Карл Густав Юнг

Реальное и сверхреальное

© Walter Verlag AG, Olten, 1971 © Foundation of the Works of C.G. Jung, Zürich, 2007 © Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Общие вопросы психологии сновидений

Впервые опубликовано на английском языке под названием «The Psychology of Dreams» в коллективном сборнике «Работы по аналитической психологии» (Лондон, 1916). Немецкий текст в переработанном и дополненном виде увидел свет в авторском сборнике «О психической энергии» (Цюрих, 1928), а затем, снова дополненный, появился в сборнике «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948).

Общие вопросы психологии сновидений

Сновидения обладают психической структурой, которая отличает их от прочих элементов сознания, потому что, насколько мы можем судить по их форме и значению, они не отражают непрерывности развития, в отличие от других осознаваемых элементов. Как правило, они не воспринимаются в качестве неотъемлемых составляющих нашей сознательной психической жизни, выглядят скорее посторонними, внешними, случайными событиями. Причина такого исключительного положения сновидений кроется в их особенном способе возникновения: они появляются вовсе не из отчетливо опознаваемой, логически и эмоционально непрерывной связности опыта, подобно другим элементам сознания, но представляют собой следы особой психической деятельности, протекающей во сне. Одного только способа возникновения сновидений уже достаточно, чтобы отличать их от прочих элементов сознания; а ведь имеется еще содержание снов, которое разительно контрастирует с нашим сознательным мышлением.

Впрочем, внимательный наблюдатель нисколько не затруднится установить, что сновидения все-таки не полностью выпадают из непрерывности сознания, ибо почти в каждом сновидении можно обнаружить подробности, порожденные впечатлениями, мыслями, настроениями текущего или предыдущих дней. В этом отношении сновидениям свойственна некоторая непрерывность, пусть на первый взгляд она как бы обращена вспять. Но всякому, кто сколько-нибудь глубоко интересуется сновидениями, совершенно очевидно, что сновидения также характеризуются устремлением вперед – если позволительно такое выражение, – ведь время от времени сны оказывают заметное влияние на сознательную умственную жизнь, даже у тех людей, кого никак не назовешь суеверными, тем более ненормальными. Эти следы сновидений проявляются главным образом в более или менее выраженных перепадах настроения.

Не исключено, что именно вследствие такой слабой связи с прочими элементами сознания сновидения предстают предельно нестабильными с точки зрения их запоминания. Многие сны ускользают от всех попыток их пересказать, даже тотчас после пробуждения; другие припоминаются разве что с сомнительной достоверностью; лишь сравнительно немногие сновидения оказываются вполне ясными и четко воспроизводимыми. Эту специфическую особенность возможно объяснить, исходя из характеристик различных элементов, составляющих сны. Комбинация идей в сновидениях по сути своей фантастична; они сочетаются друг с другом в последовательности, которая, как правило, совершенно чужда нашему «реальному мышлению» и составляет разительный контраст логической последовательности идей, привычно воспринимаемой как специфическая характеристика сознательных умственных процессов.

Именно этим признакам сновидения обязаны появлением вульгарного определения «бессмысленные». Прежде чем выносить такой вердикт, нужно вспомнить, что сновидение и его содержание есть нечто такое, чего мы не понимаем. То есть подобным вердиктом мы попросту проецируем на объект свое непонимание. Это ничуть не означает, будто сновидениям не присущ собственный смысл.

Оставляя в стороне многовековые усилия по вычленению из сновидений пророческих смыслов, можно утверждать, что Фрейд первым предпринял успешную практическую попытку понять реальное значение снов. Его труды достойны именоваться «научными», поскольку он разработал методику, благодаря которой и он сам, и многие другие исследователи вслед за ним постигали объект, то есть раскрывали истинное значение сновидений. Важно отметить, что это значение не тождественно фрагментарным смыслам, извлекаемым из явного содержания снов.

Не будем здесь критически разбирать фрейдовскую психологию сновидений. Скорее я постараюсь кратко изложить факты, которые мы сегодня вправе трактовать как более или менее достоверно установленные в психологии сновидений.

Первый вопрос из тех, что будут обсуждаться, звучит так: на каком основании мы приписываем сновидениям какое-то иное значение, нежели то, какое возможно почерпнуть из неудовлетворительных и фрагментарных обрывков явного его содержания? В этом отношении особенно убедительным выглядит тот факт, что Фрейд выявил скрытое значение сновидения эмпирически, а не теоретически. Следующий довод в пользу того, что сновидения имеют некое скрытое значение, проистекает из сравнения сюжетов сновидения с фантазиями в состоянии бодрствования у одного и того же индивидуума. Не составляет труда заметить, что фантазиям наяву присущи не только поверхностные и конкретизирующие значения, но также и более глубокие психологические значения. Существует очень древний и широко распространенный тип фантастического повествования, ярким образцом которого являются басни Эзопа, и этот тип наглядно иллюстрирует все слова, которые можно произнести относительно значения фантазий как такового. Например, рассказывается некая фантастическая история о поступках льва и осла. Если рассуждать поверхностно и конкретно, это повествование есть бессмысленная фантазия, но мораль, которая в нем заложена, доступна пониманию всякого, кто задумывается над этой историей. Показательно, что дети охотно довольствуются явным значением этой басни.

Пожалуй, наилучшим доводом в пользу существования у сновидений скрытого смысла будет добросовестное применение технической процедуры по истолкованию проявленного содержания снов. Тем самым мы переходим ко второму важному вопросу в наших рассуждениях, или к вопросу об аналитической процедуре. Здесь я тоже не стремлюсь ни защищать, ни критиковать взгляды и открытия Фрейда; удовлетворюсь тем, что изложу твердо установленные, по моему мнению, факты. Если мы исходим из того, что сновидение является плодом работы психического, то у нас нет ни малейших оснований предполагать, будто конституция и функционирование сна подчиняются каким-то иным законам, а само сновидение по своему предназначению отлично от любого другого плода деятельности психического. Согласно изречению: «Principia explicandi praeter necessitatem non sunt multiplicanda» [1], мы должны рассматривать сновидения аналитически, в точности как любой другой психический феномен, если опыт не заставит нас изменить свой подход.

Мы знаем, что всякая психическая структура, рассмотренная с каузальной точки зрения, является результатом предшествующего взаимодействия психических элементов. Еще мы знаем, что всякая психическая структура, рассмотренная с финалистской точки зрения, обладает собственными значением и целью в текущем психическом процессе. Данный критерий должен быть приложим и к сновидениям. Потому, подыскивая психологические объяснения для сновидений, мы должны сначала установить, какие именно предыдущие состояния в них отражаются. Нам придется проследить истоки каждого фрагмента в общем сновидения. Приведу всего один пример: пусть кому-то снится, что он идет по улице, но вдруг перед ним выскакивает ребенок, которого тут же сбивает автомобиль.

Мы редуцируем общую картину сновидения с помощью воспоминаний сновидца. Он опознает улицу как ту, по которой проходил накануне. В ребенке он узнает своего племянника, которого видел минувшим вечером, когда навещал брата. Несчастный случай напомнил ему аварию, которая случилась несколькими днями ранее и о которой он читал в газете. Как известно, большинство людей довольствуются редукцией такого рода: «Ага, – говорят они, – вот почему мне это приснилось».

Естественно, что подобная редукция с научной точки зрения совершенно неудовлетворительна. Ведь сновидец накануне ходил по многим улицам, но почему в сновидении появилась именно эта? Он прочел в газете о нескольких несчастных случаях, но почему выбрал именно этот? Если коротко, выявления какого-то одного события в прошлом явно недостаточно, поскольку убедительное объяснение образов сновидения возможно лишь через соперничество нескольких сюжетов. Накопление материала продолжается в соответствии с тем же принципом воспоминания, который называется методом свободных ассоциаций. Как следствие (это нетрудно понять), у нас накапливается обширный и крайне разнообразный материал, который, по всей видимости, не имеет между собой ничего общего, но ассоциативно связан с содержанием сновидения, иначе он никогда не проявился бы в этом содержании.

Насколько далеко нужно заходить в накоплении подобного материала – это важное техническое уточнение. Поскольку целостное психическое содержание жизни в конечном счете можно вывести из какой-то одной отправной точки, теоретически весь предшествующий жизненный опыт индивидуума возможно обнаружить в каждом сновидении. Но нам необходимо собрать ровно столько материала, сколько необходимо для понимания смысла сновидения. При этом ограничение количества, безусловно, должно производиться произвольно, в соответствии с кантовским принципом, который гласит, что «постигать» нечто – значит «познавать в той степени, в какой это нужно для нашей цели» [2]. Например, предпринимая изложение причин французской революции, можно накапливать материал и включить в него не только историю средневековой Франции, но также греческую и римскую истории, что, конечно же, не является насущным «для поставленной цели», поскольку революционную предысторию вполне можно понять из куда менее обильного материала. Следовательно, для сновидений мы должны собирать материал лишь до тех пор, пока нам кажется необходимым это делать для извлечения из сна его истинного значения.

