – ответил Педий. – Хотя проскрипции заткнули рот некоторым из твоих врагов, главные проблемы никуда не делись. Мы не можем начать кампанию без новых легионов, которые будут охранять Рим, и кораблей, которые поведут наши легионы. Пока эти проблемы не решены, мы заперты на своей территории.

– Все верно, консул. Нет смысла вновь и вновь возвращаться к нашим трудностям. Я бывал и в более сложных ситуациях, поверь мне, – заявил ему Гай Октавиан.

К его удивлению, Квинт Педий улыбнулся, пожевал изнутри губы, а потом вскинул на него глаза.

– Бывал, это точно, – согласился второй консул. – И выходил из них с честью. Город по-прежнему уверен, что ты все сделаешь правильно, Цезарь, как будто ты взмахом руки можешь доставить сюда дешевое зерно. – Он наклонился к Октавиану и так понизил голос, что его слов не мог услышать даже стоявший ближе всех ликтор. – Но все, чего ты добился, у тебя могут отнять, если такие люди, как Брут, Кассий и Секст Помпей, найдут союзника в Риме.

Октавиан Фурин резко взглянул на Педия и некоторое время наблюдал за его пребывающей в непрерывном движении челюстью.

– Ты пытаешься меня предупредить? – уточнил он. – Марк Антоний поставил все на меня, Педий. Он не такой дурак, чтобы рисковать нашим союзом ради таких людей.

– Возможно, – ответил его соконсул. – Надеюсь, ты прав. Как знать, может, я чрезмерно подозрительный старик, но иногда подозрительность – не самое плохое. Ты еще очень молод, Цезарь. Для тебя будущее выглядит гораздо более долгим, чем для меня. Думаю, неплохая идея – помнить об этих годах, принимая то или иное решение.

Октавиан на мгновение задумался. Он знал, что Юлия Цезаря много раз предупреждали об убийцах, но он всегда игнорировал эти угрозы.

– Я буду готов ко всему, Педий. Даю тебе слово.

– Хорошо. – Квинт улыбнулся. – Мне все больше нравится быть консулом в паре с тобой, молодой человек. Я не хочу, чтобы все это быстро закончилось[20].

Глава 21

Марк Брут едва сдерживал злость, вызванную скорее потерей физической формы, чем молодым греком по имени Клиант, который танцевал вокруг него с учебным мечом. Совсем недавно он бы с легкостью расправился с этим юношей, но вместе с годами от него ушла и немалая доля скорости движений. И только ежедневные спарринги позволяли Бруту удерживать хоть малую ее часть.

Он знал, что лицо и голая грудь у него сейчас раскраснелись, как после бани. На вдохе воздух попадал в легкие горячим, словно из печи, и пот лился по всему его телу градом, тогда как противник выглядел все таким же свежим. И пусть Марк понимал, что подобные мечты – глупость и полная бессмыслица, ему хотелось, чтобы юность вернулась хоть на мгновение. Тогда он поставил бы грека на место.

Клиант все еще побаивался римского проконсула, который выбрал его в партнеры по спаррингу. Несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, он пока так и не смог нанести противнику выводящий из строя удар и лишь несколько раз черканул по его рукам красной краской, которая покрывала деревянный меч. Тем не менее молодой человек чувствовал, что поединок складывается в его пользу, и ему нравилось, что друзья подбадривают его криками, стоя за чертой тренировочной площадки. Афины, конечно, управлялись Римом, но толпа открыто поддерживала юного грека.

Вдохновленный этими криками, Клиант блокировал атаку щитом и нанес удар в шею римлянина. Это был опасный удар, чреватый смертельным исходом даже в бою на деревянных мечах. Брут разозлился, отражая его, и перешел в наступление, нанося удар за ударом, и заставил Клианта отступать. Когда-то Марку мало кто мог противостоять в бою один на один, и даже сейчас его мастерство производило впечатление, хотя он тяжело дышал и вспотел так, что с его мокрых волос летели капли.

Клиант не спешил переходить в атаку. Все удары, которым его обучили на тренировочных курсах, не могли пробить защиту римлянина. Однако он не хотел выиграть только потому, что соперник полностью вымотался. Он взглянул Бруту в глаза и прижал меч к бедру, острием вниз. Оба были одеты только в короткие штаны, без ремня с ножнами, но намерения Клианта не вызывали сомнений. Марк Брут выпятил нижнюю губу и принял вызов. Он подошел ближе, пристально следя за противником, и тоже прижал меч к бедру, готовый к единственному удару. Молодым людям такое нравилось: ставка на быстроту реакции. Брут, полностью расслабившись, следил за глазами Клианта.

В атаку грек пошел без предупреждения, нанеся удар, который в тренировочных классах выполнял за свою короткую жизнь тысячу раз. Он принял решение, и его рука с мечом тут же взлетела вверх. Но, к своему ужасу, Клиант почувствовал, как меч противника прочертил красную черту на его шее и краска, смешавшись с потом, закапала ему на голую грудь. Тут же последовали два коротких удара: по внутренней стороне бедра, от которого в настоящей битве человек быстро истекал кровью, и в бок. Случилось все в мгновение ока, и Брут хищно улыбнулся, отступая на шаг.

– У того, кто действует вторым номером, скорость обычно выше. Разве тебя этому не учили? – спросил довольный римлянин. – Подготовленный боец реагирует быстрее того, кто планирует удар.

Клиант поднес руку к шее, и на его пальцах осталось красное пятно. Затем он посмотрел вниз, туда, где краска капала с правого бедра. Толпа затихла, и он поклонился римскому наместнику.

– Я запомню урок, – пообещал юноша. – Еще разок?

Но тут головы всех присутствующих повернулись на хлопки, разнесшиеся по тренировочной площадке. Брут увидел Гая Кассия, стоявшего у ограждения, бодрого и подтянутого. Узнав составляющих ему компанию Светония и Гая Требония, он почувствовал, как закаменело его лицо, и бросил учебный меч Клианту, который едва успел его поймать.

– Не сегодня, – ответил он уже на ходу. – У меня, похоже, гости.

И направился к троице, которая дожидалась его.

– Присоединитесь ко мне в бане? – пригласил их Марк. – Мне надо смыть пот.

Кассий охотно кивнул, тогда как по выражению лица Светония чувствовалось, что это предложение ему определенно не нравится, и он резким движением провел рукой по жидким волосам. Гай Требоний оглядывался вокруг с неприкрытым интересом. Они последовали за Брутом в бани, которые располагались рядом с тренировочными площадками, в одном здании с раздевалками. Мужчины разделись и передали одежду рабам, чтобы те ее вычистили и пропарили. Марк Брут не обращал внимания на остальных, зная, что им все равно придется его дожидаться, хотят они этого или нет. Он спокойно стоял, пока его поливали водой, а потом повел гостей в самую жаркую парную, чтобы пот вытравил грязь из его кожи. В окружении незнакомцев старый Кассий, конечно же, не мог обсуждать свои планы, поэтому все четверо молчали, окутанные паром, а потом вслед за Брутом окунулись в холодный бассейн и улеглись на столы, где рабы стали втирать им в кожу масло и счищать грязь скребками из слоновой кости, вытирая их о набедренные повязки.

Прошел добрый час, прежде чем их оставили одних. Иногда знатные люди предпочитали подремать после бани, а многие хотели поговорить о делах. Рабы скромно ушли, но остались за наружной дверью в надежде, что посетители, уходя, из благодарности бросят им несколько монет.

Светоний не подозревал, что его волосы после пара и масла напоминали змеиные хвосты и никоим образом не прикрывали его лысину. Он поднял голову и увидел, что остальные лежат на столах, закрыв глаза.

– Как приятно найти в Афинах настоящую римскую баню! – сказал он. – Нам так много надо обсудить.

Звук, который издал Брут, более всего напоминал стон, но он сел. Остальные последовали его примеру. Светоний прикрыл руками обвисший живот и дряблые бедра. Баня лишала человека достоинства, и он сожалел, что не может завернуться в тогу.

– Так что привело вас сюда? – спросил Марк Брут. – Я надеялся послушать оратора Фенеса, который сегодня выступает на агоре.

– А его стоит послушать? – спросил Кассий.

Марк пожал плечами и взмахнул рукой:

– Ты же знаешь греков. Они видят в мире только хаос и не предлагают решений. Это паутинки на ветру, в сравнении с римскими мыслителями. По крайней мере, мы, римляне, – практики. Если видим хаос, разбиваем ему голову.

– Они такие самодовольные. Я это давно знаю, – ответил Гай Кассий. – Помнится, один грек говорил мне, что они придумали все – от богов до секса. Я указал, что римляне взяли их идеи и улучшили. Арес стал Марсом, Зевс – Юпитером. И разумеется, хотя мы не могли улучшить секс, именно мы догадались заниматься им с женщинами.

Брут рассмеялся, хлопнул его по плечу.

– Не хочу прерывать вашу дискуссию о философии, – вмешался Светоний, – но у нас есть более важные дела.

Кассий и Брут насмешливо переглянулись, а он заметил это, и его рот превратился в тонкую полоску неодобрения. Гай Требоний в это время просто наблюдал за ними, не решаясь присоединиться к разговору. Марк вздохнул: он так хорошо расслабился после бани и ему не хотелось возвращаться к делам.

– Тогда скажи мне, Кассий, – заговорил он все же, – кто или что привело тебя сюда из Сирии?

– Кто же еще, как не Цезарь? – ответил Кассий Лонгин. – Ты знаешь, что он сформировал триумвират?

– С Марком Антонием и галльским военачальником Лепидом. Да, я не настолько далеко от Рима, чтобы не знать об этом, – кивнул Брут.

– У него теперь власть, как у императора! – выкрикнул Светоний, которому надоел этот мягкий тон собеседников. – Ведет себя как диктатор. Продает нашу собственность, издевается над законом. Ты знаешь о проскрипциях?

Марк Брут зло усмехнулся:

– Я внесен в список, это мне известно. Что с того? На его месте я бы поступил так же.

– Ты же не смиришься с возвышением нового Цезаря, сколько бы ни притворялся, – прошипел Светоний.

Брут мрачно смотрел на него, пока тот не отвел глаз.

– Держи себя в руках, Светоний, во всяком случае в моем присутствии, – потребовал Марк. – Я, в конце концов, проконсул Македонии. А кто ты… я теперь и не знаю.

Светоний вытаращился на него, а Кассий улыбнулся и, чтобы скрыть улыбку, повернулся к обиженному бывшему сенатору спиной.

– Я изгнанник! – воскликнул Светоний. – Вот кто я. Я один из Освободителей. Я спас Рим от безумного тирана, который превратил Республику в посмешище, который уничтожил столетия цивилизации, став слишком могущественным, чтобы сохранять баланс сил. Вот кто я, Брут. А кто ты?

Марк Брут воспринял эту тираду, как лай пса, и только улыбка его чуть увяла. Но Светоний и не дожидался ответа. Через мгновение он продолжил, и его слова полились, словно прорвавший дамбу поток.

– Несмотря на все, что я сделал для Республики, мой дом забрали, законную амнистию, касающуюся меня, отменили, и моей жизни угрожает опасность! Даже здесь, в Греции, опасность эта исходит от любого римлянина, который увидит свой шанс в том, чтобы отрубить мне голову и заработать целое состояние. Ты думаешь, тебе ничего не грозит, Брут? Мы прошли такой долгий путь, а теперь можем потерять все, потому что этот ублюдок пытается присвоить власть, которая ему не принадлежит. Он свалит нас, если мы его не остановим.

– Ты напоминаешь мне перепуганную старуху, сенатор, – ответил Марк Брут. – Попытайся вспомнить о своем достоинстве.

– О моем достоинстве?! – взвизгнул Светоний.

Марк отвернулся от него, оставив нервного сенатора с раскрытым от изумления ртом.

– Я не сидел сложа руки, Кассий, – продолжил Брут, словно забыв про Светония. – Я работал с легионами и легатами, добиваясь их верности. Я поднял налоги, чтобы заплатить еще за два легиона, в основном из греко-римлян. Они упражняются каждый день и поклялись в верности именно мне. Ты можешь сказать о себе что-то похожее?

Старый сенатор улыбнулся:

– У меня семь легионов в Сирии и еще четыре пришли из Египта. Всего одиннадцать. Полностью вооруженные и экипированные всем необходимым. Они уважают Республику, и без цезарианцев, нашептывающих им в уши всякую дурь, они абсолютно верны тем, кто освободил Рим. Я тоже не терял времени даром. Ты знаешь, что я не из таких.

Слова Кассия, особенно о количестве легионов, порадовали Брута, и он кивнул, признавая его заслуги, прежде чем бросить взгляд на Светония.

– Знаю, – согласился он. – Видишь, Светоний, Кассий и я работали рука об руку. Создавали армию, пока ты надувал щеки и чесал языком в Риме.

Светоний, как и остальные, сидел голым, так что они увидели, как краснота опускалась с его перекошенного лица, пока не добралась до нижней части живота.

– Это я обезопасил наше будущее, передав флот Сексту Помпею! – возмущенно воскликнул Светоний. – Если бы мы с Бибулом не позаботились об этом, ты бы уже в этом году столкнулся с вооруженным вторжением, Брут. Вот что принесло тебе мое «надувание щек»! Необходимое время!

– Я уверен, все согласны с правильностью этого решения. – Кассий попытался ослабить напряженность. – Секст Помпей молод, но его ненависть к фракции Цезаря хорошо известна. Ты поддерживаешь с ним связь? – спросил он Марка.

– Да, – ответил тот, взглянув на Светония, который смотрел прямо перед собой, и пожав плечами. – Флот у него только на западе, и мое имя не вызывает неприятных ассоциаций ни в его лагере, ни у него самого. Конечно же, мы на связи. Вы знаете, что к нему перебрались братья Каска?

– Нет, я не знал, – ответил Кассий. – Хорошо. Но их поместья продали, чтобы пополнить казну.

– Еще один повод для них быть с нами, – заметил Брут. – Сейчас нам никакие сюрпризы не нужны. Мы можем использовать флот, чтобы высадиться на римской территории, или дождаться их здесь. Да, Светоний, я знаю, что они придут. Октавиан и Марк Антоний не могут игнорировать нас, когда в Риме иссякают запасы зерна. Они должны прийти. И они высадятся в Греции, как сделал Юлий Цезарь, когда воевал против Помпея. Только на этот раз они потеряют половину армии, которую Секст Помпей отправит на морское дно. Я все правильно понимаю, Кассий?

– Я на это надеюсь, – ответил худощавый сенатор. – На этом основана наша надежда покончить с ними.

Когда они выходили из бань, Марк Брут сунул руку в кожаный кошель, чтобы бросить рабам несколько медных монет. Потом он достал серебряный сестерций и кинул его Кассию. Тот, хмурясь, поймал монету, но, разглядев ее, рассмеялся:

– Спаситель Республики? Знаешь, Брут, мне кажется, это нескромно.

Марк сухо улыбнулся и кинул другой сестерций Светонию, который, поймав ее, всмотрелся в вычеканенный на металле профиль.

– Ваши имена просто не поместились, – объяснил им Брут. – А сходство есть, правда. Как проконсул, я несу ответственность за чеканку денег, так что особых проблем не возникло. И нам надо постоянно напоминать гражданам, почему мы убили в Риме этого человека. – Он кивнул Светонию. – В этом, надеюсь, у нас расхождений нет.

Кассий поджал губы при слове «убили», но, когда он отдавал монету, на лице его читалась удовлетворенность.

– Действительно, образ – это все, – согласился он. – За долгие годы жизнь меня этому научила. Люди знают очень мало – только то, что им говорят. И я убедился, что они готовы поверить чуть ли не всему, что слышат.

Брут хмыкнул и бросил сестерций одному из банщиков. Раб низко поклонился, не веря своему счастью.

– Я никогда не отрицал, что у меня есть личные причины для участия в этом, Кассий, – сказал Марк. – Все, что я сделал, все, чего достиг, накрывала тень Юлия Цезаря. Что ж, я зажег факел и разогнал темноту. Монеты – еще один шаг в этом направлении. Мы спасли Республику, если только теперь не отдадим ее этому мальчишке Октавиану.

– Мы не отдадим, – заверил его Кассий Лонгин. – Он непременно придет к нам, а прийти он может лишь морем.

– Если только они не пойдут через север Италии и не ударят с суши, – мрачно изрек Светоний. Брут и Кассий повернулись к нему, но он не собирался им поддакивать. – А что? Расстояние такое же, как из Сирии. Нельзя же просто игнорировать угрозу нападения с суши. Что для легионов миллион шагов?

– Сенатор, – в голосе Марка Брута слышалось презрение, – если они поведут так много людей так далеко на север, нам об этом скажут. У нас есть флот, помнишь? Если цезарианцы уйдут на север, мы займем Рим задолго до того, как они успеют вернуться. Я буду счастлив, если они это сделают. Тогда мы разом решим все наши проблемы.

Светоний пробурчал что-то нечленораздельное, и его лицо снова побагровело. В толпе греков римляне выделялись и короткой стрижкой, и военной выправкой. На улице Марк махнул рукой отряду солдат, который дожидался его. Они отсалютовали и взяли их в кольцо.

– Должен сказать, что ты поступил правильно, выбрав Афины, Брут. – Кассий на ходу оглядывался по сторонам. – Приятный город, дома далеко друг от друга. Боюсь, в Сирии слишком жарко летом и слишком холодно зимой. Страна суровая, зато легионы более закаленные.

– Сколько у тебя кораблей, чтобы перевезти их? – спросил Марк Брут.

– Кораблей? Ни одного, – ответил пожилой сенатор. – Я отослал все Сексту Помпею. Мне они не нужны, отсюда до Верии[21] есть дорога по суше. А для переправы через Босфорский пролив есть паромы. Рядом Византий. Тебе надо как-нибудь взглянуть на этот город, Брут, если ты там не бывал. В чем-то он такой же греческий, как Афины, даже старше Рима.

– Да, когда моя голова хоть на день вылезет из петли, я, возможно, потрачу время на старые карты и города, – кивнул Марк. – Сколько времени потребуется твоим легионам, чтобы добраться до Македонии?

– Они уже маршируют. К весне у нас будет армия, которая найдет что противопоставить армии триумвирата, потрепанной после морского вояжа. Мы поведем в бой девятнадцать легионов, более девяноста тысяч человек, в большинстве своем ветеранов. И те жалкие остатки римской армии, которые останутся после столкновений с флотом Секста Помпея, не смогут устоять перед нами.

– Командовать, естественно, буду я, – вставил Марк Брут.

Кассий внезапно остановился, и другим пришлось сделать то же самое, так что толпа греков была вынуждена обходить кольцо из охранников. Так вода обтекает брошенный в неглубокую реку камень. Послышались проклятия на греческом, но римляне их проигнорировали.

– Мне представляется, что у меня больше легионов, Брут, – возразил Гай Кассий. – Мы же не хотим проиграть войну до ее начала, погрязнув в спорах?

Марк оценил решимость в голосе худощавого человека, который смотрел ему в глаза.

– У меня опыта больше, чем у тебя или у любых пяти твоих легатов, – ответил он. – Я не один год сражался в Галлии, в Испании и в Египте. Я не ставлю под вопрос их веру в тебя, Кассий, но при Цезаре я не мог проявить себя. И теперь этого не повторится.

Кассий Лонгин, в свою очередь, начал прикидывать, как долго ему следует стоять на своем и когда лучше сдаться.

– Тогда командовать будем вместе, – предложил он. – Армия слишком велика, чтобы приказы отдавал один человек. Тебя это устроит? Каждый со своими легионами?

– У меня восемь против твоих одиннадцати, Кассий, но думаю, они сделают все, что нужно, когда придет время. Я только хочу, чтобы кавалерия подчинялась мне, – ответил Марк Брут. – Я знаю, как использовать ее экстраординарнее.

– Очень хорошо, – ответил Гай Кассий. – У меня их восемь тысяч. В знак дружбы они твои.

Четверо римлян двинулись дальше. Светоний качал головой. Его раздражение только нарастало: его спутники обсуждали будущее без учета роли, которую сыграли он и Бибул.

– Вы думаете, все дело в войне? – с усмешкой спросил он. – Или в нескольких монетах с хвастливыми словами?

Брут и Кассий остановились вновь. Оба одарили его суровым взглядом, но Светоний продолжал, отказываясь плясать под их дудку.

– И кто из вас станет императором, когда все закончится? Кто будет править Римом как владыка? – поинтересовался он.

– Светоний, я не думаю, что… – начал Кассий, но, к его изумлению, тот поднял руку, предлагая ему помолчать.

– Я знал тебя мальчишкой, Брут, – повернулся Светоний к Марку. – Ты помнишь?

– Да, помню.

В голосе Брута слышалось предупреждение, но вышедший из себя бывший сенатор ему не внял. Толпа по-прежнему обтекала их с недовольным ворчанием.

– Тогда мы с тобой верили в Республику, видели в ней не фантазию, а что-то реальное, что-то достойное и считали, что за нее можно отдать жизнь, – напомнил ему Светоний. – А Юлий в это не верил. Республика стоит жизни, помнишь? Она также стоила смерти. Мы пытались спасти Республику, но, судя по тому, что ты сейчас говоришь, ты об этом уже забыл. Помнишь, как ты когда-то ненавидел таких людей, как Помпей и Корнелий Сулла? И военачальников вроде Мария, готовых на все, лишь бы заполучить власть? Цезарь тоже был одним из этих людей, частью этой омерзительной болезни. Он стремился уничтожить Республику, и его приемный сын – такой же. Если Октавиана убьют, если он потерпит поражение, нельзя допустить, чтобы его место занял человек с теми же устремлениями. Республика зависит от доброй воли тех, кто достаточно силен, чтобы изорвать ее в клочья, и она достойна большего, чем жизнь отдельных людей. Я положил на это жизнь и готов ради этого умереть, если придется. Таковы ставки – больше, чем война, или флот, или еще один диктатор. В итоге или нами будут править императоры, или мы станем свободными людьми. Поэтому мы противостоим Октавиану: не ради мести, не для того, чтобы защитить себя. Причина в том, что мы верим в Республику, а он – нет.

Брут уже какое-то время порывался что-то сказать, но в конце концов закрыл рот. Гай Кассий в изумлении посмотрел на него.

– Я думаю, хотя бы один из нас должен подумать о том, что произойдет после нашей победы, Кассий, ведь так? – холодно спросил Светоний. – Есть шанс вернуть прежние права, договор между свободными гражданами и государством, воскресить свободу. Или мы можем стать лишь еще одной плетью той лианы, что душит Рим последние пятьдесят лет.

Он сунул руку в кошель, достал монету, которую дал ему Брут, и поднял ее над головой.

– Спаситель Республики, – повторил Светоний вслух надпись на монете. – Что ж, почему нет, Брут? Почему нет?

Глава 22

«Каблук» полуострова Италии прятался в тумане и сумраке. Галерный флот пытался обогнуть его по серому бурному морю. Секст Помпей вытер воду с лица, когда его в очередной раз окатило брызгами от разбившейся о нос корабля волны. Он лучше других знал, как трудно приходится его командам в шторм. Глубокий киль на галерах отсутствовал, что позволяло быстро скользить по воде, но за скорость приходилось расплачиваться неустойчивостью в бурных водах, и весла использовались для того, чтобы не дать галерам перевернуться.

Секст видел, как шторм быстро накатывал с горизонта, видел фронт черных облаков, изливающихся потоками воды и сверкающих молниями. Они били в море, а оно, казалось, огрызалось на них, вздымаясь волнами и пенясь белыми гребнями.

Его легионного капитана тошнило. Он перевесился через борт, и Секста передернуло, когда он почувствовал, как принесенные ветром ошметки рвоты попадают ему на лицо и шею.

– Ради Марса, шел бы ты вниз, а?! – крикнул он измученному человеку.

Несчастный поплелся на корму, крепко держась за ограждение. Помпей прошел по качающейся палубе к носу, всматриваясь в серое море. Вокруг десятки галер зарывались носом в волны и поднимались над ними. Наиболее уязвимыми суда становились в тот момент, когда весла приходилось убирать на нижнюю палубу, а отверстия для них закрывать просмоленной материей, чтобы внутрь не залилась вода. Капитаны некоторых галер уже отдали такой приказ и подняли маленький штормовой парус, но большинство продолжало идти на веслах, и ледяная вода заливалась через отверстия в деревянных бортах. Ее приходилось вычерпывать, чтобы галера не пошла ко дну, но, по крайней мере, корабль оставался управляемым. Другие, огибая сушу, полагались лишь на парус, рулевые весла и изредка проглядывающий сквозь туман берег. Секст нервно сглотнул слюну, в любой момент ожидая услышать жуткий треск, указывающий, что какая-то галера напоролась на скалу или два корабля столкнулись друг с другом. Такой риск существовал всегда, но галерам не грозила особая опасность, если они находились неподалеку от берега. И только такой безумец, как Помпей, мог отправить их в бурю в открытое море, где волны и ветер грозили расправиться с ними.

Волна перехлестнула через нос, окатила предводителя флота, и его начало трясти. По палубе забарабанил дождь, еще уменьшив видимость. Секст вглядывался в далекий берег: смутную полосу на сером фоне. Ему требовалось найти укрытие до того, как шторм ударит в полную силу, но, судя по тому, как все складывалось, командам галер предстояло выдержать очень многое, прежде чем они успели бы обогнуть «каблук». Глядя на корабли, Помпей видел, как на все новых и новых галерах вытаскивали весла и поднимали парус, чтобы не пойти ко дну. Так что управлялись они теперь только огромными кормовыми веслами. Сквозь брызги и туман предводитель смотрел, как солдаты забирались на мачты и кричали оставшимся на палубе, что видят впереди. Он застонал, понимая, что ему сильно повезет, если ни одна галера не пойдет ко дну, и пожалел, что рядом нет Ведия. Но его заместитель был единственным человеком, которому он мог доверить вторую половину флота. Секст точно знал, что Ведий никогда его не предаст. А на случай если бы такое все-таки произошло, он оставил двум своим людям необходимые инструкции, чтобы те по-тихому убили его.

Помпей почувствовал, как по загривку побежали мурашки, а когда обернулся, то нисколько не удивился, увидев Лавинию. Она стояла, держась за главную мачту. Одной рукой девушка прикрывала глаза, вглядываясь в даль, и он подумал, что выглядит она, в своем плаще, который трепал ветер, и с неестественно бледным лицом, как призрак. Флотоводец повернулся к носовой части корабля спиной и направился к сестре, покачиваясь вместе с палубой.

– Я не могу одновременно тревожиться о тебе и о корабле. Что не так с твоей каютой? – спросил ее Секст.

Лавиния вскинула на него глаза.

– Я пришла, чтобы глотнуть свежего воздуха, ничего больше, – ответила она. – Внизу нечем дышать. И корабль переваливается и прыгает словно бешеный.

Несмотря на тревогу, ее мученический тон вызвал у брата улыбку. Он протянул руку, чтобы убрать с лица девушки прядь мокрых волос.

– Скоро все закончится, обещаю, – сказал он. – Обогнем мыс, и море сразу успокоится.

Помпей вновь посмотрел на грозовые облака, и по его лицу сестра поняла, что причины для волнения все-таки есть. Так что ее нервозность только усилилась.

– Станет только хуже, – пробормотала девушка.

Секст улыбнулся, чтобы успокоить ее.

– Мы же счастливчики, помнишь? Так что прорвемся.

Такая у них была давняя и горькая шутка. Слишком много несчастий обрушилось на их семью. И если удача и могла улыбнуться кому-то из Помпеев, так только Сексту и Лавинии. Девушка закатила глаза от этой жалкой попытки поднять ей настроение. Ее брат увидел, что она дрожит всем телом, и понял, что ее плащ промок насквозь.

– Ты замерзнешь, если останешься на палубе, – проворчал он.

– Не больше, чем ты, – возразила его сестра. – По крайней мере, здесь не воняет потом и рвотой. Это… внизу так неприятно.

– Ничего, переживешь. – В голосе Помпея не слышалось сочувствия. – Для нас это обычное дело, так? Говорю тебе, не могу я и приглядывать за тобой, и одновременно командовать флотом.

В этот самый момент галера резко упала вниз, словно не сумела подняться на гребень волны, и провалилась во впадину. Лавиния вскрикнула, и Помпей торопливо обнял сестру и мачту, держа их обеих.

– Я думаю, что мне больше нравилось, когда ты был пиратом. Тогда ты привозил мне драгоценности, – заметила девушка.

– Которые ты продавала, а деньги давала в рост! Я давал их тебе, чтобы ты ими наслаждалась, а не зарабатывала на них, – вздохнул ее брат.

– Кто-то из нас должен зарабатывать, – ответила Лавиния. – Когда все закончится, мне понадобится приданое. А тебе – деньги на покупку дома, если ты заведешь семью.

Флотоводец обнял ее еще крепче, вспоминая тысячи разговоров в более трудные времена. Детьми они потеряли все, кроме имени их отца и нескольких верных слуг, которые все еще чтили Гнея Помпея Великого. И в самые тяжелые периоды брат и сестра говорили о том, что когда-нибудь они будут жить в собственном доме, в мире и покое. Им никто не будет угрожать, за ними не будут охотиться…

– Приятно знать, что ты по-прежнему заботишься обо мне, – улыбнулся Секст. – И мне будет еще приятнее, если ты пойдешь вниз и найдешь хороший плащ, который я смогу надеть… и еще один, сухой, для себя.

– Хорошо, – кивнула девушка. – Но я вернусь.

Помпей отвел ее к люку и держал его открытым, пока Лавиния спускалась по трапу, после чего закрыл. Он улыбался, возвращаясь на нос корабля и глядя на серое море, замечая все, что произошло за это время.

По крайней мере, капитаны из Сирии знали, что надо делать, пришлось признать Сексту, когда его корабль следовал за ними. Десять видавших виды галер, несмотря на бурное море, следовали четким строем, умело выдерживая позицию относительно друг друга. Чтобы добраться до него из Сирии, им пришлось пересечь Средиземное море, и этот поход отразился и на галерах, и на людях. Помпей сказал себе, что принял правильное решение, поставив сирийских капитанов в авангард флота, идущего на восток вокруг «каблука».

Секст дернулся, когда услышал громкий треск где-то слева. Он всмотрелся в ту сторону сквозь льющий как из ведра дождь, но не смог ничего разглядеть. Только южный берег Италии все-таки просматривался в серой мгле, и Помпея это подбадривало. Он понимал, что мучиться осталось недолго и скоро, обогнув мыс, они попадут в более спокойные воды. Конечно, хотелось бы держаться ближе к берегу, но там возрастала опасность напороться на скалы.

Ветер начал завывать у мачты, и носовая часть, казалось, поднырнула под еще одну огромную волну. Секст крепко держался за поручень, чтобы не вылететь за борт. Он кашлянул, выплюнув ледяную соленую воду. Позеленевший бронзовый таран вновь показался над водой. Флотоводец вдруг почувствовал, как навалилась усталость, но он понимал, что шторм еще не достиг их и они находятся на самой его границе. Оглянувшись, Помпей увидел, что его капитан по-прежнему находится на палубе, согнувшись в три погибели. Цветом лица он напоминал труп, но все же держался, кляня все и вся. Секст улыбнулся, сказав себе, что обязательно расскажет капитану, как тот выглядел, если они оба выживут.

Впереди сирийские галеры по-прежнему рассекали волны. Пережидать шторм им было просто негде. Оставалось только продолжать путь, чтобы скорее обогнуть «каблук» и повернуть к Брундизию. Помпей вновь и вновь говорил себе, что Кассий прав. У него достаточно кораблей, чтобы организовать блокаду всей страны: разделив флот на две части, зажать ее, словно щипцами кузнеца. Ни у кого не было ста галер, не говоря уже о двухстах двенадцати, которыми он командовал. Этого вполне хватало, чтобы уморить Рим голодом.

Шторм ухудшил бывшему пирату настроение: он почувствовал, как внутри все холодеет от злобы. Его отец мог бы править Республикой, и они с Лавинией выросли бы, ни в чем не зная отказа. Все это отняли у них в египетских доках, где рабы убили их отца, чтобы порадовать Юлия Цезаря.

Долгие годы Секст понимал, что он всего лишь муха, жалящая бок римского быка. Люди, верные его отцу, до сих пор посылали ему донесения о том, что происходит в городе. Отталкиваясь от них, он рискнул и приехал в Рим, чтобы лично выступить перед сенатом, пренебрег возможным арестом и казнью. Ведий отговаривал его, убеждал, что нельзя доверять этим старикам-сенаторам. Но человек, молодость которого прошла в драках в портовых тавернах, не мог понять, что Секст хорошо знал этих людей. Его отец был одним из них. Правда, он все равно боялся, что они припомнят ему пиратство и попеняют на молодость, но все получилось благодаря угрозе, которую представляли собой Октавиан и его легионы. Помпей получил в свое распоряжение флот, которому не было равных, и, когда сенат проголосовал за это решение, он ощутил, как отступает боль, не отпускавшая его со дня смерти отца.

Теперь с ним связался Кассий, и он пошел на контакт. Его флот стал тем оружием, которое могло потрепать армию Цезаря еще до битвы. Да так потрепать, что он потерял бы все шансы на победу. Секст вновь протер глаза от соленой воды, брошенной ему в лицо ветром, и хищно ощерился. С юных лет он убедился в том, что не существует такого понятия, как «справедливость». Его отца забрали у него, и это никак не могло быть справедливым. Точно так же, как и триумфальное возвращение Цезаря в Рим, который распластался перед ним, словно перед живым божеством. Помпей долгие годы провел в отчаянии и горечи, выживая только потому, что оказался более безжалостным и готовым на убийство, чем любой из его людей. Он прошел жестокую школу и знал, что никогда больше не быть ему невинным ребенком, который когда-то играл с Лавинией. Его улыбка стала шире, и губы разошлись, обнажая зубы. Все это уже не имело значения. Кассий и Брут убили тирана, а у него наконец-то появился шанс потрепать армию Октавиана. Молодой человек точно знал, что придет день, когда он вернет все, что отняло у него семейство Цезарей, а больше его ничто не интересовало. Тень отца наблюдала за ним. И честь старика стоила того, чтобы пройти через шторм.

Побуждаемый какой-то странной радостью, причину которой он не понимал, Секст вдруг запел одну из песен, какие поют матросы, когда работают. Пел он плохо, но громко, достаточно громко, чтобы капитан забыл о морской болезни и удивленно посмотрел на него. И другие члены команды улыбались и качали головами при виде своего молодого вожака, который орал песню и отбивал ритм ногами на носу корабля.

Внезапно Помпей почувствовал вес плаща на мокрых плечах: Лавиния накинула его на брата, глядя на него как на безумца.

– Гребцы внизу говорят, что впереди воет какое-то морское чудовище. Сказать им, что это всего лишь твое пение? – подмигнула ему девушка.

Секст улыбнулся ей, кутаясь в плащ. Пенных бурунов становилось все больше, дождь лил с прежней силой, брызги от волн, которые разбивал нос галеры, летели в лицо.

– Постой здесь со мной! – прокричал он. – Кораблю нужна толика нашей удачи.

Они стояли вместе, рука в руке, пока флот не обогнул мыс, оставив за кормой бурные волны, гром и молнии.

* * *

Агриппа стер со лба капельку грязи, которая начала подсыхать, вызывая зуд. Он уже и не помнил, когда спал больше нескольких часов подряд, и едва держался на ногах. Но они это сделали! Две тысячи человек с лопатами и тачками прокопали канал больше тысячи шагов длиной, и только узкая перемычка отделяла его от моря. Тридцать с лишним землемеров работали с Виспансием, тщательно проверяя глубину. Ширина канала составляла около дюжины локтей, чтобы пропустить узкие галеры с веслами, сложенными на палубе, но Агриппу, конечно же, прежде всего беспокоила не ширина, а глубина. Он провел день, вновь и вновь проверяя расчеты землемеров. Если бы пустые галеры не смогли пройти над дном канала, все их усилия пошли бы прахом. Он посмотрел на гигантские ворота, которые сдерживали воды озера. Их создание – отдельная песня. Опытные строители вбивали мощные деревянные стойки в глину ударами огромных камней, подвешенных над ними. Мокрые от пота бригады рабочих поднимали и опускали их по сотне раз. Ворота разместили на коротком расстоянии от озера и только потом убрали перемычку. Плотники работали день и ночь, и ворота выдержали напор воды. Но никому из рабочих не хотелось находиться рядом с ними, когда они рыли канал к морю. Дерево иногда стонало, и вода просачивалась через маленькие трещинки, отчего земля на дне канала становилась влажной и липкой. Работа была тяжелой, но, как и обещали Агриппе землемеры, две тысячи человек могли построить практически все, и наконец-то прорыли канал.

На озере галеры продолжали маневрировать и гоняться друг за другом: каждая новая команда получала необходимые навыки, чтобы на борт своего корабля подняться уже полностью подготовленной. Вдоль берега Виспансий Агриппа расставил мишени для лучников, одна из первых галер, оказавшаяся слишком тяжелой, стояла на якоре, вся истыканная стрелами, напоминая дикобраза. Агриппа нахмурился, гадая, кто забыл отдать приказ собирать стрелы. Каждая из них стоила больших денег, хотя в Неаполе выросли целые предприятия, обслуживающие создаваемый флот. Все телеги, выезжающие за ворота лагеря, сначала следовали на север, потом поворачивали на запад и, наконец, на юг, но Агриппа все равно опасался, что секретность превратилась в полнейший фарс. Его людям приходилось каждый день гонять местных мальчишек, которые пробирались на берег Авернского озера и воровали инструменты или просто глазели на маневрирующие по воде галеры. Кораблестроителю пришлось повесить двух плотников, которые убили местного жителя, поймав его на краже. На единственной дороге он выставил стражу, но неапольские чиновники постоянно пытались миновать блокпост, чтобы чего-то от него потребовать – то справедливости, то компенсации за какое-нибудь деяние его людей. Если бы не строящиеся галеры, которые росли на глазах, Виспансий бы, наверное, впал в отчаяние, но серебро Октавиана лилось потоком, а новые корабли спускались на воду. Влажное дерево, из которого строили галеры, изгибалось и меняло форму, корабли требовали присмотра и постоянного мелкого ремонта, но его плотники знали свое дело.

Землемеры ждали его команды, но Агриппа только устало смотрел на них, прокручивая в голове все тонкости, чтобы убедиться, не упустил ли он что-то важное или даже критическое, чего уже не переделаешь после того, как откроются ворота. Он оглядел канал и внимательно изучил его дно, залитое известковым бетоном, уложенным на глину. Его заверили, что бетон не пропустит воду, но он все равно волновался, что вода уйдет, уровень озера понизится и вывести галеры в море не удастся.

Агриппа глубоко вдохнул и помолился Минерве. Он мог рассчитывать на благосклонное отношение богини мастеровых к столь сложному проекту, как строительство канала к морю. Затем последовала молитва Нептуну, а под конец молодой человек сложил пальцы в знак рогов, отгоняя злых духов. Вспомнить еще какого-нибудь бога или богиню, у которых он мог бы попросить поддержки, Виспансию не удалось, поэтому он поднял и резко опустил руку.

– Поехали, – прошептал он. – И чтоб все было хорошо!

Ворота из толстого бруса удерживались на месте тяжелыми железными запорами, вделанными в камень. Для того чтобы выдвинуть каждый из них, требовалось двенадцать человек. Агриппа наблюдал, как один смельчак-строитель спрыгнул в канал, чтобы выбить главную распорку. Запоры удерживали ворота на месте, пока он не вылез из канала, а потом их начали отводить. Створки ворот чуть разошлись, вода с ревом выплеснулась в канал, и, по мере того как нарастал зазор между створками, ее поток все увеличивался и увеличивался.

Створки полностью ушли в пазы, и две бригады строителей, которые ворочали железные запоры, тяжело дышали, покончив с порученной им работой. Агриппа побежал вдоль канала, сначала особо не торопясь, а потом так быстро, как только мог. Вода обгоняла его, и он увидел, как мощнейшая волна поднялась над другими воротами, расположенными в конце канала, локтей на десять, а то и больше, окатив всех, кто стоял неподалеку. Но никто не жаловался, – наоборот, все радостно смеялись. Когда кораблестроитель добрался до вторых ворот, по ровной водной поверхности плавала вырванная с корнем трава и какие-то растения. Море находилось совсем рядом, и он пожалел, что канал прорыт не до конца. Оставались какие-то пятьдесят футов песчаной почвы. Но землемеры настояли на вторых воротах, на случай если что-то пойдет не так: или они ошибутся с уровнями, или, того хуже, если их увидят с моря и атакуют. Корабли Секста Помпея плавали где-то в этих темных водах, и он мог высадить на берег десять тысяч человек, если бы увидел там что-то подозрительное.

Строители громко и радостно закричали, увидев, что канал заполнился, держит воду и ее уровень такой же, как и в озере. Агриппа наконец-то позволил себе улыбнуться, жалея, что ни Меценат, ни Октавиан не видят всего этого. От гордости у него выпятилась вперед грудь, и он громко рассмеялся, наслаждаясь запахом соли и водорослей, наполнявшим воздух. После завершения строительства последнего участка канала им предстояло открыть и вторые ворота, но к этому моменту новые галеры уже рядком выстроятся в канале, и поток коричневой воды вынесет их в море. Октавиан получит флот, который расправится с галерами Секста Помпея.

* * *

Марк Антоний стоял на утесе рядом с Марком Лепидом и смотрел на портовый город. В последний раз он приезжал в Брундизий, чтобы поставить под свое начало шесть мятежных легионов и наказать виновных. Теперь та история представлялась ему мелким эпизодом. Двенадцать легионов расположились вокруг города – огромная армия, способная на долгие годы разрушить экономику всего региона, высасывая из него все полезное – от лошадей и продовольствия до железа, бронзы и кожи.

– Сегодня я обедаю с Буччо и Либурнием. – Марк Антоний сухо улыбнулся. – Я думаю, легаты хотят загладить разногласия, возникшие у нас, когда они взбунтовались, находясь под моей командой.

Эта мысль вызвала у него смех. Действительно, как судьба иной раз разводит людей, а потом вновь собирает их вместе! Жизнь словно смеялась над его планами. Годом раньше Антоний и представить себе не мог, что будет стоять на этих утесах союзником молодого человека, которого едва помнил, а сенат превратится в его ручного зверька. Но тут триумвир помрачнел, вспомнив, что годом раньше Юлий Цезарь был жив. И никто, конечно, не мог предсказать, что произойдет после его убийства. Так что Марк Антоний мог полагать себя счастливчиком, потому что выжил и поднялся в иерархии власти, независимо от того, кто еще поднялся вместе с ним.

– Они, похоже, доверенные люди Цезаря, – ответил Лепид. – Может, спросить у них о переправе в Грецию? Сколь долго мы будем оставаться здесь без кораблей?

– Сколько придется, чтобы не допустить вторжения, – неуверенно ответил Марк Антоний. Ему не нравилось, когда Октавиана называли Цезарем, но это происходило все чаще и чаще, и он полагал, что достаточно скоро его будут называть только так и не иначе. – Я согласен – это плохо, торчать здесь и ждать. Хотелось бы заполучить новый флот, но с тем же успехом можно мечтать и о крыльях. Я не знаю всех его планов, Лепид. Сейчас мы – та стена, которая не позволяет Бруту и Кассию высадиться на этом берегу. Пока мы остаемся такой силой, они не решатся пересечь море. Кто бы мог подумать, что эти галеры окажутся такими важными? Будущее Рима вдруг зависит от флота, а легионы вроде бы и не при делах.

– Тогда мы должны строить новые корабли! – раздраженно воскликнул бывший галльский наместник. – Но если я завожу об этом речь, этот его друг, Меценат, говорит, что волноваться тут не о чем. Ты говорил об этом с Цезарем? У меня бы поднялось настроение, если б мне сказали, что работа в этом направлении началась. Не хочу сидеть год за годом на этом берегу, ожидая нападения.

Марк Антоний улыбнулся, чтобы скрыть улыбку. Он прибыл из Рима только днем раньше, тогда как Эмилий Лепид находился в Брундизии чуть ли не три месяца. Антония работа триумвирата устраивала полностью, хотя он понимал, что у его соправителя могло сложиться иное мнение. Но он не собрался напоминать Лепиду, что его включили в триумвират только по одной причине: чтобы при разногласиях Марк Антоний получил на голос больше. В остальном мысли бывшего префекта Галлии его нисколько не волновали.

Обдуваемые ветром, они шли по утесам, глядя вниз на темно-синее море. Оба чувствовали, что один только его вид поднимает им настроение, а ветер продолжал трепать их тоги. Даже с такой высоты Марк Антоний не видел Греции, но он мысленно представлял себе находящихся там Брута и Кассия. Капризная судьба забросила его на этот берег, а Рим, когда все закончится, будет помнить только победителей.

Взгляд Марка устремился вдаль, где море становилось серым и плескалось больше пенных бурунов. Краем глаза он уловил справа какое-то движение, повернул голову и замер. Его хорошее настроение свернулось, как скисшее молоко.

– Клянусь богами, ты это видишь? – мгновением позже спросил Лепид.

Марк Антоний кивнул. Вдали появился флот галер, стремительных, быстрых и опасных. Многие шли со сломанными веслами, часть была сильно потрепана штормом, но их становилось все больше и больше, и настроение Антония падало и падало.

– Шестьдесят… нет, восемьдесят… – бормотал Эмилий Лепид.

Всего «каблук» обогнули как минимум сто галер. Половина флота, возглавляемого Секстом Помпеем. Марк Антоний обнаружил, что его рука инстинктивно сжалась в знак рогов. Хватало и того, что флот блокировал восточное побережье Италии, перехватывая даже маленькие лодки с посыльными и полностью перерезав торговые пути.

– Похоже, Помпей прослышал о том, что здесь собираются легионы. – Марк Антоний тяжело вздохнул. – Клянусь Юпитером, чего бы только я не отдал за флот! Я отправлю гонца в Рим, но теперь мы не сможем переправиться в Грецию, даже если Октавиан найдет завтра дюжину галер.

Глава 23

Безлунной ночью галеры Агриппы без затруднений вышли в темное море. После завершения строительства канала он три ночи дожидался идеальных условий, чтобы открыть вторые ворота. В шторм он выйти не мог: волны были слишком высоки для его заново сконструированных галер. Потеря устойчивости стала наибольшей из опасностей, потому что каждое из его изобретений прибавляло веса верхней части галеры. От нескольких нововведений пришлось отказаться: они или сильно замедляли ход, или превращали галеру в смертельную ловушку для всех, кто находился на нижней палубе. Месяцы на берегу Авернского озера стали самыми нервными, но и самыми восхитительными в жизни Виспансия, и теперь он полностью подготовился к выходу в море. А если бы и не подготовился, Октавиан все равно послал бы к нему Мецената с приказом переходить к активным действиям.

Сейчас у его знатного друга впервые не нашлось слов, когда он увидел, как корабли выходят из канала. Агриппа чувствовал, что Цильний Меценат хочет быть где угодно, но не здесь, но гордость не позволяла ему отказаться от выхода в море. Им предстояло вдвоем встретиться с врагом в открытом бою, располагая всего сорока восемью галерами. Все зависело от точного выбора времени и элемента внезапности… и удачи, которая не очень-то жаловала Агриппу, когда ставки были особенно высоки.

В темноте общение между кораблями осуществлялось при помощи фонарей с заслонками. Лучи посылались с тем, чтобы определить позицию каждой галеры в общем строю. Вторая половина дня и вечер ушли на то, чтобы завести суда в канал. Их тянули веревками, потому что весла лежали на палубе. И конечно же, момент, когда корабли выходили на глубокую воду, вызвал прилив радости.

Виспансий Агриппа не мог не гордиться достижениями римлян. Его люди проложили тропу в море там, где ее раньше не существовало. Они строили громадные корабли, а когда их проекты проваливались или доказывали свою неприемлемость, разбирали готовые суда и начинали все заново без единой жалобы. Агриппа дал себе зарок наградить и команды, и офицеров, если кто-то из них выживет.

Ночная тьма, раскинувшаяся над морем, могла прятать целый флот вражеских галер, дожидающихся их. Агриппа нервно сглотнул, вышагивая по палубе. Его большие руки то сжимались в кулаки, то снова разжимались. На юге лежал остров Сицилия, на который он и держал курс, с длинной береговой полосой, изрезанной множеством маленьких бухт, где, по словам шпионов, и базировался вражеский флот. Он надеялся под покровом ночи подойти к острову как можно ближе. После этого его новое оружие и тактика или принесли бы ему победу, или обрекли на поражение. Его команды усердно готовились к бою, но Агриппа понимал, что они еще не научились маневрировать с такой легкостью, как бывалые матросы римского флота. Он вытер пот со лба, когда новые корабли подняли паруса, чтобы использовать ветер, дувший в сторону Сицилии. Его галера легко скользила по морю вместе с остальными: слышалось только шипение воды, рассекаемой ее носом. Сицилия чуть ли не вплотную подходила к самой южной точке Италии, но им предстояло пройти добрые двести миль. Агриппа продолжал кружить по палубе, мысленно представляя себе карту. При всех надеждах на новые корабли, его так и подмывало не ввязываться в бой, а увести галеры на восток, где их с таким нетерпением ждал Октавиан. Кораблестроитель понимал, что при удаче он может провести день у берега где-то южнее, а следующей ночью обогнуть «каблук» Италии, возможно, даже до того, как Секст Помпей узнает, что новый римский флот побывал в этих водах. И это было бы правильным решением, если бы Помпей не разделил свой флот на две части и не увел сотню кораблей на другую сторону «каблука». Новости, которые привез Меценат, изменили все намеченные планы.

Двойная блокада сводила на нет прибрежную торговлю. Рим уже находился на грани голода, и долго так продолжаться не могло. Блокаду необходимо было прорвать, и Агриппа чувствовал, как сильно давит на него ответственность. Если он провалит свою миссию, Октавиана запрут в Италии на долгие годы, и ему придется начать переговоры, а то и сдаться Освободителям. И Виспансий знал, что второго шанса не будет, потому что его друг поставил все на него.

Все сорок восемь галер подняли паруса, ловя ночной ветер, но Агриппа их, можно сказать, не видел. Белые паруса могли заметить издалека, поэтому его люди вновь и вновь окунали их в огромные чаны с раствором марены, пока они не обрели красно-коричневый цвет. Теперь заметить их в темноте мог только очень наметанный глаз. Да, днем казалось, что паруса покрыты засохшей кровью, но требуемая маскировка обеспечивалась.

– У меня есть кувшин хорошего вина. – Подтверждая свои слова, Меценат стукнул глиняной чашей по кувшину.

Агриппа покачал головой, но потом понял, что друг мог этого не увидеть.

– Не для меня, – сказал он вслух. – Теперь, когда мы в открытом море, мне надо сохранять ясность ума.

– Тебе следовало родиться в Спарте, – ответил Меценат. – Я нахожу, что хорошее красное вино только расслабляет меня. – Он наполнил чашу и выругался, потому что вино выплеснулась на палубу. – Полагаю, за удачу! – И он выпил. – А тебе надо немного поспать, если ясность ума так необходима. По крайней мере, море сегодня спокойное. Я бы не хотел обрести могилу в воде, выплевывая собственные внутренности через ограждение.

Агриппа не ответил. Он думал об окружающих его галерах. Меценат, похоже, не понимал, сколь многое от него зависит. Каждое улучшение, каждое тактическое нововведение придумал он. Если он потерпит неудачу, будут потеряны полгода и невообразимые деньги, не говоря уже о его жизни. Ночь надежно скрывала корабли, но заря откроет их вражеским глазам. И Виспансий не знал, радоваться ему или страшиться того момента, когда они увидят первую неприятельскую галеру, стремительно сближающуюся с ними.

* * *

Ведия вырвал из сна Менас, его заместитель. Он проснулся со стоном и чуть не скатился с койки, но его удержала рука Менаса.

– Что такое? – еще сонно просипел первый помощник Секста Помпея.

Он так долго спал на палубе, что маленькая каюта, предназначенная для капитана, казалась ему невероятной роскошью. Матрас, возможно тонкий и комковатый, не шел ни в какое сравнение с деревянным полом и куском парусины вместо одеяла, как в дождь, так и в ветер.

– Световой сигнал, – доложил Менас, продолжая трясти начальника за плечо.

Этому человеку, кадровому военному, конечно, не нравилось, что у него такой командир, но свое отношение он тщательно скрывал и держался подчеркнуто нейтрально. Ведий скинул его руку с плеча, резко сел и выругался, ударившись головой о балку.

– Все, проснулся, – пробормотал он, потирая ушибленное место и выходя из крошечной каюты.

В темноте он последовал за Менасом и поднялся по короткому трапу на палубу к тусклой лампе. Посмотрев в ту сторону, куда указывал его подчиненный, он увидел свет вдали на горном пике. Наблюдатели разжигали костер, когда замечали в море что-то движущееся.

– Кто-то пытается проскочить под покровом темноты, – в голосе Ведия слышалась мрачная радость.

Вероятно, груз имел немалую ценность, раз капитаны и владельцы рисковали кораблями, которые могли в темноте наткнуться на скалы. При этой мысли Ведий громко потер мозолистые руки. Мысленным взором он увидел сундуки с золотом и серебром, а возможно, даже всю легионную казну, хотя предпочел бы обнаружить на борту молоденьких дочерей какого-нибудь толстяка-сенатора. Поскольку Секст никогда не отпускал от себя Лавинию, он крайне редко держал на своем корабле женщин ради выкупа. Ведий давно уже обходился без женской ласки и усмехнулся, подставив лицо ветру. Проститутки Сицилии не шли ни в какое сравнение с римской девственницей, которая могла провести в его каюте несколько дней.

– Выводи нас из бухты, Менас, – скомандовал он. – Давай ощиплем эту жирную римскую курочку.

Менас натужно улыбнулся. Этот грубый человек, который раньше зарабатывал деньги боями в тавернах, вызывал у него отвращение, но сенат поставил флот под начало таких, как Ведий, и ему оставалось только повиноваться, не имея возможности ни с кем поделиться своими мыслями.

Корабли, которыми командовал Ведий, могли позволить себе ни от кого не таиться, потому что держали западное побережье Италии под полным контролем. Менас снял с ремня горн, и сигнал полетел над водой. Восемь галер базировались в этой бухте, и все они пришли в движение, едва услышав сигнал: капитаны начали готовиться к отплытию, как только увидели костер на горном пике. В свою очередь, и они протрубили в горны, по цепочке передавая сигнал в следующие бухты.

Ведий почувствовал, как усиливается дующий в лицо ветер: гребцы опустили весла в воду и галера начала набирать скорость. Ничто не могло сравниться с этим ощущением скорости и мощи, и он поблагодарил Секста Помпея, который привел его в этот морской мир, а потом потер челюсть, чувствуя давнюю боль. Ведий был обязан Сексту всем с той поры, когда этот молодой человек спас его и дал ему цель в жизни, которая иначе так и прошла бы в пьяных драках в тавернах. Он говорил себе, что Помпей никогда не побил бы его, будь он трезв, но сломанная челюсть срослась неправильно, так что Ведию приходилось жить с болью, а каждая трапеза превращалась для него в пытку. Зато теперь он был главным. Этот римский патриций постоянно ему что-то приказывал, но в эту ночь командовал он, Ведий. Заместитель Секста уже понял, что ответственность – тяжелая ноша, но ему это нравилось.

– Средний ход! – прокричал он, а потом велел принести чего-нибудь выпить, чтобы прогнать остатки сна. Римский легионер предложил ему воды, но Ведий осмеял его. – Я ее никогда не пью! Вино кормит кровь, парень. Принеси мне бурдюк.

На нижней палубе эти слова услышал начальник гребцов, и бой барабанов, задающий темп, ускорился. Гребцы, недавно спавшие на скамьях, уже втянулись в работу. Галеры направились к выходу из бухты в строгом строю, все прибавляя и прибавляя в скорости. Каждому капитану хотелось первым настигнуть добычу. Вскоре они оставили позади остров Капри, расположенный в сотне миль севернее Сицилии.

* * *

Виспансий Агриппа всматривался в темноту, ловя и снова теряя из виду световую точку, которая появилась вдали. Ночное небо вращалось вокруг Полярной звезды, до зари оставалось еще много часов, и он не мог понять, кто были те люди, что жгли костры на холмах Капри, когда его корабль проплывал мимо в темноте.

– Мне нужна информация, Меценат. – Агриппа смотрел на своего друга, и ему показалось, что тот пожал плечами, но полной уверенности в этом у него из-за темноты не было.

– Никто не знает, где вражеский флот, – ответил молодой патриций. – У нас есть клиенты на Сицилии и на всех островах, но они не могут держать нас в курсе событий, потому что связи с материком нет. Ты плывешь вслепую, друг мой, но я думаю, ты не предполагаешь, что костер разжег какой-то пастух, чтобы согреться в ночи.

Агриппа не ответил – от раздражения у него перехватило дыхание. Они шли на юг, и остров Капри темной громадой возвышался по его правую руку. Лишь на самой высокой точке острова пылал огонь. Флотоводец напрягал зрение, вновь и вновь вглядываясь в темноту и пытаясь разглядеть вражеские галеры, отплывающие от острова и атакующие его флот.

– Я не планировал ночной атаки, – пробормотал он. – Мы не сможем использовать якоря, не видя врага.

– Иногда боги играют в свои игры, – небрежно ответил Меценат.

Его, похоже, сложившаяся ситуация совершенно не волновала, и уверенность Цильния Мецената помогла Агриппе тоже обрести спокойствие. Он уже собрался ответить, когда увидел что-то вдали и перегнулся через правый борт. Молодой человек долго вертел головой из стороны в сторону, пытаясь что-то уловить в расплывчатых тенях.

– Не свались. – Меценат протянул руку и схватил его за плечо. – Я не хочу сегодня оказаться в командирах. Ты единственный, кто понимает, как все это работает.

– Клянусь Аидом. Я их вижу! – воскликнул Агриппа. Он практически не сомневался, что и вправду видит длинные корпуса галер.

– Корницен! Три коротких! – закричал он.

Этим сигналом отдавалась команда построиться в боевой порядок, следуя за флагманом, и Агриппе оставалось только верить, что капитаны галер это поймут и последуют за ним. Затем флотоводец отдал еще полдесятка новых приказов. Море было гладким, как зеркало, но для реализации задуманного ему требовался свет.

Цильний Меценат с интересом наблюдал, как сворачиваются паруса, а весла опускаются в воду. Галера Агриппы сначала закачалась на воде, а потом вновь двинулась, набирая все большую скорость. Патриций почувствовал, как она ускоряется, и улыбнулся. Вокруг другие галеры повторяли действия флагмана. О маскировке забыли, капитаны выкрикивали приказы.

Короткая заминка позволила вражеским галерам приблизиться, хотя Меценат видел белые буруны, которые весла взбивали лучше, чем сами корабли. В горле у него пересохло, он наполнил еще одну чашу и тут же выпил.

– Мы будем плыть вдоль берега до зари, – сказал Агриппа. – Боги, когда взойдет солнце? Мне нужен свет.

Он слышал барабаны других галер, которые ускоряли ритм, побуждая гребцов увеличивать темп. И если сначала корабли шли со средним ходом, то по приказу капитана они принялись разгоняться.

– Они же не могут так мчаться, во всяком случае долго? – спросил Меценат.

Агриппа кивнул в темноте, невидимый своему другу, надеясь, что это правда. Его команды многие месяцы наматывали мили, кружа по озеру. Гребцы стали стройными и поджарыми, как охотничьи собаки, но гребля выматывала людей, даже тех, кто находился в прекрасной физической форме. И Виспансий понятия не имел, смогут ли легионные галеры, которыми командовал Секст Помпей, догнать его флот и протаранить бронзовыми носами.

– Так почему ты здесь? – заговорил Агриппа только для того, чтобы снять напряжение, которое грозило его задушить. – В смысле, на корабле?

– Ты знаешь почему, – ответил Меценат. – Я не могу положиться на тебя в таком деле.

Даже в темноте каждый из друзей увидел сверкнувшие в улыбке зубы другого. Скрип весел и ритм барабанов нарастали, и Агриппа чувствовал, что сердце у него бьется как у оленя, убегающего от стаи волков. Ветер ревел в ушах, заставляя крутить головой, чтобы слышать врага.

– А на самом деле? – спросил он громче, чуть ли не выкрикнул.

Насколько флотоводец мог судить, вражеские галеры почти их догнали, и он напрягся, готовясь услышать треск дерева, ломающегося под ударами бронзовых таранов. Теперь никто не думал о маневрировании: гребцы налегали на весла, вкладывая все силы в каждый гребок.

– Потому же, почему ты рискуешь своей шеей в полной темноте! – прокричал в ответ Меценат. – Ради него. Все ради него.

– Я знаю, – ответил Агриппа. – Думаешь, он знает, что ты чувствуешь?

– Я – что? – крикнул его товарищ, не веря своим ушам. – Что я чувствую? Ты специально выбрал момент, когда наши жизни висят на волоске, чтобы сказать мне, что я, по твоему мнению, влюблен в Октавиана? Ты самодовольный ублюдок! Ушам своим не верю!

– Я просто подумал…

– Ты подумал неправильно, невежественная горилла! Боги, я пришел сюда, чтобы рядом с тобой встретить жестокого врага – не на суше, а на море, – и что я за это получаю? Мы с Октавианом друзья, большой ты, волосатый горшок с помоями. Друзья!

Меценат хотел сказать что-то еще, но где-то рядом раздался громкий треск. Закричали люди, послышались всплески, но в непроглядной тьме ссорящиеся друзья не могли сказать, откуда доносятся звуки и тонут ли воины с их галеры.

– Мы с тобой еще поговорим об этом, когда все закончится! – рявкнул Цильний Меценат. – Я бы сейчас вытащил меч, если бы мог тебя разглядеть и не будь ты единственным, кто знает, как вести морской бой.

И тут, услышав смех Агриппы, кипящий от негодования патриций едва не ударил его.

– Ты хороший человек, Меценат, – ответил предводитель флота, и в темноте вновь блеснули его зубы.

Если бы Цильний мог видеть своего друга, он бы встревожился: мышцы его напряглись до предела, а вены вздулись от страха и ярости. Агриппа не видел врагов, темнота связывала его по рукам и ногам, он не знал, не протаранит ли их вдруг в следующее мгновение вражеская галера. Болтовня с Меценатом хоть немного, но отвлекала.

– Я хороший человек, обезьяна, – огрызнулся патриций. – И ты тоже. А теперь, пожалуйста, скажи, что мы сможем обогнать эти галеры.

Агриппа посмотрел на восток, молясь о первом солнечном луче. Он чувствовал, как скрипит и напрягается галера, словно живое существо. Капли соленой воды летели через палубу и холодными иголками кололи лицо.

– Я не знаю, – пробормотал флотоводец.

* * *

Ведий отступил на шаг от носа галеры, пытаясь что-нибудь разглядеть в темноте. Кто бы там ни был, кораблей у них было много. В какой-то момент он подумал, что угодил в ловушку, но чужие галеры бросились наутек – их весла резво взбивали белую пену. Заместитель Секста Помпея приказал гнать на полной скорости, и его галеры быстро сокращали расстояние, отделяющее их от этих странных темных кораблей. На короткое время он даже отдал приказ разогнаться до скорости тарана. Галеры просто летели над водой. Ведий знал, что долго гребцы не выдержат. Скорость тарана развивалась перед столкновением с галерой противника. Сто ударов сердца корабль несся все быстрее, а потом приходилось снова снижать скорость. В какой-то момент флотоводец резко повернул голову на громкий треск, но ничего не увидел, а его гребцы едва не потеряли сознание.

– Снова средний ход! – крикнул он и услышал звук горна, передающий приказ на соседние корабли. Позади раздались нервные крики: одно судно едва не снесло весла другого, пройдя практически вплотную к нему.

Ведий повернулся к одному из лучников:

– У тебя есть зажигательные стрелы?

– Да, – ответил тот.

В море старались обходиться без огня. Пакля и промасленная ткань, закрепленные на наконечнике стрелы, существенно снижали дальность стрельбы. При непосредственном столкновении с противником Ведий использовал зажигательные стрелы только против торговых судов, по большей части с тем, чтобы поджечь их после того, как с них забирали все ценное. А деревянные галеры, двигающиеся на большой скорости, намокали настолько, что практически все зажигательные стрелы, попавшие в них, гасли сами, а оставшиеся быстро тушила команда. Но теперь предводитель отдал именно такой приказ и наблюдал, как двое солдат принесли маленькую жаровню с углями. Они обращались с ней крайне осторожно, как с малым ребенком, прекрасно понимая, к чему приведет пожар на деревянном судне. Стрела вспыхнула желтым, когда лучник поднес ее к углям. В их красном отсвете он натянул тетиву и отправил стрелу в черное небо по широкой дуге.

Все следили за ее полетом. Ведию показалось, что он увидел движущиеся весла, напоминающие ножки краба или паука, но в следующий миг стрела с шипением утонула в море.

– Еще одну. И еще. Не меньше дюжины. И в разных направлениях. Мне нужно увидеть, за кем мы гонимся! – скомандовал помощник Секста.

Яркие огоньки снова и снова поднимались и падали, и их света вполне хватило, чтобы Ведий смог представить себе общую картину. Впереди находилось не меньше нескольких десятков галер, хотя он и не сумел точно сосчитать их. Они тоже перешли на средний ход, оставаясь достаточно далеко, чтобы до них не могли долететь никакие стрелы. Ведий посмотрел на восток в поисках первых признаков зари. Теперь он даже огорчился, что Секста нет рядом и он не видит эту огромную добычу, хотя в его отсутствие уверенность Ведия в себе только росла. Ему нравилось, что теперь он главный. Ничего, после завершения боя Помпей узнает, что друг не подвел его в сложный момент. Галеры Ведия растянулись широким фронтом, охватывая добычу с флангов.

Флотоводец почувствовал, как корабль дернулся, и громко выругался, потому что галеру начало разворачивать. Он услышал крики на нижней палубе и нахмурился. У кого-то из гребцов разорвалось сердце, или он просто лишился чувств от напряжения. Весло вырвалось у него из рук и сбило ритм остальным. Такое иногда случалось, и начальник гребцов знал, что надо делать: тело убирали и на место гребца садился кто-то из солдат.

Галера замедлила ход: остальные гребцы воспользовались заминкой для короткого отдыха. С губ Ведия сорвался короткий смешок, когда он почувствовал, как весла вновь опустились в воду и скорость опять начала нарастать. Он никогда не скакал на лошади в битву, но предполагал, что ощущения при этом бывают такие же. Враг убегал, а до восхода солнца оставалось всего ничего. Флот Ведия мчался по темному морю, и он, чувствуя, как нарастает возбуждение, положил руку на бронзовый таран. Солнце всходило, и предводитель ста галер полностью подготовился к сражению.

Глава 24

Заря быстро вынырнула из моря: ни горы, ни холмы не вставали преградой на пути первых лучей. Солнце сначала появилось над горизонтом горящей полоской, позолотив волны и открыв друг другу оба флота. Агриппа нервно сглотнул, увидев, что у противника галер гораздо больше, чем у него. Но и Ведий никак не ожидал, что от него убегало так много кораблей.

Солнечный свет еще прогонял темноту, а Агриппа уже выкрикивал новые приказы, и на мачте появились другие флаги. Он заставил своих капитанов вызубрить новую систему, чтобы враги не смогли понять его сигналов, и с мрачным удовлетворением отметил, что командующий вражеским флотом пользуется знаками, которые сам он прекрасно понимал. Теперь оставалось только правильно и максимально быстро на них реагировать. Когда у противника так много галер, требовалось использовать по максимуму все, что играло им на руку.

Вражеский флот отреагировал на сигналы со свойственной легионам дисциплиной, как, собственно, и ожидал Виспансий Агриппа. Противник расширил фронт и образовал широкую дугу, чтобы взять беглецов в клещи. Галер им для этого хватало. Он видел перед собой шестьдесят кораблей, но многие еще оставались на второй линии, скрытые от него другими судами. Агриппа глубоко вдохнул, заставляя себя сохранять спокойствие. Он спланировал грядущий бой, он не спал из-за него ночами и теперь не мог стряхнуть оплетавшие его щупальца холодного ужаса. Однако он знал, что сделал все необходимое для того, чтобы одержать верх над столь сильным противником.

– Сигнальщик, держи наготове флаг «Атака». И подними «Приготовиться», – отдал предводитель флота очередную команду.

Агриппа не отрывал глаз от широкой дуги преследующих его кораблей. Расстояние до них не превышало мили, и он мог прочитать флаги, которыми передавались сигналы. Он кивнул, когда сигнал «Скорость атаки» появился на одном корабле – вероятно, флагмане. Из этого следовало, что командующий вражеским флотом находился именно на нем.

– Этот корабль – наш! – прокричал Виспансий. – Сигналы «Табанить», «Разворот» и «Атака».

Для того чтобы поднять флаги, потребовалось некоторое время, но капитаны галер Агриппы поняли, что означает сигнал «Приготовиться», в считаные мгновения остановили корабли и начали медленный разворот. В этот момент они были наиболее уязвимы. Если бы противник настиг их, когда они располагались бортами к нему, все закончилось бы очень быстро. Агриппа видел, как ускоряются вражеские галеры, как они, напоминая птиц, взмывающих в небеса, рассекают гладкую воду. Но они опоздали. Корабли Виспансия уже развернулись к ним носом. Весла ушли в воду, и галеры набирали ход. Прошли считаные мгновения, и оба флота уже сближались с огромной скоростью.

– Боги, как же их много! – воскликнул Меценат, так сжав поручень, что у него побелели костяшки пальцев.

Агриппа не ответил, не отрывая глаз от сверкающего под солнцем моря. Да, на каждый его корабль приходилось по два вражеских, но он знал, в чем его шанс: выжить в первом столкновении, уничтожив флагман противника. Потом уже ему не составит труда рассеять остальных.

Он подозвал одного из рулевых, который передал контроль над галерой своему товарищу, пока Агриппа указывал на нужный ему корабль и объяснял, что требуется. Рулевой слушал внимательно, щурясь от солнечного света, а потом побежал на корму, чтобы выполнять полученные указания. Виспансий мог бы отдавать команды с носа – его голос долетел бы до кормы, так как длина галер это позволяла, – но он хотел большей точности.

Его маленький флот бил в центр дуги, занимаемой большим флотом противника: ничего другого Агриппе не оставалось. Если бы битва происходила на суше, враг тут же зашел бы с флангов, но галеры не могли маневрировать с той же скоростью, что легионы на поле боя. Чтобы потопить корабли Виспансия, его противнику требовалось врезаться в них тараном либо сцепить галеры абордажными воронами, перебраться по ним на палубы вражеских кораблей и схватиться с экипажами в рукопашной.

Флоты сближались, и Виспансию Агриппе оставалось только надеяться, что он хорошо подготовил своих людей. Первая стычка на море – испытание нервов. Капитаны с обеих сторон выкрикивали приказы, стремясь перехитрить надвигающегося противника. Агриппа шумно сглотнул. В качестве своего главного оружия он намеревался использовать сам корабль – провести его вдоль борта вражеского флагмана, сломав его весла и убив сидящих на этой стороне гребцов. Тогда, если бы все пошло, как он задумал, флагман лишился бы половины гребцов. Но если бы он ошибся, результатом стало бы лобовое столкновение, таран в таран, и оба корабля пошли бы ко дну до того, как их команды успели бы хоть раз взмахнуть мечами.

Виспансий тяжело дышал от страха и возбуждения, глядя на командующего вражеским флотом, который стоял на носу своей галеры. Он видел ритмично опускающиеся и поднимающиеся весла. Ему было известно, что легионные капитаны предпочитали уходить влево, чтобы соприкасаться с противником правым бортом, на котором обычно находились лучшие бойцы, но он понятия не имел, кто командует флагманской галерой – легионный капитан или один из пиратов Секста Помпея.

– Приготовить абордажный ворон! – проревел Агриппа. – Приготовить гарпакс! – Катапультные расчеты обрадовались, услышав придуманное ими название нового оружия. «Грабители»[22] могли красть у противника целые корабли, если срабатывали в хаосе битвы.

И справа, и слева флот Агриппы схлестывался с врагом, но сам он сосредоточился только на одной галере, которая неслась к нему. Если бы у него сдали нервы и он повернул слишком рано, вражеский таран пробил бы борт его галеры и сражение для него закончилось бы на дне моря. Их разделяли лишь пятьдесят шагов, вторая галера не сворачивала с курса, и Виспансий внезапно осознал: командующий вражеским флотом не свернет, так как полностью уверен, что его противник не решится на лобовое столкновение и подставит борт под удар тарана. Он не мог сказать, откуда пришло это понимание, разве что основанием для него послужила прямая, по которой следовала вражеская галера.

– Агриппа? – ровным голосом спросил Меценат, зачарованно наблюдая за приближением врага.

– Еще рано! – пробормотал его друг.

Он отдал приказ в самый последний момент, решив, что больше тянуть нельзя.

– Все весла из воды! – проорал он. – По левому борту из воды и на палубу!

Весла поднялись над водой, поэтому галера осталась на прежнем курсе, а гребцы левого борта затащили свои весла на палубу. Рулевой повернул кормовые весла до упора, и корабль начал забирать вправо, практически сохраняя скорость.

Агриппа крепко схватился за поручень, когда его галера проходила вдоль вражеского корабля и ее острый нос перерубал десятки весел, как тростинки. Он слышал крики: разрубленные весла убивали гребцов, ломали им позвоночники и ребра, разбивали головы. Куски дерева летали по нижней палубе, круша все живое. Галеры разошлись: одна в целости и сохранности, вторая – залитая кровью и наполовину выведенная из строя.

Команда Виспансия Агриппы торжествующе заревела, когда весла с обеих сторон вновь ушли в воду. Им хотелось бы добить врага, но к ним приближался еще один корабль, и они не собирались при развороте подставлять борт под удар.

Виспансий видел, что, кроме галеры впереди, чуть дальше по правому борту шла еще одна.

– Приготовить гарпакс! Цель по правому борту! – выкрикнул он.

Вокруг кипело сражение. Многие корабли потеряли весла с обоих бортов и теперь беспомощно покачивались на воде. Другие при столкновении получили пробоину и уже начали тонуть. Рискнув на мгновение оторвать взгляд от приближающихся галер, Агриппа увидел два перевернувшихся корабля, медленно погружающихся в воду в окружении бурлящих пузырей воздуха.

Еще одна галера летела на него, чтобы отомстить за флагмана, вторая проходила мимо. Виспансий приказал расчетам гарпаксов открыть огонь. Вражеские команды в изумлении наблюдали, как якоря выстрелили из катапульт и перелетели через палубу. Легионеры начали сматывать веревку, и острия якорей крепко вонзились в борт. Все оставшиеся члены команды перебежали на левый борт, чтобы уравновесить корабль. Галера, которая приближалась к ним, ушла влево, а корабль, зацепленный якорями, перевернулся и начал тонуть. Агриппа почувствовал, как накреняется и его галера: веревки тянули с все большей силой.

– Топоры! Ради Марса, рубите веревки! – проорал он, и в его голос ворвалась нотка паники.

Он проклял медные проволоки, вплетенные в веревку. Они выдержали первые удары, и корабль продолжал накреняться – тонущая галера тянула его за собой. Наконец первая веревка лопнула с резким звоном, который разнесся над водой. За ней последовала вторая. Третья, когда ее разрубили, ударила по лицу одного из солдат, сбросив его в море. Лицо его превратилось в кровавое месиво.

Галера Агриппы выпрямилась, подняв волну, которая окатила гребцов на нижней палубе.

– Расчеты гарпаксов! – прокричал он уже хриплым голосом. – Подготовить новые веревки и якоря!

Они везли с собой второй комплект, но, пока воины занимались этим, еще одно судно приблизилось к ним на полной скорости. Агриппа едва успел дать команду вновь убрать весла с левого борта. Галеры столкнулись корпусами, дерево застонало. Виспансий ощерился, увидев, что вражеские солдаты готовы перебросить на его палубу абордажные вороны.

– Абордажные группы! Все наверх! Отбросить врага! – захрипел он.

Предводитель флота не мог покинуть свой пост на носу, но увидел, как Цильний Меценат вытащил гладий и схватил щит с деревянной стойки, на которой они хранились. С первой волной солдат Меценат бросился к тому месту, куда, как ожидалось, противники должны были перебросить абордажный ворон, в то время как другие солдаты готовили собственные перекидные трапы. Вражеская галера встала под углом, и абордажный ворон на корме не достал до нее, зависнув, как деревянный язык, а люди стояли рядом, не имея возможности добраться до врага. Зато носовой ворон упал на палубу вражеской галеры, и железный шип впился в дерево.