За пределами указанного выше произвольного ограничения материала исследователь не может действовать по собственной воле. Накопленный материал необходимо теперь просеять и изучить в соответствии с принципами, которые всегда применяются при работе с историческим и вообще любым эмпирическим материалом. По сути, это сравнительный метод, и он, разумеется, не прилагается к материалу автоматически: в значительной степени все обусловливается умениями исследователя и стоящими перед ним задачами.

Когда объяснению подлежит какой-либо психологический факт, нельзя забывать о том, что все психологические данные требуют рассмотрения с двух точек зрения – с каузальной и с финалистской. Я намеренно употребляю слово «финалистский», чтобы избежать путаницы с телеологией. Под «финальностью» я подразумеваю имманентное психологическое стремление к цели. Вместо «стремления к цели» можно было бы сказать «ощущение цели». Все психологические явления обладают таким стремлением, даже простейшие реакции наподобие эмоциональных. Гнев, вызванный оскорблением, имеет своей целью месть, а цель показной скорби состоит в возбуждении у окружающих сострадания, и т. д.

Применяя каузальную точку зрения к материалу, связанному со сновидениями, мы редуцируем явное содержание сна до каких-то основополагающих мотивов или идей, присутствующих в этом материале. Как и следовало ожидать, такие мотивы и идеи по своей природе элементарны и носят обобщенный характер. Например, одному юноше снилось следующее: «Я стою в чужом саду и срываю с дерева яблоко. Я осторожно оглядываюсь и проверяю, что меня никто не видит».

Ассоциативный материал сновидения – это воспоминание о том, как однажды в детстве наш юноша сорвал без позволения несколько груш в соседском саду. Угрызения совести – важная черта сновидения – напоминают ему о ситуации, пережитой накануне. Он встретил на улице молодую даму, свою случайную знакомую, и перекинулся с нею парой слов. В тот миг мимо проходил один его знакомый, и юношу внезапно настигло странное смущение, как если бы он сделал что-то запретное. Яблоки из сна он ассоциировал с искушением в Эдемском саду и с тем фактом, что сам никогда не понимал, почему вкушение запретного плода повлекло за собой столь печальные последствия для наших прародителей. Он всегда злился, всегда думал, что Бог поступил несправедливо, ведь люди созданы Им по Своему подобию, а любопытство и жадность присущи человеку изначально.

Другая ассоциация – это наказание от отца, поведение которого тоже казалось нашему юноше необъяснимым. Суровее всего его наказали, когда застигли за подглядыванием за девушками во время купания. Дальше последовало признание в том, что недавно у этого юноши случился роман с одной горничной, но он еще не довел любовную историю до естественного завершения. Вечером накануне того сновидения у него было свидание с этой девушкой.

Изучая этот материал, нетрудно заметить, что сон содержит практически прямую отсылку к событию, случившемуся накануне вечером. Ассоциативный материал показывает, что эпизод с яблоками надлежит трактовать как эротическую сцену. По ряду других причин можно также счесть вполне правдоподобным, что в сновидение проник опыт минувшего дня. Во сне молодой человек срывает райское яблоко, которое в реальности он пока сорвать не успел. Остаток материала, связанного со сновидением, затрагивает другой опыт прожитого дня, а именно угрызения совести, которые охватили юношу, когда он беседовал со случайно встреченной дамой. Перед нами также отсылка к грехопадению в раю и вместе с тем – к эротическому проступку, совершенному в детстве, за который отец его строго наказал. Все эти ассоциации объединяет ощущение вины.

Сначала рассмотрим этот материал с каузальной точки зрения Фрейда, то есть, используя выражение самого Фрейда, «истолкуем» это сновидение. Желание осталось неутоленным со дня накануне сновидения. Во сне желание исполняется символически в эпизоде со срыванием яблока. Но почему это исполнение желания маскируется и прячется за символической формой, а не выражается в облике прямой фантазии сексуального содержания? Фрейд бы указал на очевидное чувство вины, присутствующее в материале, и отметил бы, что мораль, которая навязывалась этому молодому человеку с самого детства, направлена на подавление подобных желаний, а потому она преобразила естественный порыв в нечто постыдное и недостойное. В результате вытесненная болезненная мысль может выражаться только «символически». Раз такие мысли несовместимы с моральным содержанием сознания, то некий психический авторитет – Фрейд назвал его цензором – мешает этому желанию предстать в сознании в явной, откровенной форме.

Рассмотрения сновидения с финалистской точки зрения, которую я противопоставляю каузальной точке зрения Фрейда, не означает – и это обстоятельство необходимо всемерно подчеркнуть – отрицания причин сновидения; скорее здесь предлагается иное истолкование связанных со сновидением ассоциативных материалов. Факты остаются теми же самыми, но меняется критерий, по которому они оцениваются. Вопрос можно сформулировать следующим простым образом: какова цель этого сновидения? Какое следствие оно должно иметь? Такая постановка вопроса нисколько не произвольна, подобные вопросы можно задать по поводу любой психической активности. Спрашивать, почему и зачем, можно всегда, ведь любая органическая структура есть сложная сеть целенаправленных функций, каждая из которых, в свою очередь, может быть разложена на ряд индивидуальных проявлений, ориентированных целесообразно.

Ясно, что материал, добавленный сновидением к эротическому переживанию предшествующего дня, подчеркивает преимущественно чувство вины в эротическом действе. Та же самая ассоциация уже была воспроизведена в другом событии предшествующего дня – в случайной встрече с молодой дамой, когда у юноши вдруг и сами собою возникли угрызения совести, как если бы он в тот миг совершил нечто предосудительное. Это чувство отразилось в сновидении, причем оно было усилено ассоциациями с дополнительным материалом, а эротическое переживание предшествующего дня предстало в облике истории грехопадения, которое обернулось наисуровейшим наказанием.

Я утверждаю, что у сновидца проявилась бессознательная склонность или стремление представлять свое эротическое переживание как проступок. Показательно, что за сновидением пришла ассоциация с грехопадением и что молодой человек, по его словам, никогда не понимал тяжести наказания, назначенного нашим прародителям. Эта ассоциация проливает свет на причину, по которой он не мог просто подумать: «То, что я делаю, неправильно». Очевидно, он и не подозревал, что хотел бы осудить свое поведение как морально неприемлемое. На самом деле так оно и было. Сознательно же он считал, что его поведение в моральном отношении вполне безупречно, ведь все его друзья вели себя таким же образом; в остальном он попросту не понимал, с какой стати нужно вокруг всего этого поднимать такой шум.

Считать это сновидение осмысленным или бессмысленным – зависит от ответа на очень важный вопрос: осмысленна или бессмысленна моральная точка зрения, унаследованная нами из глубины столетий? Я не намерен вдаваться здесь в философскую дискуссию по этому поводу; замечу лишь, что человечество наверняка имело достаточно веские основания для того, чтобы придумать именно такую мораль, ведь иначе было бы поистине непостижимо, почему наложены столь строгие путы на одно из сильнейших человеческих желаний. Учтя сей факт, мы попросту обязаны объявить наше сновидение осмысленным, поскольку оно показало молодому человеку необходимость взглянуть на свое эротическое поведение с точки зрения морали. Первобытные племена располагают, в некоторых отношениях, чрезвычайно строгими правилами относительно сексуальности. Это доказывает, что сексуальной моралью нельзя пренебрегать, рассматривая высшие функции психического; наоборот, ее следует непременно принимать в расчет. Что касается нашего случая, можно, пожалуй, сказать, что молодой человек, словно загипнотизированный примерами своих друзей, несколько необдуманно поддался собственным эротическим желаниям, упустив из вида тот факт, что человек есть морально ответственное существо, которое, добровольно или принудительно, подчиняется морали, придуманной им самим.

В этом сновидении мы можем распознать и некую восполняющую функцию бессознательного, посредством которой те помыслы, наклонности и устремления человеческой личности, что в сознательной жизни почти не ценятся, внезапно вступают в действие во время сна, когда сознательные процессы во многом прекращаются.

Здесь поневоле напрашивается вопрос: какая в том польза сновидцу, если он все равно не понимает смысла своего сновидения?

На это я должен ответить, что понимание не является сугубо интеллектуальным процессом, так как опыт показывает, что человек подвержен (и постоянно поддается внушению) множеству влияний, о которых он ни в коей степени не осведомлен интеллектуально. Позволю себе в этой связи напомнить читателю о действенности религиозных символов.

Приведенный выше пример может привести к предположению, что функция сновидений является выраженно «моральной». Такой она выглядит в случае нашего юноши, однако если припомнить формулу, по которой сновидения содержат сублиминальные материалы текущего момента, то станет понятно, что рассуждать просто о «моральной» функции нельзя. Следует отметить, что сновидения тех людей, чьи поступки морально безупречны, предлагают нам материал, который вполне заслуженно определять как «аморальный» в обыденном смысле этого слова. Примечательна радость святого Августина по поводу того, что Бог не покарал его за греховные сны. Бессознательное есть неведомое сиюминутно, и потому нисколько не удивительно, что сновидение привносит в текущую сознательную психологическую ситуацию все те проявления, которые существенны для принципиально иной точки зрения. Ясно, что эта функция сновидения обеспечивает психологическую настройку, компенсацию, совершенно необходимую для правильно сбалансированного действия. Для сознательного процесса размышления важно, чтобы мы, насколько это возможно, четко представляли себе проявления и последствия конкретной ситуации, дабы суметь найти правильное решение. Этот процесс автоматически продолжается в более или менее бессознательных состояниях сна, где, как будто свидетельствует наш опыт, сновидца посещают все те же проявления (хотя бы опосредованно), которые наяву не были достаточно учтены или вовсе проигнорированы; другими словами, очутились в сравнительно бессознательном состоянии.