Солдаты Агриппы побежали по нему, но еще больше защищали собственную палубу. Виспансий видел на вражеской галере центурию легионеров, но его вторая задумка сразу доказала свою эффективность. Каждый из его гребцов получил это место, лишь доказав свое умение биться на мечах. Они оставили весла и побежали наверх, так что бойцов у Агриппы оказалось в три раза больше, чем вражеских легионеров, и каждый из них владел мечом лучше многих. Меценат вместе с ними перебежал на вражескую палубу, отражая и нанося удары. Его группа расширяла плацдарм, чтобы в бой могли вступить все новые и новые солдаты-гребцы.

Впрочем, бой этот больше походил на резню. Обе стороны сумели прорваться на палубу вражеской галеры, но тех, кто ступил на корабль Агриппы, тут же изрубили в капусту, а тела их выбросили за борт. Солдаты Виспансия, наоборот, смели все на своем пути и ворвались на нижнюю палубу, где положили гребцов на пол. Под восторженные крики они выволокли на палубу капитана в шлеме с плюмажем, попытавшегося спрятаться внизу, увидев, что его корабль захвачен. Еще живого, его выбросили за борт, и он пошел на дно под тяжестью собственной брони. Агриппе хотелось оставить себе этот корабль, но вокруг еще кишели враги.

– Поджигайте его и быстро возвращайтесь, – приказал он, оглядывая море в поисках новой угрозы, пока под дикие крики гребцов черный дым не поднялся над захваченным кораблем. Агриппа не стал слушать эти крики: он привык к тому, что справедливости в бою не бывает. Молодой флотоводец знал, что эти люди атаковали его не по своей воле, но не мог ничего поделать, не мог проявить милосердия. Его солдаты вернулись на галеру, и абордажные вороны заняли исходное положение.

Галеры разошлись, колонна черного дыма поднималась все выше, над палубой вражеского корабля плясали языки пламени. Агриппа громко поздравил своих людей с победой, когда они рассаживались на скамьях нижней палубы, бросив мечи под ноги и вновь взявшись мозолистыми руками за весла.

Сражение разбилось на отдельные бои. На огромном пространстве одни корабли гонялись за другими. Воду покрывали масляные пятна, куски дерева и человеческие тела, причем некоторые из них еще двигались. Агриппа видел перевернутые корпуса, но не мог сказать, его это галеры или вражеские. Из тех, что продолжали сражение, он узнавал свои с одного взгляда, и ему нравилось число оставшихся на плаву и продолжавших сражаться.

Потом он повернулся на треск катапульт и увидел, как якоря выстрелили с одного из его кораблей, зацепили вражескую галеру и принялись подтаскивать ее к себе. То ли благодаря удаче, то ли из-за появившегося навыка, обе галеры не накренились, а лишь сошлись бортами, после чего солдаты-гребцы по абордажным воронам ворвались на корабль противника и захватили его, уничтожив все живое.

Подошел Меценат, тяжело дыша после яростной схватки. Он изумленно оглядывался, потому что никогда раньше не видел морского сражения.

– Мы побеждаем? – спросил он, положив меч на поручень.

– Еще нет. – Агриппа покачал головой. – Половина кораблей, которые ты видишь, обездвижены. Мы можем их захватить, но смысла в этом нет. Четвертной ход! – приказал он, и галера медленно двинулась среди горящих кораблей. Кругом кричали люди, остававшиеся на охваченных огнем галерах, задыхающиеся от черного дыма. Ветер усилился, отгоняя дым на восток. К изумлению Мецената, солнце лишь чуть поднялось над горизонтом. Он-то думал, что сражение длилось уже много часов.

Пока они лавировали среди выведенных из строя кораблей, Агриппа заметил галеру, с которой вступил в бой в самом начале битвы. Ее команда предприняла героические усилия, чтобы перенести часть весел на другой борт и обеспечить потрепанному кораблю хоть какую-то подвижность. Агриппа увидел новые сигналы, появившиеся на его мачте, и огляделся, чтобы понять, много ли кораблей реагирует на них. Прошла вечность, прежде чем на них отозвались: он увидел, как флаги поднимаются на далеких галерах и они начинают возвращаться.

Виспансий приказал поднять на мачте свои сигналы, чтобы перегруппировать флот, а потом ему осталось только ждать.

– Сейчас мы все и увидим, – мрачно изрек он, после чего поискал глазами ближайшую галеру, не поврежденную в бою, но с флагом римского флота и повысил голос. – Вон тот корабль. Не будем дожидаться, что они сами придут к нам.

Его люди устали – они гребли всю ночь, а потом сражались, – но Меценат увидел, с какой дикой радостью расчеты гарпаксов принялись свертывать в бухты веревки и заряжать катапульты. Они не собирались проигрывать это сражение, пройдя столь долгий путь.

* * *

Слепящая ярость начала захлестывать Ведия, когда он увидел, как вражеский флагман поднимает на мачте новые сигнальные флаги. Они ничего не значили даже для опытных легионных сигнальщиков, которые у него служили. Кем бы он ни был, думал Ведий, этот ублюдок обхитрил его. Летающие якоря легко и быстро уничтожали его галеры. Три перевернулись у него на глазах еще до того, как на нижней палубе навели какое-то подобие порядка.

Заместитель Секста содрогнулся, вспомнив, что представляла собой нижняя палуба. Он-то думал, что его желудок уже никогда не завяжется узлом. И убийство, и изнасилование он воспринимал с ледяным спокойствием. Но то, что он там увидел… Оторванные конечности, разбитые головы, истерзанные тела валялись повсюду, вперемешку с обломками весел. Таким стал результат столкновения с вражеским флагманом. Предводитель флота больше не хотел спускаться вниз, где воняло испражнениями, а кровь – в таком количестве Ведий ее никогда не видел – собиралась в лужи и вновь растекалась при покачивании галеры. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, ожидая удара тарана в борт, который послал бы его корабль на дно. Но при этом помощник Помпея не запаниковал, а его легионная команда работала дисциплинированно и в поте лица, делая все, что положено, выбрасывая трупы и конечности в воду, перенося часть уцелевших весел на другой борт. Конечно, нескольких воинов вырвало, но они лишь вытерли рты и продолжили работу. Менас делал все наравне с остальными, и Ведий проникся уважением к этому римскому офицеру. Он не чурался грязной работы, тоже выбрасывал трупы и обломки весел с нижней палубы и с головы до ног перемазался в крови, словно провел это утро на скотобойне.

Все это время Ведий мог лишь наблюдать за ходом сражения да подавать сигналы, чтобы удержать свой флот единым целым, в то время как враги рвали его на части. Все их галеры оказались вооруженными этими проклятыми стреляющими якорями, а когда корабли сближались, они расправлялись с легионерами Секста, как серп расправляется с пшеницей. Ведий видел, как четыре вражеских судна затонули под ударами таранов, и его люди радостными криками отмечали каждую такую победу, но он знал, что его потери гораздо больше. Даже теперь, когда его галера обрела подвижность, заместитель Помпея понимал, что основная часть флота, которым он командовал, пошла на дно, горит или беспомощно покачивается на волнах: весла его кораблей были сломаны, а палубы завалены трупами.

Сощурившись, он наблюдал, как вражеский флагман неспешно возвращается, как его нос разбрасывает в стороны обломки и трупы. У него на глазах галера изменила направление движения, прибавила скорости и, словно оса, атаковала корабль, который возвращался, выполняя его приказ. Ведий бессильно выругался. Половина гребцов погибла, и он не мог тягаться с врагом в скорости, не говоря уже о том, чтобы идти на таран. Впервые ему в голову пришла мысль, что надо собирать оставшиеся галеры и удирать с поля боя. Хотя бы для того, чтобы сообщить Сексту о новом оружии и тактике.

Но он медлил с этим приказом, так как сначала хотел увидеть, сколько его кораблей уцелело. Возможно, у него их оставалось еще гораздо больше, чем у врага, и тогда он мог обратить поражение в победу, хотя и дорогой ценой.

Галеры спешили к нему со всех сторон, отзываясь на поднятые на мачте сигнальные флаги. И с каждым вернувшимся судном отчаяние Ведия нарастало. Всем им досталось в бою. Он видел кровь и проломленные борта. Кое-где гребцы сидели чуть ли не в волнах. Многие галеры чудом держались на воде, и заместитель Секста сомневался, что им удастся доплыть до берега. Только три корабля не получили видимых повреждений, и их команды с ужасом смотрели на результаты сражения. Ведий покачал головой. Он знал, что эти люди не привыкли к поражениям, но это ничего не меняло. Маленький вражеский флот из сорока или пятидесяти галер разорвал их в клочья.

Двадцать девять судов добрались до Ведия, и к тому времени вражеский флагман взял на абордаж одно из них. Надежда на благополучный исход не покидала флотоводца, пока он не увидел черный дым, поднявшийся над атакованным судном. Флагман же поплыл дальше, выискивая новую цель. И он поднимал на мачте новые сигналы, смысл которых оставался для Ведия тайной. Однако он увидел, как подплывают другие вражеские корабли, выстраиваясь в боевом порядке за флагманом. Прикрывая глаза от ярких лучей, Ведий сосчитал их, и итог совершенно ему не понравился.

– Менас! Сосчитай их еще раз! Солнце слепит глаза! – приказал он.

Его помощник начал считать вслух, хотя вражеские галеры постоянно перемещались.

– Одна… две… двадцать три… двадцать пять… двадцать… восемь. Я думаю, все. Поднять сигнал «Атака»?

Ведий на мгновение закрыл глаза и потер их, прогоняя усталость. Он не мог сказать, что его жизнь была хорошей, но светлых дней в ней тоже хватало, это точно.

– Перестань мыслить как легионер, Менас. Самое время бежать, чтобы укрыться в бухтах, которые мы хорошо знаем, – принял он решение.

Его заместитель кивнул:

– Будет исполнено.

Он отдал приказ, и потрепанные галеры двинулись на юг, к Сицилии.

* * *

Меценат смотрел, как два флота вновь выстраиваются вокруг своих флагманов. Виспансий Агриппа уже знал, что они потеряли только двадцать галер, но и это воспринимал как неудачу. Его гарпаксы показали себя смертоносным орудием и доказали свою эффективность в бою, точно так же как двойные абордажные вороны и замена гребцов на легионеров.

– Они отходят. – Меценат повернулся к стоящему рядом с ним другу. – Куда?

Агриппа смотрел на отступающий флот Секста Помпея.

– На юг… в той стороне – юг. – В его голосе не слышалось гордости. Молодой человек так устал, что едва мог говорить.

– Будешь преследовать? – спросил Цильний.

– Я должен. Нам надо в ту же сторону. Я не возражаю против того, чтобы потерять день и сжечь их всех. Уйти от нас они не смогут.

– Думаешь, тебе удастся сделать это снова, со второй половиной флота Секста Помпея? – спросил Меценат.

Агриппа огляделся. Десяток кораблей горел, и его галеры обходили их по широкой дуге, чтобы пожар не перекинулся на них. Другие вражеские корабли перевернулись, и спасти их не представлялось возможным. Но хватало и тех, которые просто покачивались на волнах, оставшись без управления, с перебитой командой.

– Если мне дадут месяц на ремонт и подготовку новых команд для галер, которые мы не сожгли, то – да, Меценат, – ответил Виспансий. – Я думаю, мы сделаем это снова. Мы должны.

Глава 25

Марк Брут улыбался. Он обнаружил, что молодая жена принесла в его жизнь множество преимуществ. Это был стимул оставаться крепким и подтянутым, не сдаваясь возрасту. Кроме того, в Портии начисто отсутствовал цинизм, который с годами только накапливался в нем. Она часто и много смеялась, причем так заразительно, что и он не отставал от нее. И даже когда Брут просто думал о жене, его настроение, обыкновенно мрачное, сразу улучшалось.

– Ты надо мной смеешься. – Портия надула губки, зная, что мужу это нравится. Ночами, которые они проводили вместе, он иной раз нежно кусал нижнюю губу юной женщины, наслаждаясь ее полнотой.

– Я бы не посмел, – ответил Брут. – Я салютую твоему римскому духу, который и проявляется в желании заботиться о муже во время военной кампании. Но должен сказать, что я уже пробовал твою готовку, и это занятие лучше оставить слугам.

Женщина ахнула в притворной ярости и подняла котелок, словно хотела швырнуть им в супруга. Одета она была в наряд греческой крестьянки, то есть в простую белую тунику, перехваченную широким поясом, и темно-красный плащ. Когда она говорила, ей нравилось проводить руками по дорогой материи, которая буквально оживала и становилась ее частью, пребывая в постоянном движении. Брут с любовью смотрел на свою жену, которая стояла перед ним в украшенных драгоценными камнями сандалиях, стоивших дороже любого из крестьянских домов, мимо которых они проезжали каждый день. Ножки у нее были такие маленькие, и она так мило шевелила пальчиками… В темные волосы Портия вплела серебристые ленты, и эту моду уже начали копировать римские женщины из лагеря, одеваясь проще и не злоупотребляя косметикой, – будто надеялись, что станут такими же красавицами, как супруга Марка.

– Я буду приглядывать за своим мужем! – заявила она.

Брут шагнул к ней вплотную и обнял за талию.

– Ты знаешь, я бы не хотел ничего другого, но, возможно, кровь твоего мужа кипит постоянно, и ей надо немного остыть, – улыбнулся он.

Портия оттолкнула его:

– Ты не пробовал мою курицу, тушенную с травами, муж. Если бы попробовал, не стал бы смеяться надо мной.

– Я тебе верю, – сказал мужчина, но в его голосе слышалось сомнение. – Если хочешь, я не буду жаловаться. Каждый кусочек станет нектаром, и я с улыбкой прожую самое жилистое мясо.

– О! Ну я тебе покажу! Ты пожалеешь, что произнес эти слова, когда этой ночью будешь спать в одиночестве!

Портия отошла, размахивая рукой, в которой держала котелок, и зовя слуг. Брут с любовью смотрел ей вслед, а потом его взгляд сместился на огромный лагерь. Он увидел, как некоторые легионеры улыбаются, заметив молодую женщину, и оценивающе оглядывают супругу командующего. Лицо Марка на мгновение потемнело. Конечно, от этого никуда не деться. У него не было уверенности, что какой-нибудь молодой петушок не рискнет головой, решив приударить за ней, руководствуясь похотью или романтикой и утопив здравый смысл, как щенка в ведре с водой.

Брут глубоко вдохнул, позволив теплому воздуху наполнить легкие, и медленно выдохнул через нос. Ему нравилась Греция. Молодым солдатом он уже проходил по этой самой земле, где сейчас собирались его легионы. Тогда его спутником был умудренный опытом ветеран, которого звали Рений, вспыльчивый и безжалостный сын Рима, уже долгие годы покоящийся в могиле. На мгновение Марк со всей ясностью увидел, как они маршировали к месту встречи легионов. Он покачал головой, наслаждаясь этими воспоминаниями. Каким же он тогда был молодым! Тогда еще не умер никто из тех, кого он любил, а с Юлием они дружили, рассчитывая оставить яркий след в этом мире.

Оглядываясь в прошлое, Брут едва узнавал того молодого человека, каким он был, когда впервые пересек Грецию. Юлий в то время обретал политическую власть в Риме, но ему требовалась мощная армия. Марк хотел стать его генералом и оказывать ему максимальную поддержку. Тогда он и представить себе не мог, что придет день, когда он нанесет своему другу смертельный удар.

Под лучами солнца, еще стоявшего достаточно высоко, Марк Брут сел на упавшее дерево, за которым заканчивался сад крестьянского дома, где они с женой остановились на эту ночь. Перед его глазами проплывала юность, и он растворился в ней. Вспомнил Тубрука, управляющего поместьем Юлия неподалеку от Рима. Брут не хотел увидеть разочарование в глазах этого человека, если тот еще не покинул этот мир. Тубрук никогда бы не понял, как они могли разойтись так далеко. Да, некоторым лучше умереть раньше, чтобы у них не разбилось сердце от случившегося после их смерти.

Мать Брута, Сервилия, была еще жива – старая женщина с седыми волосами, но сохранившая былую осанку. Цезарь любил ее, и Марк не мог этого не признавать, хотя его многие годы задевала близость матери и его друга. Но в конце концов Юлий бросил ее ради египетской царицы, единственной женщины, которая родила ему сына.

Брут вздохнул. Он видел, как его мать состарилась буквально за одну ночь, перестав притворяться молодой. Он даже думал, что она зачахнет и умрет, но Сервилия выдержала удар. Годы только закалили ее, как тик или кожу. Он дал себе слово повидаться с ней по возвращении в Рим, возможно, в компании молодой жены, хотя и понимал, что Сервилия с Портией тут же сцепятся, как кошка с собакой.

– О чем ты думаешь? – внезапно раздался у него за спиной голос его молодой супруги.

Марк не слышал, как она подошла, и вздрогнул, раздраженный тем, что кто-то может оказаться так близко к нему без его ведома. «Возраст крадет все достоинства», – подумал он. Тем не менее Брут улыбнулся жене:

– Ни о чем. Ни о чем важном.

Портия нахмурилась. Это тоже ей шло.

– Хочешь, я покажу тебе мой шрам? Доказательство, что мне можно доверять? – спросила она внезапно.

И прежде чем он ответил, молодая женщина откинула плащ, обнажив длинное, загорелое бедро. Другой рукой она потянула наверх греческую тунику, открыв розовый шрам длиной чуть ли не с его руку. Брут огляделся, чтобы убедиться, что никто не смотрит, наклонился вперед и поцеловал шрам, отчего Портия шумно вдохнула и провела рукой по его волосам.

– Не следовало тебе этого делать. – Марк чуть осип. – Я видел, как люди умирали от менее тяжелых ран.

– Этим я показала тебе, что я не какая-то пустоголовая куртизанка, которую можно игнорировать. Я римская матрона, муж, с римской силой духа… и прекрасно готовлю. Ты можешь доверять мне свои мысли, целиком и полностью. А сейчас ты был очень далеко…

– Я думал о Юлии, – признался Брут.

Его жена кивнула, сев на бревно рядом с ним.

– Я так и подумала. Когда ты думаешь о нем, у тебя меняется лицо. Становится таким грустным.

– Что ж, мне довелось увидеть много грустного, – ответил Марк. – И я отдал слишком большую часть своей жизни на поиски правильного пути. – Он указал на легионы, лагерь которых тянулся на многие тысячи шагов. – И я только надеюсь, что нашел его. Я хотел бы вернуться в Рим, Портия. Хотя я люблю эту землю, мой дом не здесь. Я хочу вновь пройти по Форуму, возможно, какое-то время послужить стране консулом…

– И я этого хочу… для тебя – не для меня, муж, ты понимаешь? – закивала юная женщина. – Я счастлива там, где находишься ты. Ты достаточно богат, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая, тебя любят и уважают. – Она замялась, не зная, как далеко можно на этот раз зайти в споре, который возникал у них неоднократно. – Я не хочу тебя терять. Ты знаешь, я умру в тот же день.

Брут повернулся к ней, привлек к себе. Рядом с ним она чувствовала себя такой маленькой, а он даже сквозь одежду ощущал жар ее кожи, вдыхая аромат волос.

– Ты, конечно, злишься, знаю, – пробормотал он, – но я все равно тебя люблю. И я не проиграю, Портия. Я свалил тирана, царя. Что же мне теперь, преклонять колено перед мальчишкой, который называет себя тем же именем? Я знал настоящего Цезаря. Октавиан не имеет права на это имя. Никакого права.

Портия потянулась вверх и обхватила его лицо руками. Ее прикосновения, как ни странно, холодили кожу.

– Ты не сможешь сложить разбитое, любовь моя. Ты не сможешь изменить весь мир. Я думаю, что из всех Освободителей ты сделал и пострадал более чем достаточно для одной жизни. Так ли это ужасно – наслаждаться теперь плодами своих трудов? Отдыхать летом в окружении рабов, готовых выполнить любое твое желание, проводить годы в красивой вилле у моря… У моего отца есть такая вилла в Геркулануме, и она прекрасна. Каждый день он пишет несколько писем и управляет своим поместьем. Разве в этом есть что-то постыдное? Я так не думаю.

Брут смотрел на нее. Нельзя было сказать, что жена не понимает его, не понимает, что им движет. Еще до свадьбы он рассказал ей все о своем прошлом: и о неудачах, и о триумфах. Портия вышла за него, полностью отдавая себе отчет, кем он был и кем все еще хотел стать, но это не мешало ей вновь и вновь убеждать его отойти от дел и наслаждаться жизнью. Марк очень сожалел, что их сын умер в младенчестве. Воспитание ребенка отвлекло бы ее внимание от мужа. Однако больше молодая женщина не беременела, словно ее способность к деторождению умерла вместе с их мальчиком. Мысль эта расстроила Брута, и он покачал головой.

– Я не так стар, как твой отец, Портия, по крайней мере пока, – ответил он. – Мне остался еще один бой. Если я не стану участвовать в нем или если мы проиграем, обо мне будут говорить лишь как об убийце, а не как об освободителе Рима. О Марке Бруте будут говорить только как о жалком предателе и только таким его будут изображать в рассказах. Я видел, как это делается, Портия. И я не позволю поступить так со мной. Я не могу позволить им так поступить со мной! – С этими словами Марк Брут протянул руки, чтобы взять жену за запястья, и прижал ее ладони к своей груди напротив сердца.

– Я знаю, что ты хороший человек, Марк, – сказала она тихо. – Знаю, что ты лучший из всех вас, что ты лучше, чем этот тощий Кассий, или Светоний, или все остальные. Знаю, это задевало тебя – быть частью их интриг, как теперь задевает то, что ты все еще ведешь борьбу. Мне кажется, ты придаешь слишком много значения тому, как тебя видят другие, любовь моя. Что такого в том, что простые маленькие люди живут в неведении о том, кем ты был и кто ты теперь? Неужели твое достоинство такое хрупкое, что ничтожнейший нищий на улице не может посмеяться, как дурачок, когда ты проходишь мимо? Ты будешь отвечать на все оскорбления, даже от людей, которые недостойны завязывать тебе сандалии? Ты действительно освободил Рим, муж. Ты восстановил Республику или, по крайней мере, дал людям шанс увидеть, как жить дальше без диктаторов и царей, обращающихся с ними как с рабами. Тебе все это говорили дюжины раз. Тебе недостаточно? Ты сделал больше, чем большинству людей удалось бы сделать за дюжину жизней, и я люблю тебя за это, но времена изменились, и теперь настала пора тебе опустить меч.

– И я так и сделаю, клянусь, но после победы. Только после этого, Портия, – пообещал Брут. – Боги сделали моими врагами всех львов Рима. Если их можно победить, то больше некому превратить империю в пепел. Республика продолжит жить, и в ней еще тысячи лет будет царить мир. И я держу все это в руках точно так же, как держу в них тебя.

На последней фразе его руки скользнули вниз и начали щекотать молодую женщину, так что она завизжала и застонала. А Марк продолжал щекотать, не обращая внимания на ее протесты, и боролся с ней, пока из глаз у нее не покатились слезы.

– Ты чудовище! – хохотала Портия. – Ты же не слушаешь меня!

Он снова помотал головой:

– Я слушаю, ты знаешь. Какая-то часть меня хочет, чтобы я ходил свободным человеком, заработав и выстрадав эту свободу для Рима. Я этого хочу, но не могу допустить, чтобы мной правили цари – больше такому не бывать. Ни Марку Антонию, ни тем более Октавиану это не удастся. Я выйду с ними на бой в последний раз и, если мне улыбнутся боги, приеду с тобой в Рим, а все эти молодые люди будут таращиться на твою красоту. Этого мне вполне хватит.

Грусть стояла в глазах Портии, хотя, отвечая, она пыталась улыбаться.

– Я надеюсь на это, любовь моя. Я буду молить об этом богов.

Она положила голову ему на грудь, прижалась к мужу, и какое-то время они сидели молча, глядя на равнину, где легионы готовились к вечерней трапезе.

– Я так его любил, ты знаешь, – нарушил паузу Брут. – Он был моим лучшим другом.

– Знаю, – сонно ответила его супруга.

– Однажды я сражался против него, Портия. Здесь, в Греции. В Фарсале. Как бы я хотел, чтобы ты увидела его! Ему не было равных. – Марк медленно вздохнул. Перед глазами у него плыли яркие воспоминания. – Он разбил армию Гнея Помпея, а после завершения сражения нашел меня на поле боя. Обнял, как я обнимаю тебя, и простил мое предательство.

Его голос дрогнул: воспоминания вернули старые обиды и наполовину похороненную злость. С того самого момента Марк Брут стал человеком, прощенным за предательство благородным Цезарем. Такое ему уготовили место в легендах и поэмах Рима: предатель-слабак, обязанный жизнью хорошему человеку. Брут внутренне содрогнулся, и по рукам, которыми он обнимал жену, побежали мурашки. Он так и не признался Портии, что чувствовал в тот день в Греции, многие годы тому назад. Он рассказывал ей о другом: как боялся за Республику, когда Цезарь привез Клеопатру и своего сына в Рим. Рассказывал о своей уверенности в том, что они собираются положить начало династии, чтобы править миром. И это была правда, но не вся. Только часть правды. На самом деле Цезарь подписал себе приговор в тот день у Фарсала, когда сломал своего друга Брута, нанес ему незаживающую рану, простив его на глазах у всех.

Портия, похоже, задремала в его объятьях, и он приподнял ее, поцеловав в лоб.

– Пойдем, любовь моя. Позволь мне попробовать твою курицу, тушенную с травами.

Женщина шевельнулась, зевнула и потянулась как кошка, а он с любовью смотрел на нее.

– День такой теплый. Далеко нам еще идти? – спросила Портия.

– Не очень, хотя я отошлю тебя в Афины, когда встречу легионы Кассия, – отозвался ее муж.

– Я бы предпочла остаться в лагере.

– Ты это говорила сотню раз, но в лагере легиона тебе не место. Это я точно знаю. Я отправлю тебя обратно, прежде чем мы пойдем маршем к берегу.

– Я не понимаю, почему ты должен идти на встречу с Кассием, если берег находится в противоположном направлении.

– Он приводит больше половины армии, Портия. Это же логично – увидеться до того, как начнется сражение, – объяснил Марк. – И в Греции не так уж много мест, где можно выстроить в боевой порядок девяносто тысяч человек. Здесь, во всяком случае, это не получится.

– И как называется место, куда мы идем? – спросила Портия.

– Филиппы, – ответил он, пожимая плечами. – Обычный город, как и любой другой.

* * *

Октавиан глубоко вдохнул морской воздух. Он стоял на утесах над Брундизием, и перед ним на многие тысячи шагов расстилалось море. Солнце грело спину, но он не мог расслабиться, особенно в компании Марка Антония. Отделенному от него пропастью более чем в тридцать лет, новому Цезарю приходилось прилагать все силы, чтобы не смущаться в присутствии этого человека, который знал совсем иной Рим, до того, как первый Цезарь стал властителем и города, и всего остального мира.

Даже с утесов Гай Октавиан не мог видеть берега Греции, прячущиеся за далекой дымкой. Его внимание захватила полоска темно-синего моря, где сражались два флота галер. Они напоминали игрушечные кораблики, и он находился слишком далеко, чтобы слышать приказы или треск катапульт, выстреливающих якорями и камнями.

Виспансий Агриппа обогнул «каблук» Италии прошлой ночью, воспользовавшись спокойствием моря и тихим ветром. Октавиан узнал о том, что флот идет к нему, только утром, когда совершенно вымотанный гонец прибыл с другого побережья полуострова, промчавшись весь путь на огромной скорости и останавливаясь лишь для того, чтобы сменить лошадь. Октавиану и Марку Антонию пришлось подняться на самую высокую точку берега, чтобы увидеть галеры Агриппы, и им сразу стало понятно, что Секста Помпея тоже предупредили об их приближении. Его флот уже выстроился в боевом порядке, когда первые лучи солнца осветили корабли Виспансия. Секст Помпей сразу пошел в атаку, зная, что гребцы противника устали, проведя в пути целую ночь.

– Боги, ты это видел?! – воскликнул Марк Атоний. Он прошел чуть дальше по проложенной по утесам тропе, не отрывая глаз от морской битвы. Он, как и Гай Октавиан, прекрасно понимал, что их будущее в руках Агриппы. Если бы друг Октавиана потерпел поражение, легионы не смогли бы пересечь море без серьезных потерь. К тому же Антоний все еще был сердит из-за того, что ему не сказали о строительстве секретного флота на Авернском озере.

– Что? – спросил преемник Цезаря, не поворачивая головы.

– Рядом с ближайшим к нам горящим кораблем, у скалы, на две галеры левее. Одна только что перевернулась. У твоего друга получается неплохо, несмотря на то что кораблей у противника больше, – восхитился консул.

При напоминании об этом Октавиан скрипнул зубами. Флот Агриппы числом уступал врагу более чем вдвое, хотя «каблук» обогнули почти пятьдесят галер. Наследник Цезаря подозревал, что некоторые из них служили только для того, чтобы отвлечь на себя часть сил Секста Помпея. Конечно, большинство кораблей сражались с полными командами, но некоторые старались протаранить противника и носились на полной скорости. Октавиан увидел, как одна галера носом врезалась в борт другой и та начала тонуть. Но атакующая галера не смогла отцепиться от нее, и теперь обе команды сражались на палубах не только за победу, но и чтобы определить, кому достанется оставшийся на плаву корабль. Весла двигались в попытке отвести судно назад, и Октавиан понял, что атакующий корабль принадлежит к флоту Секста Помпея. Гребцы Агриппы при столкновении кораблей оставляли весла, хватали мечи и выскакивали на верхнюю палубу. Эта тактика таила в себе немалую опасность, потому что галера становилась уязвимой в случае атаки еще одного корабля противника, но столь резкое увеличение солдат имело решающее значение, в чем Октавиан раз за разом и убеждался.

Даже зная, что у кораблей Виспансия красные паруса, он не мог точно сказать, кто одерживает верх. Некоторые галеры Агриппы при легком ветре неуклюже покачивались, словно старые женщины, и Октавиан мог представить себе постоянный ужас, в котором пребывали команды, ожидая большой волны. Ее вполне хватило бы для того, чтобы отправить их на морское дно. Они, конечно, могли чувствовать себя в относительной безопасности, когда гребцы работали веслами, но галеры становились особенно неустойчивыми, если эти люди бросали весла и хватали мечи, чтобы вступить в бой. По крайней мере одно судно уже перевернулось и затонуло от легкого удара тарана.

– Ты можешь сказать, кто побеждает? – спросил Марк Антоний.

Голос его звучал нервно, и Октавиан взглянул на него, прежде чем покачать головой. Марка не отпускало напряжение, как, впрочем, и его: оба понимали, сколь высоки ставки, но при этом не могли повлиять на исход.

– Ничего нельзя сделать! – воскликнул новый Цезарь, а потом, понизив голос, добавил: – Стоя здесь, ничего не сделаешь.

Посмотрев на солнце, он обнаружил, что провел на утесах все утро. Полдень миновал, а битва продолжалась, и все больше кораблей горело, тонуло и переворачивалось, затрудняя маневрирование для остальных. Общее сражение распалось на отдельные поединки, проверку выдержки и воли к победе. Каждый капитан решал, схватиться ли ему еще с одним кораблем противника или постоять в сторонке, давая гребцам передохнуть. Октавиан вдруг осознал, что ничего прекрасного в этом нет. А ведь он почему-то ожидал красоты… Но в реальности этот морской бой напоминал схватку двух старых бойцов, окровавленных, с заплывшими от синяков глазами, но не падающих только потому, что они повисли друг на друге. На кону стояло его будущее, и он взмолился Юлию и Марсу, прося даровать Агриппе победу.

Приемный сын Цезаря не считал себя наивным. Он знал, что некоторые преступления остаются безнаказанными. Воры и убийцы иногда продолжали жить, и очень неплохо, умирая счастливыми и старыми в окружении семьи. Юлий однажды рассказал Октавиану о человеке, который ограбил друга и удачно вложил деньги в дело. Друг его умер в бедности, тогда как вор процветал и стал сенатором. Однако человек имел право добиваться справедливости, пусть даже за нее приходилось бороться. Наследнику Цезаря справедливость не принесли, он должен был ее добиваться и не мог успокоиться, пока оставался в живых хотя бы один Освободитель, пока они продолжали гордиться своим преступлением.

Октавиан видел монету с головой Брута и словами на обороте, объявляющими, что тот «Спаситель Республики». Он стиснул зубы, когда эта монета возникла перед его мысленным взором. Нельзя было допустить, чтобы такие люди творили историю. И он не мог допустить, чтобы преступление превратилось в благородный поступок.

* * *

Секст Помпей видел вокруг себя только отчаяние. Его команда сражалась долгие часы. Они пережили три абордажные атаки, едва успевая развести корабли, прежде чем враг сокрушил их. Лишь несколько человек не получили ранения, многие жадно пили воду и выискивали момент, чтобы передохнуть. Конечно, выносливости им хватало, но только их молодость служила неистощимым источником энергии. Совсем недавно Секст отметил очередной день рождения с легионными капитанами. Они поднимали тосты в его честь, а те, кто помнил его отца, произносили красивые речи. Братья Каска прочитали новую поэму, написанную Горацием, которая широко распространялась в городах. Поэт прославлял Республику как самое великое достижение человеческого ума.

Это счастливое и уже такое далекое воспоминание пришло, когда Помпей смотрел на обломки галер и тела, плавающие вокруг. Никто в Риме не знал, что в самой узкой части полуострова он держал лошадей, чтобы поддерживать связь с Ведием. Он все сделал правильно, но этого оказалось недостаточно. Предупреждение пришло вовремя, он успел выстроить флот к приходу врага и на заре не сомневался в успехе. Однако несколько строк, нацарапанных на пергаменте, не подготовили его ни к убийственной тактике галер, с которыми ему предстояло столкнуться, ни к жутким, со свистом рассекающим воздух якорям, пролетающим над головой. Дважды команде его корабля удалось спастись, перерубая веревки. Они еще лежали на палубе, с вплетенными в них медными проволоками. У них не было ни минуты покоя, чтобы вырвать якоря из бортов и сбросить в воду.

Сексту оставалось только наблюдать, как вражеские галеры разнесли и потопили половину его флота. Начали его корабли хорошо, тараня противника и срезая весла, но на каждый потопленный корабль они теряли три, а то и четыре своих. Вражеские галеры носились, как шершни, выпуская с близкого расстояния зажигательные стрелы, а потом беря его суда на абордаж, пока команда гасила эти стрелы, чтобы не допустить пожара. У Секста ушло слишком много времени, чтобы понять, что половина кораблей, которые противостояли ему, укомплектованы только гребцами и не представляют реальной угрозы. Они все шли под красными парусами, обвисшими или надутыми ветром. Самые опасные прятались среди остальных, перебрасывали двойные абордажные вороны, атаковали его людей, убивали, поджигали захваченные галеры и двигались дальше.

Над морем стелился густой дым, и со всех сторон Помпей слышал скрип и плеск весел. Он не знал, окружают ли его враги, или он может рискнуть, подняв на мачте сигнал сбора. В конце концов он резко отдал команду гребцам идти средним ходом, хотя они выбивались из сил, и после восхода солнца уже не одно мертвое тело пришлось выбросить за борт. О рывках и быстрых маневрах боевой галеры пришлось забыть, рассчитывая лишь на медленное продвижение.

Резкий порыв ветра отнес дым, давая возможность увидеть, что происходит вокруг. Но радости зрелище не принесло. Десятки перевернутых галер напоминали дохлых рыб, всплывших на поверхность, а вокруг плавали человеческие тела. Многие другие суда горели, и, когда воздух очистился от дыма, Помпей увидел три корабля, круживших в боевом порядке, выискивая цель для атаки. На одной стояли катапульты, заряженные якорями. Секст понимал, что они ринутся на него, как только заметят, и отдал приказ разворачивать галеру. Он подумал о сестре Лавинии, которая находилась в каюте: нельзя было допустить, чтобы враги захватили ее.

– Идем к берегу, и как можно быстрее! – скомандовал он. – На последней четверти мили мне нужна таранная скорость. Последний раз, а потом мы высадимся на берег и рассеемся.

Вымотавшиеся донельзя гребцы услышали его голос и прибавили частоту гребков, не обращая внимания на ноющие мышцы. Галера рванула вперед, и Помпей услышал крики за спиной. Вражеские корабли тоже прибавили скорости.

В бою галеру Секста отнесло на многие мили от Брундизия. Он увидел неподалеку песчаную бухту и указал на нее. Его рулевые направили судно к ней.

Лавиния вышла из каюты. Она выглядела зеленой после долгих часов, проведенных в вонючем сумраке. Девушка увидела преследующие их галеры и берег впереди, и у нее оборвалось сердце от жалости к брату. Как античный герой, он стоял на носу и всматривался в воду. Но и тут молодой человек улыбнулся, стоило сестре подойти и коснуться его руки.

– Держись за меня, – велел он. – Если мы на такой скорости напоремся на скалу, удар будет очень сильным. Здешнего побережья я не знаю.

Девушка схватила его за руку, когда корабль вдруг начало трясти и раздался скрежет песка о дно. Секст выругался себе под нос, испугавшись, что галера окончательно сядет на мель у самого берега. Но начальник гребцов отдал приказ, те из последних сил налегли на весла, и тряска прекратилась: судно вновь вышло на глубокую воду.

– Почти на месте! – крикнул Помпей.

И тут у одного из гребцов отказало сердце. Его весло сбило ритм остальных, и галеру начало разворачивать прибоем.

– Все равно близко, – сказал Секст Лавинии.

Он рассчитывал, что галера носом вылезет на песок, но вместо этого ее колотило волнами, ломая весла с одной стороны. Флотоводец протянул сестре руку.

– Пошли, придется тебе замочить одежду.

Вдвоем они спрыгнули в воду и выбежали на берег. Почувствовав песок под ногами, Секст немного успокоился. Вражеские корабли в бухту не заходили. Моряки на них заметили, как галера Помпея едва не села на мель, и теперь противник кружил в море, изредка посылая стрелы, не долетавшие до берега.

Корабль Секста било волнами, и не было сомнений, что прибой скоро разнесет его в щепки, но команде уже ничего не грозило. Они спрыгивали с палубы в воду и выбирались на сушу. На нижней палубе гребцы какое-то время сидели неподвижно, тяжело дыша и приходя в себя после последнего рывка. Потом они оставили весла и тоже покинули галеру. Некоторые просто падали в воду, не в силах сделать несколько шагов до берега. Другие помогали им, вытаскивая ослабевших товарищей из воды на песок.

Когда все собрались, уставшие и вымокшие, Секст и Лавиния посмотрели на море. Оно стало более бурным, и на волнах появились пенные гребни. На суше вдаль уходили выжженные солнцем холмы, пепел их надежд.

Капитан галеры, Квинт, тоже остался жив. Прыгая с галеры, легионный офицер не удержался на ногах и весь вымок, так что теперь напоминал мокрую курицу.

– Какие будут приказы? – спросил он первым делом.

Секст едва не рассмеялся от абсурдности этого вопроса.

– Сможешь ты вывести наших людей отсюда, Квинт? – вздохнул он. – Флота больше нет. Мы снова сухопутные. – На секунду Помпей задумался, потом продолжил: – Могут быть и другие выжившие. Выведи людей на самую высокую точку и осмотри берег. А мы с сестрой пойдем в ближайший город.

Квинт отсалютовал и приказал команде следовать за ним. Моряки поплелись к холмам, чтобы найти уходящую вверх тропу, а Секст остался сидеть на горячем желтом песке, глядя на море. Лавиния наблюдала за ним, не находя слов утешения для брата. Чайки кричали в вышине, галера скрипела под ударами волн. Прошло немало времени, прежде чем он повернул голову и улыбнулся сестре.

– Пошли. – Он взял ее за руку и повел через дюны к холмам, к тропе, которая уводила их от моря, где он потерпел столь жестокое поражение.

– Что теперь? – спросила Лавиния.

Помпей пожал плечами и покачал головой:

– Цезарь и Марк Антоний переправят легионы в Грецию. Я не смогу их остановить.

– Нет, Секст. Я про другое. Что будет с нами?

В ответ бывший флотоводец указал на маленький кошель, висящий у него на ремне:

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. У меня есть драгоценные камни и золотые монеты. Если доберемся до города, будем там в полной безопасности. Потом отправимся в Испанию, где еще есть люди, которые помнят нашего отца, Лавиния. Они нас укроют.

Тропу брат и сестра нашли, но очень крутую, и им пришлось подниматься по ней вверх, хватаясь за кусты. Им вспомнилось время, когда они еще детьми вот так лазали по горам. Секст первым взобрался на гребень, опередив Лавинию на несколько шагов, и остановился в ужасе от того, что увидел перед собой. С губ его сорвался стон, в котором слышались злость и отчаяние. Лавиния удивленно взглянула на брата, но через мгновение тоже добралась до гребня и все поняла.

Капитан Квинт стоял в окружении тех, кто ушел вместе с ним. Все замерли со связанными руками, опустив головы. Цепочка легионеров с любопытством поглядывала на появившихся брата с сестрой.

Центурион в шлеме с плюмажем выступил вперед, переводя взгляд с одного на другую.

– Секст Помпей? – спросил он. – У меня приказ триумвиров Юлия Цезаря и Марка Антоний на твой арест. Твое имя в проскрипционном списке.

Секст повернулся к сестре, стоявшей чуть позади, и протянул ей кошель, так чтобы этого никто не видел.

– Спасибо, что показала мне тропу, – сказал он ей и отступил от нее на шаг.

Глаза центуриона блеснули. От него не укрылся одинаковый цвет волос Секста и Лавинии. Но девушку явно переполнял ужас. Центурион откашлялся, приняв быстрое решение. У него самого были дочери, а в приказе ничего не говорилось про сестру Помпея.

– Если ты не доставишь нам хлопот, я прикажу одному из своих людей отвести… местную девушку в город, – предложил он арестованному.

Секст чуть ссутулился, пытаясь скрыть страх, охвативший его при виде легионеров. Он знал, что такое проскрипционный список, и по радостным лицам солдат понимал, что они уже прикидывают, как потратят награду, назначенную за его голову.

– Спасибо, центурион. – Он на мгновение закрыл глаза и покачнулся от усталости, наконец-то свалившейся на плечи. – Я буду тебе признателен, если ты выберешь в сопровождающие… достойного человека.

– Об этом не волнуйся. Мы с женщинами не воюем.

Секст видел, как Лавиния смотрела на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами, когда широкоплечий легионер мягко взял ее за руку и повел вниз по тропе.

Глава 26

Октавиан не просто вымотался. Он подозревал, что для описания его состояния требуется новое слово, а этап «вымотаться» он миновал неделями раньше. Речь шла не о том, что он не спал или не ел. В этом молодой человек себе не отказывал: иногда он спал как убитый, чтобы подняться вновь несколько часов спустя. Однако каждый день приносил с собой столько новых вопросов, которые требовали немедленного решения, что триумвир трудился в поте лица с того самого момента, когда поднимался еще до прихода зари, и пока наконец не падал на кровать, обычно в одежде. Реализация сложнейшей задачи по перемещению и снабжению двадцати легионов вместе с дополнительными войсками требовала участия тысяч людей, целой армии конторщиков и поставщиков. Все они выполняли отданные им приказы, но иногда ничего не могли сделать без личного участия правителя.

Именно в этой области Марк Антоний не выказывал особенного таланта, и Октавиан подозревал, что тот рад переложить на него основную нагрузку. Если бывший консул соглашался что-то сделать, Октавиан обнаруживал, что без его личного вмешательства никто не ударял пальцем о палец. В результате молодой человек не мог отделаться от мысли, что им тонко манипулируют. Если бы он не доводил дело до конца, легионы до сих пор оставались бы в Италии, дожидаясь, когда же их переправят в Грецию.

Обеспечение безопасности Рима на период его отсутствия – военная кампания требовала времени – стало для Гая Октавиана транспортно-снабженческим кошмаром. Второго консула, Педия, вполне устраивало руководство сенатом, благо никакого сопротивления никто не оказывал, но все остальное!.. Десятки тысяч людей требовали огромного количества провианта и воды. После месяцев блокады наследник Цезаря забрал для солдат треть запасов зерна из городских хранилищ, что не способствовало улучшению настроения горожан. Однако Октавиан понимал, что снабжение может сыграть решающую роль в борьбе с Брутом и Кассием. Голодные солдаты никогда не сражались с полной отдачей.

Он сомневался, что его противников одолевали те же заботы. Они могли собрать провизию и солдат со всего востока, а о последствиях думать позже. Иногда у Октавиана возникала мысль, что в Греции он сможет высадиться только лет через двенадцать, которые уйдут на наведение порядка в римских землях.

Легионы, которые он оставлял в Риме, выглядели вполне пристойно, но тот, кто разбирался в военном деле, сразу увидел бы, что их подготовка только началась. И тут Марк Антоний тоже не проявил заинтересованности. Это он, Октавиан, набрал три легиона в самой Италии, выплачивая вознаграждение молодых людям, которые поступали на военную службу, а потом отвел их, еще не пришедших в себя от столь резкой жизненной перемены, в лагеря для подготовки.

Преемник Юлия чувствовал мягкое покачивание палубы галеры под ногами. Они ждали восхода солнца, чтобы причалить к берегу. За этот месяц Октавиан в пятый раз пересекал море. Каждый час светового времени использовался для переброски в Грецию солдат на заполненных до отказа галерах, но они все-таки потеряли два корабля и шестьсот человек в одном из первых переходов. Галеры столкнулись и перевернулись так далеко от берега, что никто не смог спастись. После этого капитаны стали более осторожными, но переброска солдат замедлилась, и вся операция заняла на неделю больше, чем планировалось.

Октавиан посмотрел на восток, на просветлевшее небо. Тьма уходила с греческого берега, где собиралась армия, готовясь к походу вглубь полуострова. Молодой консул покачал головой, думая о грандиозности поставленной задачи. Никогда раньше в одном месте не собиралось двадцать легионов. Сто тысяч солдат плюс сорок тысяч вспомогательных войск и обслуги, да еще тринадцать тысяч всадников, которых Агриппа сумел каким-то чудом перевезти на своих галерах. Армия заняла все побережье, новые дороги протянулись на тысячи шагов, к лагерям, где размещались прибывающие солдаты, и складам для всех необходимых припасов.

Новый Цезарь застонал при мысли о том, сколько все это стоило. Казна Рима опустела. Он убедился в этом сам, пройдя по хранилищам аргентариев и сената. Его приказы с требованием увеличить производство, отправленные на все шахты, где добывались золото и серебро, и монетные дворы, ничего не дали: все и так работали на пределе. Но он знал, что денег в Риме хватало: некоторые сенаторы заработали целые состояния на проскрипциях и ссужая золото под высокие проценты во время кризиса. Октавиан выдал расписки на десять миллионов ауреев. Он знал, что этот долг будет тяжелой ношей висеть на государстве добрых полвека, но не видел другого выхода. Какое-то время он придерживал деньги, которые унаследовал, но потом пустил их на военные расходы и теперь старался не думать о том, как быстро они утекли.

Рассветало быстро, и капитан галеры уже выбрал место для швартовки у одной из новых пристаней. Он быстро и ловко подвел корабль к берегу. Октавиан подождал, пока абордажный ворон перекинут с левого борта на пристань, и ступил на него.

Десяток человек дожидались его, и он заставил себя улыбнуться, но улыбка тут же стала искренней, потому что среди встречающих он увидел и Мецената, и Агриппу. Однако в следующий момент у наследника Цезаря создалось ощущение, что эта маленькая толпа буквально проглотила его: каждый требовал внимания, и на него навалилась апатия, застилающая разум туманом. Октавиан тряхнул головой, разгоняя этот туман, и вновь заставил себя быстро соображать и еще быстрее реагировать.

Он не мог понять, что с ним происходит. Да, он молод, и здоровье у него крепкое, но сон и еда больше не восстанавливали ни его дух, ни плоть. Каждое утро триумвир просыпался в полном замешательстве, борясь с невидимыми кошмарами, прежде чем понимал, что уже не спит. Умывшись и одевшись, он возвращался к работе и вынужден был напрягать мозг в поисках правильных ответов и решений.

– Дайте консулу пройти, слышите? – внезапно рявкнул Агриппа.

Октавиан тряхнул головой. Перед глазами прояснилось. Он уходил от пристани, но люди со всех сторон задавали вопросы и пытались показать ему какие-то документы. Молодой человек понимал, что что-то отвечал им, но не мог вспомнить, что именно. Агриппа по пустым глазам друга догадался: что-то не так – и, воспользовавшись своими габаритами, оттолкнул некоторых просителей, несмотря на их недовольство.

– Нет, Пентий, не настолько это важно, – услышал Октавиан голос Мецената, отвечающего на чью-то просьбу. – А теперь на минутку избавьте нас от вашего шума. Армия не погибнет, если вы чуть подождете, так?

Октавиан не знал, с кем говорил его друг, но ответ этого человека Меценату не понравился: он надвинулся на него, и парочка отстала, сцепившись в жарком споре.

За прошедший месяц порт Диррахий изменился до неузнаваемости. «С легионами это не проблема, – отрешенно подумал Октавиан. – Они могут построить что угодно». Он огляделся, выйдя на дорогу, которая вела в теперь уже большой город. Огромные склады, в которых под надежной охраной хранилось продовольствие и снаряжение, тянулись по обе ее стороны. Легионы валили лес и пилили доски, которые потом сбивали вместе, строя целые улицы. Мастерские и кузни работали день и ночь, воздух наполняла вонь кожевенных чанов. Всему этому хозяйству предстояло остаться здесь, но легионеры уходили отсюда в сандалиях, подбитых новыми гвоздями, а экстраординарии – с починенной или замененной упряжью. Новый Цезарь видел тысячи приказов по реквизиции и перевозке, и теперь, когда он шагал по дороге, подробности кружились у него перед глазами.

Конечно, все просители могли сопровождать Октавиана Фурина по огромному лагерю. Но когда он поравнялся с первыми палатками легионеров, Меценату и Агриппе удалось убедить остальных не привлекать громкими криками его внимания. В прошлый раз Октавиан остановил Агриппу, когда тот намеревался столкнуть особо назойливого поставщика в море вместе со всеми его документами, но на этот раз его охватила странная летаргия, не позволявшая открыть рот, и он лишь наблюдал, как здоровяк объяснял кому-то еще, куда тому следует идти с его требованиями.

После этого они пошли дальше втроем, и Агриппа сердито оглядывался, чтобы убедиться, что никто не смеет приблизиться к ним.

– Слава богам, это последний раз, – облегченно выдохнул Агриппа.

Солнце только поднималось, дорога сверкала под его лучами, а безоблачное синее небо обещало еще один жаркий день. Они проходили через старый лагерь, где солдаты появились шестью неделями раньше. Легионы всегда вставали рано, по привычке и заведенному порядку, так что вокруг уже мельтешили тысячи людей. Некоторые ели овсянку и пили отвары из трав, а многие уже начали боевые тренировки, разминая мышцы, затекшие после ночевки на каменистой земле. Атмосфера в лагере царила дружелюбная, легионеры приветствовали Агриппу, издали замечая его крупную фигуру и указывая на него соседям по палатке. Он быстро стал знаменитостью: человек, уничтоживший флот Секста Помпея и позволивший армии переправиться в Грецию.

Октавиан поднялся на вершину холма, оглядел лежащую дальше равнину и вдруг почувствовал, будто что-то тяжелое давит ему на глаза. В утреннем свете он не сумел разглядеть границу огромного лагеря, простирающегося во все стороны. Требовалось более острое, чем у него, зрение, чтобы увидеть линию раздела между двумя армиями, однако она существовала. Марк Антоний самостоятельно командовал своими легионами, и Октавиан ощутил злость при воспоминании о еще одном источнике раздражения. Его соправитель настоял на том, чтобы переправиться первым. В результате легионы Антония заняли лучшие места, в тени и рядом с водой, а потом бывшему консулу хватило наглости жаловаться на каждый потерянный день, пока Октавиан переправлял в Грецию своих солдат. Находясь вдали от Рима, Марк Антоний полностью игнорировал множество домашних проблем, сосредоточившись только на своих войсках и разведке территории, которая лежала впереди. Поначалу очередность переправы казалась мелочью, но теперь легионы Марка автоматически, без официального решения, оказывались в авангарде общей колонны. Октавиан обнаружил, что покусывает нижнюю губу, и грустно улыбнулся при мысли, что оставшийся в Риме Педий поступает аналогично, прежде всего заботясь о своих интересах.

– Ты поел? – спросил Меценат.

Новый Цезарь поднял голову. Его глаза оставались пустыми, но он пытался обдумать ответ. Ему вспомнилась миска овсянки с медом, но, возможно, это был вчерашний завтрак. Такие мелочи, как еда, тонули в круговерти других дел, а молодой человек слишком устал, чтобы задумываться о них и загружать ими свою память.

– Я не голоден, – ответил он, хотя передумал, еще когда произносил эти слова, осознав, что есть ему как раз хочется. Тут энергии у него вдруг прибавилось, и взгляд триумвира прояснился. – Последних лошадей привезут к полудню, – сказал он. – Начальник порта в Брундизии поклялся мне в этом. Обещал, что они будут здесь, чего бы это ни стоило. Переправа закончена, Меценат. Сегодня мы можем выступить.

Цильний Меценат заметил, что у Октавиана дрожат руки, и на лице у него появилась тревога. Он бросил взгляд на Агриппу, а потом перевел его на руки Октавиана, привлекая внимание здоровяка.

– Я думаю, сначала тебе надо поесть, – заявил он. – Даже если Марк Антоний двинет свои легионы в этот самый момент, далеко ему не уйти. Съешь что-нибудь горячее, а потом приляг. Клянусь богами, ты выглядишь вымотанным, Октавиан.

– Не вымотанным, – пробормотал преемник Цезаря. – Нужно новое слово. – Усилием воли он чуть выпрямился и попытался навести порядок в налезающих друг на друга мыслях. – Да, я что-нибудь поем. Агриппа, пожалуйста, приведи ко мне этих людей. Я не могу их игнорировать.

– Очень даже можешь, я тебе постоянно твержу об этом, – ответил Виспансий Агриппа. – Я с ними поговорю и разберусь, есть ли среди их просьб что-то действительно неотложное. Сомневаюсь, чтобы такого набралось много, с учетом ситуации.

– Хорошо, – кивнул Октавиан, не скрывая облегчения. Его тошнило от мелочей. Как и окружающим его солдатам, ему хотелось двинуться в путь, хотелось сражаться. В списке приоритетов больше не значилась покупка тысячи седел у какого-нибудь греческого купца.

Втроем друзья подошли к командному шатру, и сердце Октавиана упало: его дожидалась еще дюжина людей, лица которых просияли при виде консула.

* * *

Марк Антоний спешился, пребывая в прекрасном расположении духа. Его командный шатер находился на переднем крае лагеря переправившихся в Грецию легионов. У него вошло в привычку по утрам объезжать внешний периметр, зная, что солдаты узнают его по сверкающей броне и это поднимает их боевой дух. Ему хотелось, чтобы каждый день его видело как можно больше людей. Тем самым триумвир напоминал им, что сражаться они будут под началом конкретного человека – а не обезличенного сената. Он давно уже исходил из того, что такое очень важно, когда речь шла о моральном духе отдельно взятых легионов, а те, которыми он командовал, состояли по большей части из незнакомцев. Лишь некоторые помнили его по военным кампаниям Юлия, и, когда они приветствовали Марка Антония, он останавливался и проводил с ними минуту-другую, зная, что эти минуты они будут помнить до конца своей жизни. От него это не требовало особых усилий, зато простые солдаты млели от восторга, когда командующий беседовал с ними, а если он вспоминал имя и место, где они встречались в далеком прошлом, не находили себе места от счастья. Люди, которые в молодости сражались с Верцингеторигом, стали старшими солдатами, а кое-кто дослужился за прошедшие годы и до еще более высокого звания. И если память услужливо подбрасывала эпизод из тех дней, Антоний не мог поверить, что прошло так много времени. Он чувствовал себя стариком.

– Легаты, – обратился он к ожидающим его людям. – Какое прекрасное утро! Есть новости с побережья?

Этот вопрос он задавал каждый день и, откровенно говоря, не мог понять, что так задерживает Октавиана. Случалось, что его подмывало повести легионы вглубь материка, чтобы Октавиан догонял его, но здравый смысл всякий раз перебивал этот импульс. Среди местного населения у Антония хватало шпионов и информаторов, и он знал, что Брут с Кассием собрали огромную армию. Ему могли понадобиться все существующие легионы, и даже еще несколько.

Мысль о том, что Рим будет в руках таких людей, как консул Педий, настолько тревожила Марка, что он оставил в Италии Лепида. Третий триумвир получал возможность пересидеть конфликт в относительной безопасности, но, по крайней мере, Антоний мог не волноваться, что потеряет Рим, сражаясь с его врагами. После убийства Цезаря жизнь преподнесла ему немало сюрпризов, но он полностью доверял бывшему галльскому наместнику, потому что честолюбие у того отсутствовало полностью.

В результате Марку Антонию пришлось назначить другого командующего своим левым крылом. Он не знал, является ли Понтий Фабий самым способным из его генералов, но тот был старше всех и прослужил двадцать пять лет, занимая все должности, от сенатора до легионного трибуна. Антоний обратил внимание, что его заместитель стоял чуть в стороне, и его не удивило, что именно Понтий заговорил от лица всех легатов.

– Последние корабли прибыли, триумвир, – доложил он. – Есть надежда, что мы выступим сегодня. – Он улыбался, произнося эти слова, зная, как давно ждали эту весть.

Марк Антоний на мгновение обратил взор к небесам.

– Жаль, что эти новости не прибыли вчера. Тогда мы бы уже были на марше. Тем не менее приятно слышать, – отозвался он.

Приложив определенные усилия, триумвир воздержался от критики Октавиана, словно раньше не делал этого постоянно. В результате практически все полагали, что находятся в главной армии, которую сдерживает второсортный довесок.

– Легионы готовы к маршу? – спросил Антоний собравшихся.

Все закивали. Триумвир возвышался над ними на голову, и энергия била в нем ключом. Он хлопнул Понтия по плечу, проходя мимо, и потребовал подавать завтрак. Слуги бросились исполнять приказ.

– Сегодня наш день. Составьте мне компанию, – пригласил он легатов. – У меня даже есть свежий хлеб, только не спрашивайте, где я его взял. Мой поставщик – или гений, или вор. Я еще не решил, какой ответ правильный.

Все заулыбались, заняли привычные места в командном шатре и получили от слуг по чаше воды, только что принесенной из родника. Задержался только Понтий, чтобы отдать соответствующие приказы. Все двенадцать легионов начали паковаться, чтобы поскорее оставить берег позади.

– Когда мы здесь закончим, пошли гонца к Цезарю! – крикнул Марк Антоний своему заместителю. – Этим утром я ухожу на восток. Увидимся на следующей стоянке. – Он взял чашу с водой, чтобы запить хлеб, поковырялся в тарелке с вареными овощами и оглядел стол в поисках чего-то более съедобного. – Если, конечно, он сможет нас догнать.

Мужчины за столом, конечно же, засмеялись, хотя уже думали о предстоящей кампании. Проблема состояла не в том, чтобы найти вражескую армию. Все донесения сообщали об одном и том же: Брут и Кассий нашли для своих легионов отличную позицию и укрепляли ее не один месяц. Для каждого легата этот сценарий считался наихудшим: наступать на хорошо обученных солдат, которые выстроили мощную оборону. Никто из них не придал особого значения названию города, сообщенному разведчиками. Филиппы, возможно, и назвали в честь Филиппа Македонского, отца Александра Великого, но для римлян, завтракающих в командном шатре в то утро, это был просто еще один греческий город, расположенный в двухстах пятидесяти тысячах шагов к востоку, до которого они могли дойти за двенадцать дней, а то и быстрее. Как у охотничьих собак, марш укрепил бы их ноги и согнал лишний жир. Они прибыли бы туда готовыми согнуть в бараний рог любого, кто посмел противопоставить себя воле Рима.

Слова Марка Антония стали быстро известны легионам Цезаря, расквартированным на берегу. И даже если бы Понтий Фабий не был кузеном Мецената, Гай Октавиан получал всю информацию о передвижениях и намерениях своего коллеги как минимум еще от пяти источников. Октавиан находил полезным держать доверенных людей в ближайшем окружении других триумвиров, следуя совету, который несколькими месяцами раньше дал ему Педий. Речь шла не о доверии или его отсутствии. Новый Цезарь уже давно целиком и полностью принял мнение Агриппы: командующему прежде всего необходима информация, и человек никогда не будет слепым, если каждый день ему будет докладывать о происходящем тысяча глаз.

Когда в полдень легионы Марка Антония двинулись в путь под звуки горнов и радостный рев солдат, которые после долгих месяцев подготовки сделали первый шаг к битве, триумвир в удивлении дернулся, услышав те же горны и рев у себя за спиной: легионы Цезаря синхронно снялись с места.

Глава 27

Город Филиппы строили как крепость в горах, но триста лет – большой срок, чтобы смотреть на север в ожидании мародерствующих племен. В результате исходные каменные стены и агора остались на месте, но их окружили сотни других домов, образовавших узкие улицы вдоль гребня холмов. Кассий порадовался, увидев маленький храм Филиппу Македонскому, спрятавшийся на купеческой улице. Он знал другого человека, объявившего о своей божественности, и эта мысль вызвала у него улыбку. Если бы не хорошая дорога к побережью, маленький город давно бы зачах вместе со славой своего основателя, а может, и самого Александра.

Поначалу городок играл лишь роль сборного пункта, куда Кассий и Брут намеревались привести свои легионы, дожидаясь, пока Секст Помпей серьезно ослабит армию Октавиана и Марка Антония, пытающуюся переправиться в Грецию. Когда же в Филиппы пришли новости о проигранных Помпеем морских сражениях, Брут и Кассий изменили свои планы и начали подыскивать наилучшее место для битвы. Марк Брут первым предложил сделать Филиппы основой их оборонительной линии. Они располагали выходом к морю по Эгнатиевой дороге[23], построенной на месте более старой и позволяющей перебрасывать любое число людей и количество снаряжения. Филиппы располагались на гребне холмов и были практически неуязвимы с запада, как и рассчитывал отец Александра Великого при выборе места для крепости. С точки зрения Гая Кассия, плюсом служила высокая гора с отвесным склоном на юге и раскинувшееся у ее подножия болото. Зимой выпало много дождей, так что ни один легион не смог бы форсировать это топкое место.

Когда Кассий и Брут решили превратить Филиппы в свой командный пункт, солдаты выстроили массивный деревянный частокол по краю болота. Сочетание особенностей местности и римского мастерства обещали, что город не будет атакован и с этого направления. При этом с севера Филиппы прикрывали горы, а на востоке лежало море. Враг мог подойти только с запада, чтоб попасть под удар боевых машин двадцати римских легионов. Его ожидали и деревянные копья, и железные стрелы луков-скорпионов, и тяжелые камни катапульт.

Прошло больше месяца с того дня, как поступили первые донесения о высадке в Диррахии. Оба командующих посылали на разведку все больше экстраординариев. Кассий привел из Сирии парфянских конных лучников, которые точно поражали цель, даже мчась галопом по пересеченной местности. Постоянные стычки указывали, что легионы Октавиана и Марка Антония обязательно подойдут, но пока дело только ими и ограничивалось. А Кассий и Брут стремились узнать как можно больше и о противостоящей им армии, и о местности, по которой она будет продвигаться к их линии обороны.

Старый Кассий Лонгин тихонько рыгнул в кулак, глядя на болота. Он ел то же самое, что и легионеры, и пища эта не сильно ему нравилась. С другой стороны, пребывание на одном месте позволило пополнить запасы продовольствия и амуниции. Командующий прекрасно понимал, что галеры, захваченные у Секста, могут в самом скором времени блокировать побережье Греции. Не получали они с Брутом известий и от братьев Каска. Кассий полагал, что они или утонули, или погибли при разгроме флота Помпея.

Гай Кассий подозревал, что он слишком много и часто думает о втором командующем их армии, а не о тех людях, которые им противостояли. Марк Брут по-прежнему оставался для него загадкой, пусть они и знали друг друга очень давно. Убийца Цезаря словно не старился и оставался таким же, как и в те далекие дни, когда занимался боевой подготовкой экстраординариев. Командир парфянских стрелков ходил за Брутом, как верный пес, радуясь любому доброму слову римлянина. От мысли об этом настроение Кассия не улучшилось. Марк каким-то образом завоевывал уважение всех, кто его окружал, не прилагая к этому никаких усилий. Сам Кассий таким даром не обладал и злился, когда его легаты, разговаривая с ним, искали взглядом Брута. Они ждали от него одобрительного кивка, забывая о Кассии. Рыгнув снова, командующий мрачно подумал о том, как торжественно провожали легионы жену Брута, когда она уезжала.

Кассий задумался, не следовало ли ему вновь поднять вопрос о командовании правым флангом. Легионы обычно полагали, что именно на правом фланге находится командир всей армии, а Брут вывел своих военных на гребень холмов, ни с кем не советуясь. Его легионерам предстояло принять на себя основной удар, но это, казалось, приносило им лишь радость и гордость.

Командующий стер с лица все следы неудовольствия, прежде чем сел на коня и поехал вдоль гребня, излучая – во всяком случае, как ему казалось – доброжелательность и уверенность в себе. Ему хотелось, чтобы окружающие видели его именно таким. По левую руку от него птички ловили насекомых, порхая над болотами, тогда как впереди не такой уж пологий склон вел к западной равнине. Именно на вершине склона Брут расположил свои легионы в ожидании врага. Кассий мог кивать только себе самому, проезжая по расположению своих сирийских легионов. Они как раз ели, и он видел, как напрягались и салютовали ему те, кто его замечал. Другие поднимались, едва не вываливая на землю содержимое деревянных тарелок. Пожилой командующий рассеянно махал им рукой, предлагая вернуться к еде, сам же думая о том, как еще можно улучшить позицию.

– Хорошо, что мы расположились здесь, – пробормотал он себе под нос. Он знал, что Филипп Македонский выбрал это место, чтобы сдерживать орды фракийских племен, но вроде бы на этот город так никто и не напал. Ни в болотах, ни на равнине около города никогда не проливалась кровь. «Теперь все изменится, – подумал Кассий с удовлетворенностью и ужасом. – Лучшая кровь Рима зальет все вокруг». Но он понимал, что по-другому не бывать.

Он поравнялся с легионерами, сидевшими под оливковым деревом, таким старым, что его мог посадить сам Филипп. Те поднялись, прежде чем он успел их остановить.

– Мы готовы к бою! – крикнул один.

Кассий кивнул в ответ. Он знал, что они готовы. Не только эта группа – все. И теперь ему требовалось одно: чтобы Марк Антоний и Октавиан чуть переоценили свои силы и сломали себе хребет, бросившись на позицию их легионов, защищенную, как никакая другая.

* * *

Октавиан щурился на солнце, а в голове у него в такт ударам сердца ухала боль. За прошедшие восемь дней он привык к жажде, понимая, что верхом ехать проще, чем маршировать. Легионам приходилось ждать приказа на остановку, прежде чем они могли выстроиться в очередь, чтобы наполнить свинцовые фляжки чистой водой. Наиболее опытные солдаты пили экономно, рассчитывая время между остановками, так что при подходе к каждой у них оставалось немного воды.

В первый день они прошли от побережья двадцать тысяч шагов, во второй – почти двадцать четыре. Такой и осталась их средняя скорость: легионы поймали темп, а мышцы солдат окрепли. Любимым занятием для них стал подсчет пройденного расстояния. При шаге в три стопы, умноженном на число шагов, не составляло труда получить искомый результат. Даже без карт легионы представляли себе, сколько уже пройдено и сколько осталось.

Когда они остановились в полдень, Октавиан нашел место в тени дерева у дороги, вытер с лица пот и посмотрел на свою полированную стальную флягу на медной цепочке. Он знал, что ее надо наполнить, но во рту у него еще оставался металлический привкус после последнего глотка, и молодой человек боялся, что от теплой, как кровь, воды его вытошнит. Но следующую остановку отделяли от этой долгие часы, и Октавиан понимал, что должен встать и наполнить флягу из одной из бочек, которые следовали за легионами, или попросить кого-то это сделать. Но никто не появлялся. Водовозы сейчас подъедут, сказал он себе. Однако солнце жарило все сильнее, и головная боль не уходила, только усиливаясь.

Консул покачал головой, пытаясь стряхнуть пот, заливавший глаза. Вокруг никто особо не страдал от жары. Меценат и Агриппа вообще выглядели свеженькими и расслабленными. Они стояли неподалеку, о чем-то болтая.

Гай Октавиан раскрыл рот как мог широко, чувствуя, как хрустнула челюсть, с тем чтобы прийти в чувство. В последнее время он не фехтовал на учебных мечах с Меценатом и Агриппой и даже не бегал. Может, причина заключалась в этом? Он вышел из формы и чувствовал это. Холодная вода, конечно же, могла помочь. Привкус металла во рту усилился, и его замутило.

– Цезарь? – услышал он голос.

«Меценат», – подумал молодой человек и открыл рот, чтобы ответить, но голова чуть не лопнула от боли, заставив его застонать. Октавиан обмяк, сползая со ствола, у которого сидел, и повалился на землю. Пот крупными каплями скатывался с его лица.

– Проклятие! Цезарь! – кричал кто-то рядом с ним.

Он слышал слова, но содержимое желудка уже поднялось к горлу. Обуздать рвотный рефлекс Октавиан не смог. Он почувствовал сильные руки, подхватившие его, а мгновением позже словно соскользнул с обрыва в ревущую тьму.

* * *

Меценат прикрыл глаза, наблюдая, как вдали легионы Марка Антония переваливают через очередной холм. Он отправил посыльного с сообщением, что Цезарь заболел. Сохранить это в секрете не представлялось возможным. Несмотря на публичные заявления триумвиров о братской дружбе, Марк Антоний с подозрением отнесся бы к известию, что его союзник остановил своих солдат, тогда как он продолжил марш к вражеским позициям.

Легионы не остановились, и Цильний Меценат облегченно вздохнул. Меньше всего ему хотелось услышать громкий голос Марка Антония с предложением помощи. Лучшие легионные лекари уже занимались Октавианом, хотя его друг не особо надеялся на успех. Они умели отрезать раздробленную конечность и могли остановить кровь, прижигая рану железом. Раненые солдаты иной раз выживали после их лечения, а кое-кто даже выкарабкивался после лихорадки, которая обычно следовала за такими операциями. Однако раны на теле Октавиана отсутствовали, если не считать укусов каких-то насекомых, которые набросились на них в песчаных дюнах. Меценат лениво почесывал такие же укусы на собственной коже, гадая, как скоро им прикажут идти вперед, с командующим или без.

Во второй половине дня каждый из восьми легатов побывал в палатке лекарей. Люди попрятались в тени деревьев. Все почувствовали безмерное облегчение, когда солнце покатилось к западу и тени заметно удлинись. С другой стороны, эти тени всем напоминали о потерянных часах.

Агриппа вышел из палатки. Выглядел он подавленным.

– Как он? – спросил Меценат.

– Весь горит, – вздохнул его товарищ. – Какое-то время начал говорить, но всего лишь бредил. Он еще не очнулся.

Цильний огляделся, чтобы убедиться, что их не подслушивают. Легаты Буччо, Силва и Либурний тесной кучкой стояли неподалеку, и он наклонился к другу.

– Как думаешь, это падучая болезнь? Приступ которой мы уже видели?

Агриппа пожал плечами:

– Что я знаю о медицине? Его мочевой пузырь не опорожнился, слава богам. Между прочим, хорошая идея – накрыть его попоной. Я… рассказал лекарям о том случае.

Меценат резко глянул на него:

– Зачем? Он не говорил, что хочет, чтобы об этом знал кто-то еще.

– Я подумал, что они быстрее смогут его вылечить, если будут знать предысторию. Нам придется как-то это объяснять, Меценат. Или ты думаешь, что мы сможем остаться здесь на несколько дней и никто не будет задавать вопросы? В любом случае сказанного не вернешь. Я думаю, ему это не повредит. Все знают, что эта болезнь была у Цезаря… и у Александра.

Цильний Меценат на мгновение задумался.

– Пожалуй, – согласился он. – Я напомню об этом, может, после того, как выпью с несколькими легатами. Скажу, что болезнь вызвало пребывание на земле Александра.

– Это нелепо, – фыркнул Агриппа.

– Но правдоподобно. Благородная болезнь Цезаря. Это означает, что в нем течет кровь Цезаря и их связывает не только имя. Скажу им, что вреда она ему не принесет.

Друзья замолчали, стоя в ожидании, что из палатки лекарей придет весть об улучшении состояния Октавиана.

– Нам он нужен, Агриппа, – нарушил долгую паузу Меценат. – Только он связывает все воедино.

– Имя Цезаря… – начал было Виспансий.

– Не только имя. И не только кровь, – возразил Цильний. – Люди тянутся к нему. Боги, и он ведет себя так, будто рожден для этого! Такую огромную армию никогда не собирали, если не считать той, что противостоит нам. Занимайся этим Марк Антоний, мы бы до сих пор оставались в Риме, и ты это знаешь.

Меценат небрежно отбросил ногой камень:

– Он взял на себя командование легионами на Марсовом поле… и они его приняли. Если бы он захотел вырезать сенат, то мог бы это сделать, там и тогда. Только чувство чести остановило его, а так он в одну ночь стал бы императором. Клянусь богами, Агриппа, подумай об этом! Он обратился к римским легатам после того, как погибли консулы, и они присоединились к нему. Именно тебе Октавиан поручил создание флота. Кто еще с этим бы справился? Возможно, у него все-таки есть что-то в крови! Но он нужен нам сейчас, иначе эта армия станет армией Марка Антония и все, что сделал Октавиан, само упадет ему в руки.

– В прошлый раз он быстро оклемался, – наконец ответил Агриппа.

Меценат устало вздохнул:

– В прошлый раз не было лихорадки. Этот приступ более тяжелый, эта болезнь страшнее. Я молюсь, чтобы завтра он поправился, но, если этого не случится, нам все равно придется двинуться дальше. Марк Антоний на этом настоит.

– Я смогу сделать носилки, – ответил Агриппа. – Может, подвесим их между двух лошадей… – Он замолчал, уже прикидывая, как это осуществить. – Такое возможно.

К заре следующего утра Антоний уже прислал гонцов, чтобы выяснить, куда подевался его арьергард. И, словно зная, что Октавиан по-прежнему без сознания, его соправитель приказал как можно быстрее догнать его.

Виспансий Агриппа работал быстро, разобрав на доски водовозную телегу и используя захваченные с собой инструменты. Солнце едва показалось над горизонтом, когда он забил последний гвоздь и удовлетворенно осмотрел творение своих рук. Конечно, ничего изысканного не получилось, но навес прикрывал носилки от прямых лучей солнца, и Виспансий отдал указание по пути регулярно смачивать губы Октавиана водой.

Их друг не подавал признаков жизни, когда носилки закрепили к седлу одной лошади. С другой стороны Агриппа поставил своего коня, но вся конструкция сильно шаталась, поэтому он сдался и подозвал легионеров, чтобы они держали носилки по очереди. Несколько раз они с Меценатом сменяли легионеров, наблюдая за больным.

Весь этот долгий, трудный день они шли на восток под палящим солнцем. В полдень на очередной остановке Агриппа и Меценат намеревались передать носилки двум легионерам. Они не удивились, когда к ним на глазах легионов подъехали два легата – Флавий Силва и Буччо. Буччо был одним из тех, кто предпочел поднять мятеж, но не нападать на занявшего Форум Гая Октавиана. Он поставил будущее на Цезаря, и на его лице, естественно, читалась тревога. Флавий Силва отдал свою честь в руки этого молодого человека, когда принес ему клятву верности на Марсовом поле. Ни один из них не хотел, чтобы Октавиан потерпел неудачу, пройдя столь долгий путь.

Меценат воспользовался моментом, когда легаты стояли рядом с Агриппой, загораживая его больного друга от всех.

– Пожалуйста, постойте на этом месте, – попросил он их, после чего осторожно развязал ремни, удерживающие Октавиана на носилках, сунул руки под простыню и достал наполовину наполненный бурдюк для вина. Буччо в недоумении уставился на него, но тут же сообразил, что это значит.

– Умно, – прокомментировал он.

– Это придумал Агриппа, – ответил Цильний. Он отошел к кустам, чтобы вылить мочу, и сразу же вернулся. – Самое трудное – пристроить бурдюк вновь. Кто-нибудь хочет попробовать?

– Нет-нет, – ответил Силва. – Такое могут делать только близкие друзья.

Меценат вздохнул:

– Никогда не думал об этом… ну да ладно, он ведь и есть мой друг. Я попрошу вас закрыть меня от ненужных взглядов. И если можно, никому об этом не говорите.

Молодой человек вернул пустой бурдюк под простыню, и его лицо напряглось. Какое-то время он шевелил там руками, потом вытащил их, уже пустые, и завязал ремни.