Что касается многократно обсуждавшегося символизма сновидений, то его оценка варьируется в зависимости от того, рассматривается ли он с каузальной или с финалистской точки зрения. Каузальный подход Фрейда опирался на желание или влечение, то есть на подавленное «сновидческое» стремление. Это влечение всегда оказывается относительно простым, элементарным, но может прятаться под множеством обличий. Так, юноша в нашем примере с равным успехом мог бы увидеть во сне, что он открывает ключом дверь, летит на аэроплане, целует свою мать и т. д. Под этим углом рассмотрения все перечисленное имело бы одно и то же значение. Налицо узость позиции представителей наиболее строгих последователей Фрейда, которые пришли к толкованию – если обобщить известные примеры – почти всех удлиненных предметов в сновидении как фаллических символов, а всех округлых или полых – как символов женственности.

С финалистской точки зрения образы сновидения могут иметь внутреннюю значимость сами по себе. Если, к примеру, нашему юноше вместо сцены с яблоком приснилось бы, что он открывает ключом дверь, то этот образ сновидения охватывал бы существенно иной ассоциативный материал, дополняющий сознательную ситуацию способом, принципиально отличным от того, каким ее дополнял материал, связанный со срыванием яблок. С этой точки зрения вся полнота смысла кроется в разнообразии символических выражений сновидения, а не в единообразии их значения. Каузальный подход в силу самой своей природы тяготеет к однозначности, то есть к жесткой фиксации значения символа. Финалистская же точка зрения, с другой стороны, усматривает в измененных образах сновидения выражение изменений в психологической ситуации. Она не признает за символами жесткого значения. С этой точки зрения все образы сновидения важны сами по себе, каждый обладает собственной значимостью, которой и обязан появлением в сновидении. Если вернуться к нашему примеру с яблоками, мы увидим, что с финалистской точки зрения символ сновидения имеет скорее ценность притчи, он не прячет, а наставляет. Сцена с яблоком живо рисует нам чувство вины и одновременно скрывает деяние наших прародителей.

Совершенно ясно, что точка зрения, нами принятая, обеспечивает принципиально разные толкования сновидений. Отсюда естественным образом возникает вопрос: какое именно толкование будет лучше или правильнее? В конце концов, для нас, психотерапевтов, наличие хоть какого-то истолкования смысла сновидений является практической, а не только теоретической необходимостью. Если мы хотим лечить наших пациентов, то должны – по вполне конкретным причинам – стремиться освоить любые инструменты, которые позволяли бы нам успешно их обучать. Из примера выше недвусмысленно следует, что накопление материала к сновидению открыло возможность просветить молодого человека относительно многих ощущений, которые он прежде благополучно и беззаботно не замечал. При этом, отмахиваясь от таких ощущений, он фактически упускал нечто в самом себе, поскольку у него, как у всякого другого человека, имелись моральные нормы и моральные же потребности. Из-за того что он пытался жить, не принимая во внимание эти обстоятельства, его жизнь была односторонней и несовершенной, словно бы раскоординированной, и для психологического функционирования это было чревато теми же последствиями, какие сулит телу односторонняя, непродуманная диета. Чтобы приучить личность к полноте и самостоятельности, нужно взрастить в ней все те функции, которые до сих пор либо получали малую толику психического развития, либо не развивались вовсе. Ради этого надлежит, по терапевтическим причинам, изучать все те бессознательные элементы, которые поставляет материал сновидений. То есть не подлежит сомнению, что финалистская точка зрения оказывается намного важнее для развития личности.

Обыденный взгляд на мир куда ближе, разумеется, научному мировоззрению нашего времени с его сугубо каузальным мышлением. В защиту фрейдовского подхода в качестве научного объяснения психологии сновидений можно было бы сказать многое. Но я вынужден оспаривать его полноту, ведь психическое недопустимо трактовать исключительно каузально, оно требует и финалистского рассмотрения. Лишь сочетание точек зрения (чего мы пока не добились в удовлетворяющей науку мере из-за значительных затруднений как теоретического, так и практического свойства) способно дать нам более полную картину природы сновидений.

Далее мне хотелось бы кратко обсудить остальные проблемы и задачи психологии сновидений, как бы дополняющие общую теорию. Начнем с классификации сновидений, и отмечу сразу, что лично я не придавал бы чрезмерной ценности, практической или теоретической, этому вопросу. Ежегодно я анализирую в среднем от полутора до двух тысяч сновидений и, располагая таким опытом, смею утверждать, что типичные сновидения и вправду существуют. Однако встречаются они не то чтобы часто и с финалистской точки зрения во многом лишены той значимости, которую им придает каузальное истолкование, придерживаясь фиксированного значения символов. Мне кажется, что типичные мотивы в сновидениях куда важнее самих типов снов, поскольку на их основе мы можем проводить сравнения с мифологическими мотивами. Многие мифологические мотивы, в выявлении которых несомненная заслуга принадлежит, в частности, Фробениусу, также обнаруживают себя в сновидениях, где нередко обладают именно исходным своим значением. У меня нет возможности уделить этому факту больше внимания, но я хотел бы подчеркнуть, что сравнение типичных мотивов сновидений с типичными мифологическими мотивами наводит на предположение (уже высказанное Ницше), «сновидческое» мышление следует воспринимать как филогенетически более древний способ мышления вообще. Не стану множить примеры и поясню, что я, собственно, имею в виду, вновь обратившись к сновидению, которое обсуждалось выше. Напомню, что этот сон представлял сцену с яблоками в качестве типичного выражения эротической вины. Посыл, извлекаемый из этого сновидения, должен был бы, по-видимому, звучать так: «Я поступаю неправильно, действуя подобным образом». Показательно, что сновидения никогда не выражают себя в столь логичной, столь абстрактной манере; они всегда общаются с нами на языке притч и аналогий. То же самое свойственно языкам первобытных народов, где преобладают цветистые речевые обороты. Если вспомнить памятники древней литературы, нам станет ясно: то, что сегодня выражается с помощью абстракций, ранее выражалось преимущественно через уподобления. Даже философы вроде Платона не стеснялись излагать таким способом свои основополагающие идеи.

Наше тело несет в себе следы своего филогенетического развития, и точно так же обстоит дело с человеческим разумом. Поэтому нет ничего удивительного в той возможности, что образный язык наших сновидений может быть пережитком архаического образа мышления.

Кража яблок из нашего примера есть в действительности типичный мотив сновидений, который встречается в разнообразии вариантов в многочисленных снах. Также это хорошо известный мифологический мотив, который обнаруживается не только в библейской истории об Эдемском саде, но и во множестве мифов и сказок всех времен и народов. Перед нами один из тех универсальных человеческих символов, которые воспроизводятся автохтонно снова и снова. Получается, что психология сновидений открывает путь к общей сравнительной психологии, благодаря которой мы вправе надеяться на понимание развития и структуры человеческой психики, сходное с тем, каким применительно к человеческому телу нас одарила сравнительная анатомия.

Итак, сновидения сообщают нам образным языком, то есть посредством чувственных, конкретных образов, те мысли, суждения, воззрения, указания и позывы, которые относятся к бессознательному – либо потому, что были вытеснены, либо из-за невозможности их воплощения. Именно в силу того, что они суть элементы бессознательного, а само сновидение является производным бессознательных процессов, в снах отражаются эти бессознательные элементы. Причем речь не об отражении бессознательных элементов в целом, а только об отражении определенных элементов, тех, что связаны между собой ассоциативно и отбираются через осознаваемую ситуацию текущего момента. Это наблюдение представляется мне чрезвычайно важным в практическом отношении. Если мы хотим правильно истолковать сновидение, то нам потребуется полное постижение сознательной ситуации текущего момента, потому что сон содержит ее бессознательное дополнение, то есть материал, который эта сознательная ситуация сгруппировала в бессознательном. Без такого знания сон возможно истолковать правильно лишь по воле счастливого случая. Проиллюстрирую сказанное новым примером.

Однажды ко мне обратился за советом один мужчина. Он рассказал, что предается различным ученым занятиям, а психоанализом интересуется с точки зрения литературы. По его словам, он был совершенно здоров, и потому его не следовало принимать за пациента. Психоанализ его просто сильно занимал. Он был довольно состоятелен и в избытке располагал свободным временем, которое тратил на свои занятия. Со мною он желал познакомиться для того, чтоб я посвятил его в теоретические тайны психоанализа. При этом он признавал, что мне может быть крайне скучно общаться с нормальным человеком, ведь я наверняка нахожу «чокнутых» людей гораздо более интересными для себя. За несколько дней до встречи он написал мне с просьбой назначить дату консультации. В ходе нашего разговора мы вскоре затронули тему сновидений. Я решил уточнить, не снилось ли ему что-либо накануне визита ко мне. Он ответил утвердительно и поведал следующее: «Я нахожусь в пустой комнате. Выходит медсестра, говорит, чтобы я сел за стол, на котором стоит бутылка с простоквашей, и мне полагается ее выпить. Я говорю, что хочу увидеть доктора Юнга, но сестра сообщает, что я в клинике и что у доктора Юнга нет времени меня принять».