– До вечера хватит. Меня так и подмывает дать этот бурдюк Марку Антонию, когда он в следующий раз пожелает выпить вина, – усмехнулся он.

Буччо рассмеялся, но, посмотрев на остальных, увидел только тревогу за судьбу человека, который лежал на носилках без сознания, и принял решение.

– Думаю, я какое-то время понесу носилки. Составишь мне компанию, легат Силва?

Его коллега кивнул, поплевал на ладони и взялся за рукоятки.

Меценат удивился тому, как сильно тронул его этот естественный порыв. Легаты подняли носилки, а легионеры, которые находились поблизости и видели, что они собирались делать, одобрительно кивали и улыбались.

– Тогда вперед, – сказал Буччо. – Так или иначе, Филиппы мы увидим.

Он щелкнул языком, давая лошади команду следовать за ним, и все вместе они двинулись дальше мимо легионов, которые строились, чтобы продолжить марш. Мецената и Агриппу порадовало, что солдаты громкими криками приветствовали своих легатов, несущих Цезаря в битву.

* * *

Марк Антоний пребывал в мрачном настроении, изучая лежащие перед ним карты. Конечно же, он не мог назвать их точными, но они появились благодаря усилиям сотен разведчиков и экстраординариев, потративших на получение этих данных всю прошлую неделю. Парфянские лучники собрали хороший урожай, но многие все-таки выжили, чтобы ползком или верхом вернуться к нему и описать увиденное картографам. Самые лучшие сумели даже кое-что зарисовать углем на пергаменте, затаившись в болоте или выглядывая из-за вершины холма.

Полученная карта обошлась в тридцать семь жизней, не говоря уже о минимум десяти солдатах, которых теперь лечили от нанесенных стрелами ран. Марк Антоний понимал, что многих подробностей не хватает, и задавался вопросом: не может ли быть так, что лучшими разведчиками были именно те, кто погиб под стрелами парфянцев? Он не находил слабых мест в позиции, выбранной Кассием и Брутом.

– Что думаешь, Понтий? – спросил он. – Посмотри свежим взглядом. Надеюсь, ты увидишь скрытое от меня.

Его заместитель подошел к столу, на котором расстелили карту, придавив ее кусками свинца. Он видел мощный гребень, возвышающийся над болотом, а также ломаную линию крепкого частокола, защищающего подход к крепостным стенам с юга. На самом гребне квадратики помечали расположение вражеской армии. Определить ее численность не представлялось возможным, но раньше Марк Антоний надеялся, что его армия больше, а теперь видел, что ошибся.

Понтий не ответил сразу. Поэтому триумвир задал вопрос, ответ на который интересовал его больше всего.

– Покажи мне, откуда я могу атаковать, не считая запада. Боги, и как они только нашли такое место? Море и горы с двух сторон, болото с третьей. И можно не сомневаться, Понтий, что они подготовились к нашему наступлению с запада. Если мы выберем этот путь, людей поляжет немерено, и без всякой гарантии победы.

Он уже начал думать о том, что эту военную кампанию преследует злой рок. Сначала Цезарь свалился с какой-то загадочной болезнью: это же надо, на поле боя его принесли на носилках! Марк Антоний поехал к Октавиану, когда тот прибыл в лагерь, и увиденное совершенно его не порадовало. Он лучше других знал, как это важно – иметь Цезаря на своей стороне. Разве он сам не лишился двух легионов? Они дали бы им огромное преимущество… А умри триумвир до битвы, легионы и вовсе восприняли бы случившееся как очень дурной знак. Антоний скрипнул зубами. Он бы легче перенес смерть Цезаря, отыскав способ прорвать оборону легионов Кассия и Брута на гребне у города.

Он помнил, какой хитрый лис этот Кассий. Ему было известно и о том, что Брут – сильный полководец, умело использующий экстраординариев, но такое!.. Здесь везде чувствовалась рука Кассия Лонгина. С учетом того, что подчинялись ему римские легионы, в подготовке обороны ошибок быть не могло. Кассий и Брут с удовольствием будут защищать свои позиции, дозволяя Марку Антонию биться головой о стену.

– Как я понимаю, ты проводил разведку болота? – внезапно спросил Понтий.

– Конечно, – ответил триумвир. – В некоторых местах вода по шею, а черная грязь может засосать лошадь. Там пути нет. Я удивлен, что они потратили столько времени на постройку частокола. Честно говоря, такого препятствия, как болото, больше чем достаточно… – И он замолчал. В Галлии Юлий Цезарь переправлялся через широкие реки. Марк Антоний это видел. А что такое болото в сравнении с теми переправами? Оно гораздо более мелкое, чем река, и нужна всего лишь тропа…

– Я думаю… – начал Понтий.

Марк Антоний поднял руку, прерывая его:

– Подожди. Просто… подожди. Если я проложу тропу через болото, достаточно узкую, тростник скроет моих людей. – Он дождался кивка помощника и продолжил с нарастающим возбуждением: – Они знают, что мы должны подняться на этот проклятый гребень, так я поднимусь на него с юга. Мои люди разрушат этот частокол… что построено одним человеком, может уничтожить другой. Надо только понять, как пересечь болото. Причем незаметно для них.

Он хлопнул Понтия по спине и вышел из шатра, оставив заместителя провожать его взглядом.

Глава 28

Брут мрачно наблюдал, как экстраординарии Марка Антония подъезжали так близко, как только решались, и метали копья и свинцовые шары. Шары летели дальше и могли причинять немалый урон, хотя копий опасались больше. Они целились в легионеров, стоявших или сидящих на корточках на гребне, но Марк Брут не видел, чтобы кого-то убило или даже ранило, хотя и не исключал этого. Он знал, что цель экстраординариев – разозлить обороняющуюся сторону до такой степени, что солдаты оставят свою безопасную позицию и ринутся в бой. Конечно, присущая его легионам дисциплина им бы этого не позволила, но Брут знал, что пассивность раздражает. Пара копий и железных стрел из луков-скорпионов полетели в ответ, но, конечно же, урона экстраординариям не причинили. Это оружие могло сказать свое слово только при массированной атаке. А до этого, и Брут это знал, его люди будут терпеть удары противника и помнить, что у них появится шанс отплатить за все сторицей.

Конники Марка Антония вели свою игру бо́льшую часть в течение двух последних дней, радуясь каждому крику боли, вызванному ими. Бруту не мог понравиться человек, прибегающий к такой тактике. Конечно же, легионам, пришедшим из Рима, придется или атаковать, или, поджав хвост, убираться восвояси. Марк Брут прекрасно знал, как много они съедают каждый день. То же количество продуктов ежедневно забирали со складов в Филиппах для его армии.

На заходе солнца командующий поднялся на городскую стену и посмотрел на свои стоящие в боевом строю легионы, занявшие верхнюю половину западного склона. Если бы Антоний и Октавиан пошли в атаку, им пришлось бы подниматься по склону, где их ждали копья, свинцовые шары, железные стрелы и еще несколько видов угощения. Ситуация могла бы вызывать чувство глубокого удовлетворения, если бы не один недостаток сильной позиции: враги могли маневрировать, а он – нет. Они могли обследовать окрестности, выискивая слабину, а ему оставалось только стоять и ждать, когда же две армии сойдутся в смертельном бою.

С крепостной стены, построенной на гребне, открывался отличный вид на запад. Брут видел и уходящую вдаль равнину, и огромный лагерь Октавиана и Марка Антония. Конечно, для него это зрелище выглядело странным: высокие валы, утыканные пиками, ворота, часовые, легионные орлы… Такой враг ему не противостоял никогда. Обычно все это видели перед собой армии других государств, с тех самых пор, как его народ впервые вышел за пределы семи холмов с железным оружием в руках.

Увидев Марка Антония на противоположном правом крыле, Брут ощутил разочарование. Каждая сторона располагала двумя командующими и двумя армиями, но Кассию противостоял Антоний, тогда как ему, Марку Бруту, предстояло вновь увидеть этого мальчишку, назвавшего себя Юлием Цезарем. Брут откашлялся и сплюнул на сухой камень у ног. Он очень хорошо помнил Октавиана. Когда-то он учил его ездить верхом, во всяком случае в кавалерийском строю. Губы полководца дернулись, когда он осознал, что именно предательство привело его к участию в битве против этого молодого человека. Возможно, то же самое почувствует и Октавиан, когда придет время.

Брут помнил мальчика, но понимал, что в бою, когда он начнется, его ждет встреча с мужчиной. Он сказал себе, что нельзя недооценивать нового Цезаря. Марк помнил свою молодость, когда не болели суставы и движения не сковывала ужасная медлительность, появившаяся в последние годы. Он помнил свое тело, не отличающееся от отлаженного механизма, на котором раны и ушибы заживали как на молодом псе. При этой мысли командующий потянулся и поморщился от хруста и боли в позвоночнике.

– Если ты помнишь меня, мальчик, то должен бояться встречи со мной, – пробормотал он, глядя вдаль, будто Октавиан мог его услышать. Один из охранников повернулся к Бруту, но тот проигнорировал его вопросительный взгляд. Он еще не видел людей Гая Октавиана в деле. Экстраординарии, которые донимали его войска, судя по знакам отличия, относились к галльским легионам и хотели, чтобы солдаты армии противника это знали. Марк Брут чувствовал нарастающую злость его легионеров, которым приходилось стоять и ждать, в то время как враги носились перед ними, выкрикивали оскорбительные слова и пытались хоть кого-то убить при каждой атаке.

Самые большие армии, которые когда-либо собирал Рим, стояли на расстоянии тысячи шагов друг от друга, а то и меньше. Солнце скатывалось к горизонту, и длинному летнему дню через несколько часов предстояло перейти в ночь. Брут вновь откашлялся и сплюнул, устав дожидаться темноты.

* * *

Кассий Лонгин поднял голову и увидел гонца, спешащего вниз по склону к его позиции. Раскрасневшееся лицо солдата вызвало у него легкую тревогу.

– Что такое? – спросил он, избегая формальностей.

– Ты должен прийти. Люди в городе думают, что заметили какое-то движение в болоте, – сообщил легионер.

Кассий выругался, усаживаясь на лошадь, и вдавил пятки ей в бока, чтобы быстрее подняться по склону. Он оглянулся и увидел, как экстраординарии Марка Антония несутся в атаку, чтобы опять наглотаться ими же поднятой пыли. Увидел над их головами вращающиеся в пращах черные шары и непроизвольно пригнулся. Легионеры, мимо которых он проезжал, в очередной раз подняли над головами щиты.

Командующий трусцой следовал за гонцом. Землю повсюду чуть ли не целиком скрывали сидящие и стоящие солдаты. Так они провели прошлый день, да и этот ничем от него не отличался.

Когда они миновали ворота, Гай Кассий заметил одного из трибунов, который махал ему рукой с лестницы, ведущей на стену. Еще больше помрачнев, командующий подъехал к лестнице и вслед за трибуном поднялся на крепостную стену. Так он увидел направляющегося к нему Марка Брута.

Трибун нашел нужное ему место и указал в сторону болота. Кассий и Брут всмотрелись в ровную гладь воды и заросли тростника, поднимавшегося выше человеческого роста.

– Там. Видите? За деревом с кривым стволом, – показал трибун.

Кассий наклонился вперед, прищурился, но с годами уже не мог похвастаться острым зрением, так что видел только пятна бурого и зеленого.

– Я ничего не вижу на таком расстоянии! – раздраженно фыркнул старик. – Расскажи мне, что там такое.

– Я вижу, – откликнулся Брут. – Какое-то движение, подождите… да. Там.

– Мне сказали, что это болото непроходимое! – возмутился Кассий.

Брут пожал плечами:

– Я посылал людей, и они чуть не утонули, дойдя до половины, так что им пришлось повернуть назад. Но пройти можно везде, если достаточно леса и времени. Мне представляется, Марк Антоний отвлекал наше внимание экстраординариями, готовясь зайти с фланга.

– Зайти с фланга или обойти с тыла, – вновь фыркнул Кассий. – Мне придется забрать людей, чтобы охранять стены и Эгнатиеву дорогу.

– Отдавай приказ, – ответил Брут. – Гребень я удержу.

Оба мужчины услышали внезапно раздавшийся рев и повернули головы.

– Что это? – спросил Кассий.

Но обращался он к пустому месту. Марк Брут уже бежал по стене к лестнице, которая вела вниз. Гай Кассий повернулся к трибуну, вспоминая расположение легионов на склоне.

– Отправь Тридцать шестой и Двадцать седьмой защищать частокол у болота. Я хочу… – Он замялся, будучи не в силах вспомнить, какие легионы находились ближе к воротам, и едва не вышел из себя. – Возьми еще три и отправь охранять восточную дорогу. Нельзя допустить высадку солдат в нашем тылу, – добавил он нервно.

Этого достаточно, сказал он себе. Что бы ни планировал Марк Антоний, его будут ждать римские легионы. Кассий хрустнул пальцами, показывая свою тревогу. Трибун уже умчался выполнять приказ. Самому старому сенатору статус командующего позволял никуда не спешить и не бегать по стенам, как мальчишке, но ему хотелось узнать, в чем причина этого дикого рева.

Шум все прибавлял в громкости. Гай Кассий отвернулся от болота, не без труда унял волнение, спустился по лестнице на улицу у крепостной стены, сел на лошадь и поскакал к воротам.

Лето выдалось жарким, и уже многие недели Филиппы не знали дождя. Когда экстраординарии Марка Антония скакали вдоль фронта, то поднимали облако пыли, которое следовало над ними, зависая в неподвижном воздухе и становясь все более плотным, поскольку они носились взад-вперед, бросая копья и стреляя из пращей. Чтобы и первые, и вторые попали в цель, экстраординарии приближались к врагу на какие-то тридцать шагов и могли разглядеть лица солдат. Легионы Брута и Кассия стояли спокойно, поставив щиты на сухую землю и держа наготове мечи и копья. Они ненавидели этих всадников, и многие сжимали рукоятки мечей в предвкушении приказа атаковать и уничтожить эту самовлюбленную кавалерию, которая насмехалась и издевалась над ними.

Примерно двести всадников носились взад-вперед перед стоящими легионами, ни на секунду не забывая о том, чтобы находиться на безопасном расстоянии, где они могли демонстрировать храбрость, ничем не рискуя. Даже использовав все копья и свинцовые шары, они продолжали свою игру, делая вид, что бросаются на бесстрастные ряды легионеров, и тут же отскакивая назад, словно надеясь, что кто-то из их противников не выдержит и метнет копье. Пыль все поднималась и поднималась, пока наконец не повисла оранжево-желтым туманом, сквозь который продолжали виднеться мечущиеся экстраординарии, а открытые участки кожи не покрылись серым налетом.

Новая центурия всадников выехала из ворот главного лагеря, каждый с копьем в правой руке и с пращой и мешком со свинцовыми шарами у левого колена. Офицеры отдавали какие-то приказы, всадники заставляли плясать лошадей, а потом вся центурия пустилась в галоп, сближаясь с застывшими легионами. Все всадники метнули копья, а потом одновременно развернулись и помчались назад, продолжая следить за полетом копий. Другие всадники тем временем в густой пыли скакали вдоль фронта. Конечно же, одни не заметили других.

Столкновение вышло ужасным. Никто никого не видел. Многие пары всадников оказались одновременно в одном месте. Лошади падали, сшибаясь на огромной скорости. Люди разлетались в разные стороны, ударялись о землю, катились по ней. Некоторые ошалело поднимались, другие оставались лежать.

Легионеры увидели, что тридцать или сорок человек не могут подняться, став жертвами собственной самоуверенности. И тут, на второй день оскорблений, копий и свинцовых шаров, терпение их лопнуло. Центурионы и оптии заметили опасность и прокричали приказы, но передние ряды уже двигались, вытаскивая мечи, с каждым шагом приближаясь к раненым всадникам. На их лицах читалась жажда убийства. Никто и ничто не могло их удержать, и они побежали вниз по склону. Невидимую черту, на которой две армии стояли два дня, пересекли тысячи людей, целая орда озверевших от радости солдат, орущих во всю глотку.

Те, что находились позади, отреагировали, вскочив на ноги и помчавшись следом, а офицеры уже не знали, что и делать. Прозвучал сигнал атаки? Они не слышали ни горнов, ни приказа. Более осторожные требовали от своих подчиненных остановиться, другие подумали, что не расслышали сигнал, и погнали их вперед. Большинство радовались, что наконец тронулись с места. Долгие недели они ждали начала сражения, и вот этот час настал!

Ревущей людской лавиной правое крыло легионов Брута покатилось со склона. На первой сотне шагов пешие солдаты раздавили кавалерию и продолжили движение. Впереди они видели легионы Цезаря, охваченные паникой.

Офицеры, стоявшие выше по склону, теряли драгоценные минуты, пытаясь остановить атаку. Их приказы спускались вниз по командной вертикали. К тому времени первые два легиона увидели, что враг не готов к бою и не ожидает нападения. Легаты отменили приказ об остановке, потому что ситуация позволяла нанести противнику серьезный урон. Они не могли упустить такую возможность и взяли инициативу на себя, зная, что тем, кто находился позади, не хватало информации, чтобы правильно сориентироваться. Офицеры повели своих людей в атаку, пока легионы Цезаря пытались выстроиться в боевом порядке и в стане врага царил хаос.

Первые два легиона продолжали бежать и орать, готовя к броску копья. Легионы, еще стоявшие на склоне, наконец-то поняли, что им не остается ничего другого, как следовать за ними.

Брут еще находился у крепостных стен, далеко от своих солдат, когда понял, что происходит. Он увидел два легиона, которые продолжали бежать уже по равнине. Поначалу его лицо почернело от ярости. На своем фланге он держал семнадцать тысяч всадников, но спустившиеся на равнину солдаты практически оставили конницу не у дел: теперь она не имела места для маневра и не могла разогнаться. В раздражении Марк Брут смотрел, как два его легиона пересекают пустое пространство шириной в тысячу шагов, отделявшее склон от лагеря Цезаря и Марка Антония. Красно-серая волна сначала проглотила трупы людей и лошадей, а потом покатилась дальше.

Брут почувствовал, как сердце забилось у него в груди. Мгновенно он понял, что легионы ушли слишком далеко, чтобы пытаться их вернуть. И теперь солдатам нужна была подмога, чтобы превосходящий их численностью враг не уничтожил их. Командующий глубоко вдохнул и громким криком приказал наступать. Разъяренные офицеры оглянулись, чтобы понять, кто смеет им перечить, но, увидев, что это Брут, присоединились к нему. На гребне у города Филиппы зазвучали горны.

Конечно, какое-то время легионы на склоне пребывали в замешательстве, получив противоположные по смыслу приказы, но Марк Брут вновь и вновь посылал их в атаку, и наконец, пусть медленно, военные выстроились в боевом порядке и двинулись на врага.

Слева легионы Кассия направились к частоколу, чтобы защитить его от атаки Марка Антония, и Брут словно увидел двух змей, наползающих друг на друга. Он привстал в седле – прекрасно обученная лошадь при этом застыла как памятник – и вдали, сквозь пыль, которую поднимали тысячи сандалий, увидел, как его легионы ударили по войскам Цезаря.

Брут оскалил зубы, и на его лице не читалось ни удивления, ни жалости. Ему хотелось быть там, на равнине, поэтому он вновь сел и погнал лошадь вниз, мимо потных, ругающихся солдат.

* * *

Марк Антоний не видел, что творится на склоне, хотя звуки битвы и долетали до вонючего болота. Два дня целый легион работал в липкой грязи, а тысячи его людей валили лес вдали от города, пилили стволы на доски толщиной с кулак и грузили их на телеги, которые потом подвозили к болоту. Работа была тяжелая, легионеров облепляли мухи, на кочках прятались змеи, и при каждом шаге зловонная жижа исторгала не менее зловонный газ. И тем не менее они прокладывали гать, достаточно широкую для прохода двух человек. Она протянулась сначала от края болота до его середины, а затем и до частокола.

В этот день задача Марка Антония состояла в том, чтобы подвести легионы как можно ближе к склону, надеясь, что их укроют заросли тростника. Согнувшись, они пробирались вперед, и на гати уже стояли тысячи человек, тогда как другие тысячи ждали своей очереди пройти за первыми.

Триумвир сам прошел до конца тропы, чтобы взглянуть на деревянный частокол, поставленный людьми Кассия. Все, что построил один человек, мог разрушить другой, вот и его солдаты под покровом ночи подпилили столбы на небольшом участке, заглушая звук грудой тряпок. Город над их головами мирно спал, и тревоги никто не поднял.

Убедившись, что все готово, Марк Антоний отдал экстраординариям приказ отвлекать внимание легионов на склоне у города, а сам дожидался захода солнца. Его людям могло крепко достаться от метательных машин, установленных на крепостной стене. Поэтому он и хотел начать наступление в сумраке, когда защищающиеся не могли точно навести метательные машины на цель, но его людям вполне хватало бы света, чтобы преодолеть склон и взобраться на стену.

Но до того, как нужный момент настал, до того, как солнце коснулось горизонта, Антоний услышал рев тысяч глоток и замер в уверенности, что их обнаружили. Если бы это случилось, подкрепления поспешили бы на крепостные стены. Ему оставалось два варианта: начать штурм или отступать, причем решение следовало принимать мгновенно. И Марк Антоний принял его. Он выпрямился в полный рост, почувствовав, как протестующе заскрипели колени, и проревел:

– Вперед, в атаку!

Его люди бросились вперед и потянули за веревки, чтобы повалить подпиленный участок частокола. Бревна заскрипели, рухнув в черную жижу, и в следующий миг солдаты уже бежали по ним, взбирались на склон к крепостной стене.

Марк Антоний взглянул на крепость. Стены Филиппы простояли сотни лет, но его солдаты не были дикими варварами: множество из них несли веревки с крюками, а другие – молотки с длинными рукоятками, чтобы выбивать из стены камни и создавать опоры для ног и рук, облегчая подъем. Они взбежали по склону, и очень скоро сотни легионеров залезли на крепостную стену по веревкам. Другие в это время наносили по ней удары тяжелыми молотками.

Поднимаясь по склону следом за своими легионерами, Марк Антоний слышал звуки боя на крепостной стене. При удаче, решил он, Кассий и Брут умрут еще до захода солнца. Он тяжело дышал, мягкая земля крошилась у него под руками, и в воздух взлетали фонтанчики пыли. Добравшись до стены, он полез наверх по веревке. Сердце его ухало, а пот градом лил со лба, когда он преодолел только половину стены. Не важно, сказал он себе, на боль можно просто не обращать внимания.

* * *

Седьмой Победоносный легион первым попал под удар, когда легионы Брута докатились до лагеря. Атака застала людей Марка Антония врасплох: они не успели выстроиться в боевом порядке, прежде чем враги подступили к ним, и началась рубка.

Сотни солдат погибли в первые минуты – римская машина убийств перемалывала войска Октавиана. Все больше людей сбегало со склона, но от крыла Антония оставалась только половина, а то и меньше, так как остальные люди ушли к болоту. Они могли лишь оборонять позицию, воткнув щиты в землю и укрываясь за ними. Чтобы избежать удара с фланга, они тоже начали шаг за шагом отступать на северную равнину.

В командном шатре объединенного лагеря заболевший Октавиан шевельнулся, не имея ни малейшего представления об опасности, нависшей над его легионами. Он не видел, как легата Силву ударом копья сбросили с лошади, а потом зарубили. Люди, находившиеся рядом, обратились в бегство, заразив остальных, так что оборона тут же рухнула. Восьмой Геминский легион оказывал достойное сопротивление, но тоже начал отступать, чтобы не получить удара с фланга. Его солдаты добрались до земляного вала вокруг лагеря и попытались организовать там новую линию обороны, но к тому времени уже все легионы Брута двинулись вниз по склону, а такой мощной ударной силы, жаждущей их разорвать, они никогда не видели. Поэтому люди Октавиана отступили от лагеря, оставляя врагу все боевое снаряжение и продовольствие на сто тысяч человек… и командующего, лежащего без сознания.

Люди Брута ворвались в лагерь, жаждущие грабить и убивать. Где-то здесь находилась военная казна, сундуки с золотом и серебром, и они без колебания зарубили бы всех, кто встал бы между ними и этими богатствами.

Командирские шатры находились в центре лагеря, о чем прекрасно знали легионеры, потому что они стояли там в любом римском лагере. Нападающие радостно заорали, увидев их, и побежали вперед, словно стая голодных волков.

Глава 29

Цильний Меценат выругался, провалившись в черную жижу по колено. Каждый шаг по болоту стоил немалых усилий. Ему приходилось напрягаться, вытаскивая из топкой грязи ноги, и от необычных движений у него болели колени. Повернувшись, чтобы что-то сказать Агриппе, он поскользнулся на скрытом жижей стволе и плюхнулся в грязь боком, хватаясь за высокий тростник и морщась от холода.

Человек, которого они несли, упал вместе с ним, и Октавиана забрызгало грязью.

– Поднимайся, Меценат! – рявкнул Агриппа. – Нам надо отойти подальше.

Они слышали шум битвы за спиной и голоса людей Марка Антония где-то слева. Болото уходило далеко-далеко и вполне могло спрятать их, поэтому постепенно все посторонние звуки пропали. Осталось только жужжание насекомых да плеск их шагов. Они уносили своего остающегося без сознания друга подальше от всех, в любой момент ожидая услышать чей-то крик, говорящий о том, что их заметили.

Уходя от города, друзья увидели перед собой широкое пространство открытой воды и поняли, что остаться чистыми им не удастся. Агриппа и Меценат вошли в черную воду, переговариваясь тихими голосами и поддерживая Октавиана с обеих сторон. Его кожа горела тревожащим их лихорадочным жаром. Иногда их друг что-то бормотал, и они надеялись, что сознание начинает возвращаться к нему, но пока обмякшее его тело напоминало мешок с мукой.

* * *

– Думаю, достаточно. – Меценат остановился. – Клянусь Марсом, что же нам теперь делать? Здесь мы оставаться не можем.

Они положили Октавиана на высокую кочку, лицом к солнцу, хотя ноги его оставались в воде. В таком положении он хотя бы не мог утонуть. Агриппа надавил ногой на другую кочку, решил, что она выдержит его вес и не уйдет в воду, и сел. Кочка, конечно, осела, но не утонула. Он положил руки на колени, когда Меценат нашел где присесть.

– Если у тебя есть хорошая идея, я готов тебя выслушать, – заговорил Агриппа. Тут он уловил какое-то движение в воде и отдернул ногу от чего-то плывущего под поверхностью. – Надеюсь, это не змея. Думаю, здесь даже царапина приведет к лихорадке, не говоря уже об укусе.

Мужчины помолчали, обдумывая перспективу: ночь в болоте. Едва ли они смогли бы спать, когда по ногам у них ползали бы какие-то твари. Меценат шлепнул рукой по шее, убив комара.

– Стратегия – это по твоей части. – Он посмотрел на Виспансия Агриппу. – Поэтому, если у тебя есть идеи, самое время поделиться ими.

– Один из нас должен выбраться отсюда и посмотреть, что происходит, – ответил его друг. – Если легионы уничтожены, нам придется провести здесь несколько дней, а потом пробираться к побережью.

– Пешком? Неся Октавиана? У нас будет больше шансов, если мы сдадимся прямо сейчас. Клянусь богами, Бруту сегодня улыбнулась удача, – вздохнул Цильний. – Не думаю, что он отдал приказ об этой атаке. Я не слышал никаких горнов, когда она началась, а ты?

Агриппа покачал головой. Вместе с восемью легионами они с Меценатом в ужасе наблюдали, как стоявшие на склоне солдаты безо всякого предупреждения побежали вниз. Друзья переглянулись и, одновременно подумав об одном и том же, метнулись к командному шатру, где лежал беспомощный Октавиан. Им удалось вынести его, пока легионы Брута еще не добрались до лагеря. На какое-то время они нашли приют среди оставшихся войск Марка Антония, но эти легионы тоже начали отход, и тут Агриппа увидел край болота. Он до сих пор не знал, правильное ли принял решение.

Октавиан вдруг дернулся и начал сползать в черную воду. Меценат успел схватить его под мышки и затащил обратно на кочку. Его друг на мгновение открыл глаза и простонал что-то нечленораздельное, прежде чем они вновь закатились.

– Он весь горит. – Цильний тяжело вздохнул.

Несмотря на лето, вода оставалась ледяной, упрятанная от солнца тенью и камышами. Меценат задумался, ощущает ли Октавиан этот холод и не поможет ли он справиться с лихорадкой, которая не отпускала их друга.

– Почему он никак не очнется? – спросил Агриппа. – В прошлый раз такого не было.

– В прошлый раз не было лихорадки. Я думаю, за последний месяц или около того он просто загнал себя. Несколько раз мне пришлось заставлять его поесть, но от него все равно остались кожа да кости. – Что-то зажужжало в ухе Мецената, и он хлопнул по нему, внезапно разозлившись. – Боги, если Брут или Кассий окажутся в пределах досягаемости моего меча, я этим шансом воспользуюсь, клянусь!

Солнце садилось, и темнота наползала на болото, казалось поднимаясь с воды, как туман. Мецената и Агриппу замучила кусачая летающая живность, которых привлекала их измазанная грязью голая кожа. С суровыми лицами они устроились поудобнее. О сне в таком месте, где Октавиан мог в любой момент соскользнуть в воду и утонуть, не могло быть и речи. Им предстояла долгая-долгая ночь.

* * *

Гай Кассий сплюнул в чашу с водой, чтобы очистить рот от желтой желчи, которая поднималась из желудка. Густая, яркая, она собиралась на дне и противно растягивалась. Командующий вытер губы куском материи, раздраженный тем, что тело предает его в такой момент. Желудок словно перекатывался внутри и горел, но Кассий убеждал себя, что это не страх.

Люди Марка Антония разрушили частокол так легко, словно тот вообще не был преградой. Они поднялись на стены Филипп и убили сотни солдат Кассия. Им нетрудно было оттеснять его легионеров, в то время как на стены забирались все новые и новые их соратники.

Чтобы спастись, Кассий Лонгин отступил в северную часть города, где находился его командный пункт, но при этом потерял связь со своими офицерами. Теперь полководец понятия не имел, где находятся его легионы и исполняют ли они приказ защищать край болота. А еще он отослал пятнадцать тысяч охранять Эгнатиеву дорогу, хотя теперь и думал, что это было ошибкой. Этим он только уменьшил число защитников города в тот самый момент, когда на него напал враг.

Кассий протянул чашку своему слуге Пиндару, который быстренько вынес ее из комнаты. С ним оставался еще и один из легатов, молодой человек по имени Титиний. Оторванный от легиона, он определенно чувствовал себя не в своей тарелке – ходил взад-вперед по маленькому каменному дому, сцепив руки за спиной.

– Мне нужно знать, что происходит, Титиний. – Нервозность легата раздражала Гая Кассия едва ли не больше всего. – Мы можем подняться на крышу?

– Да, конечно. Лестница за домом. Я покажу.

Они вышли из дома и обошли его сзади. Наружная лестница вела на крышу. Кассий быстро поднялся по ступеням, вышел на плоский пятачок и, оглядевшись, увидел легионы, которые покинули склон и переместились на равнину.

– Расскажи мне, что ты там видишь, Титиний, – попросил он.

– Похоже, легионы Брута захватили вражеский лагерь. – Легат сощурился. – Я думаю, враг отступил от лагеря, и уже за ним солдаты выстроились в боевой порядок… Слишком далеко, чтобы разглядеть подробности.

– А здесь? На гребне? Что тут происходит?

Титиний сглотнул слюну. Город растянулся чуть ли не на тысячу шагов, и на стороне гребня, обращенной к болоту, он видел огромное скопление пехоты и конницы. Там шел бой, но легат не мог определить, кто берет верх. Он прикрыл глаза ладонью, чтобы посмотреть на запад, где солнце коснулось горизонта. До темноты оставалось не так много времени, и молодой воин понимал, что спокойной эта ночь никак не будет. Он покачал головой.

– Я не могу сказать, по-прежнему ли мы удерживаем город, но… – Внезапно его внимание привлекла центурия всадников, которые ехали по улицам в сторону их дома. – Сюда едут всадники, – сообщил он своему начальнику. – Никаких знаков отличия.

– Они мои? – спросил Кассий, сощурившись. Он тоже посмотрел в ту сторону, куда указал Титиний, но фигуры всадников на таком расстоянии расплывались. Вновь командующий почувствовал во рту вкус желчи при мысли, что его схватят. Если Марк Антоний захватил город, он не мог рассчитывать на легкую смерть. – Они мои, Титиний? – повторил он свой вопрос. – Мне надо знать!

Его голос поднялся до крика, и легат поморщился.

– Я поеду к ним и выясню это до того, как они прибудут сюда. Ты все увидишь сам, – пообещал он.

Кассий смотрел на него, понимая, что этот человек готов пожертвовать ради него жизнью, если конница окажется вражеской. Он едва не отказался от этого предложения. Но время уходило, и если всадники служили под его началом и атака из болота была отражена, то Кассий мог снова взять ситуацию под контроль. Он протянул руку и сжал плечо легата.

– Очень хорошо, Титиний. Спасибо тебе.

Легат отсалютовал, после чего направился к лестнице и быстро спустился на улицу. Кассий проводил его взглядом.

– Сомневаюсь, чтобы я заслуживал такую верность, – пробормотал он.

– Что-что? – подал снизу голос Пиндар.

На лице молодого человека отражалась тревога. Кассий покачал головой. Он был столпом Рима и не нуждался ни в чьей жалости, что бы ни случилось.

– Ничего, юноша. Теперь ты будешь моими глазами, – произнес он в ответ.

Потом Гай Кассий посмотрел на солнце и нахмурился, увидев, что оно превратилось лишь в золотую полоску на западном горизонте. Небо полыхало закатом, и воздух оставался теплым. Полководец глубоко вдохнул, пытаясь продемонстрировать римскую выдержку в ожидании новостей о своей судьбе.

* * *

Титиний вдавил пятки в бока лошади, пустив ее легкой рысью по вымощенной брусчаткой улице, так что стук копыт эхом отдавался от стен. Животное недовольно фыркнуло, поскользнувшись на гладких камнях, но легат твердой рукой направил его по улице, которая, как ему было известно, должна была привести его к ехавшим по городу всадникам. Он услышал их задолго до того, как увидел, и у него засосало под ложечкой. Будь это враги, они получили бы особое удовольствие, убив легата. Опознав Титиния по броне, они тут же изрубили бы его на куски. Он обернулся, увидел на крыше фигуры Кассия и его слуги. Молодой человек скрипнул зубами: он слуга Рима и не собирается увиливать от своих обязанностей!

В остатках дневного света он выехал на маленькую площадь, а на другой ее стороне в тот момент как раз появилась конница. Титиний натянул поводья и наклонился к шее лошади. Она заржала и стукнула копытом. Кавалеристы тоже заметили одинокого всадника, и человек десять поскакали к нему, вытаскивая мечи на случай, если бы им пришлось сразу вступить в бой.

Гулко бьющееся сердце Титиния едва не выпрыгнуло у него из груди, когда он узнал одного из скачущих. Он шумно выдохнул, только в тот момент осознав, как сильно ужас сжимал ему грудь.

– Слава богам, Матий! – воскликнул он, когда всадники приблизились. – Я думал, что это конница Марка Антония.

– Я подумал то же самое, увидев, что ты поджидаешь нас, – ответил его друг. – Как приятно, что ты жив, старина! Конечно же, мне следовало догадаться, что ты найдешь безопасное местечко.

Мужчины спешились и обменялись легионерским рукопожатием.

– Я приехал от Кассия, – объяснил Титиний. – Ему нужны новости. Что здесь происходит?

– Все вверх дном, вот что происходит. Насколько я слышал, мы взяли их лагерь, но они отступили в относительном порядке, и завтра сражение возобновится.

– А что известно насчет атаки на город? – спросил Титиний. Всадники не выглядели побывавшими в бою, и у него зародилась надежда. Но лицо друга предупредило легата, что новости будут нерадостными, еще до того, как тот заговорил.

– Мы не смогли их сдержать, – сказал Матий. – Они закрепились на гребне со стороны болота и в той части города. Выбить их оттуда будет непросто, но у нас есть свежие легионы, отправленные на дорогу к морю. Завтра они вернутся, и я уверен, что мы погоним их отсюда.

Титиний хлопнул Матия по плечу. Его настроение определенно улучшилось.

– Я возвращаюсь с этими новостями к старику, – решил он. – В этой части города относительно спокойно. До вас я никого не встретил. – Страх, который Титиний испытывал ранее, прошиб его потом, и он, вытерев лицо, признал: – Увидев вас, я действительно подумал, что все для меня кончено.

– Вижу, – ответил Марий с улыбкой. – Полагаю, этим вечером с тебя выпивка.

Заходящее солнце окрашивало дома в золотые и оранжевые тона. Слуга Пиндар рассказывал обо всем, что видел после того, как всадники направились к Титинию.

– Он их дожидается. Боги, он… спешился. Они окружили его. Я сожалею…

Кассий на мгновение закрыл глаза, позволяя напряжению покинуть его.

– Пойдем со мной, Пиндар, – велел он. – У меня будет для тебя последнее задание, а потом ты сможешь найти себе безопасное место. Больше я не могу тебя здесь держать.

– Я останусь. Не хочу уходить, – отказался тот.

Кассий застыл у лестницы, тронутый такой преданностью. Потом покачал головой:

– Спасибо, но в этом нет необходимости. Пошли.

Они вместе спустились по лестнице, и царящий вокруг сумрак в полной мере соответствовал настроению Кассия. Он всегда любил серый свет, предшествующий темноте, особенно летом, когда этот период растягивался надолго и ночь никак не желала приходить.

В большой комнате полководец направился к столу, на котором лежал гладий. Его ножны из жесткой кожи, расшитой золотом, выглядели произведением искусства. Он вытащил меч, положил ножны на стол и большим пальцем проверил остроту режущей кромки.

Пиндар смотрел на своего господина с возрастающим страхом. Кассий повернулся к нему. Увидев боль в глазах молодого слуги, он невесело улыбнулся:

– Если они схватят меня, то устроят из моей смерти цирк, Пиндар. Ты это понимаешь? Я не хочу, чтобы ради их удовольствия меня четвертовали или разорвали, привязав к лошадям. Не волнуйся, я не боюсь того, что за этим последует. Просто сделай все быстро.

Он протянул меч Пиндару рукояткой вперед. Молодой человек взял его трясущейся рукой.

– Я не хочу этого делать, – пробормотал он.

– Ты предпочтешь, чтобы меня убили на потеху солдатам? Унизили? Не волнуйся. Я совершенно спокоен. Я хорошо жил. Я поверг Цезаря. Этого, думаю, достаточно. Остальное просто… детские забавы.