Уже из явного содержания сновидения следует, что предстоящий визит ко мне каким-то образом сгруппировал бессознательное этого человека. Он привел следующие ассоциации. Пустая комната: «Что-то вроде холодной приемной, как в общественных учреждениях или в приемном покое больницы. Сам я никогда не лежал в больнице». Медсестра: «Она выглядела отталкивающе, глаза у нее косили. Напоминала одну гадалку и хиромантку, к которой я как-то заглянул за предсказанием будущего. А когда я болел дома, за мной ухаживала диаконисса» [3]. Бутылка простокваши: «Что-то тошнотворное, я не могу пить простоквашу. Моя жена всегда ее пьет, и я над нею потешаюсь, ведь она одержима идеей, будто о здоровье надо заботиться постоянно. Помнится, я был в санатории – нервишки лечил, – и там мне пришлось пить простоквашу».

В этот миг я его перебил не вполне учтивым вопросом: пропал ли полностью с тех пор его невроз? Мужчина попытался уйти от ответа, но в конце концов был вынужден признаться, что все еще страдает неврозом и что, собственно говоря, жена уже давным-давно уговаривала его обратиться ко мне. Но самочувствие у него было отличное, и он не видел необходимости просить о консультации, он-то никакой не чокнутый, а я лечу одних сумасшедших. Его просто заинтересовали мои психологические теории, только и всего, и т. д.

Отсюда очевидно, как именно пациент фальсифицировал свою ситуацию; его самолюбию льстило прийти ко мне под видом философа и психолога, а свой невроз он предпочел отодвинуть глубоко на задний план. Но сновидение напомнило ему о болезни очень неприятным способом и заставило рассказать правду. Ему пришлось во сне проглотить противную простоквашу. Фигура же гадалки наглядно показывает, как он представлял себе мою деятельность. Из сновидения следовало, что ему нужно смириться с лечением, прежде чем он сможет попасть ко мне.

Этот сон проясняет и исправляет ситуацию. Он снабжает нас недостающим материалом и тем самым улучшает установку пациента. Вот почему нам требуется анализ сновидений в нашей терапии.

Не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто все сновидения столь же просты, как описанное выше, или будто все они принадлежат к тому же самому типу. По моему мнению, верно, что все без исключения сновидения дополняют содержание сознания, но далеко не во всех из них эта компенсаторная функция выражена столь четко, как в данном случае. Пусть сновидения помогают психическому саморегулироваться автоматически, возвращая в него все вытесненное, оставленное без внимания или неведомое, но их компенсирующая ценность нередко остается непроясненной, поскольку мы по-прежнему обладаем крайне скудным знанием о природе и потребностях человеческой психики. Существуют такие психологические компенсации, которые, как представляется, никак не связаны будто бы с сиюминутными проблемами. В таких случаях всегда необходимо помнить о том, что каждый человек в некотором смысле есть все человечество и вся история рода людского. Нечто, возможное в человеческой истории как таковой, оказывается возможным и в судьбе отдельного человека. Нечто, нужное человечеству в целом, постепенно понадобится и отдельному человеку. Поэтому не удивительно, что религиозные компенсации играют важную роль в сновидениях. А то обстоятельство, что сегодня это проявляется все чаще, есть естественное следствие преобладания материализма в нашем мировоззрении.

Дабы не возникло соблазна думать, будто компенсирующее значение сновидений было открыто лишь недавно или будто его просто-напросто «состряпали» ради удобства истолкования снов, обратимся к древнему и хорошо известному примеру, который содержится в четвертой главе книги пророка Даниила (7–13). Навуходоносору, который достиг вершины могущества, снится следующее:

«…Я видел, вот, среди земли дерево весьма высокое. Большое было это дерево и крепкое, и высота его достигала до неба, и оно видимо было до краев всей земли.

Листья его прекрасные, и плодов на нем множество, и пища на нем для всех; под ним находили тень полевые звери, и в ветвях его гнездились птицы небесные, и от него питалась всякая плоть.

И видел я в видениях головы моей на ложе моем, и вот, нисшел с небес Бодрствующий и Святый.

Воскликнув громко, Он сказал: “Срубите это дерево, обрубите ветви его, стрясите листья с него и разбросайте плоды его; пусть удалятся звери из-под него и птицы с ветвей его; но главный корень его оставьте в земле, и пусть он в узах железных и медных среди полевой травы орошается небесною росою, и с животными пусть будет часть его в траве земной.

Сердце человеческое отнимется от него и дастся ему сердце звериное, и пройдут над ним семь времен”».

Во второй части этого сновидения дерево персонифицируется, и нетрудно догадаться, что «большое дерево» есть сам царь, видящий сон. Даниил толкует сновидение именно так. Смысл сновидения несомненно заключается в попытке как-то компенсировать мегаломанию царя, которая, согласно повествованию, переросла в настоящий психоз. Объяснение процесса сновидения как компенсирующего вполне, по-моему, соответствует природе биологического процесса как такового. Фрейд в целом склонялся к тому же мнению, сам приписывал сновидениям компенсаторную роль в той степени, в какой они улучшают физиологию сна. Имеется, как показал Фрейд, ряд сновидений, открывающих нам, каким образом некоторые внешние раздражители, способные вырвать сновидца из состояния сна, искажаются так, что помогают спать дальше – точнее, обеспечивают состояние покоя. А также имеется бесчисленное множество сновидений, в которых, по утверждению Фрейда, внутрипсихические возбуждения (скажем, личные идеи, способные высвободить сильные аффективные реакции) искажаются так, чтобы соответствовать контексту сновидения, который прячет эти болезненные идеи и делает сильные аффективные реакции невозможными.

При всем том нельзя упускать из вида тот факт, что именно сами сновидения более всего нарушают сон; довольно часто их драматическое построение логически нацелено на создание высокоаффективной ситуации, причем напряжение аффекта нарастает в такой степени, что спящий неизбежно просыпается. Фрейд объяснял такие сновидения, утверждая, что цензор перестает подавлять болезненные аффекты. Мне кажется, что подобное объяснение противоречит фактам. Всем хорошо известны сны, в которых мучительные переживания или ошибочные действия из повседневной жизни отражаются самым неприятным образом и в которых обнажаются с мучительной откровенностью тревожные мысли. На мой взгляд, здесь неправомерно рассуждать об успокоительной и маскирующей аффекты функции сновидения. Пришлось бы ставить реальность с ног на голову, чтобы усмотреть в подобных сновидениях подтверждение объяснения Фрейда. Сказанное справедливо и для тех сновидений, где вытесненные сексуальные фантазии приходят без какого бы то ни было прикрытия в явное содержание сна.

Поэтому я пришел к выводу, что утверждение Фрейда, будто сновидения в основе своей суть функции исполнения желаний и улучшения сна, слишком узкое, пусть даже основная его мысль о биологической компенсаторной функции, безусловно, верна. Эта компенсаторная функция лишь в ограниченной мере затрагивает само состояние сна, ее основное значение проявляется в отношении к сознательной жизни. Сновидения, как я полагаю, компенсируют сознательную ситуацию текущего момента. Они поддерживают сон, насколько это возможно: приходят по необходимости и автоматически, под влиянием физиологического состояния сна, но нарушают сон, когда того требует их функция, то есть когда компенсирующее содержание настолько интенсивно, что начинает противодействовать сну. А компенсирующее содержание становится особенно интенсивным, когда оно имеет жизненно важное значение для сознательной ориентации.

Уже в 1907 году я указал на компенсаторное соотношение между сознанием и отщепленными комплексами, а также подчеркнул их целенаправленный характер [4]. К тому же выводу независимо от меня пришел и Флурнуа [5]. На основании этих наблюдений становится очевидной возможность возникновения целенаправленных бессознательных импульсов. Впрочем, нужно отметить, что финалистская ориентация бессознательного ни в коем случае не параллельна нашим сознательным намерениям. Как правило, бессознательное содержание сильно отличается от сознательного материала, заметнее всего тогда, когда сознательная установка выраженно приобретает направление, угрожающее жизненным потребностям индивидуума. Чем более односторонней является сознательная установка и чем дальше она отклоняется от оптимума, тем реальнее возможность появления ярких сновидений с контрастным, но целенаправленным содержанием, отражающих саморегуляцию психического. Тело всегда целенаправленно реагирует на увечья, инфекции или любые аномальные условия, а психические функции точно так же воспринимают неестественные или опасные возмущения, запуская целенаправленные защитные механизмы. К числу целенаправленных реакций психического нужно отнести и сновидения, поскольку они предоставляют бессознательный материал в сгруппированной конкретной осознанной ситуации и предлагают его сознанию в символической форме. В этом материале обнаруживаются все те ассоциации, которые остались бессознательными из-за своей слабой проявленности, но которые все-таки обладают достаточной энергией для восприятия в состоянии сна. Конечно, целенаправленная природа содержания сновидений не наблюдается непосредственно извне без тщательного исследования. Необходим анализ явного содержания сновидений, посредством которого мы раскрываем актуальные компенсирующие факторы в латентном содержании. Большая часть физических механизмов защиты носит столь же невыраженный, так сказать, косвенный характер, а их целенаправленность возможно распознать лишь при кропотливом изучении. Мне остается только напомнить читателю о значении лихорадки или процессов нагноения в инфицированной ране.

Процессы психической компенсации почти всегда имеют сугубо индивидуальную природу, что существенно затрудняет процедуру доказательства их компенсирующего характера. Из-за этой особенности зачастую непросто, особенно для начинающих, понять, в какой степени содержание сновидения обладает компенсирующим значением. Исходя из теории компенсации, возникает искушение предположить, например, что каждый, чересчур пессимистично взирающий на свою жизнь, должен видеть исключительно радостные, оптимистические сны. Эти ожидания сбываются, лишь когда мы имеем дело с человеком, чья натура допускает подобного рода «подбадривание». Но если он имеет иные склонности, то его сновидения будут целенаправленно уводить во мрак еще сильнее, нежели сознательная установка. То есть действовать по принципу «подобное лечится подобным».

Поэтому нелегко вывести какие-либо специальные правила для определения типа компенсации в сновидениях. Ее характер всегда тесно связан с целостной природой индивидуума. Возможности компенсации бесчисленны и неистощимы, хотя с увеличением жизненного опыта некие базовые черты все же выкристаллизовываются.

Выдвигая теорию компенсации, я не намерен преподносить ее как единственно возможную теорию сновидения или утверждать, что ее посредством возможно полностью объяснить все особенности сновидений. Вообще сновидение – чрезвычайно комплексное явление, столь же широкое и непостижимое, как и явления сознания. Будет неуместным пытаться объяснить все проявления сознания с точки зрения теории исполнения желаний или теории инстинктов, а потому крайне маловероятно, что проявления сновидения поддаются такому же простому объяснению. Вдобавок нельзя трактовать проявления сновидения как сугубо компенсаторные и вторичные по отношению к элементам сознания, пускай принято думать, что для индивидуума сознательная жизнь значит куда больше, чем бессознательное. Пожалуй, это мнение следовало бы пересмотреть, ведь по мере углубления опыта приходит понимание того, что функция бессознательного в жизни психического обладает значением, которое мы пока, смею заявить, ценим не слишком-то высоко. Аналитические исследования (в первую очередь) все яснее показывают степень влияния бессознательного на сознательную психическую жизнь, причем существование и значение этого влияния ранее упускалось или недооценивалось. По моему мнению, которое опирается на многолетний опыт и обширные изыскания, значение бессознательного для общей деятельности мощности психического ничуть не меньше, вероятно, значения сознательной активности. Окажись я прав, следовало бы не только рассматривать функцию бессознательного как компенсирующую и дополняющую содержание сознания, но и трактовать содержание сознания как относящееся к единовременно сгруппированному бессознательному содержанию. В этом случае активная ориентация на цели и результаты перестанет быть исключительной привилегией сознания, распространится также на бессознательное, которое иногда сможет брать на себя функцию руководства по достижению цели. Соответственно, сновидение обретет ценность позитивной, направляющей идеи или цели, жизненно важный смысл которых будет значительно превосходить смысл единовременно сгруппированного сознательного содержания. Эта возможность подкрепляется consen-sus gentium [6], так как в суевериях всех времен и народов сновидения представали этаким возвещающим истину оракулом. Допуская здесь преувеличения и предрассудки, следует все-таки признать, что в подобных широко распространенных представлениях имеется крупица правды. Альфонс Мэдер [7] придает особое значение (перспективно-финалистское, если угодно) сновидениям как целенаправленной бессознательной функции, которая прокладывает путь к разрешению реальных конфликтов и проблем и пытается выразить их через символы, выбираемые как бы на ощупь [8].

Необходимо провести различие между перспективной и компенсаторной функциями сновидения. Последняя подразумевает, что бессознательное, рассматриваемое как дополнение сознания, привносит в сознательную ситуацию все те впечатления предыдущего дня, которые остались сублиминальными, – из-за вытеснения или потому, что им недостало интенсивности достичь сознания. Компенсация как саморегуляция психического организма должна быть признана целенаправленной.

С другой стороны, перспективная функция есть предвосхищение бессознательным грядущих сознательных достижений, нечто наподобие подготовительного упражнения, эскиза или небрежно набросанного плана. Ее символическое содержание порой предлагает способ разрешения конфликта, превосходные примеры этого приводит Мэдер. Существование таких перспективных сновидений отрицать невозможно. Было бы неправильно называть их пророческими, поскольку по сути своей они пророчествуют не больше, чем, скажем, медицинский диагноз или прогноз погоды. Это просто предвосхищающее комбинирование вероятностей, которое может совпасть с фактическим положением дел, но совсем не обязательно должно совпадать с ним во всех подробностях. Лишь в случае, когда налицо полное совпадение, можно говорить о «пророчестве». Нисколько не удивительно, что перспективная функция сновидения порой значительно превосходит возможности нашего сознательного разума; ведь сны возникают из слияния сублиминальных элементов и тем самым оказываются комбинацией всех тех впечатлений, мыслей и чувств, которые ускользнули от сознания в силу своей слабой проявленности. Кроме того, сновидения могут опираться на сублиминальные следы воспоминаний, которые более не в состоянии воздействовать на сознание. Поэтому применительно к прогнозированию сновидения нередко выглядят куда более предпочтительными, нежели сознательные мысли.

Хотя перспективная функция, по моему мнению, является существенной характеристикой сновидений, все же не нужно ее переоценивать, ведь очень просто допустить, что сновидение есть нечто вроде психопомпа [9], который, обладая всеведением, безошибочно ведет жизнь в правильном направлении. Впрочем, поскольку множество людей недооценивает психологическую значимость сновидений, нельзя исключать вероятности того, что некто, увлеченный анализом снов, начнет превозносить значимость бессознательного в сравнении с реальной жизнью. Исходя из нашего предыдущего опыта, мы вправе предположить, что значимость бессознательного приблизительно сопоставима со значимостью сознания. Безусловно, имеются такие сознательные установки, которым довлеет бессознательное; эти установки настолько плохо адаптированы к целостности индивидуума, что бессознательная установка или группировка служит несравненно лучшим выражением его натуры. Но так случается далеко не всегда. Зачастую сновидения лишь в малой степени воздействуют фрагментами на сознательную установку, потому что последняя, с одной стороны, достаточно хорошо адаптирована к реальности, а с другой стороны, в общих чертах вполне удовлетворяет сущности индивидуума. В таких случаях будет неуместным выделять как-то более или менее явно «сновидческую» точку зрения, пренебрегая при этом сознательной ситуацией; в результате мы только запутаемся, а сознательная деятельность нарушится. Только при наличии очевидно неудовлетворительной или дефектной сознательной установки мы имеем право наделять бессознательное более высокой ценностью. Критерий, необходимый для вынесения такого суждения, сам по себе, разумеется, установить не так-то легко. Никто не станет спорить с тем, что ценность сознательной установки не может измеряться с исключительно коллективной точки зрения. Требуется тщательное исследование той индивидуальности, которая нас интересует, и лишь на основании точного знания об индивидуальных характеристиках можно решать, в каком именно отношении сознательная установка неудовлетворительна. Когда я обращаю внимание на важность изучения индивидуального характера, то вовсе не имею в виду, что требованиями коллективной точки зрения вообще стоит пренебречь. Как известно, индивидуум существует не сам по себе, его натура опосредована взаимоотношениями в коллективе. Поэтому, когда сознательная установка более или менее удовлетворительна, значение сновидений сводится всего-навсего к компенсаторной функции. Для нормального человека при нормальных внутренних и внешних условиях это непреложное правило. По данной причине мне кажется, что теория компенсации содержит верную формулу и соответствует фактам реальности, поскольку она присваивает сновидению компенсаторную функцию в саморегуляции психического организма.

Но когда индивидуум отклоняется от нормы (его сознательная установка не адаптирована ни объективно, ни субъективно), то обыкновенная, при нормальных условиях, компенсаторная функция бессознательного становится направляющей, перспективной функцией, способной увлечь сознательную установку в совершенно другом направлении, заведомо лучшем, нежели предыдущее, что убедительно доказал в своих исследованиях Мэдер. Сюда относятся сновидения того типа, к которым принадлежал сон Навуходоносора. Ясно, что подобные сновидения встречаются главным образом среди людей, не достигших подлинных вершин в своем развитии. Не менее ясно, что такая диспропорция встречается очень часто. Поэтому нам нередко выпадает возможность оценивать сновидения по их перспективной значимости.