– Пожалуйста…

– Я отдаю жизнь за Республику, Пиндар. Скажи им это, если они спросят. В моем плаще кошель с монетами. Когда закончишь, возьми его и беги подальше отсюда.

Он встал перед молодым человеком, держащим в руке меч. Оба устремили взгляд в потолок, услышав приближающийся стук копыт.

– Сделай это прямо сейчас, – приказал Кассий. – Они не должны схватить меня.

– Повернись ко мне спиной, – попросил Пиндар. – Я не могу… – Его голос сорвался, и он тяжело дышал, тогда как его господин кивнул и вновь улыбнулся.

– Конечно, – согласился он. – Только быстро. Не заставляй меня ждать.

Он повернулся к окну, за которым сумерки окутывали город, глубоко вдохнул, ощутив разлитый в воздухе запах дикой лаванды, поднял голову и закрыл глаза. Первый удар меча сшиб его на колени, и из разрубленной шеи вырвался стон. Вторым ударом Пиндар, подавляя рыдания, отрубил ему голову.

* * *

Улыбающийся Титиний перебросил ногу через голову лошади и спрыгнул на землю. Когда он подъезжал к дому вместе с Матием и его экстраординариями, на крыше никого не было.

– Пойдем со мной, – повернулся он к Матию. – Он захочет услышать обо всем, что ты видел.

Широкими шагами он направился к двери, переступил порог и застыл как громом пораженный. Остановился и его спутник.

– Что такое? – спросил он.

Титиний покачал головой, лишившись дара речи. Он в ужасе смотрел на тело командующего, лежащее на полу в луже крови. Отрубленная голова откатилась чуть в сторону…

– Пиндар! Где ты? – прокричал Титиний, входя в дом.

Ответа не последовало и, побледнев еще сильнее, легат шагнул к телу, пытаясь понять, что произошло. Мог слуга оказался предателем? Легат отказывался в это верить. Он услышал, как ахнул Матий, появившийся в дверях. И внезапно Титиния осенило. Он повернулся к своему другу и заговорил:

– Кассий решил, что мы враги. – Титиний с трудом собрался с мыслями. – Я останусь здесь, а ты поезжай к Марку Бруту. Расскажи ему, что случилось.

– Я не понимаю… – начал Матий.

Легат вздохнул:

– Старик подумал, что сейчас его возьмут. И попросил слугу убить его, чтобы не оказаться в руках Марка Антония и Октавиана. Скорее поезжай к Бруту. Он теперь единственный командующий. Второго уже нет.

* * *

Октавиан очнулся в темноте и шевельнулся. Он не мог понять, почему его ноги замерзают, воздух вокруг вонючий, а под головой что-то хрустит при каждом движении. Какие-то мгновения молодой человек еще лежал, глядя на безоблачное небо с множеством звезд над головой. Он помнил привал на марше, неприятный металлический привкус во рту, а дальше у него в голове все путалось. Вроде его куда-то несли, вокруг раздавались приветственные крики – по какому поводу, он не знал, – потом слышался приближающийся звон мечей, а потом его снова куда-то несли…

Он попытался сесть. Ноги еще глубже ушли в ледяную жижу. К ужасу, молодой человек почувствовал чью-то руку, которая протянулась из темноты, чтобы поддержать его, и тут же отдернулась. Виспансий Агриппа понял, что его друг просто шевелится, а не соскальзывает в воду.

– Октавиан? – прошептал Агриппа.

– Цезарь, – механически поправил его триумвир. Голова у него болела, и он не понимал, где находится. – Сколько раз я должен тебе повторять?

– Меценат! Просыпайся, – позвал Виспансий.

– Я не сплю! – раздался из темноты голос Цильния. – А ты спал? Ты бы смог спать в таких условиях? Это невозможно!

– Я дремал, но не спал, – ответил Агриппа. – Говори тише. Мы не знаем, кто может нас услышать.

– Как долго я болел? – спросил Октавиан. – И где мы?

– Ты пролежал без сознания много дней, Цезарь, – ответил Агриппа. – Мы рядом с городом Филиппы, и все идет не так чтобы хорошо.

Он передал очнувшемуся другу фляжку, и тот с благодарностью выпил теплую воду.

– Расскажите мне все, – попросил Октавиан. Ощущения у него были такими, словно его долго били чем-то тяжелым. Все тело болело, ныли суставы, крутило желудок, но он очнулся и лихорадка ушла.

Глава 30

Брут только заснул, когда подъехали экстраординарии, чтобы сообщить ему, что Кассий покончил с собой. Поначалу он разозлился. Как мог старик потерять веру в себя, в Республику, в него?! Ничего еще не закончилось. Они не проиграли.

В прохладной темноте он выпил воды и прожевал кусок вяленого мяса, пока кавалерийский офицер наблюдал за ним при тусклом свете масляной лампы. Наконец Марк Брут принял решение:

– Отправь своих людей в каждый легион, которыми командовал Кассий. Мой приказ – спуститься на равнину и выстроиться в боевой порядок.

Офицер повернулся и побежал к своей лошади, передал приказ сопровождавшим его людям и вместе с ними растворился в ночи.

Брут вышел из командного шатра, поставленного у подножия склона. Он знал, что без Кассия не сможет командовать двумя отдельными армиями такой численности. Приказы поступали бы слишком долго. К тому времени, как дальние легионы получали бы их, обстановка могла кардинально измениться, и они только посеяли бы хаос. Марку не оставалось ничего другого, как свести обе армии вместе, превратить их в единую группировку. Иначе ему пришлось бы смотреть, как их вырезают по отдельности.

Под звездами войска маршировали мимо друг друга на гребне и вокруг болота. Они шли в абсолютном молчании, не зная, мимо врагов они проходят или мимо друзей, и не стремясь это выяснить. Да, Брут отставил Марку Антонию захваченный город, но сомневался, что он от этого что-нибудь выгадает. Два триумвира пришли в Грецию, чтобы атаковать, а не прятаться за крепостными стенами. Кассий умер, и Брут понимал, что теперь они захотят одержать окончательную победу и отомстить за потери, понесенные накануне. При этой мысли полководец мрачно улыбнулся. Пусть приходят. Он ждал этого всю жизнь.

Когда поднялось солнце, его легионы выстроились на широкой равнине у подножия гребня, на котором возвышался город Филиппы. Брут переговорил со всеми легатами – по одному и с несколькими сразу, когда они подъезжали к нему. Он приготовился к сражению, где множеству легионов предстояло схватиться с другим множеством. Марк не сомневался, что талантом полководца он как минимум не уступает Марку Антонию и Цезарю.

С рассветом Брут проехал вдоль своих легионов, подсчитывая их число. Его армия потеряла тысячи, но захватила главный лагерь Марка Антония и Цезаря и заставила их легионы отступить с большими потерями. Множество трупов устилало склон, напоминая дохлых ос.

Захвативший Филиппы Марк Антоний, увидев выстроившиеся на равнине армии, повел свои легионы вниз по склону. Брут это видел, но принял вызов. Он помнил, что Антония всегда отличала самонадеянность, и сомневался, что у того был выбор. Если бы он и захотел остаться в городе, легаты убедили бы его, что делать этого нельзя.

Марк Брут побывал в огромном брошенном лагере на равнине. Все ценное оттуда вынесли, но командующий сожалел, что никто не сообщил ему о смерти Цезаря. Размен Кассия на Октавиана очень бы его устроил. Тогда два старых римских льва сразились бы друг с другом. Бруту едва верилось, что теперь он – единственный командующий столь огромной армии, но мысль его даже радовала. Он самолично возглавлял римскую армию. Ни Гней Помпей, ни Юлий Цезарь более не отдавали ему приказы. Предстоящая битва будет целиком его. И Марк Брут полагал, что это справедливо. Ради этого он и убил Цезаря в театре Помпея. Наконец-то он вышел из тени других!

Он повернул голову, услышав громкий крик солдат Цезаря, от которых его отделяло менее тысячи шагов, и разглядел далекого всадника, скачущего вдоль выстроенных в боевом порядке легионов. Брут сжал рукоятку меча, понимая, что это Октавиан, вновь избежавший гибели, но сказал себе, что это не имеет значения. Смерть новоявленного Цезаря сделает сегодняшнюю победу еще слаще. В голову пришла мысль, что во всем мире у него остались только два врага, и теперь они оба противостояли ему на равнине у города Филиппы. Марк Антоний наверняка чувствует себя очень уверенно, решил он. Еще бы, его люди нанесли поражение Кассию, хотя им и не удалось взять его в плен. Брут про себя поблагодарил старого соратника за проявленное мужество. По крайней мере, этот день не начался с публичной казни одного из командующих.

А Октавиану еще только предстояло доказать свои способности. Его легионы бежали днем раньше и теперь, конечно же, жаждали отмщения, рассчитывали стереть это позорное пятно со своей чести. Брут холодно улыбнулся и другой мысли. Его солдаты сражались за свободу. И не могли не победить.

* * *

Октавиан взмок от пота, хотя проскакал всего лишь какую-то милю с одного фланга до другого и обратно. Он знал, как это важно – показаться своим людям, напомнить, что они сражаются за Цезаря, – но, судя по ощущениям, после этого только броня удерживала его в вертикальном положении. Тело же у него стало слабым, как у ребенка.

Цезарь увидел гонца, скачущего к нему во всю прыть, – молодого человека, радующегося скорости, с которой он мчался. Он натянул поводья, тяжело дыша и раскрасневшись.

– Дисценс Арторий докладывает, консул! – объявил гонец.

– Пожалуйста, только не говори мне, что Марк Антоний нашел еще один повод, чтобы задержаться, – сказал триумвир.

Экстраординарий моргнул и покачал головой:

– Нет, консул. Он послал меня сообщить, что сенатор Кассий мертв. Прошлой ночью в городе найдено его тело.

Октавиан посмотрел на противостоящие ему легионы. Действительно, над командным пунктом не было стяга Кассия. Он вытер пот со лба.

– Спасибо. Это… очень приятное известие.

Стоявшие рядом люди услышали слова экстраординария, и новость быстро распространилась по всем легионам. Послышались жидкие радостные крики, но в основном легионеры и их офицеры не отреагировали. Если кто из них и знал Гая Кассия, то лишь по имени. Зато с Брутом ничего не случилось, а ведь именно его легионы днем раньше вышибли их из лагеря, именно с ними они сегодня хотели поквитаться. Октавиан видел эту решимость в каждом лице, на котором останавливался его взгляд. Его люди знали, что бой будет тяжелым, но им не терпелось его начать.

Две римские армии стояли лицом друг к другу, растянув фронт на тысячу шагов, дожидаясь, пока оставшиеся легионы спустятся с гребня. Поскольку Марк Антоний подходил с востока, Октавиану пришлось уступить ему правый фланг. Он понимал, что его соправитель этого ожидал, да и не мог пропустить его легионы через свои, не нарушив порядка.

Наследник Цезаря сидел в седле и пил воду из фляжки, чувствуя, как ветерок высушивает пот на его лице. Марк Антоний, похоже, никуда не торопился, словно чувствовал, что армии будут ждать его прихода, даже если на это уйдет весь день.

Октавиан предполагал, что легионы Марка Брута могут пойти в атаку внезапно. Его люди, определенно, только и ждали команды, но Брут предпочел не оставлять фланг открытым, чтобы не подставляться под удар легионов, которые спускались по склону.

Утро уходило, солнце медленно ползло к зениту. Октавиан отбросил пустую фляжку Агриппе и взял у него полную, когда правое крыло наконец-то полностью сформировалось и обе римские армии изготовились к бою на чужеземном поле. Преемник Цезаря понимал, сколь жестокой будет сеча. Понимал, что, каким бы ни был исход, Рим потеряет немалую часть своей мощи. Целое поколение поляжет на этой равнине у города Филиппы.

С обеих сторон на флангах собирались экстраординарии. Это в мирное время они служили гонцами и разведчиками, но в бою выполняли совсем другие функции. Октавиан наблюдал, как они достают длинные мечи и щиты, готовясь к смертному бою, а их лошади пляшут на месте и фыркают, чувствуя нарастающее возбуждение седоков. Он посмотрел направо, где Марк Антоний наконец-то занял позицию в третьей линии. Город и гребень опустели. Обе армии полностью изготовились к бою.

Новый Цезарь также отъехал за первые две линии. Положение солнца говорило о том, что полдень уже миновал. Солдаты справляли малую нужду там, где стояли, и пили из бурдюков и фляжек, чтобы выдержать дневную жару. Большинству предстоял долгий бой, они готовились сражаться весь день, и в конце все решили бы запас физических сил и воля к победе.

Октавиан в последний раз проверил командные цепочки связи с легатами, потребовав подтверждения, что все готовы. Семеро из них пережили вчерашнее отступление, и только тело Силвы досталось стервятникам. Он не был знаком с новым легатом Седьмого Победоносного, зато отлично знал остальных, их сильные и слабые стороны, и мог сказать, кто излишне порывист, а кто чрезмерно осторожен. Брут же не имел такой информации о легионах, которыми командовал, особенно о тех, что прибыли с Кассием, и Гай Октавиан считал, что этот недостаток, если им воспользоваться, мог сыграть решающую роль.

Ответы пришли быстро, и больше Октавиана ничто не сдерживало. Командование левым крылом лежало на нем. Оставалось только отдать приказ.

Люди смотрели на него и ждали. Агриппа и Меценат находились рядом, серьезные и полные решимости. Они спасли ему жизнь, когда он лежал без сознания, сраженный лихорадкой. Но Октавиану казалось, что произошло это в другой жизни, в которой остались и изнурительные месяцы подготовки. А новая жизнь начиналась только сейчас, когда он сидел на коне и обозревал равнину. Тело его совсем ослабело, но он прекрасно понимал, что это всего лишь инструмент. Главное, что дух его оставался силен.

Октавиан Фурин глубоко вдохнул, и в тысяче шагов от него легионы пришли в движение. Он вскинул и опустил руку, и его воины двинулись на врага, с каждым шагом сбрасывая сковывавшее их напряжение. Справа от него Марк Антоний отдал такой же приказ. На флангах обеих армий экстраординарии вдавили пятки в бока своих лошадей, пустив их рысью. В обеих армиях горны корниценов протрубили о наступлении.

Легионеры шли по сухой земле, поднимая огромные облака пыли. Зазор между первыми шеренгами противников все уменьшался, уменьшался, а потом вдруг почернел от тысяч брошенных копий. Полетели стрелы парфянских конных лучников, выкашивающие экстраординариев. Шеренги потеряли стройность: живые переступали или обходили раненых и убитых, а потом перешли с шага на бег. Наконец они столкнулись друг с другом, и по равнине прокатился громовой раскат.

* * *

Когда армии сошлись, Брут ощутил мертвенное спокойствие: в груди его вдруг словно возник кусок льда. Это молодые ощущали волнение и страх, а он с высоты своих лет отдавал хладнокровные, основанные на логике событий приказы. Иногда он чуть хмурился, видя, как много времени уходит на их передачу по всей командной цепочке, но все-таки не предоставил полной свободы своим легатам. Это была его битва, хотя он уже начал осознавать, как тяжело единолично командовать армией, которую составляли без малого девяносто тысяч воинов. Такую армию не собирал ни Помпей, ни Сулла, ни Марий, ни Цезарь.

Марк Брут видел, что парфянские лучники отлично действуют на его правом фланге, продвинувшись вперед на добрую тысячу шагов в сравнении с его позицией в центре. Он отправил приказ полностью опустошить колчаны с безопасного расстояния, максимально обескровив ряды экстраординариев, а потом сблизиться и взяться за мечи. Да, приказ был правильный, но к тому моменту, когда он добрался до лучников, они уже подались назад, и момент для развития наступления был упущен.

Поначалу легионы Брута надавили на оба вражеских фланга, и он с радостью наблюдал, как его люди прорубаются сквозь легионеров Марка Антония. Командующий надеялся, что тень Кассия все это видит и ликует.

Но и здесь развить успех не удалось. Там, где солдаты Марка Брута дали слабину, вражеские легионы продвинулись вперед, прежде чем он успел прислать подкрепление. Там, где его людям удавалось вклиниться в ряды солдат Октавиана, они обнаруживали, что численность противника резко возрастала, их продвижение затормаживалось и сходило на нет, а потом их еще и начинали теснить. Наличие двух командующих в два раза сокращало цепочку передачи команд, и хотя эта разница проявилась не сразу, по ходу сражения она становилась все более и более заметной.

Брут понимал, что происходит. Он видел битву целиком, как бы находясь над ней, – этому он научился у великих полководцев, под началом которых воевал много лет. Поэтому, осознав, что неповоротливые цепочки команд ставят под удар его легионы, он испугался и послал новый приказ, разрешив легатам действовать самостоятельно, по обстановке, в надежде, что они будут быстрее реагировать на происходящее. Но пользы это не принесло. Один из сирийских легионов Кассия вдруг бросился в атаку, сформировав клин, который прорвал первую линию обороны Октавиана. Им дали продвинуться дальше, а потом десять тысяч солдат ударили с двух сторон в основание клина и принялись рубить сирийцев, зайдя им в тыл. Ни один из легатов Брута не сориентировался и не поддержал атаку, так что очень скоро от сирийского легиона остались одни воспоминания, а фронт войск Октавиана снова выровнялся.

Марк Брут послал приказ поменять переднюю линию. Согласно этому приказу, по всей длине фронта, занимаемого легионом, первые две шеренги слаженно отходили, прикрываясь щитами, и уступали место свежим воинам, но приказ этот где-то затерялся. Брут, конечно же, разозлился, но кликнул новых экстраординариев и отправил их к легатам во второй раз.

Он вновь полностью взял командование на себя, и вся передняя линия согласованно отошла, а в бой вступили свежие, полные сил легионеры. Конечно же, поначалу они брали верх над уставшими, тяжело дышащими воинами противника. Но Октавиан и Марк Антоний отреагировали мгновенно и по всему фронту заменили первую линию. Сражение вспыхнуло с новой силой.

Брут обнаружил, что должен отвести коня назад, потому что его воины отступали под натиском врага. Он увидел, как его парфянских лучников рубили вооруженные мечами экстраординарии, тогда как те еще держали в руках луки. Все его правое крыло оказалось в опасности, поскольку легионы Октавиана начали удлинять фронт и заходить с фланга.

Командующий хладнокровно приказал двум своим легионам ударить по ним и потом с гулко бьющимся сердцем ждал, когда его приказ начнет исполняться. Одновременно Марк Антоний надавил на другой фланг. Брут отреагировал, прокричав новые приказы конным и пешим гонцам. Оглянувшись, он увидел, что на правом фланге – беда. Легионеры пятились с поднятыми щитами, наталкиваясь на своих и сбивая строй.

– Где вы? – прокричал Марк Брут. – Давайте же! Где вы?

Только тут он увидел, что легионы, которым он приказал поддержать правый фланг, двинулись вбок, через свои же боевые порядки. Это был сложный маневр, требующий мастерства от офицеров, и командующий в ужасе осознал, что помощь уже опоздала. Фланг разваливался, свои сталкивались со своими, в то время как враги наступали сплошным фронтом, активно и с большим успехом используя экстраординариев, наносящих короткие, разящие удары. Началась настоящая резня, и Брута охватило отчаяние. Ему требовался Кассий, но тот покончил с собой. Со всей очевидностью полководец осознал, что все-таки не может в одиночку командовать такой огромной армией.

С гулко бьющимся сердцем он прокричал новые приказы: разъединиться, отойти на сотню шагов и перегруппироваться. Только так Марк Брут мог спасти свой правый фланг, прежде чем враг вырезал бы все его сирийские легионы. Он возблагодарил богов, что мог отдать этот приказ при помощи горнов, которые уже зазвучали над равниной.

Легионы Октавиана тоже знали, что означает этот сигнал. Они усилили напор, чтобы не допустить разъединения, хотя центурии их противника и пытались отходить организованно. Брут увидел, как заколебалась его передняя линия, когда начали трубить горны. Звуки эти отвлекали, а для сражающегося воина потеря концентрации даже на мгновение могла оказаться роковой. Сотни их умерли, пока полководец заставлял свою лошадь пятиться, не желая поворачиваться спиной к врагу. На мгновение он увидел зазор, появившийся между армиями, и тут же его заполнили легионы Октавиана, с ревом бросившиеся вперед, колотя мечами о щиты.

Шаг за шагом армия Марка Брута приближалась к нему, пришедшая в ярость оттого, что получила приказ отступать. Брут увидел, что правый фланг обрел хоть какой-то порядок, так что опасность полного его уничтожения миновала. В этой неразберихе он сам на какие-то мгновения оказался на передовой. Ударом меча он рассек шлем одного их противников и удовлетворенно хмыкнул, глядя на падающего воина. Но тут его легионеры сомкнулись перед ним, и он прокричал корниценам новый приказ: остановиться, прекратив отход.

Звуки горнов поплыли над полем боя, но правый фланг продолжал отступать. Брут выругался, увидев, что происходит. Он понимал, что должен послать на подмогу свежие легионы, но Марк Антоний выбрал именно этот момент, чтобы с новой силой ударить по левому флангу.

* * *

Октавиан выругался, когда легионы Брута начали отступать прежде, чем он сумел зайти им в тыл. У него осталось лишь несколько тысяч экстраординариев, использовавших и копья, и свинцовые шары. Они могли лишь следовать за отступавшими да отчаянно наскакивать на них, нанося удары длинными мечами. В случае удачи им удавалось и отскочить, но чаще легионеры перерубали ноги лошадям, и те падали с отчаянным ржанием. Октавиан скрипел зубами, но злость только придавала ему сил.

Во рту у него пересохло, а язык и губы едва шевелились. Новый Цезарь опять потребовал у Агриппы воды, и тот передал ему полную фляжку. Он пил жадно, смачивая рот и горло. Его прошибал пот, и ему потребовалось собрать волю в кулак, чтобы оставить на донышке немного воды.

Октавиан видел, что легионы Брута медленно реагировали на изменение обстановки, и прилагал все силы к тому, чтобы воспользоваться этой слабостью противника. Его легионы при наступлении смещались то вправо, то влево, надавливали в одном месте, а потом переносили направление удара на другое, где у воинов Марка Брута возникала слабина. Впервые ощущение победы возникло у Октавиана, когда он увидел, что терпящий поражение правый фланг противника остался без подмоги, но тут Брут в относительном порядке отвел свою армию, и отчаянная битва вспыхнула с прежней силой.

Когда Гай Октавиан двинулся вперед, лошади пришлось переступать через убитых и раненых. Некоторые так жалобно кричали, что их же товарищи быстрыми ударами рассекали им горло. Наследник Цезаря миновал солдата, которому вспороли живот. Он сидел, удерживая внутренности окровавленными руками, и плакал, пока кто-то из легионеров не пронзил ему сердце ударом меча. Октавиан тут же потерял его из виду, но еще долго помнил ужас на лице бедолаги.

Сражение продолжалось долгие часы, а они продвинулись всего лишь на какие-то двести шагов от того места, где армии встретились, даже с учетом отступления легионов Брута по его приказу. Октавиан тяжело дышал, злясь на врага, который и не думал сдаваться. В тот момент его совершенно не радовало прославленное римское мужество. Он приказал двум практически свежим легионам нанести удар по центру и прорвать оборону врага.

Марк Брут выставил свои легионы, чтобы предотвратить прорыв, и Октавиан тут же отдал приказ находящимся на фланге Седьмому Победоносному и Восьмому Геминскому легионам нанести удар, отозвав всех экстраординариев во вторую линию. Оба легиона двинулись вперед с криком «Цезарь! Цезарь!», целое поколение повергавшим врагов в ужас.

Брута этот маневр застал врасплох. Большую часть своих сил он задействовал по центру. Октавиану показалось, что он слышит, как его противник выкрикивает приказы, но от шума битвы молодому человеку заложило уши, и полной уверенности в этом у него не было. Правый фланг не выдержал атаки и начал поспешно отступать до того, как новые люди поспешили на подмогу.

Самый крайний легион измотали непрерывные наскоки экстраординариев, и он ничего не смог противопоставить атаке пехоты, кроме быстрого отступления. Когда Победоносный и Геминский надвинулись на них с криками «Цезарь! Цезарь!», они повернулись и снова попытались отойти. Один раз это сработало.

Октавиан наблюдал, как торопливое отступление внезапно превратилось в бегство: тысячи солдат противника отворачивались от его воинов и бежали прочь. Он послал новые приказы экстраординариям. Те перегруппировались и бросились в погоню, усиливая панику.

Более пятидесяти тысяч человек все еще сражались под началом Брута, уставшие, залитые кровью. Когда правое крыло вырезали у них на глазах, желание продолжать бой покинуло их. Брут не мог остановить их отступления, хотя и кричал, пока не охрип, и рассылал по всем направлениям гонцов, таких же измотанных, как сражавшиеся легионеры. Многие успели проехать по пятьдесят тысяч шагов и больше, и их кони, все взмыленные, уже не могли скакать быстро, так что на передачу приказа стало уходить еще больше времени.

Октавиан заметил панику противостоящих ему легионов, вызванную разгромом фланга. Они понимали, что теперь противник зайдет с тыла и отрежет им путь к отступлению. Этого пешие солдаты всегда боялись больше всего: враг и впереди, и сзади, а бежать некуда. Конечно же, они подались назад, отступая и отступая. Легионы Октавиана и Марка Антония торжествующе взревели и пошли вперед, чувствуя, что не просто выжили в этом бою: в каждом шаге отступающего врага они видели свою победу.

* * *

Брут в отчаянии оглядывался, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, какой-то рычаг, который позволил бы ему повлиять на исход сражения. Но не находил ничего. Его легионы на правом фланге позорно бежали, а на левом отступали. Полководцу не оставалось ничего другого, как отводить назад и потрепанный центр. Тем более что враг, почувствовав, что победа близка, наседал все сильнее.

Легаты Брута снова и снова посылали к нему гонцов, желая знать, какими будут новые приказы. Однако он ничего не мог им сказать – отчаяние сковывало его волю. Его мутило от одной мысли о самодовольной ухмылке Марка Антония и об унижении, которому подверг бы его Октавиан, взяв в плен.

Брут несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь вернуть силы в руки и ноги, которые, казалось, налились свинцом. Находившиеся рядом легионы смотрели на него, тысячи людей знали, что он держит в своих руках их жизни. И он приказал им отступать, отходить все дальше и дальше от черты, теперь заваленной мертвецами, где армии встретились друг с другом. Когда он развернул лошадь, чтобы покинуть поле боя, все закончилось. Полководец видел замешательство и страх на лицах своих людей, которые отходили вместе с ним.

Он смотрел вдаль. Гребень, на котором стоял город Филиппы, находился не так уж и далеко. Солнце садилось, и многие его солдаты пережили бы бойню, если бы он сумел довести их до склона. Брут сказал себе, что сможет пройти с легионами через горы и, возможно, даже встретится с женой в Афинах.

Армии Октавиана и Марка Антония преследовали врага, но день катился к вечеру, и, когда они достигли подножия склона, сгустились серые сумерки. Брут уводил свои легионы, оставляя за собой след из мертвецов.

На опушке леса он оглянулся. Только четыре легиона следовали за ним. Многие сдались на равнине или погибли под ударами врага. Да и эти четыре понесли огромные потери, так что Марк Брут сомневался, что по склону поднялись больше двенадцати тысяч человек.

Легионы Октавиана и Марка Антония ревели в честь победы, пока не охрипли. Потом они принялись колотить мечами о щиты, разбрызгивая кровь и благодаря богов, которые даровали им жизнь в этом яростном сражении.

Брут поднимался в гору на коне, пока тот мог его нести. Потом он спешился и, отпустив животное, пошел вместе с остальными. Равнину накрывала ночь, но света еще хватало, и он мог видеть на тысячи шагов вокруг. Светлая утренняя мечта к вечеру обратилась в горы трупов на сухой равнине у города Филиппы.

* * *

В темноте Октавиан встретился с Марком Антонием. Полководцы страшно устали, а их броню, одежду и кожу покрывали кровь и пыль, но они обменялись крепким рукопожатием: оба прекрасно понимали, на каком тонком волоске висел исход сражения. Но в этот день триумвиры победили, и все их усилия и риски окупились сторицей.

– Он не уйдет, не получится, – твердо заявил Марк Антоний. Его легионы первыми подошли к склону, и он послал их вперед, преследовать отступающих с поля боя. – Когда он остановится, я его окружу.

– Хорошо, – кивнул Октавиан. – Мы пришли так далеко не для того, чтобы дать ему уйти. – Его глаза так холодно смотрели на Антония, что улыбка того чуть поблекла.

– Прошлой ночью я нашел нескольких Освободителей, которые прятались в городе, – продолжил Марк Антоний, предлагая мир между союзниками, и порадовался, увидев, как оживился его коллега.

– Пришли их ко мне, – выпалил он.

Марк замялся: эти слова прозвучали как приказ. Однако Октавиан был не только триумвиром, но и консулом. И, что более важно, родственником и наследником Цезаря. Антоний кивнул, признавая его право судить Освободителей.

Глава 31

Брут не мог спать. За два дня он вымотался до предела, но его разум продолжал метаться, как крыса в закрытом ящике. Высоко в горах он сидел на островке травы, положив руки на колени. Меч, вынутый из ножен, лежал у его ног, а сам он наблюдал, как поднимается луна. В этом прозрачном воздухе он, казалось, мог протянуть руку и ухватиться за белый диск.

Он чувствовал кислый запах собственного пота, у него болели все суставы и мышцы. Какая-то часть Марка Брута знала, что он должен думать о том, как оторваться от врага, но ночь сковывала его волю, требуя окончательно признать поражение. Он слишком устал, чтобы бежать, даже если бы и удалось найти дорогу через горы. Возможно, Кассий в последние свои часы испытывал то же самое: не злость и горечь, а умиротворенность, окутывавшую его всего как плащ. Брут очень на это надеялся.

В лунном свете полководец смотрел на темные массы людей, перемещавшиеся вокруг него: потрепанные остатки его армии. Он не мог вновь вернуться на равнину, такой шанс давался только раз в жизни. Брут видел огни в городе Филиппы и на гребне рядом с ним и пытался изгнать из головы образы Октавиана и Марка Антония, празднующих его неудачу и свой успех. Этим утром, когда взошло солнце, он так радовался, что единолично командует армией, но, как выяснилось ближе к вечеру, напрасно. Сейчас так кстати пришелся бы сухой юмор Кассия! Хотелось, чтобы его подбодрил бы кто-нибудь из старых друзей. Хотелось утешиться в объятьях жены…

Марк Брут сидел под звездами, а вокруг группами сидели его люди, переговариваясь тихими голосами. Он слышал их страх, понимал их беспомощность, знал, почему они не встанут с ним плечом к плечу, когда вновь взойдет солнце. Зачем вставать, если они могут сдаться благородному Цезарю и спастись? Не будет еще одной великой битвы в горах у города Филиппы, во всяком случае для Брута. Ему осталось только одно: умереть. Он понимал, что его разум готовится к этому, и, пожалуй, не возражал. Действительно, почему не подвести черту? Он убил первого человека Рима, и темный поток крови вынес его в эту страну, где ветер шевелил плащ, а легкие наполнялись прохладным сладким воздухом.

Брут не знал, могут ли тени мертвых видеть живых. Если они были на это способны, то Юлий сейчас наверняка находился рядом. Полководец всмотрелся в темноту ночи, а потом закрыл глаза, пытаясь ощутить его присутствие. Чернота навалилась мгновенно, совершенно невыносимая. Марк Брут поспешно открыл глаза, избавившись от этой черноты, которая ничем не отличалась от смерти. Какое-то время он держал будущее Рима в своих руках. Верил, что у него достаточно сил, чтобы указать верную дорогу народу и городу, по которой они шли бы еще многие столетия. Увы, это была мечта идиота: теперь он знал это точно. Один человек не мог свернуть такую махину, и римляне пойдут дальше без него, и даже не узнают, что он жил. Брут сухо улыбнулся. В своем поколении он был лучшим из лучших, но этого оказалось недостаточно.

Внезапно ему вспомнился разговор из далекого прошлого. Он сидел в лавке ювелира, которого звали Таббик, и они говорили о том, как оставить свой след в истории. Марк Брут сказал старику, что хочет только одного: чтобы его помнили. Остальное для него значения не имело. Он был тогда таким молодым! Теперь Брут лишь покачал головой. Не имело смысла вспоминать собственные неудачи. Не только ради себя он старался, шел к своей мечте, не замечая прожитых лет.

Сидя в одиночестве на холме, Марк Брут громко рассмеялся над ошибками, которые допустил, над мечтами и над великими людьми, которых знал. Все пошло прахом, все.

* * *

В городе Филиппы Гай Октавиан холодно смотрел на четверых мужчин, которых втащили в комнату и бросили на пол перед ним. Он видел, что все они сильно избиты. Светоний опустил голову, уставившись на алую кровь, которая капала на пол с его облысевшей головы. Гай Требоний от ужаса побледнел как мел и сидел раскинув ноги, не пытаясь встать. Еще двоих Октавиан не знал. Имена Лигарий и Галба ничего ему не говорили – они просто значились в проскрипциях. Однако эти люди тоже входили в число убийц, они тоже вонзили кинжалы в Цезаря всего лишь год тому назад, хотя для Октавиана в этот год, наверное, уложились двенадцать жизней. Пленники оглядывались, пытаясь что-то разглядеть заплывшими от синяков глазами. Руки им связали за спиной, так что Галба не мог вытереть текущую из носа струйку крови.

Сидевший перед ними мужчина, молодой и сильный, легко поднялся, словно и не провел этот день на поле боя. Светоний вскинул голову, почувствовав его пристальный взгляд, и тут же отвернулся, сплюнув кровь на деревянный пол.

– Значит, теперь ты станешь императором, Цезарь? – спросил Светоний. – Любопытно, что скажет по этому поводу Марк Антоний. – Он горько улыбнулся, обнажив окровавленные зубы. – Или он тоже падет жертвой твоего честолюбия?

Октавиан склонил голову, и на его лице отразилось недоумение.

– Народ Рима любит меня, сенатор, это так, – ответил он. – Но ты видишь перед собой не императора, во всяком случае в моем лице. Ты видишь Цезаря и отмщение, которое накликал на свою голову.

Светоний хрипло рассмеялся. С разбитых губ вновь потекла кровь, и он скривился от боли, продолжая смеяться.

– Я видел, как падали Цезари, – ответил он. – Ты никогда не понимал, какая она хрупкая, наша Республика. Ты всего лишь человек с горящей головней в руках, Октавиан, и ты смотришь на свитки великих людей. Чувствуешь жар, видишь свет, и тебе не понять, что ты сжег, пока не останется только пепел.

Наследник Цезаря улыбнулся. Его глаза поблескивали.

– Но при этом я все это увижу, – мягко ответил он. – Тогда как ты – нет.

Он дал знак солдату, который стоял за спиной Светония, и тот поднес нож к шее сенатора. Тот попытался отпрянуть, но со связанными руками это получилось плохо, и нож вспорол ему шею. В перерезанном горле забулькало, и Светоний с ненавистью уставился на Октавиана, словно не веря, что такое могло с ним произойти. Новый Юлий Цезарь смотрел, как он падает на пол, и отвел глаза, лишь когда Гай Требоний издал горестный крик.

– Ты просишь о пощаде? – спросил его Октавиан. – Призываешь милость богов? На мартовских идах ты не держал в руке кинжал. Может, я смогу сжалиться над одним из вас…

– Да, я прошу о пощаде! – воскликнул Требоний. Его голос дрожал от страха. – На идах меня там не было. Подари мне жизнь. Это в твоей власти.

Молодой человек с сожалением покачал головой:

– Ты в этом участвовал. Ты сражался на стороне моих врагов, и я только что обнаружил, что милосердие не по мне.

Он вновь кивнул палачу, Гай Требоний издал отчаянный крик душевной боли, перешедший в бульканье перерезанного горла, и, дергаясь, упал на пол рядом со Светонием. Комнату наполнили резкие запахи испражнений.

Оставшиеся двое уже поняли, что просить о пощаде бессмысленно. Лигарий и Галба в ужасе смотрели на триумвира, но молчали, готовясь к смерти.

– Так и будете молчать? – спросил их Октавиан. – Вы чуть ли не последние из этих храбрецов, Освободителей, убивших Отца Рима. Вам нечего мне сказать?

Галба посмотрел на Лигурия и пожал плечами, а потом проклял Октавиана и опустился на колени, ожидая удара ножом. Преемник Цезаря резко махнул рукой, и нож взрезал еще две шеи, усилив запахи крови и смерти, наполнявшие комнату.

Октавиан глубоко вдохнул, уставший, но удовлетворенный. Он знал, что спать будет крепко, а поднимется еще до зари. Теперь из всех Освободителей в живых остался только Брут. И завтра новый Цезарь намеревался поставить точку в своем деле.

Солнце поднялось в безоблачное небо, а Брут все не спал. Прошедшая ночь, казалось, растянулась на целую вечность. Он наблюдал, как светлеет небо на востоке, как окрашивается оно в яркие цвета зари, и поднялся, ощущая себя свежим и бодрым, словно долгие ночные часы не напоминали годы, и он все-таки выспался. Полководец развязал ремешки панциря, снял его, опустил на землю и почувствовал, как прохлада ласкает кожу. Он даже задрожал, получая удовольствие от этих маленьких радостей, которые утро приносило живым. Каждый вдох казался ему слаще предыдущего.

Когда достаточно рассвело, чтобы он мог разглядеть лица людей, Брут понял, что они скажут, еще до первого произнесенного ими слова. Легаты, которые пришли к нему, отводили глаза, хотя он, улыбаясь, заверил их, что им не в чем себя упрекнуть и они его не подвели.

– Идти некуда, – пробормотал один из легатов. – Люди хотели бы сдаться до того, как они настигнут нас.

Брут кивнул. Он почувствовал, что каждый вдох дается ему с бóльшим трудом после того, как он вытащил меч из ножен. Легаты смотрели, как он проверял остроту кромки, а потом, подняв голову, рассмеялся, видя их печаль.

– Я прожил долгую жизнь, – произнес Марк Брут торжественно. – И у меня есть друзья, которых я вновь хочу увидеть. Для меня это всего лишь еще один шаг.

Он приставил острие к груди, крепко держа рукоятку обеими руками, глубоко вдохнул, а потом резко подался вперед. Лезвие вошло между ребрами и проткнуло его сердце. Мужчины, стоявшие рядом, отпрянули, когда металл вышел из спины их предводителя, а жизнь, как выдох, покинула его тело.