Теперь рассмотрим еще одну сторону сновидений, которую ни в коем случае нельзя упустить из вида. У многих людей сознательная установка дефектна не применительно к адаптации к окружающей среде, а применительно к выражению их собственного характера. Это люди, чья сознательная установка и адаптивное поведение превосходят их индивидуальные возможности – то есть они кажутся лучше и значительнее, чем есть на самом деле. Внешний успех, конечно, обеспечивается не только индивидуальными ресурсами, но преимущественно за счет динамических резервов, генерируемых коллективным внушением. Такие люди взбираются выше своего естественного уровня благодаря воздействию какого-то коллективного идеала, благодаря привлекательности какого-то социального преимущества или благодаря общественной поддержке. Внутренне они не развиваются до уровня своего внешнего высокого положения, и потому во всех подобных случаях бессознательное демонстрирует негативно-компенсирующую, или редуцирующую, функцию. Ясно, что при таких обстоятельствах редукция или обесценивание оказывают определенное воздействие на саморегуляцию психики, а сама эта функция может быть чрезвычайно перспективной (ср. сновидение Навуходоносора). Мы охотно связываем понятие «перспективный» с идеей строительства, подготовки, синтеза, но, чтобы понять упомянутые редуктивные сновидения, следует принудительно отделить понятие «перспективный» от любых подобных идей, поскольку редуктивные сновидения оказывают влияние, принципиально обратное идеям строительства, подготовки или синтеза: оно, скорее, разлагает, обесценивает, растворяет и даже разрушает. Разумеется, отсюда не вытекает, что ассимиляция редуктивного содержания должна деструктивно воздействовать на цельность индивидуума; напротив, ее влияние нередко оказывается оздоровляющим, именно потому, что затрагивается сама установка, а не личность в целом. Но это вторичное качество нисколько не изменяет сущность сновидения, которое демонстрирует редуцирующий, ретроспективный отпечаток и по этой причине не может быть обозначено как «перспективное». Для более точной классификации полезно, видимо, ввести обозначение редуктивных сновидений, а соответствующую функцию определить как редуцирующую функцию бессознательного, хотя, по сути, перед нами все та же компенсаторная функция. Мы должны усвоить тот факт, что бессознательное далеко не всегда выражает что-либо яснее сознательной установки. Оно меняет свой облик столь же часто, насколько это свойственно сознанию, а потому мы имеем лишнее доказательство того, как трудно составить сколько-нибудь внятное представление о природе бессознательного.

Сведениям о редуктивной функции бессознательного мы обязаны, в первую очередь, исследованиям Фрейда. Его толкование сновидений, в сущности, сводится к установлению вытесненной личной подоплеки индивидуума и инфантильно-сексуальных ее проявлений. Дальнейшие исследования позволили перебросить мостик к архаическим элементам, к надличностным, историческим, филогенетическим и функциональным рудиментам в бессознательном. Сегодня мы можем с уверенностью утверждать, что редуктивная функция сновидений группирует материал, состоящий в основном из вытесненных инфантильно-сексуальных желаний (Фрейд), инфантильных притязаний на власть (Адлер) и надличностных архаических элементов мышления, чувства и инстинкта. Воспроизведение подобных элементов, которые отличаются сугубо ретроспективным характером, действенно, как ничто другое, избавляют от чрезмерного самомнения человека и низводят индивидуума до его человеческой ничтожности и зависимости от физиологических, исторических и филогенетических условий. Всякая видимость ложного величия рассыпается в прах перед редуцирующими образами сновидений, которые подвергают сознательную установку безжалостной критике и привлекают уничижительный материал, содержащий полный перечень самых его болезненных слабостей. Ни в коем случае нельзя обозначать такую функцию сновидения как перспективную, ведь все в этом сновидении, вплоть до мельчайших подробностей, ретроспективно и обращено вспять, к прошлому, которое индивидуум мнил давным-давно забытым. Конечно, ничто не мешает такому содержанию сна быть компенсирующим по отношению к сознательным элементам и финалистски ориентированным, поскольку редуцирующая направленность может порой быть крайне важной для адаптации. Пациенты часто и внезапно ощущают, что содержание их сновидений соотносится с сознательными ситуациями, причем воспринимают сон как перспективный, редуктивный или компенсирующий – сообразно с этим чувственным знанием. Но так бывает не всегда, далеко не всегда, и нужно особо подчеркнуть, что в целом, обычно в начале аналитического лечения, пациент обыкновенно склонен истолковывать результаты аналитического исследования своих материалов в рамках собственной патогенной установки.

В подобных случаях необходима помощь аналитика, чтобы обеспечить правильное понимание сновидения. Поэтому чрезвычайно важно, как именно аналитик оценивает сознательную психологию своего пациента. Ведь анализ сновидений – это не просто практическое применение какого-то метода, которому научаются механически; скорее он предполагает близкое знакомство с аналитической точкой зрения в целом, чего возможно добиться, лишь если аналитик подвергнет анализу самого себя. Величайшая ошибка, которую может совершить аналитик, состоит в том, чтобы предположить у пациента психологию, аналогичную его собственной. Иногда такое проецирование может оказаться верным, но в большинстве случаев оно остается не более чем проекцией. Все, что бессознательно, так или иначе проецируется, а потому аналитик должен осознавать хотя бы наиважнейшие элементы своего бессознательного, не то бессознательные проекции начнут путать его суждения. Всякому, кто анализирует сновидения других людей, надлежит постоянно помнить о том, что не существует никакой простой и общепризнанной теории психических явлений или их природы, причин и целей. Значит, у нас нет общего критерия оценки. Мы знаем, что существуют всевозможные психические явления, но не знаем ничего достоверно об их сущностной природе. Нам известно только, что, пусть изучение психического с той или иной изолированной точки зрения способно принести очень ценные результаты, не получится вывести удовлетворительную теорию, на основании которой можно было бы делать дальнейшие выводы. Сексуальная теория и теория желаний, равно как и теория власти, сами по себе вносят ценный вклад в науку, но они не в силах воздать должное глубине и богатству человеческой психики. Будь в нашем распоряжении удовлетворительная теория, мы вполне могли бы довольствоваться механическим усвоением метода. Мы тогда просто-напросто считывали бы определенные знаки, обозначающие те или иные элементы, и для того нам понадобилось бы всего-навсего заучить наизусть некоторые семиотические правила. Знание и правильная оценка сознательной ситуации сделались бы излишними, как при поясничной пункции. Усердно практикующий специалист в наши дни узнает, к своему несказанному огорчению, что психическое до сих пор неподвластно исследованию какими угодно методами в рамках одной-единственной точки зрения. В настоящее время мы знаем об элементах бессознательного (кроме того, что они сублиминальны) только то, что они находятся в компенсирующем отношении к сознанию и потому, в сущности, его дополняют. Именно по этой причине знание о сознательной ситуации необходимо для понимания сновидений.

Редуктивность, перспективность и компенсаторность сновидений не исчерпывают возможностей их толкования. Имеются такие сновидения, которые можно обозначить просто как реактивные. Велик соблазн отнести к этому типу все те сновидения, которые выглядят обыкновенными репродукциями каких-либо переживаний, заряженных аффектами, но анализ подобных сновидений открывает глубинные причины того, почему эти переживания столь скрупулезно отражаются в снах. Выясняется, что этим переживаниям присуще и символическое значение, которое ускользает от сновидца; как раз вследствие своей символики переживание репродуцируется в сновидении. Впрочем, такие сновидения нельзя считать реактивными; к этому типу принадлежат лишь те сны, когда определенные объективные события причинили урон, не просто нанесли психическую травму, но одновременно вызвали физическое повреждение нервной системы. Очень часто следы тяжелого шока встречаются на войне, где мы вправе ожидать обилия чисто реактивных сновидений, в которых травма оказывается определяющим фактором.

Хотя для общего функционирования психического крайне важно, что травматическое содержание постепенно, за счет частых повторений утрачивает свою автономию и тем самым снова встраивается в психическую иерархию, но сновидения такого рода – по сути, репродукции травмы – едва ли возможно называть компенсирующими. По-видимому, они возвращают психическому какие-то отделившиеся, автономные его фрагменты, однако вскоре становится ясно, что сознательная ассимиляция фрагмента, репродуцируемого сновидением, ни в коей мере не уничтожает то нервное возбуждение, которое, собственно, и вылилось в конкретное сновидение. Сон благополучно продолжает репродуцироваться, то есть воспроизводить содержание травмы, которое сделалось автономным, и так будет до тех пор, пока травматическое раздражение не исчерпает себя полностью. Пока этого не случилось, сознательное «воплощение» бесполезно.

На практике нелегко решить, является ли сновидение по существу своему реактивным или только символически репродуцирует некую травматическую ситуацию. Но анализ помогает разобраться в этом вопросе, потому что во втором случае репродукция травматической сцены незамедлительно прекращается при верном истолковании, тогда как на реактивную репродукцию анализ сновидения не подействует.

Мы сталкиваемся с подобными реактивными сновидениями при патологических физических состояниях, когда, к примеру, острая боль влияет на течение сновидения. Но, по моему мнению, лишь в исключительных случаях соматические раздражения выступают определяющим фактором. Обыкновенно они всецело совпадают с символическим выражением бессознательного содержания сновидения, иными словами, используются в качестве средства выражения. Нередко также сновидения обнажают примечательную внутреннюю символическую связь между подлинным телесным заболеванием и какой-либо психической проблемой, причем физическое расстройство оказывается прямым миметическим выражением психической ситуации. Я упоминаю об этом любопытном факте, скорее, ради полноты картины, а не для того, чтобы привлечь внимание к этой загадочной симптоматике. Но мне кажется, что действительно существует некая взаимосвязь между физическими и психическими расстройствами, и значимость этой взаимосвязи обычно недооценивается; с другой стороны, эта взаимосвязь зачастую изрядно переоценивается вследствие присущей многим склонности воспринимать физические расстройства как всего лишь отражение психических нарушений – здесь особенно показательна история «Христианской науки». Сновидения вообще заставляют задуматься о совместимости тела и психического, и вот почему я затронул эту тему.

Следующей детерминантой сновидений, заслуживающей упоминания, является телепатия. Подлинность этого явления на сегодняшний день уже не подвергается сомнению. Разумеется, не составит труда оспорить существование телепатии, не изучая имеющихся доказательств, но это было бы ненаучно, а потому о таком подходе не стоит и говорить. Я узнал на собственном опыте, что телепатия в самом деле воздействует на сновидения, о чем рассказывали с незапамятных времен. Отдельные люди особенно к ней чувствительны и нередко видят телепатически обусловленные сновидения. Но, признавая само явление телепатии, я нисколько не намерен выказывать доверие к расхожей теории о возможности воздействия на другого на расстоянии. Телепатия, повторюсь, безусловно существует, но вот ее теория не кажется мне такой уж простой. Во всех случаях нужно тщательно рассмотреть возможности согласования ассоциаций, параллельных психических процессов [10], которые, как было показано, играют важнейшую роль, прежде всего, в семьях и которые проявляют себя в тождественности или близкой схожести установок. Также надо принимать во внимание фактор криптомнезии, на который в особенности указывал Флурнуа [11]. Порой этот фактор приводит к удивительнейшим последствиям. Поскольку в сновидениях встречается любой сублиминальный материал, вполне естественно, что и криптомнезия подчас оказывается детерминантой. Мне частенько доводилось анализировать телепатические сновидения, в том числе те, где телепатическое значение не подразумевалось в момент начала анализа. Анализ позволил изучить субъективный материал, как обычно и бывает при анализе сновидений, а в итоге сны обрели значение, так или иначе связанное с текущей жизненной ситуацией сновидца. Но не удалось выявить никаких признаков телепатического сновидения. До сих пор я не открыл ни одного сновидения, в котором телепатическое содержание четко вскрывалось бы в ассоциативном материале, полученном в ходе анализа (то есть из латентного содержания сновидения). Оно всегда обнаруживается в явном содержании сна.

Как правило, в литературе о телепатических сновидениях упоминаются только те сны, где какое-то чрезвычайно аффективное событие было предвосхищено «телепатически» во времени или в пространстве, то есть когда важность происшествия в общечеловеческом смысле (к примеру, смерть) объясняла его предугадывание или узнавание с расстояния – во всяком случае, как-либо о нем предупреждалось. Телепатические сновидения, которые я изучал, в большинстве случаев принадлежали к этому типу. Впрочем, лишь немногие из них отличались тем, что их явное содержание включало некое телепатическое предвидение чего-то совершенно несущественного, скажем, лица незнакомого и совершенно обычного человека, расстановки мебели в каком-то совершенно невзрачном помещении или получения маловажного письма и т. д. Разумеется, употребляя слово «несущественный», я хочу сказать всего-навсего, что ни посредством обычных расспросов, ни благодаря анализу мне не удалось отыскать содержание, значимость которого могла бы «обосновать» телепатическое предвидение. В подобных случаях (еще сильнее, чем в упомянутых ранее) очень хочется возложить ответственность на «случайность». К сожалению, гипотеза случайности представляется мне asylum ignorantiae [12]. Да, никто не станет отрицать, что случаются самые причудливые совпадения, но если полагаться на их вероятное повторение, это будет означать, что случай как таковой здесь исключается. Конечно, я не позволю себе заявить, будто за этими событиями стоит некий «сверхъестественный» закон, но все же есть что-то, чего не в состоянии объяснить наше нынешнее знание. Потому даже сомнительные телепатические элементы реальны по своей природе и словно смеются над всевозможными подсчетами вероятности. Я не отважусь предлагать теоретическое описание в этом контексте, однако замечу, что считаю правильным признавать реальность телепатических явлений и настаивать на ней. Такая точка зрения обогащает анализ сновидений [13].

В противоположность известному заявлению Фрейда, будто сновидения являются, по сути, исполнением желаний, я сам, наряду с моим другом и соратником Альфонсом Мэдером, утверждаю, что сон есть спонтанное символическое самоизображение актуальной ситуации в бессознательном. Тут наше мнение совпадает с выводами Зильберера [14]. Это тем более отрадно, что мы пришли к сходным выводам независимо друг от друга.

Данное мнение противоречит формуле Фрейда только постольку, поскольку в нем нет какого-либо определенного высказывания о значении сновидений. Наша формула просто говорит, что сновидение есть символическое представление бессознательного содержания. Она оставляет открытым вопрос о том, всегда ли это содержание подразумевает исполнение желания. Дальнейшие исследования, на которые ссылается Мэдер, показали, что сексуальный язык сновидений не обязательно истолковывать буквально [15]; это, вообще-то, архаический язык, который естественным образом использует все аналогии «под рукой», и при этом они нисколько не должны непременно отображать фактическое сексуальное поведение. Следовательно, будет неправильно понимать сексуальный язык сновидений буквально при всех обстоятельствах, а прочие элементы сна объяснять символически. Но стоит начать толковать сексуальные метафоры как символы чего-то неведомого, как наше представление о сущности сновидения моментально углубляется. Мэдер продемонстрировал это на практическом примере, заимствованном у Фрейда [16]. До тех пор пока сексуальный язык сновидений воспринимается буквально, нам доступно только непосредственное, внешнее и конкретное решение, иначе ничего не поделать: неизбежно проявляешь оппортунизм, поддавшись то ли врожденному малодушию, то ли лености. Нет никакой внятной концепции, значит, нет и решения проблемы. Зато оно сразу появляется, едва мы отказываемся от запутывающей конкретизации, то есть когда пациент перестает буквально понимать бессознательный сексуальный язык сновидений и истолковывать образы из сна как реальные фигуры.

Мы склонны признавать, что мир таков, каким мы его видим, и точно так же мы наивно полагаем, что люди таковы, какими они перед нами предстают. Увы, в последнем случае нет никакого физического эксперимента, который позволил бы четко различать мнимость и реальность. Пусть вероятность грубого обмана здесь во много раз выше, чем при чувственном восприятии мироздания, мы продолжаем наивно проецировать нашу собственную психологию на других человеческих существ. Тем самым каждый из нас создает для себя череду более или менее воображаемых отношений, которые основываются преимущественно на таких проекциях. Среди невротиков встречаются те, чьи фантастические проекции оказываются единственными средствами налаживания человеческих отношений. Тот, кого я воспринимаю главным образом через мою проекцию, есть имаго, или же носитель имаго или символов. Все содержание нашего бессознательного неизменно проецируется на наше окружение, и только через опознание определенных признаков объекта как проекций или имаго возможно отличить их от фактических свойств этого объекта. Но если мы не осознаем, что признак объекта есть проекция, то нам не остается ничего другого, кроме как пребывать в наивном убеждении, будто это свойство действительно присуще объекту. Все наши человеческие отношения изобилуют подобными проекциями; всякий, кто уверен, что в его личном опыте нет ничего подобного, должен присмотреться к газетным статьям военного времени. Cum grano salis [17] мы всегда приписываем собственные ошибки противнику. Превосходные тому примеры можно отыскать в выяснении отношений между индивидуумами. Если только нам не свойственно развитое до высокой степени самосознанием, мы никогда не сможем прозревать сквозь наши проекции и потому вечно будем им поддаваться – ведь наш разум в своем природном состоянии предполагает существование таких проекций. Для бессознательных элементов естественно и необходимо проецироваться. В сравнительно первобытном человеке возникает тем самым своеобразное отношение к объекту, которое Леви-Брюль удачно назвал «мистической сопричастностью» [18]. А любой нормальный современный человек, не слишком склонный к рефлексии, принуждается средой существовать в целой системе проекций. Пока все идет хорошо, он не обращает внимания на принудительный, то есть «магический» или «мистический», характер таких отношений. Но если возникает параноидальное расстройство, то эти бессознательные отношения превращаются в множество принудительных пут, как правило, возникающих из того же бессознательного материала, который формирует содержание проекций в нормальном состоянии. До тех пор пока либидо может использовать эти проекции в качестве приемлемых и полезных «связок» с миром вокруг, они существенно облегчают жизни. Когда же либидо стремится выйти в иную плоскость бытия и ради этого принимается двигаться вспять по прежним мосткам проекций, тогда эти проекции превращаются в непреодолимые преграды, действенно препятствуют любым попыткам отстраниться от объекта. Тогда нам открывается типичная ситуация: человек старается изо всех сил обесценить объект, для того чтобы отнять у него свое либидо. Но, поскольку прежнее тождество сложилось на основе проекции субъективных восприятий, полное и окончательное разделение может состояться, только когда имаго, отражающее себя в объекте, будет восстановлено и полностью вернется к субъекту. Этого возможно добиться через осознанное признание спроецированного содержания, то есть через признание «символической ценности» объекта.

Распространенность подобных проекций столь же очевидна, как и тот факт, что они обычно не замечаются. При таком положении дел едва ли удивительно, что наивный человек исходно считает само собой разумеющимся следующее: если ему во сне привиделся господин X, то этот сновидческий образ тождественен настоящему господину X. Подобное допущение целиком согласуется с его обыденной, некритической сознательной установкой, которая не различает объект как таковой и представление человека об этом объекте. Но нельзя отрицать того, что при критическом рассмотрении сновидческий образ имеет лишь внешнее, крайне отдаленное сходство с объектом. В действительности этот образ есть комплекс психических факторов, который формирует сам себя, пускай и под определенным влиянием извне, а потому он состоит в основном из тех субъективных элементов, что свойственны субъекту и зачастую имеют мало общего с реальным объектом. Мы всегда понимаем другого так же, как понимаем или хотели бы понимать самих себя. А того, чего не понимаем в себе, мы не понимаем и в других людях. Значит, наше представление о другом человеке по большей части субъективно. Хорошо известно, что даже близкая дружба не является гарантией объективного знания.

Если, как поступает фрейдовская школа, трактовать явное содержание сновидений как «нереальное» или «символическое» и объяснять, например, что, пусть во сне присутствует колокольня, на самом деле подразумевается фаллос, то отсюда всего один шаг до признания, что сновидение часто говорит о сексуальности, но далеко не всегда имеет в виду секс, а также что в сновидениях нередко возникает фигура отца, но в действительности это «воплощение» самого сновидца. Наши имаго суть составляющие разума, и если в сновидениях воспроизводятся какие-то идеи или представления, то это в первую очередь именно наши идеи и представления, в структуру которых вплетена целостность нашей личности. Они суть субъективные факторы, которые группируются в сновидениях и выражают то или иное значение отнюдь не по внешним причинам, а по глубинным побуждениям и позывам нашей психики. Целостная сновидческая работа по своей сути субъективна, и сновидение подобно театру, в котором сновидец является и сценой, и актером, и суфлером, и режиссером, и автором, и публикой, и критиком. Эта простая истина составляет основу того воззрения на смысл сновидения, которое я назвал интерпретацией на субъективном уровне. Данная интерпретация, как следует из самого термина, предполагает, что все фигуры сновидения отражают персонифицированные черты личности сновидца [19].

Эта гипотеза мгновенно вызвала заметное противодействие. Одна группа критических замечаний опирается на наивные предпосылки вроде той, что приводилась выше по поводу господина Х.; другие возражения основываются скорее на принципиальном вопросе: что важнее – «объективный уровень» или «субъективный уровень»? Вообще-то, лично я не нахожу каких-либо оснований отрицать с теоретической точки зрения наличие субъективного уровня. Но вот вторая проблема выглядит намного серьезнее. Образ того или иного объекта составляется, с одной стороны, субъективно, а с другой – обусловлен объективно. Когда я воспроизвожу этот образ в себе, то тем самым порождаю нечто, определяемое одновременно как субъективное, так и объективное. Чтобы решить, какая из сторон должна взять верх в каждом конкретном случае, нужно сначала доказать, воспроизводится ли образ ради своего субъективного или ради объективного значения. Так, если мне снится какой-то человек, с которым меня связывает жизненно важный интерес, толкование объективного свойства будет скорее ближе к истине, нежели иное. А если я вижу во сне человека, который мне безразличен в реальной жизни, тогда уже толкование субъективного свойства кажется более обоснованным. Впрочем, возможно (и на практике такое происходит довольно часто), что сновидец мгновенно ассоциирует этого безразличного ему человека с кем-то, с кем он связан через сильное чувство или аффект. Прежде могли бы сказать: эта малозначимая фигура выпячивается в сновидении преднамеренно, для того чтобы заслонить какую-то другую фигуру, чей образ доставляет нам мучения. В этом случае я бы последовал путем природы и заметил следующее: в сновидении эмоциональное заряженное воспоминание явно заместилось безразличным мне господином X., следовательно, здесь напрашивается толкование субъективного свойства. Конечно, эта замена в сновидении равнозначна вытеснению болезненного воспоминания. Но если это воспоминание возможно потеснить так легко, вряд ли оно по-настоящему важное. Сам факт замены показывает, что этот личностный аффект допускает обезличивание. Значит, я сумел подняться над ним и впредь не вернусь к этой персональной и эмоциональной ситуации, поскольку обесценил деперсонализацию из сновидения через простое «вытеснение». Полагаю, будет правильнее рассматривать замену болезненной фигуры на безразличную как деперсонализацию прежнего личностного аффекта. Тем самым аффект, или соответствующее количество либидо, становится обезличенным, освобождается от личной привязки к объекту, и теперь я могу переместить былой реальный конфликт на субъективный уровень и попытаться понять, в какой мере он является исключительно субъективным конфликтом. Пожалуй, будет полезно, для большей ясности, проиллюстрировать сказанное коротким примером.

Однажды у меня возник конфликт личного свойства с господином А., в ходе которого я постепенно пришел к убеждению, что вина лежит больше на моем оппоненте, нежели на мне. Приблизительно в то же время я увидел следующее сновидение: «Я обращаюсь к адвокату по какому-то делу, и тот, к моему неописуемому изумлению, требует за свои услуги не менее 5000 франков, против чего я решительно возражаю».

Фигура адвоката была совершенно незначительным воспоминанием из моих студенческих дней. Но в целом мое студенчество имело важное значение, поскольку тогда я ввязывался во множество диспутов и дискуссий. Под влиянием аффекта я связал алчность адвоката с личностью господина А., а также с продолжающимся конфликтом. Теперь, переходя на объективный уровень, я мог сказать: «За адвокатом скрывается господин А., значит, он хочет от меня слишком многого. Но в этом он ошибается. Незадолго до того сновидения некий бедный студент просил одолжить ему 5000 франков. То есть, по ассоциации, господин А. есть бедный студент, который нуждается в помощи и мало что знает, ибо только начал обучаться. Такому человеку не пристало притязать на что-либо или иметь свое мнение. Получается, это нечто вроде исполнения желания: моего противника мягко обесценивали и отодвигали в сторону, а ко мне возвращалось душевное спокойствие. Но на самом деле в этот миг я проснулся, пребывая в крайнем возбуждении и злясь на адвоката за его дерзость. Иными словами, это исполнение желания меня ничуть не успокоило».

Разумеется, за фигурой адвоката пряталась неприятная история с господином А. Но примечательно то, что сновидение воскресило в памяти именно этот малозначимый образ студента времен моей юности. Я связал фигуру адвоката с судебной тяжбой, будучи уверен в собственной правоте, а тем самым и со своим воспоминанием о студенческих днях, когда, неважно, прав я бывал или нет, частенько и упорно, твердо и самоуверенно отстаивал свои убеждения – ради того, чтобы по крайней мере внушить себе ощущение превосходства над соперниками. Все перечисленное (это я знал наверняка) играло определенную роль в конфликте с господином А. Далее я пришел к выводу, что он – это я сам, та часть меня, которая не приспособилась к настоящему и требует слишком многого, прямо как я привык делать наяву; иначе говоря, из меня норовили выдавить чересчур много либидо. Тогда я понял, что мой конфликт с господином А. не может быть улажен, потому что самоуверенный спорщик во мне все еще желает довести противостояние до «справедливого» исхода.

Такое толкование привело к результату, который показался мне вполне осмысленным, а вот толкование объективного уровня было непродуктивным, поскольку меня нисколько не интересовали доказательства того, что сновидения суть исполнения желаний. Если во сне мне указывалось на ошибку, каковую я совершал, то появлялась и возможность исправить мою установку, а это всегда дает преимущество. Разумеется, к подобному результату можно прийти лишь посредством толкования на субъективном уровне.

Пусть толкование на субъективном уровне способно проливать свет на происходящее, как в описанном случае, оно может оказаться и совершенно бесполезным тогда, когда жизненно важное отношение составляет содержание и причину конфликта. В этом случае фигуру из сновидения нужно соотносить с реальным объектом. Критерий оценки всегда можно отыскать в сознательном материале, за исключением тех случаев, где вступает в дело перенос. Последний нередко ведет к фальсификации суждений, и аналитик в итоге оказывается порой этаким необходимым deus ех machina [20] или столь же незаменимой заменой реальности. Вообще, в восприятии пациента он таковым и является. Самому аналитику предстоит решить, в какой именно степени он готов сделаться реальной проблемой для пациента. Едва толкование на объективном уровне становится монотонным и непродуктивным, настает миг, когда фигуру аналитика следует трактовать как символ спроецированных смыслов, принадлежащих пациенту. В противном случае у аналитика останется всего две возможности: либо обесценивать и тем самым разрушать перенос, сводя тот к инфантильным желаниям, либо смиряться с его реальностью и жертвовать собой ради пациента, иногда вопреки бессознательному сопротивлению последнего. При этом ни одна из сторон не получает преимуществ, но хуже всех неизбежно приходится аналитику. А вот если удается переместить фигуру аналитика на субъективный уровень, то пациенту можно возвратить все проецируемые им элементы, восстановив их изначальную ценность. Примеры такого возврата проекций приводятся в моей работе «Отношения между эго и бессознательным» [21].

Мне совершенно ясно