* * *

Солдаты Марка Антония двинулись в горы, и легаты приготовились сдаться. Двое вышли навстречу, и новость, что сопротивления не будет, а Брут покончил с собой, быстро распространилась по всей армии.

Солнце еще поднималось, когда появился Антоний, сопровождаемый центурией. Легаты Брута положили мечи на землю и опустились на колени, но триумвир смотрел мимо них на мертвого командующего их армией. Потом Марк подошел к телу, расстегнул пряжку, державшую плащ, и накрыл им мертвого полководца.

– Отнесите его вниз, – велел он стоявшим на коленях легатам. – Несмотря ни на что, он был сыном Рима.

И они отнесли Марка Брута к городу Филиппы, где ждал Октавиан. Там уже знали, что нового сражения не будет – новость эта распространилась с быстротой лесного пожара, – и теперь все смотрели за укрытое красным плащом тело, которое несли на равнину.

Октавиан Фурин подошел к легатам, когда те положили тело на землю. Меч вытащили раньше, и теперь молодой триумвир смотрел на лицо своего врага, мужественное даже в смерти.

– Ты был его другом, – пробормотал Октавиан. – Он любил тебя больше остальных.

Когда он поднял голову, его глаза покраснели от слез. Агриппа и Меценат подошли к нему и встали рядом.

– Вот и конец. – В голосе Агриппы слышалось чуть ли не изумление.

– Это не конец, – ответил Октавиан, вытирая глаза. – Это только начало. – И прежде чем его друзья успели ответить, он повернулся к одному из легионеров Марка Антония. – Отруби ему голову. – Голос нового Цезаря стал более жестким. – Положи к головам Светония и других Освободителей, которые пали здесь. Я отошлю их в Рим, чтобы их бросили к статуе Юлия Цезаря. Я хочу, чтобы люди знали, что я выполняю свои обещания.

Он наблюдал, как голову Брута отделили от тела и положили в матерчатый мешок, чтобы отправить в Рим. Октавиан надеялся ощутить радость оттого, что последний из убийц получил по заслугам, и она пришла, нарастая с каждым вдохом.

* * *

Марк Антоний чувствовал себя старым и уставшим, когда наблюдал, как у трупов отрезают головы. Впереди его ждали торжественные процессии, и он знал, что ему следовало бы радоваться. Но перед глазами стояли тела последних Освободителей, оставленные гнить в одном из домов города Филиппы. Запах смерти прилип к его волосам и одежде, и он никак не мог от него избавиться. Уже слетались вороны и садились на лица людей, которые ходили и смеялись всего несколькими днями раньше.

Триумвир не мог объяснить грусти, накатившей на него. Он смотрел на поднимающееся солнце и думал о Востоке и египетской царице, которая воспитывала сына Цезаря. Антоний задумался, похож ли мальчик на его давнего друга, показывает ли он признаки величия, унаследованного от отца. Поразмыслив, он кивнул, полагая, что да. Может, к весне ему оставить Лепида в Риме, чтобы тот следил за его делами, а самому отправиться к Клеопатре, увидеть Нил и мальчика, которому со временем суждено править миром? Он дал себе слово, что так и поступит, и вдруг почувствовал, как уходят усталость и плохое настроение. Филиппам на долгое время предстояло оставаться городом мертвых, но Марк Антоний жил и знал, что красное вино и еще более красное мясо помогут ему восстановить силы. Он вдруг осознал, что остался последним живым полководцем своего поколения. А значит, заслужил право на спокойную жизнь.

Эпилог

Марк Антоний еще раз оправил свое облачение, стоя на пристани Тарса в сопровождении сотни высокопоставленных чиновников этого римского города. С воды дул ветерок, и выглядел римский триумвир в парадной форме и сверкающем панцире великолепно. Наверное, он мог и посмеяться над собой, над тем, что нервничал, как мальчишка, глядя на реку. Никто и предположить не мог, что египетская царица прибудет сама, но ее галеру несколькими днями раньше видели у берегов Сирии.

Наконец вдали появилась огромная галера. Марк Антоний понял, что ее описание – не преувеличение. Весла сверкали на солнце: каждое из них было покрыто пластинками полированного серебра. Пурпурные паруса ловили ветер, облегчая жизнь гребцам на нижней палубе. Антоний улыбнулся. Возможно, на это и делался расчет, но в сравнении с яркими цветами корабля этот римский порт действительно выглядел унылым и облезлым.

Он с удовольствием наблюдал, как огромная галера подходит к пристани, и слышал приказы, отдаваемые на языке, которого не понимал. С одного борта убрали весла, и на пристань бросили канаты, которыми незамедлительно подтянули корабль к пристани, а потом закрепили. На палубе Марк увидел женщину, возлежащую под навесом среди моря ярких подушек. У него перехватило дыхание, когда она поднялась, грациозно, как танцовщица, и ее взгляд скользнул по ожидавшим ее мужчинам. Конечно же, не случайно она выбрала наряд Афродиты, оставляющий обнаженными плечи. Светло-розовая ткань отлично гармонировала с ее загорелой кожей, и Марк Антоний вспомнил про греческие корни этой женщины, проявляющиеся в ее вьющихся черных волосах с вплетенными в них золотистыми ракушками. На мгновение он позавидовал Юлию Цезарю.

Триумвир велел себе не забывать, что она правила Египтом вместе со своим сыном. Именно Клеопатра вела переговоры, когда армия Цезаря вторглась в ее земли. Именно благодаря ей Кипр вновь стал египетским и больше не принадлежал Риму. Ее галера по пути в Тарс проходила мимо этого острова, и ему оставалось только гадать, вспоминала ли она при этом Юлия и указывала ли на Кипр сыну.

На пристань перебросили деревянный трап, и, к удивлению Марка Антония, из трюма появились прекрасные женщины, которые шли и пели. Двенадцать чернокожих солдат первыми сошли с галеры и встали в два ряда, почетным караулом. Возможно, они понимали, как красиво смотрится их черная кожа в контрасте с полированной бронзой панцирей.

На трап взошла царица Египта, следуя за маленьким мальчиком, на плече которого лежала ее рука. Антоний смотрел на них как зачарованный, пока они шли к нему. Женщины сопровождали Клеопатру, продолжая петь, а она не шла – танцевала.

Марк откашлялся и расправил плечи. Он, в конце концов, триумвир Рима! И как ни трудно ему было, он попытался взять себя в руки и не поддаться чарам царицы, когда она остановилась перед ним, глядя ему в лицо.

– Я слышала о тебе, Марк Антоний, – улыбнулась Клеопатра. – Мне говорили, что ты хороший человек.

Антоний почувствовал, что краснеет, и кивнул. Дар речи едва не покинул его.

– Мы… добро пожаловать в Тарс, царица, – заставил он себя произнести. – Я не ожидал, что ты окажешь нам такую честь.

Царица не мигая слушала его, но улыбка ее стала шире. «Клянусь богами, она по-прежнему прекрасна», – подумал Марк Антоний. Их взгляды встретились, и он не хотел отводить глаз.

– Позволь представить тебе моего сына, Птолемея Цезаря, – сказала египетская правительница.

Мальчик выступил вперед, но рука царицы все еще лежала у него на плече. Темноволосый и серьезный ребенок шести лет от роду смотрел на Марка Антония снизу вверх, не выказывая особого почтения.

– Мы зовем его Цезарион… маленький Цезарь, – продолжила Клеопатра. В ее голосе слышалась любовь. – Как я понимаю, ты знал его отца.

– Да, знал, – ответил Антоний, вглядываясь в лицо мальчика в поисках фамильного сходства. – Второго такого великого человека не было.

Клеопатра чуть склонила голову, слушая его, и все свое внимание сосредоточила на этом высоком римлянине, который пригласил ее в свои земли. Опять улыбнулась, чувствуя, что тот говорит от души.

– Я уверена, что Цезарион захочет побольше узнать о своем отце, Марк Антоний, если ты сможешь рассказать ему о нем, – сказала она.

Затем царица протянула руку, и триумвир повел ее с пристани, пытаясь разбить чары, которые она наслала на него с того самого момента, как ступила на сушу.

– С удовольствием, – ответил Антоний. – Это будет интересный рассказ.

Историческая справка

Ни один писатель не сможет сравниться с Уильямом Шекспиром в описании речи Марка Антония над телом Цезаря, хотя драматург обошелся без восковой статуи, о которой свидетельствуют документы той эпохи. Толпа действительно во второй раз сожгла здание сената, и тело Цезаря кремировали на Форуме, а не там, где собирались. Древнегреческий историк Николай Дамасский указывал, что в заговоре участвовало восемьдесят человек, а его древнеримский коллега Светоний, живший в I веке нашей эры, сократил их число до шестидесяти. Плутарх упоминает о двадцати трех ранах, что указывает на активных участников заговора, тогда как остальные непосредственного участия в убийстве не принимали. Из этих активных заговорщиков установлены имена девятнадцати: Гай Кассий Лонгин, Марк Брут, Публий Каска (нанес первый удар), Гай Каска, Тилий Цимбер, Гай Требоний (который отвлекал Марка Антония во время убийства), Луций Минуций Басил, Рубрий Руга, Марк Фавоний, Марк Спурий, Децим Юний, Брут Альбин, Сервий Сулпиций Галба, Квинт Лигарий, Луций Пелла, Секст Назон, Понтий Акила, Туруллий, Гортензий, Буколиан. Для тех, кого интересуют подробности, укажу, что поместье и прочее имущество Публия Каски продали на проскрипционном аукционе, в том числе и стол, который купил какой-то богатый римлянин (имя его осталось неизвестным) и перевез в Помпеи, провинциальный городок на юге. Сохранившиеся под слоем пепла после извержения Везувия ножки этого стола в виде львиных голов можно увидеть и сегодня, как и указанное на них имя первого владельца, Публия Каски.

Хотя я прибавил Гаю Октавиану несколько лет, чтобы не нарушать хронологии предыдущих книг, в 44 году до н. э., когда убили Цезаря, ему было около девятнадцати. Он находился в Греции или Албании, где получил эту печальную весть, и вернулся в Брундизий на корабле. Прибыв в Рим и узнав, что Цезарь усыновил его, Октавиан изменил свое имя на Гай Юлий Цезарь Октавиан, хотя последнюю часть вскорости опустил и более не упоминал.

Цезарь написал завещание задолго до смерти, хотя так и осталось неизвестным, когда именно. Он действительно завещал раздать по триста сестерциев каждому гражданину Рима, то есть порядка ста пятидесяти миллионов серебряных монет, а также оставил народу огромное садовое поместье на берегах Тибра. Но и с учетом этого, после всех выплат Октавиан получил три четверти состояния Юлия. Хотя хранилось завещание в храме Весты, как я и указал, на самом деле его зачитал последний тесть Цезаря, Луций Кальпурний.

Самая важная часть завещания заключалась в том, что Октавиан Фурин объявлялся сыном Цезаря. Тем самым он разом обрел статус и влияние, какие не могло купить никакое богатство. Вместе с усыновлением он получил всю клиентуру, тысячи граждан, солдат и патрицианских семейств, присягнувших на верность Цезарю. Речь тут, скорее, идет не о деловых отношениях, а о чем-то вроде феодальной верности и семейных уз. Пожалуй, можно утверждать, что без унаследованных от Цезаря клиентов Октавиан, скорее всего, не пережил бы крещения в огне римской политики.

* * *

У Марка Антония были дети до Клеопатры, сведения о которых затерялись в истории. Фульвия родила ему двух сыновей, Марка Антония Антилла и Юлла Антония. Я изменил имя второго сына на Павл, потому что имя Юлл очень уж похоже на Юлий. Антилл – это прозвище. Много лет спустя уже взрослого Антилла послали к Октавиану с огромной суммой денег и предложением мира, но Октавиан оставил золото себе, а посланца отправил обратно к отцу.

По аналогии с Юллом Антонием, я изменил имя Децима Брута на Децима Юния, потому что второй Брут мог внести путаницу в романе. Ему действительно отдали часть Северной Италии в награду за участие в убийстве Цезаря. И Марк Антоний действительно решил отобрать у него эту территорию с помощью брундизийских легионов, а перед Гаем Октавианом поставили задачу воспрепятствовать ему в этом. Ирония судьбы, но Октавиану приказали выступить на стороне убийцы Цезаря против человека, который Цезаря поддерживал.

* * *

О трусости. В последнее время стало модно полагать Гая Октавиана слабаком. На самом деле он никогда не выказывал ни слабости, ни трусости. Есть документально подтвержденные свидетельства того, как он безоружным вошел в лагерь взбунтовавшегося легиона, когда тело последнего человека, предпринявшего попытку вразумить их, еще лежало на земле. Это правда, что иногда в моменты наивысшего напряжения он вдруг отключался. Некоторые современные писатели предполагали, что причина в астме или водянке, хотя римский историк Светоний писал, что Октавиан или глубоко засыпал, или терял сознание, а эти симптомы не свойственны вышеуказанным болезням. Учитывая, что многие в его семье страдали от эпилепсии, есть вероятность того, что у него случались именно эпилептические припадки, сопровождающиеся потерей сознания. Его враги, конечно же, много кричали о его отсутствии в некоторые важные моменты, но их обвинения в трусости не имеют под собой оснований. Если в первый день битвы у города Филиппы Октавиан болел и не показывался людям, то во второй он повел легионы в бой. В других случаях он не сдавал позиции даже под градом копий и стрел. Однажды этот человек первым прошел по качающемуся трапу и получил серьезную травму, когда тот перевернулся. Короче говоря, все обвинения в трусости надуманны.

* * *

Смерть консулов Гирция и Пансы в кампании против Марка Антония стала для Октавиана невероятно щедрым подарком судьбы. Я упростил события, потому что на самом деле консулы погибли в двух сражениях, которые произошли с недельным промежутком. Панса пал в первом, а Гирций – во втором, оставив Октавиана единственным командующим. Нет доказательств того, что Октавиан вступил в сговор с Марком Антонием, хотя я предполагаю, что это не основание считать, будто сговора не было. Это один из тех исторических моментов, исход которых оказался очень уж благоприятным для одного из участников. Логично предположить, что судьбу в этом случае подтолкнули под локоток. В первой битве Октавиан не участвовал, но во второй он сражался лично.

Признав власть сената и получив должность пропретора – эквивалент поста губернатора одной из провинций, – Октавиан оказался во главе восьми легионов. После тех битв ходили любопытные слухи. Панса, получивший тяжелые ранения, умер не сразу, и злые языки утверждали, что врач отравил его по приказу Октавиана. Также говорили, будто по ходу боя Октавиан убил Гирция сам, однако такого просто не могло быть.

Находясь в ссылке в Афинах, Брут регулярно посещал дебаты и философские дискуссии, как и многие другие римляне, оказавшиеся в Греции до него. Эпизод с тренировочным боем вымышленный, хотя к сражению у города Филиппы Брут подошел в отличной физической форме, то есть он, без сомнения, регулярно упражнялся с мечом. Нюанс, что у того, кто действует вторым номером, скорость обычно выше, я почерпнул из исследований, касающихся стрелков на Диком Западе, и не смог устоять перед искушением упомянуть об этом в книге. Человек, вытаскивающий револьвер первым, инициирует подсознательный импульс у опытного соперника, и его движения оказываются более плавными и стремительными. Казалось бы, это противоречит здравому смыслу, но японские бойцы кэндо подтвердят, что инстинктивная реакция после тысяч часов тренировок зачастую быстрее, чем удар, являющийся результатом контролируемого решения.

* * *

О монетах. И Брут, и Кассий чеканили монеты после убийства Цезаря. Наиболее знаменитая – с профилем Брута на одной стороне и словами «Eid Mar»[24] на обратной, с двумя кинжалами по сторонам шапки вольноотпущенника. Другие монеты связывали Брута со словами «свобода» и «победа» – ранний пример пропаганды задолго до появления средств массовой информации.

* * *

О создании флота. Секретная верфь Виспансия Агриппы располагалась рядом с современным Неаполем, на Авернском озере. Само озеро отделяла от моря перемычка шириной в милю, и они находились примерно на одном уровне. Римские топографы заверили в этом Агриппу, и это был маленький строительный проект в сравнении с возведением акведука длиной в сотню миль или прокладкой дороги в тысячу. Если помнить о том, что Панамский канал строили двадцать пять тысяч человек, которые ежедневно перемещали миллион кубических ярдов грунта, то Авернский канал тысяча человек могла прорыть за три-четыре дня. Даже с учетом ворот, необходимых, чтобы сдерживать поток воды из озера, строительство никак не могло занять больше месяца.

Катапульта Агриппы, метающая якоря и названная гарпаксом или «грабителем», – часть национальной истории, пусть и не очень известная. Описание бронзовых подшипников идет от аналогичного проекта на озере Дженцано около Рима, где римские галеры поднимали со дна в тридцатых годах двадцатого столетия. В Дженцано римляне построили тоннель из озера в море. До той поездки я не знал, что древние римляне использовали шариковые подшипники, и в Дженцано стоило съездить только ради этого.

Благодаря этому и другим изобретениям Виспансий Агриппа, несмотря на малое число своих галер, уничтожил римский флот Секста Помпея. Здесь речь идет о примере ключевого момента истории, ныне практически забытого, когда один человек сумел повлиять на будущее всей страны.

* * *

Иной раз необходимо в интересах сюжета отклоняться от хронологии. По большей части я в этой книге не уходил от исторической последовательности, но все события, связанные с Секстом Помпеем, произошли после сражений при Филиппах, а не до. Гай Октавиан согласился встретиться с Секстом в море, чтобы обсудить мирный договор, и Менас, адмирал Секста, предложил потопить корабль Октавиана, после чего Помпей мог бы стать владыкой Рима. Но Секст дал клятву о перемирии. Поэтому он страшно рассердился на Менаса – не за то, что тот вышел к нему с таким предложением, а за то, что тот не сделал этого без слов, тем самым позволив Сексту не нарушать данную им клятву.

* * *

Вторая жена Марка Брута была интересной личностью. Ее настоящее имя – Порция Катон, но я назвал ее Портией, потому что исходное имя совершенно не подходило стройной красавице, какой она была. Согласно историческим документам, эта женщина, молодая и ослепительно красивая, пришла к мужу, когда тот обдумывал убийство Юлия Цезаря, и стала выспрашивать, чем он так озабочен. Брут сказал, что не может поделиться с женщиной таким секретом, и поэтому, чтобы доказать свою верность, она полоснула себя по бедру ножом, а потом целый день терпела боль, прежде чем показала ему, что сделала. После этого супруг доверял ей полностью, но, уехав в Афины, оставил ее в Риме, а не взял с собой, как написано у меня. Вместо того чтобы показывать их отношения через письма, я предпочел перенести ее в Грецию. После самоубийства Брута в Филиппах его жена покончила с собой.

* * *

О поэтах. По странному стечению обстоятельств два наиболее известных поэта Древнего Рима, Квинт Гораций Флакк (Гораций) и Публий Вергилий Марон (Вергилий), знали друг друга. История иногда сводит великих в одном поколении, как, например, Микеланджело Буонаротти и Леонардо да Винчи, которые также встретились многие столетия спустя, хотя и ненавидели друг друга.

Гай Цильний Меценат, патрицианский друг Октавиана, привечал поэтов, так что их хватало среди его друзей. С Вергилием он познакомился еще в молодости. А Гораций встретился с Брутом, когда тот находился в Афинах. Поэт участвовал в битве при Филиппах и бежал, когда армия Брута потерпела жестокое поражение.

* * *

Филиппы действительно основал Филипп Македонский. Окруженный каменной стеной, этот город строился с тем, чтобы при необходимости остановить фракийские племена. Сейчас на его месте руины, но город отстраивался как минимум дважды после правления Августа. Во время тех битв крепость стояла на широком гребне, защищенная с одной стороны болотом, которое Кассий полагал непроходимым, особенно после того, как его огородили частоколом.

Заболев, Октавиан оставался в сознании и отдал приказ своим людям нести его в Филиппы. Он находился в двойном лагере, когда началась неожиданная атака. Легионы Брута ударили без предупреждения после многих дней мелких стычек. Я сжал это время, потому что за те дни, пока армии стояли друг напротив друга, ничего особенного не происходило.

Когда Марк Антоний повел свои легионы через болото и захватил лагерь Кассия, легионы Брута ворвались в его лагерь… но Октавиан исчез. Мы не можем точно сказать, где он укрылся от врагов, но, по слухам, он спрятался в болоте, а около города Филиппы оно было только одно, и Агриппа с Меценатом почти наверняка находились с ним.

Первая битва была хаотичной, солдаты обеих армий зачастую не знали, кто бьется вокруг них, друзья или враги. Кассий Лонгин действительно решил, что его возьмут в плен, и попросил Пиндара, своего слугу, убить его. Вернувшись с известием, что приближающиеся всадники – свои, Титиний нашел Кассия мертвым, и Брут стал единственным командующим республиканских легионов, которые противостояли Марку Антонию и Цезарю.

23 октября 42 года до н. э., когда Брут единолично повел свои войска во вторую битву при Филиппах, Октавиан достаточно окреп, чтобы принять в ней участие. Цезарианцы сражались храбро, возможно, потому, что хотели взять реванш за поражение в первой битве. Октавиан Фурин и Марк Антоний отлично взаимодействовали. Они разбили легионы Брута, и Антоний возглавил преследование, когда Брут отступил с четырьмя потрепанными легионами в лесистые горы за гребнем, на котором располагался город Филиппы.

После того как Бруту стало известно, что его люди, под угрозой окружения превосходящими силами, утром хотят сдаться, он попрощался с ближайшими сподвижниками и покончил с собой, бросившись на меч.

Марк Антоний отнесся к поверженному противнику с уважением, накрыв его тело своим плащом. А Октавиан велел отрезать Бруту голову и послать ее в Рим, чтобы бросить к ногам статуи Цезаря.

* * *

Это правда, что Октавиан казнил многих из захваченных в плен после второй битвы при Филиппах, включая всех Освободителей, которые остались живы. Он отомстил за смерть Цезаря, пережил болезнь и поражения, неудачи и предательство, став консулом и триумвиром, властителем Рима.

Марк Антоний уехал на Восток, чтобы восстановить власть Рима в провинциях, практически разоренных Кассием при подготовке к войне. Именно он назначил правителем Иудеи Ирода, человека, наиболее известного избиением младенцев в попытке не позволить сбыться пророчеству, предвещавшему рождение Христа.

С Клеопатрой Марк Антоний встретился в Тарсе, куда она прибыла на своей знаменитой царской галере с посеребренными веслами и пурпурными парусами. Ей было чуть больше тридцати, и она по-прежнему славилась красотой и умом. По слухам, на встречу с римлянами она оделась, как Афродита. Тогда и началась история самой большой любви Марка Антония. В последующие годы напряженность его отношений с Октавианом только нарастала, что привело к открытому конфликту в 31 году до н. э. Антоний проиграл морское сражение у мыса Акциум, а потом еще одно у Александрии. Он и Клеопатра покончили с собой, когда стало ясно, что они потерпели поражение. Сына Клеопатры от Юлия Цезаря, Птолемея Цезариона, убили в Александрии по приказу Октавиана. Ему было всего семнадцать лет.

* * *

Октавиан правил многие десятилетия под именем Август Цезарь – этот титул означал «благородный» и «блистательный». Он оставался первым человеком в Риме в золотой век укрепления государства до самой смерти в 14 году до н. э. и за долгую жизнь ни разу не назвал себя императором. Историки величают Октавиана первым императором, но этот титул начал использовать только его наследник, Тиберий. Октавиан исходил из главного для себя правила: Рим должен объединиться после долгого периода гражданских войн. Но можно прямо сказать, что он оставил после себя Римскую империю, и период его стабильного правления спас Рим от разрушения и хаоса. Именно благодаря Августу, а также Юлию Римская империя просуществовала дольше, чем любая другая в истории человечества, и имя Цезарь стало нарицательным в значении «царь».

* * *

Будучи автором исторической беллетристики, я люблю путешествовать по тем местам, где разворачиваются события моих романов, если есть такая возможность, но мне также нужны и наиболее достоверные исторические документы, чтобы наполнять текст правдивыми подробностями. Помимо классиков, Плутарха и Кассия Диона[25], я в долгу у Энтони Эверитта[26] за его прекрасную книгу «Август: жизнь первого римского императора». Рекомендую ее всем, кто интересуется этим периодом истории. Также выражаю огромную благодарность Шейле Броутон, которая перевернула небо и землю, чтобы составить для меня список убийц Цезаря.

* * *

Есть все основания для того, чтобы написать еще две-три книги о периоде правления Августа Цезаря и людей, ставших императорами после него. Очень много историй пока остаются нерассказанными. Однако эту книгу я всегда хотел посвятить событиям, которые произошли сразу после убийства, и судьбам тех людей, которые убивали Юлия Цезаря на ступенях театра Помпея в мартовские иды 44 года до н. э. Ни один из них не умер своей смертью.

Конн Иггульден

Выражение признательности

Я вновь в огромном долгу перед талантливыми людьми, которые читали и перечитывали эту книгу, яростно спорили и редактировали ее вместе со мной. И прежде всего перед Кэти Эспинер, Тимом Уоллером, Трейси Девин и Викторией Хобс. Спасибо вам огромное.

Фиговое дерево

(рассказ)

Перевод С. Самуйлова

Глава 1

Август Цезарь сидел в тени, – в летние месяцы тень была на Капри ценным достоянием. Откинувшись на прекрасные мягкие подушки, он лениво вытянул ноги и ненадолго закрыл глаза – пусть зной, просачиваясь в немощное тело, облегчит старые недуги.

Возведенный им на вершине холма величественный дворец не имел собственного источника, и воду, которой наполняли вырубленные в скалах прохладные хранилища, приходилось доставлять на повозках и ослах. Солнце припекало только ноги, тогда как верхняя половина оставалась под защитой узорчатого покрова старого фигового дерева. Подумав о нем, Август поднял глаза – его радовало это упрямое живое создание, благоденствующее даже на такой каменистой почве. Как и сам дворец, дерево боролось за свое место и даже плодоносило, выживая единственно за счет силы воли. Зеленые еще фиги созревали, наливались соком и сладостью и оставались одним из немногих доступных ему удовольствий. Камни, пыль и солнце не помешали ему построить дом на самой высокой точке острова, откуда открывался вид, равного которому не было в римском мире. Внизу, у него под ногами, расстилалась на милю или даже более сверкающая синяя гладь. Справиться, все ли у него в порядке, вышла из дома жена, и старик вдруг с удивлением отметил перемены, произошедшие в ней – да и в нем тоже – с годами. Такие моменты случались внезапно, выдавая его веру в то, что сам он, по сути, не меняется. Увидев белые волосы Ливии или поймав свое отражение в полированном бронзовом зеркале, он бывал поражен. Ему уже исполнилось семьдесят семь, Ливии – семьдесят один. Вместе они прожили почти полвека, но разум – удивительная вещь. И если видимые свидетельства возраста угнетали его, то память, зачастую тут же, зримо напоминала, как прекрасна и молода была в свое время Ливия. Когда она, остановившись в тени дерева, заслонилась рукой от солнца и посмотрела на него, он почти увидел ту женщину, на которой женился пятьдесят лет назад.

– Чему ты так улыбаешься? – мягко спросила она.

– Вспоминаю, как ты выглядела, когда я увидел тебя в первый раз, – ответил он. – Говорю тебе, до того момента я не знал любви.

Ливия тихонько фыркнула, но взгляд ее остался теплым и нежным.

– Ты и раньше так говорил. Я до сих пор, стоит только вспомнить, краснею. Обратиться к замужней женщине так бесцеремонно, с такими требованиями и предложениями! Ты был такой бесстыдник.

– Им и остался. – Воспоминание порадовало. Он был тогда совсем еще молод: юнец, но какой самоуверенный. Однако ж Ливия так и осталась большой любовью его жизни. – Да, время пролетело. И разве я не доказал тебе свою преданность? Или ты устала от меня и подумываешь завести любовника?

Ливия рассмеялась и убрала за ухо седую прядку. Годами она закрашивала седину, но в семьдесят перестала – пусть растут как знают. Былая красота ушла, как это обычно бывает, но он до сих пор видел юность в ее глазах.

– Может, и заведу. Один молоденький стражник поглядывает на меня с интересом. – Ливия подошла к тому месту, где сидел муж, и опустилась на ложе с осторожностью, противоречившей только что сказанному. Теперь, склонившись над мужем, она будто слилась с укрывавшими его тенями. Он поднял глаза и потянулся к ней. Пальцы коснулись щеки, и оба почувствовали, как дрожит рука.

– Спустишься со мной к кораблю? – спросил Октавиан жену. Она закусила губу. Он знал это выражение как свое собственное. – Что? В чем дело?

– Мне это не нравится, Октавиан, все эти планы. Как и то собрание, которое ты учредил. Они постоянно говорят о твоей смерти, как будто ты уже умер.

Он попытался приподняться и сесть и, как всегда, только рассердился из-за того, что собственное тело оказалось таким слабым. Не то чтобы он вспоминал юность – она осталась где-то там, как некий далекий горизонт старых воспоминаний, совершенно другая страна. Однако ж он помнил себя и пятидесяти-, и шестидесятилетним, помнил, что был силен и бодр. Постепенно, с каждым прожитым годом, жизненные силы истощались, начали ныть суставы, мышцы рук и ног слабели и сохли; дошло до того, что он уже не мог смотреть на них без отвращения. Кожа да кости – вот что лежало перед Ливией, и он знал, что она это видит.

– У меня трясутся руки, Ливия. Сердце вздрагивает в груди, и каждое утро, пока рабы не разотрут их, ноги и спина деревенеют так, что я едва двигаюсь. Осталось недолго, и я не позволю, чтобы молодые глупцы снова рвали Рим на куски. Клянусь богами, уж я-то знаю! Сам был таким когда-то, сам был уверен, что судьба Рима в моих руках.

– Но так оно и было, Октавиан.

Он прочистил горло:

– Да, было, и тогда судьба улыбалась мне. Может быть, ее нужно подтолкнуть теперь, когда я исполняю свою последнюю службу. Я намерен еще раз повидать Марка.

– Ты так уверен, что он еще может стать твоим наследником? – спросила Ливия, и в ее голосе прозвучали жесткие нотки. Он услышал в них эхо прежней злости и давних споров, но не отвел глаза.

– Пожалуйста, не надо. Мы же столько раз обсуждали это. К сказанному тысячу раз добавить нечего. В моем внуке течет моя кровь. Чего бы это ни стоило, мне нужно увидеть его еще раз, прежде чем принимать окончательное решение.

Преодолевая желание поспорить с мужем, Ливия на мгновение закрыла глаза. Вопрос был решен еще десять лет назад – и ее, по крайней мере, то решение устроило. Тогда Октавиан официально усыновил ее сына от первого брака, Тиберия. Император начал делиться с ним властью, готовить к преемничеству. И все же ее муж никогда его не любил. Обучая Тиберия, он относился к этому как к обязанности, не вкладывая в свои усилия ни симпатии, ни тепла.

Ее старшему сыну уже исполнилось пятьдесят пять. Человек чести, истинно достойный, он ждал, когда придет его время, и уже десять лет готовился стать императором. Он ни разу не выказал и намека на нелояльность. Однако ж годы шли, и Ливия видела, что за внуком ее муж наблюдает с интересом, какого никогда не проявлял в отношении Тиберия. И пусть Марк Постум был сыном единственной дочери Октавиана, по своим качествам он не стоил и мизинца Тиберия.

Дело здесь не только в ее любви к сыну, напомнила себе Ливия. Двадцатичетырехлетний Марк погряз в неприятностях и скандалах, преследовавших его на каждом жизненном повороте. Он вел жизнь избалованного богача, испорченного тем состоянием, что оказалось в его распоряжении, и теми связями, благодаря которым спасался от обвинений и оставался на свободе после неудач в деловых предприятиях. Но Ливия не стала ворошить остывший пепел и промолчала, поджав губы.

Октавиан как будто и не замечал изъянов в характере внука, упрямо расхваливая молодого олуха, тогда как Тиберий трудился не покладая рук, тщетно стараясь угодить императору. Решившись наконец заговорить, Ливия подбирала слова с осторожностью, будучи уверена, что с выбранного курса муж уже не свернет.

– Понимаю, ты должен с ним повидаться. Прошу только об одном, любовь моя, пусть взгляд твой будет ясен. Ты встретишься с заключенным, обвиненным в нападении на женщину и убийстве одного из своих пьяных дружков.

– И то и другое не доказано, – бросил Октавиан и тут же пожалел о сказанном, но слова уже прозвучали. Они с женой как будто репетировали диалог из какой-то пьесы и не могли изменить написанного текста. Он чувствовал ее растущее раздражение.

– Не доказано, потому что два свидетеля исчезли! Бесследно! Муж мой, в этом деле твое суждение… я не могу назвать его здравым. Может быть, в нем и течет твоя кровь, но он – не ты. Не такой, каким был ты. Не такой, какой ты есть.

Октавиан приподнялся с подушек, моргнув, когда солнце коснулось лица. Опершись на деревянный подлокотник, он встал. Усилие далось нелегко: лицо потемнело от напряжения, кости хрустнули, живот заурчал. Слабость, которую он ненавидел, отозвалась тупой болью. Тело, служившее почти восемь десятков лет, все чаще подводило его. Он устал и злился на себя. В последнее время они с Ливией бранились все чаще, едва ли не каждый день, но сейчас он сдержался и только глубоко вздохнул.

– Я повидаюсь с ним, Ливия. Я ничего не обещал Марку и обещать не буду, если сочту, что Риму он не подходит. Но ведь он еще молод! Всего-то двадцать четыре! Он уже не тот мальчишка, который привязывал горящую метлу к лисьему хвосту и выпускал зверя бегать по полю. Но он еще не стал и тем мужчиной, которым станет! Несколько лет могут изменить парня полностью – когда воля и разум войдут в колею на всю оставшуюся жизнь.

Он увидел, какую боль причиняет ей своими словами, и смягчил тон. Внутренний голос подсказывал, что он пошел на уступку слишком быстро, слишком легко, но он любил ее, и, чтобы продолжать сердиться, приходилось себя заставлять.

– Если пойму, что он не такой, каким был я в его возрасте, если решу, что ему недостает нужных качеств, – тогда все, конец. Императором после меня станет Тиберий. Он хороший человек, я знаю. Может быть, немного скучноват и правилен, но тверд и надежен.

– Не можешь не уколоть, да? – раздраженно бросила Ливия. – Скучноват и правилен? Уж лучше, чем жесток и бесчестен.

– Извини, любовь моя, но это несправедливо. Ты так и не сказала, отправишься ли со мной на остров.

– В тюрьму, Октавиан, где его охраняют днем и ночью. Нет, я останусь здесь. Подожду, пока ты вернешься и сообщишь мне чудесную новость, что твой внук стал другим человек, что он уже не тот никчемный бездельник, каким был еще совсем недавно. Я подожду, пока ты объявишь мне, что Тиберий не станет императором и что твое драгоценное собрание назначило твоим преемником Марка Постума.

Ливия поднялась и, не сказав ни слова больше, вернулась во дворец, который представлял собой внушительный комплекс зданий, построенный им на холме, – оазис Рима в окружении безжизненных скал.

Октавиан раздраженно потер седую щетину на щеке.

– И все-таки я с ним повидаюсь, – пробормотал он себе под нос и посмотрел на солдат, ждущих у повозки с навесом для защиты императора от полуденного солнца. Внизу, в бухте, уже стоял корабль, готовый отвезти его на крохотный островок Планасия, расположенный к югу от Эльбы, где содержался единственный заключенный и единственный человек, в жилах которого текла кровь императора. Подняв голову, Октавиан завернулся в тогу и медленно побрел к повозке, опираясь на крепкую руку центуриона.

* * *

Октавиан не ждал, что путешествие вдоль западного побережья Италии взбодрит его и придаст сил. В прошлом плохой моряк, он опасался, что волнение и качка не лучшим образом подействуют на его слабый желудок. Однако капитаны трех галер сделали все возможное, чтобы плавание прошло для императора как можно спокойнее. Две галеры расположились по обе стороны от центральной триремы, защищая ее от ветров и волн. Со своей стороны и боги благословили предприятие хорошей погодой и ясным небом. Двенадцать дней Октавиан провел, часами отдыхая на палубе, а когда боль в пояснице становилась совсем мучительной, его переносили в каюту отдохнуть. Он рассчитывал, что проведет время в размышлениях о предстоящем, о грядущем наследовании и о том, кто примет Рим из его рук.

Однако вид побережья, которым он правил на протяжении десятилетий, и воспоминания из прожитой жизни отвлекали от нынешних забот и погружали в далекое прошлое, навевая мысли об испытаниях юности. Прошлое всегда влечет стариков, он знал это. Возможно, потому, что позади осталось столь многое, а впереди – почти ничего. Дух цеплялся за давно ушедшие годы.

С борта галеры он мельком увидел канал, проложенный его другом Агриппой, умершим более двадцати лет назад. Крохотную щель в побережье давно затянуло илом, и теперь от канала осталась лишь складка на земле, в том месте, где русло достигало водоема. Но Октавиан знал, что канал там, под илом. Мысли его переключились на друзей юности.

Рожденный из чрева земли, Агриппа сражался на море, защищая Октавиана от флота Секста Помпея. Память друга и хорошего человека, по которому он все еще скучал, Октавиан почтил сожжением сладких благовоний в жаровне на палубе. Он стольких пережил: и тех, кого называл друзьями, и врагов. Но теперь наконец смерть и на нем поставила свои безошибочные знаки. Руки постоянно дрожали, и боль, тупая или острая, не оставляла тело, напоминая о себе то в одном месте, то в другом, но никогда не утихая насовсем. Октавиан уже решил, что проживет лишь столько, сколько нужно, чтобы исполнить последний долг – принять мудрое решение относительно наследника.

Продолжая путь, галеры достигли того места к западу от Рима, где Тибр изливается в море и где расположен оживленный порт Остия. Сделать остановку Октавиан не разрешил, зная, что там для него сразу найдется работа: его решения ждали несколько судебных дел. Все это он отставил, сосредоточившись на внуке, судьбу которого предстоит определить. Он вытер пот, заливавший глаза, моргнул, ощутив знакомую резь, и смахнул темные капли, которые, упав на палубу, впитались в сухое дерево. С Ливией Октавиан поделился не всем, что знал. Пересказ дошедших до него слухов грозил обернуться еще одним яростным спором, а он был слишком стар для семейных раздоров, от которых давно устал.

Помимо уже предъявленных Марку обвинений, его подозревали в участии в заговоре с целью захвата власти. Согласно этим слухам, внук императора планировал устроить деду тихий и внезапный уход. В этом заговорщика поддерживала немалая часть сенаторов. Октавиан улыбнулся про себя – полный список заговорщиков лежал у него в сундуке. Для него, императора с пятидесятилетним опытом, все их сделки, договоренности и шушуканья были лишь чуть более опасны, чем детская возня. Слишком много он видел заговоров – столько, что и не упомнить, – и все были подавлены, пресечены на корню. Расскажи он об этом Ливии – она бы не поняла. Его заговоры не заботили вовсе. И уж коль Марк проявил такие решимость и энергию, то это можно лишь приветствовать. По крайней мере, это свидетельство того, что внук хочет заполучить Рим!

Октавиан сердито воззрился на проплывающий мимо берег, золотисто-зеленую землю и воду цвета лазури под килем. Вот Тиберий не стал бы замышлять против него заговор, презрительно подумал он. Добрый, честный Тиберий будет терпеливо ждать заслуженного. Сын Ливии был, без сомнения, очевидным выбором для человека, прожившего почти восемьдесят лет. Проблема заключалась в том, что Октавиан все еще помнил свою юность. Он был тогда другим, готовым ради мести преследовать врага до края света. Тому молодцу Тиберий, скорее всего, наскучил бы до смерти.

Через обширную сеть доносчиков и клиентов Октавиан распространил слух, что проведет отпуск на вилле к югу от Рима. Об истинном пункте назначения он не сказал никому, кроме Ливии. Даже три капитана галер узнали о маршруте уже в пути, готовясь войти в Остию. Сенаторы, вознамерившиеся вырвать власть из рук императора, потеряли его из виду на несколько решающих недель, убаюканные известием о том, что старик отдыхает на прекрасной вилле. Октавиан сжал перила галеры и с удивлением посмотрел на руки – даже это усиление откликнулось болью в костяшках пальцев. Он не желал жить стариком, но эту последнюю битву намерен был довести до конца. Зажмурившись от солнца, Октавиан вознес безмолвную молитву духу Юлия Цезаря – чтобы кровная линия продолжилась зримо и беспрерывно, как золотая нить в глине.

Октавиан знал, что Ливия уже подозревает правду, но не видел в этом стыда. Он был первым в Риме, принцепсом величайшего в мире города. И решение о том, кто придет за ним, предстояло принять ему одному.

Октавиан знал, что если Марк явит ему хоть какое-то свидетельство присутствия в нем римского достоинства, то все будет устроено так, что Тиберия без шума убьют, а бразды правления империей получит Марк. Октавиан был обязан Риму всем – это он знал. И он сделает для города наилучший выбор, даже если это будет стоить ему брака, мира и покоя или оставшихся дней.

Галеры достигли пролива между побережьем и островом Искья – отсюда до Планасии оставалось не более дня пути. Марк Постум находился в тамошней тюрьме почти три месяца. Вполне достаточно для молодого человека, чтобы подумать о своей разгульной жизни и определиться с тем, на что употребить свои таланты.

В каюту Октавиан отправился пораньше, зная, что ему сильно повезет, если удастся поспать хоть немного, когда галеры встанут на якорь под защитой острова и начнут покачиваться в тошнотворном ритме волн. Некоторых это успокаивало, но Октавиану качка обещала только одно: провести ночь в компании с ведром.

Пришла ночь. Ворочаясь с боку на бок и обливаясь потом, он промучился до полного восхода луны, затмившей блеском звезды. Уже в препаршивом настроении, Октавиан призвал рабов и велел обмыть его, переодеть в чистое и вынести на палубу, где он с жадностью глотнул теплого воздуха. По его приказу вахтенный отправился будить людей в темноте.

Несмотря на неурочный час, никто не обронил и слова жалобы – его воля была здесь законом. Работая слаженно, римские солдаты быстро подняли якоря. В трюмах под главной палубой растолкали и напоили водой гребцов, и они взялись за огромные весла, которые знали не хуже, чем свои пять пальцев, пропихнули их наружу и опустили в черную воду. В ожидании приказа люди разминали ноющие мышцы, перемигивались в темноте и отправляли в рот пригоршни сушеного мяса и фруктов – для поддержания сил и духа.

Держась поближе одна к другой, три галеры прорезали темные воды. На палубе зоркие мальчишки всматривались в ночь, чтобы не пропустить белую пену: ее появление указывало на то, что они слишком сблизились со скалами. К тому времени, когда взошло солнце, вдалеке уже виднелась Планасия и справа от нее Эльба. День выдался ясный, с легким ветерком, и Октавиан вдруг почувствовал, что все-таки устал. Посему он вернулся в каюту и некоторое время спал, пока капитаны вели галеры к крошечной бухте острова, крепость которого служила тюрьмой его внуку.

Глава 2

Марк смотрел на доску для латрункули с белыми и черными камешками с тщательно отработанным выражением добродушной скуки. Статус единственного узника на крохотном островке давал немного преимуществ, но одно из них заключалось в том, что шести стражникам просто не для кого было выслуживаться. Будь на острове другие заключенные, желательно более низкого положения, тюремщики могли бы исполнять свои роли с бо́льшим усердием. Марку понадобилось лишь несколько недель, чтобы мягко напомнить им о том, что он вполне может встать во главе империи уже в ближайшее время и тогда свое жалованье они будут получать от него. Не будь это так легко и просто, он, пожалуй, с удовольствием понаблюдал бы за тем, как они обдумывают ситуацию и приходят к правильному заключению. Люди, посланные охранять полузабытую тюрьму на каком-то клочке суши, были, скорее всего, не лучшими воинами из тех, кем располагал Рим. И уж определенно, не самыми богатыми. Несколькими расчетливо брошенными намеками и напоминаниями Марк без особого труда навел их на ту простую мысль, что, возможно, им следует получше обращаться с узником, в руках которого в один прекрасный день могут оказаться их судьбы.

К счастью, ему даже не пришлось прибегать к угрозам или обещаниям. Вместо этого он рассказал им о своем дедушке-императоре – как Октавиан одержал верх над Марком Антонием и Клеопатрой и как заполучил головы убийц Юлия Цезаря. Остальное тюремщики додумали сами. Проходили недели и месяцы, и отношение мало-помалу менялось. Они уже не обращали внимания на то, что заключенный покидает свою темницу или перебрасывается шутками со старшими из них, готовя вместе с ними еду.

Раз в месяц двое стражников отправлялись на запряженной мулом повозке через остров к бухточке на северном берегу. С собой они везли мачты и паруса, которые ставили на небольшую лодку, прикованную цепью к древнему причалу. Даже самый тупой из них понимал, что узник весьма заинтересован в парусной лодке. Должную бдительность они проявили, угрюмо при этом насупившись, только один раз, когда он предложил им свою помощь. Еще одной своей победой Марк считал сделку по обмену золотого кольца на некоторые предметы роскоши, привезенные с Эльбы. Кое-что, если не большую часть, они, конечно, присвоили, но ничего другого он не ожидал. То был еще один шажок к поставленной цели.

После первой удачной попытки Марк каждый месяц передавал стражникам еще по одному кольцу, и, хотя теперь их осталось всего два, он знал: приобретения оправдывают потери. Как можно обойтись без нескольких мехов вина, приличного мяса и, самое главное, без набора для латрункули, помогавшего коротать долгие, унылые вечера. В прошлом месяце Марк предложил сразу два драгоценных кольца за то, чтобы ему привезли женщину, но тюремщики только посмеялись над его наглостью и посоветовали дождаться свободы или, если уж не терпится, поймать одну из диких свиней, что бродили по острову. Два бывалых солдата сочли это удачной шуткой, и Марк посмеялся вместе с ними, но шутников постарался запомнить. Он особо брал на заметку тех, кто выказывал неуважение, в какой бы мелочи это ни выражалось. Тех же, кто помогал, он мысленно пообещал щедро вознаградить. Все просто, все поставлено на деловую основу, и у себя в голове он вел строгий учет, ставя против имени каждого соответствующую отметку.

Ни тени задуманного не отразилось на лице Марка, когда он сделал намеренно слабый ход. Командир стражи Невий воображал себя мастером игры. Уверенность его, как предполагал Марк, проистекала из побед над собственными детишками. Их дурацкие проделки и успехи Невий расписывал во всех подробностях, доводя Марка до тихого бешенства. В какой-то момент он даже начинал думать, что при встрече надавал бы им подзатыльников.

Происходил Невий из небогатой семьи нобилей, о чем Марк узнал в случайном разговоре. Только боги знали, каким проступком или прегрешением этот человек заслужил назначение на столь незавидную должность, но сам Невий, похоже, вполне довольствовался своей ролью. А еще у него был мешочек с монетами, который Марк видел лишь однажды мельком. В отношении игры на деньги Невий выступал с позиций моралиста, и Марк потратил немало дней на то, чтобы в конце концов его соблазнить. Впрочем, выбор занятий, которыми командир стражи мог бы заполнить время, был невелик.

Собрав брови к переносице, Марк сделал еще один слабый ход, приближая тем самым свой полный разгром. Невий даже не потрудился скрыть радость.

– Еще один отдал! Их нужно защищать от окружения, понимаешь? Теперь я выбираю между двумя ходами. Я могу взять еще один твой камешек, если передвину «Орла»… сюда.

Невий откинулся назад, а Марк, приняв сердитый вид, покачал головой.

– Без ставок никакого удовольствия, – пожаловался он. – Я и стараюсь, но, как ни поверни, что выигрыш, что проигрыш – все одно, ничего. Пожалуй… да, выхожу.

Невий даже расстроился. Взгляд его заметался между Марком и доской.

– Ну… возможно, в этот раз… как исключение… я мог бы позволить небольшую ставку, – начал он. – Если это поможет тебе сосредоточиться. Потом я, конечно, верну тебе ставку.

Марк нахмурился и с нескрываемым подозрением посмотрел на Невия.

– Я вот думаю, не для того ли ты распинался про то, какое это зло, игра на деньги, чтобы потом выиграть мои последние кольца? Такой у тебя замысел?

Оскорбленный до глубины души предъявленным обвинением, Невий побагровел. Марк же наблюдал за ним, скрывая радость. Ответить он не успел – снаружи донесся редкий для этого тихого уголка звук: к тюрьме кто-то бежал. Нарушить покой долгих летних дней могло только чрезвычайное происшествие.

В шестерке охранявших крепость стражников самым молодым был Риний Толорс. Ему единственному еще не исполнилось тридцати. Марк относился к нему по-доброму и всегда выслушивал с величайшим вниманием, будто изо рта солдата сыпались не слова, а рубины. Месяцем раньше он дал ему несколько наставлений по ведению небольшого отцовского предприятия в Риме, порекомендовал честного займодателя и посоветовал, какую ставку можно потребовать и получить. Марк знал, что Риний ходил бы за ним, как щенок за хозяином, если бы не его старшие товарищи, особенно те двое, которые готовили еду. Они безжалостно высмеивали молодого стражника и всячески издевались над ним, видя в этом единственное доступное развлечение. Марк имел на Риния свои виды, рассчитывая на помощь с лодкой, если друзья в городе не добьются его освобождения.

Запыхавшись после подъема на холм, Риний отсалютовал командиру.

– К причалу подошли три галеры. Под императорским флагом.

Шумное появление солдата заставило Невия подняться. Слушая донесение, он мельком взглянул на Марка, который задумчиво склонился над игровой доской. К его удивлению, заключенный протянул руку и сделал ход. Похоже, принесенная весть нисколько его не заинтересовала.

– Думаю, узника должно отвести на место. Неправильно, чтобы он находился здесь. – Невий протянул руку, и в этот самый момент внук императора поднял голову и улыбнулся.

– Думаю, что нет, – твердо сказал он. – Если сюда прибыл сам император, то только для того, чтобы вернуть меня в Рим. Не беспокойся, Невий, я дам о тебе хороший отзыв. Полагаю, я подожду Августа здесь или, может быть, спущусь к причалу.

Невий закусил губу. Что делать? Выйти и оценить обстановку? А если заключенный пожалуется на плохое обращение с кровным родственником Цезаря? В итоге начальник стражи принял единственно возможное решение и кивнул в знак согласия.

– Ладно, ладно. Оставайся здесь. Риний! Собери остальных. Нет, пусть все выйдут. А ты пройди посмотри, все ли в порядке в казарме. Давай, парень! Шевелись!

Риний ушел, и Невий остался наедине со своим единственным заключенным, прекрасно сознавая, что его судьба зависит от доброй воли молодого человека и может быть решена одним словом, одной жалобой. Марк лениво улыбнулся:

– Может быть, мы еще успеем закончить игру, пока я здесь. Хотелось бы.

Невий растерянно посмотрел на него и, прежде чем уйти, кивнул.

* * *

Вдохнув крепкий запах побережья, Октавиан откинулся на подушки и, защищенный от солнца навесом, закрыл глаза. Лошади бодро трусили по дороге. Легионеры поспевали следом беглым маршем, демонстрируя доведенный до совершенства образец строя. Собрать повозку, вывести из трюма лошадей – все они сделали ловко и споро, как будто занимались этим каждый день, работая с римской эффективностью и спокойной слаженностью. Император знал, что похвала необязательна, но доброе слово люди оценят и еще долго будут вспоминать с заслуженной гордостью.

Остров был крошечный, всего лишь скала в море в сравнении с раскинувшимися на северо-востоке утесами Эльбы. Будь Октавиан лет на двадцать моложе, он прошел бы по тропинке от пристани, но бедра и поясницу снова терзала боль, и он довольствовался повозкой. Яркое солнце, синее небо, теплый, приятный воздух, напоенный ароматами дикой оливы и кипариса. И пусть Планасия – это прежде всего тюрьма, сам холм с крепостью как будто перенесли сюда с Капри.

Октавиан поймал себя на том, что с нетерпением ждет встречи с внуком. Мир и Рим полагали, что император в каком-то другом месте, и из этой мысли истекало странное ощущение свободы. Он не чувствовал обычного напряжения. Этот день принадлежал ему одному – украденный у времени момент, который мог, однако, отразиться на еще не рожденных поколениях.

Пока повозка и свита поднимались вверх по склону, Октавиан, полулежа на подушках, наслаждался густыми ароматами и прекрасной теплой погодой. Они уже приблизились к крепости, когда он заметил замершую в напряженном ожидании у главных ворот шеренгу из пяти человек и приказал остановиться.

Император поднял руку, и здоровенный солдат убрал полог. Октавиан выглянул и увидел Невия, слегка потрепанного командира стражи, с порозовевшим от жары лицом и трясущегося от волнения. Доспехи, похоже, протерли масляной тряпкой, но император все же заметил следы пыли на шлеме. Давно привыкший к тому, что его присутствие действует на людей таким вот образом, он улыбнулся.

– Я – принцепс, Август Цезарь. Квинт! Передай ему документы и мою печать.

Невий перестал изображать статую, подтянулся и посмотрел на толстый пакет документов и лежащую сверху императорскую печать, бронзовый кружок, перевязанный пурпурной лентой. С усилием сглотнув, он сделал вид, что изучает ее, хотя в глазах все расплывалось.

– Центурион Невий, принцепс, – произнес он, запинаясь, и отсалютовал. – Добро пожаловать в крепость Планасия. Для нас это честь. – Невий вернул документы и, склонив голову, опустился на одно колено. Остальные стражники последовали его примеру. Октавиан кивнул и, опершись на крепкую руку своего центуриона, сошел с повозки. – Я увижусь с внуком, Невий. Наедине.

– Да, принцепс, – мгновенно ответил Невий. – Его известили о твоем прибытии. Я отведу тебя. – Пот катил с него градом, что не прошло мимо внимания Октавиана. Что это, впервые подумал он, просто благоговение или страх перед возможным наказанием? Нет, он здесь не ради каких-то стражников.

– Веди, Невий. Я проделал долгий путь, чтобы поговорить с внуком.

Невий неловко кивнул и неуклюже, словно на деревянных ногах, двинулся к воротам. Миновав их и пройдя через двор, небольшая группа оказалась у приземистого здания, рассчитанного на полную когорту, но на данный момент занимаемого одним-единственным заключенным. Октавиан огляделся, но без особого интереса. Он видел и построил сам сотню таких зданий на римских землях, и сейчас его уже подгоняло нетерпение.

Невий вошел в казарму первым и, к своему ужасу, обнаружил, что Марк все еще сидит за игровой доской. В этот момент ни в чем не повинная доска предстала в глазах Невия свидетельством расхлябанности и недисциплинированности. Убрать ее с глаз долой он уже не успевал, а потому лишь встал навытяжку, когда следом за ним в комнату вошел Октавиан.

Глядя на внука, император увидел мужчину в расцвете сил, с черными, зачесанными назад и собранными на затылке волосами. Марк поднял голову, и сердце Октавиана дрогнуло – он словно увидел себя самого в этом же возрасте и внезапно ощутил груз прожитых с той поры лет. Поджав губы, император снова повернулся к Невию:

– Ты обращался с моим внуком не слишком сурово. Ступай, Невий. Я еще поговорю с тобой до отбытия.

– Да, принцепс. – Невий отсалютовал, повернулся и вышел.

Личная стража Октавиана попыталась войти, но он отмахнулся:

– Выйдите все. Оставьте меня.

Солдаты, не говоря ни слова, вышли, и Октавиан опустился на то место, где прежде сидел Невий, и посмотрел на доску. Бегло изучив положение фигур, он передвинул один из камешков. Марк улыбнулся.

– Рад снова тебя видеть, дедушка. – Он тоже сделал ход, на этот раз уверенно, без той нерешительности, которую демонстрировал, играя с Невием. При том положении, в котором возобновилась игра, победить мог разве что самый одаренный игрок, но Марк в своих способностях не сомневался. Вот только и Октавиан славился своими умениями.

– Ты не встал, когда я вошел, – мягко спросил император. – Почему?

– Потому что, как я понимаю, ты мог приехать не для того, чтобы вернуть меня в Рим. Возможно, просто желаешь проверить условия моего содержания, и твои галеры уйдут без меня. Если мне суждено остаться, я хочу, чтобы Невий видел, что я не трепещу перед тобой. Это возвысит меня в его глазах, а тебе не будет стоить ничего. Я подумал, что для меня самое лучшее – остаться на месте.

Октавиан кивнул:

– Понимаю. Хотя, конечно, это оскорбление. За которое я могу наказать.

Между тем темп игры не совпадал с темпом разговора. Ходы следовали один за другим, руки мелькали над доской, переставляя одни камни и собирая другие, как будто, пока эти двое разговаривали, играли другие двое.

Марк пожал плечами, вложив все свое обаяние в легкую усмешку.

– Знаю, ты человек не мелочный. Иначе я бы встал.

Октавиану не оставалось ничего другого, кроме как хмыкнуть. Он передвинул еще один камень, форсируя захват в два хода. Марк согласился с потерей пешки, предпочтя преимущество в позиции.

– Ты не спросил об обвинениях, выдвинутых против тебя, – заметил Октавиан.

– Находясь здесь, я никак не могу повлиять на решение суда. Решение либо будет оспорено, либо нет. Если только ты не прибыл сюда, чтобы сообщить мне результат? – Марк пристально посмотрел императору в глаза. – Нет, я не думаю, что для меня все так плохо.

– Свидетели исчезли, насколько мне известно. Никакого дела больше нет.

Марк выпрямился и протянул руку, чтобы забрать захваченный камешек.

– Но ты явился сам, хотя мог прислать кого угодно, чтобы просто сообщить мне новость и освободить. Как это понимать? – Впервые за все время на его переносице пролегла морщина беспокойства. Он снова посмотрел на императора и увидел, как дрожат его руки, как истончилась на них плоть, как побелели волоски. И вдруг, поняв, откинулся назад.

– Твой ход, – мягко напомнил Октавиан, глядя на внука.

Марк едва заметно качнул головой и, пряча мысли, опустил глаза. Лицо его оставалось бесстрастным, но он увидел, что позиция, трудная с самого начала, стала почти проигрышной. Отбросив три слабых варианта, он сделал лучший из возможных ходов.

Октавиан хмыкнул:

– Думаю, тебе было бы легче, если бы мы начали заново.

– В жизни постоянно приходится делать выбор, – беззаботно ответил Марк. – Я предпочитал играть тем, что имел. Как и ты. И не жалею об этом.

– Жалеть было бы бессмысленно, – твердо ответил Октавиан. – Ты сделал свой выбор, и этого уже не изменить.

Марк снова кивнул, не поднимая головы и делая вид, что всецело увлечен игрой, одновременно обдумывая слова старика. Между тем игра продолжалась, руки мелькали над доской, передвигая камешки или забирая захваченные. Простых пешек у противников почти не осталось, и оба «Орла», загнанные в противоположные углы, теперь практически не имели защиты.

Октавиан играл хорошо и, имея численное превосходство, легко шел на обмен, увеличивая преимущество. Какое-то время камни еще исполняли боевой танец, оба игрока сосредоточились на сражении, позабыв обо всем прочем.

Однако все завершилось быстро. Собрав все оставшиеся силы, Октавиан предпринял рискованную атаку, которая могла привести как к крупной потере, так и к победе. Спасти запертого в углу «Орла» Марк уже не смог бы, и, просчитав игру на три хода вперед, он покачал головой.

– Отлично сыграно, – сказал внук, отодвигая доску. – Приятно сразиться с кем-то получше Невия, уж ты поверь. Еще одну?

Октавиан покачал головой. Спину ломило, и он знал, что подняться с низкого сиденья без помощи будет трудно.

– Думаю, достаточно. Я не могу считать это победой, вступив в игру при выигрышной позиции. – Он сурово посмотрел на внука в упор; тот вежливо улыбался, изящно наклонив голову.

– Ты заберешь меня домой? – осведомился Марк, изо всех сил стараясь не выдать беспокойства. – Увидеть мать, твою дочь? Суд и мое заключение разобьют ей сердце.

– Квинт! – позвал Октавиан. – Подойди.

Центурион уже стоял в дверном проеме, занимая его едва ли не полностью. Октавиан поднял руку, и Квинт помог ему подняться. Марк видел, чего стоит старику это усилие, хотя император не издал ни звука. Они оба посмотрели на молодого римлянина: Квинт с настороженностью телохранителя, восприимчивого к любой угрозе, Октавиан с выражением человека, принявшего непростое решение и уже смирившегося с ним.

– Нет, – произнес император после затянувшейся паузы. – Я не заберу тебя домой.

И только тогда Марк наконец поднялся. Центурион мгновенно положил свободную руку на рукоять меча, безошибочно распознав опасность.

– Ты же сказал, что суда не будет, дед! Если так, то почему я должен оставаться на этом забытом богами клочке суши?

Октавиан не ответил. На мгновение он усомнился в правильности своего суждения. В том, что Марк участвовал в заговоре против него, не было ничего по-настоящему дурного. Как и в том, что он использовал силу и влияние, чтобы встать над законом. Октавиан делал то же самое – и не один раз.

И все же решение было принято, и, осознав это в полной мере, император почувствовал, как печаль сдавила грудь. Кормилу власти требуется надежная рука Тиберия. Он – тот человек, который нужен Риму, которого заслуживает Рим. И хотя Октавиан не был равнодушен к обаянию внука, хотя любил его всей душой, он знал теперь, что Марк опасен. Мальчишка стал мужчиной, человеком с большим влиянием, вождем, способным повести за собой других. Сколько еще времени понадобилось бы ему, чтобы убедить стражу увезти узника с острова на своей же лодке? Кроме того, император увидел во внуке опасные изъяны. Увидел, быть может, потому, что они напоминали его собственные. Чрезмерная гордыня, гневливость, холодная расчетливость и умение манипулировать людьми – каждый порок был ядом, каждый разъедает человека по-своему. Все это бурлило под маской приятной наружности и скрывалось за выражением оскорбленной невинности.

– Прощай, Марк, – сказал Октавиан. – Я всегда следил за тобой. И любил тебя сильнее, чем ты когда-нибудь сможешь себе представить.

Марк открыл рот, но не издал ни звука, хотя глаза его полыхнули яростью. Старик умирает, ясно понял он вдруг. Все на это указывает. Марк поднял голову, вспомнив о парусной лодке и молодом стражнике, Ринии. Никто из его тюремщиков не слышал, что сказал император. Он найдет для них нужные слова – слова, которым они поверят. Уже через неделю его не будет на острове, а потом он отыщет тихое местечко и подождет кончины великого Августа.

Император вышел из комнаты в сопровождении центуриона, державшегося рядом, чтобы в случае чего поддержать.

– Я все еще могу пережить тебя, – прошептал Марк, когда они ушли.

* * *

Во дворе Октавиан повернулся к легионерам, которые все еще стояли навытяжку, словно высеченные из камня. Впереди стоял Квинт, крепкий, загорелый, готовый выполнить любой приказ. Император глубоко вдохнул теплый воздух. На кустах и деревьях, которые десятки лет беспрепятственно росли у самых стен крепости, пели птицы.

– Квинт? Я хочу, чтобы ты вернулся в ту комнату. Убей того, кого найдешь там. Возьми голову, заверни ее хорошенько и положи в мешок. Я заберу ее с собой.

– Твоя воля, принцепс, – без колебаний сказал центурион, вынул меч и, отсалютовав им, исчез в казарме.

Застывшие в напряженной тишине люди некоторое время слышали грохот и крики боли, затем до них донесся звук нескольких ритмичных ударов – и все стихло. Квинт вернулся, слегка запыхавшись. Руки его были в крови, на лице и шее темнели красные брызги. Но Октавиан не смотрел на него, он вообще почти ничего не видел из-за застлавших глаза слез. Внук был мертв, пришло время скорби. Как ни странно, император ощутил легкость, как будто дух его избавился от бремени. В любом случае это решение станет для него одним из последних. Осталось только умереть. Императором будет Тиберий. Октавиан посмотрел на ожидающую его повозку, на Невия и остальных стражников, потрясенных случившимся, и вытер глаза.

– Держать здесь стражу нужды больше нет, – обратился он к Невию. – Пусть все остается как есть. Скажи своим людям, чтобы забрали свое, и спускайтесь к причалу. – Он повернулся к Квинту, стараясь не смотреть на окровавленный предмет в его правой руке. – Думаю, я пойду сам. Пусть повозка едет позади – на случай, если устану.

Октавиан направился к тропе, почти не чувствуя привычной боли в суставах. Он знал, что проиграл бы ту партию в латрункули. Только настоящий мастер мог даровать ему победу с таким изяществом, не показывая виду, что уступает намеренно. Октавиан покачал головой, отгоняя некстати явившуюся мысль. Такой человек слишком опасен. Марк съел бы Тиберия живьем.

Глава 3

Ливия заплакала, когда по возвращении на Капри Октавиан вручил ей голову внука. Центурион Квинт по пути домой завернул ужасный предмет в чистую тряпицу и крепко зашил, чтобы кровь не проступала наружу. Но на сердце было тяжело, и чувство вины жгло изнутри.

За следующий месяц Ливия помогла мужу написать официальные письма командующим и наместникам. Августу семьдесят семь, здоровье его пошатнулось, и после него Цезарем станет Тиберий. Следует подготовиться к организованной и мирной смене власти. Письма отправились во все уголки империи. После, уже без спешки, вся свита отправилась домой, в то место на материке, которое Октавиан всегда любил. Туда, к югу от Рима, он возвращался ждать прихода смерти в знакомом, тихом окружении.

Выбранная им самим, вилла принадлежала Октавиану уже несколько десятков лет и всегда была его любимым прибежищем. Здесь, в отличие от величественных дворцов Рима и Капри, он чувствовал себя по-настоящему дома. Здесь не было казарм, лишь просторный дом и десяток-другой рабов, призванных прислуживать ему в последние дни.

Во дворе росло большое фиговое дерево, посаженное самой Ливией, когда они обе – и Ливия, и смоковница – были еще свежи и молоды. Дерево хорошо прижилось на здешней почве и обильно плодоносило на закате лета. Октавиан всегда любил фиги, и Ливия позаботилась о том, чтобы рядом со всеми принадлежащими им домами посадить такое же дерево. Куда бы он ни поехал, везде его ждало угощение из темно-зеленых и красных плодов. Вечерами, выходя во двор, Октавиан трогал созревающие фиги, получая удовольствие даже от прикосновения к ним.

Поначалу он не знал, как сказать Ливии, что здоровье его улучшается. Было ли причиной тому морское путешествие к острову-тюрьме или же из него просто вышла хворь, кто знает, но с каждым днем он чувствовал себя сильнее. Руки если и дрожали, то почти незаметно, а солнечное тепло избавило его от боли в суставах. Некоторое время Октавиан ничего не говорил, но Ливия сама затронула эту тему и проистекающие из нее тревожные осложнения.

– С тех пор как ты здесь, у тебя улучшился цвет лица, – заметила она однажды вечером. – Руки окрепли, и, мне кажется, твой разум стал яснее.

Октавиан вздохнул и лишь потом повернулся к жене.

– Я приготовился к смерти, – твердо сказал он и тут же махнул рукой, словно выразив этим жестом беспомощное смирение. – Но, признаю, похоже, смерть еще не готова прийти ко мне.

– Письма отправлены, – сказала она, глядя куда-то вдаль. – Со дня на день твои люди получат их. Даже в таких дальних странах, как Египет и Галлия. Рим готовится к трауру.

– Им придется подождать, – резко бросил Октавиан. – В том, что мне легче, я не виноват. Свой выбор я сделал и от него уже не откажусь. Может быть, это просто последний всплеск жизни перед концом. – Он поднялся, почти не ощутив боли, посмотрел на руки. – Я спокоен, Ливия. Говорю тебе, я готов, даже если пальцы цепляются за край и не желают отпускать. – Он покачал головой, и она тоже встала и поднесла руку к его щеке.

– Я всегда буду с тобой. Здесь хорошо, покойно, и фиги созревают. Пожалуй, я смогу найти достаточно, чтобы угостить тебя перед сном.

Тронутый этим предложением, Октавиан с любовью посмотрел на свою седовласую жену.

– Мне будет приятно, Ливия. Спасибо. Думаю, я прикажу рабам растереть меня, чтобы прогнать усталость. – Он посмотрел на темнеющее небо. – Завтра снова будет жарко. Ни облачка на горизонте.

Ливия поцеловала мужа и, проводив взглядом, вышла во двор и стала собирать фиги, выбирая самые сладкие и проверяя на зрелость легким нажатием пальцев. Ее муж был истинным римлянином, и она любила его беззаветно.

Пока Октавиан умывался и переодевался ко сну, Ливия отправилась в кухню и, удалив всех, кто там был, осталась одна – с фигами, разложенными на длинной доске. Взяв острый нож, она обрезала плодоножки, очистила плоды от жестковатой кожуры и разложила их на глазурованном глиняном блюде. Потом достала из складок одежды небольшой фиал и маленькую кисть и обмазала половину плодов с одной стороны блюда маслянистой жидкостью. Яд смешался с каплями сока. Лишь тщательно вымыв руки, Ливия наконец утерла слезы.

Посвежевший и готовый ко сну, Октавиан сидел на стуле у ложа. При виде угощения глаза его блеснули от удовольствия. Взяв фигу, он положил ее в рот и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь вкусом.

– Немного горчит. Думаю, через месяц будут еще лучше.

Ливия села рядом и тоже взяла фигу, но с другой стороны блюда. Вскоре на нем ничего не осталось, и они даже не заметили, как неслышно подошедший раб забрал блюдо и беззвучно исчез вместе с ним.

Октавиан зевнул.

– Мы могли бы сходить завтра на озеро, провести день в летнем домике. Я скажу, чтобы приготовили холодных закусок. – Он вдруг поморщился, положил руку на живот, потер и, заметив, что Ливия посмотрела на него, улыбнулся. – Похоже, любовь моя, попалась одна недозрелая. У меня в животе… – Он охнул от острой боли и заерзал. Потом снова посмотрел на жену и увидел в ее глазах боль и печаль. – Фиги? – Он прижал к животу кулаки – боль усиливалась.

Ливия, уронив голову на руки, тихо всхлипывала.

Увидев, что она кивнула, Октавиан почувствовал, как сковавшее его напряжение немного отпустило. Он правил Римом полстолетия и все понял.

– Ясно. Помоги мне добраться до постели, любовь моя. Мне сейчас нужно лечь.

Она помогла ему подняться и откинула простыню – большего в летние месяцы и не требовалось. Слезы катились из ее глаз, и Октавиан, превозмогая боль, усмехнулся.

– Почему ты плачешь, женщина? В конце концов, я приехал сюда умирать. Ты – истинная римлянка, и я горжусь тобой.

Уложив мужа так, чтобы плечи и голова покоились на подушках, Ливия пододвинула стул, села и взяла его левую руку. Лицо Октавиана приобрело серый оттенок и постепенно становилось все более осунувшимся по мере того, как сердце его стало отказывать. Дыхание было сбивчивым, глаза то закрывались, то открывались вновь.

– Позови моего управляющего, хорошо? – прошептал Октавиан. – Я долго думал над словами, которые скажу. Хочу, чтобы их услышали. – Жена не тронулась с места, и ему пришлось повернуть к ней голову. – Никаких обвинений не будет, любовь моя. Время пришло, и я ухожу с миром.

Ливия встала, вытерла слезы и позвала слуг. Управляющий, Ангелус, служил у него тридцать лет. Явился он быстро и, увидев, что с хозяином, в ужасе остановился.

– Моим рабам дай вольную, – прошептал Октавиан. – Вы все упомянуты в моем завещании и будете вознаграждены за годы службы.

Объятый горем, Ангелус поклонился:

– Благодарю тебя, принцепс. Для меня было честью служить тебе.

Октавиан улыбнулся, не открывая глаз. Комната наполнялась людьми, мужчинами и женщинами, служившими в поместье. Тишину нарушил его голос.

– Я принял Рим кирпичным, а оставляю мраморным. – Он медленно выдохнул и затих. Ливия почувствовала, как пальцы мужа сжали ее руку, и всхлипнула. Не открывая глаз, он повернул к ней голову. – Хорошо ли я сыграл комедию жизни, любовь моя?

– Да, Октавиан, хорошо. – Она взяла его руку и прижала к своей щеке. И тогда жизнь покинула его. Он обмяк, и грудь его замерла.

Примечания

1

Децим Юний – речь о Дециме Юнии Бруте Альбине. Автор сознательно укорачивает имя, чтобы избежать путаницы.

2

Аурей (Aureus) – древнеримская золотая монета. Первоначально использовалась исключительно в качестве наградной монеты – для раздачи войскам в награду за одержанные победы. Находилась в обращении более пятисот лет.

3

Знак рогов (Sign of Horns) – поднятые кверху указательный палец и мизинец.

4

Бона Деа (Благая Богиня, часто Добрая богиня, иногда Фавна или Фавния) – в римской мифологии богиня плодородия, здоровья и невинности, богиня женщин.

5

Оптий (Optio) – помощник центуриона, заменявший его в бою в случае ранения.

6

Клиент (cliens) – в Древнем Риме свободный гражданин, отдавшийся под покровительство патрона и находящийся от него в зависимости.

7

Lex Curiata – в данном контексте закон о вступлении в наследство (лат.).

8

Аргентарии (Argentarii) – банкиры в Древнем Риме, осуществляющие прием денег на хранение, выдачу ссуд, безналичные расчеты между клиентами.

9

Второго сына Марка Антония звали Юлл. Автор меняет имя, чтобы избежать путаницы с Юлием.

10

Стригиль (Strigilis) – скребок для очищения кожи от грязи и пота.

11

Экстраординарии (Extraordinarii) – элитные части, набираемые среди римских военных союзников. Название говорит само за себя: экстраординарные, или избранные, люди.

12

Корницен (Cornicen) – легионный трубач, игравший на медном роге – корну. В его обязанности входило подавать звуковые сигналы легионам, в частности передавая приказы командующего.

13

Дисценс (Discens) – солдат римской армии, который проходил специальную подготовку, чтобы стать специалистом (сапером, санитаром, плотником, механиком).

14

Тессерарий (Tesserarius) – помощник опция, в его обязанности входили организация караулов и передача паролей часовым.

15

Гаруспик (Haruspic) – жрец в Древнем Риме, гадавший по внутренностям жертвенных животных, особенно часто по печени, и толковавший явления природы: полет птиц, гром, молнию и др.

16

Геркуланум (Herculaneum) – древнеримский город в итальянском регионе Кампания, на берегу Неаполитанского залива, рядом с современным Эрколано. Равно как и города Помпеи и Стабии, прекратил существование во время извержения Везувия 24 августа 79 года, погребенный под слоем лавы и пепла.

17

Верцингеториг (82 до н. э. – 46 до н. э.) – кельтский вождь, в 52 году до н. э. возглавивший восстание галльских племен против Цезаря. Потерпел поражение, был взят в плен и казнен в Риме.

18

Секст – младший сын Помпея Великого. Его единственная сестра, Помпея, была старше на восемь лет. Лавиния – персонаж вымышленный.

19

Абордажный ворон – перекидной трап, применявшийся в римском флоте для абордажного боя. В его передней части на нижней поверхности закреплялся большой железный крюк или шип, что придавало ей клювообразную форму (отсюда и название «ворон»).

20

Реальный Квинт Педий (р. около 92 до н. э.), избранный консулом вместе с Цезарем Октавианом в августе 43 г. до н. э., скоропостижно скончался в том же году.

21

Верия (Beroea) – древнее название нынешнего Алеппо.

22

Среди значений греческого слова «harpax» – грабитель, грабеж, кража.

23

Эгнатиева дорога (Via Egnatia) – дорога, проложенная через Балканы вскоре после завоевания римлянами Греции и соединявшая Диррахий и Аполлонию на адриатическом побережье с Фессалониками на берегу Эгейского моря.

24

Eid Mar – мартовские иды (лат.). Единственная римская монета, отчеканенная в честь убийства с указанием даты. Чрезвычайно редка, потому что Октавиан и Марк Антоний попытались собрать их все и переплавить.

25

Кассий Дион (между 155 и 164 н. э. – 230-е н. э.) – римский консул и историк греческого происхождения, автор часто цитируемой «Римской истории» в 80 книгах, охватывающих историю от основания города до времен Александра Севера. На русский язык переводились лишь незначительные отрывки труда и полностью книги LXIV–LXXX (64–80).

26

Эверитт, Энтони (Everitt, Anthony) – английский ученый, публицист, профессор Ноттингемского университета. Вышеуказанная книга (Augustus: The Life of Rome’s First Emperor) впервые опубликована в 2007 г. На русский язык не переводилась.

Content

Конн Иггульден
Кровь богов

Кровь богов (роман)

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть третья

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Историческая справка

Выражение признательности

Фиговое дерево (рассказ)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания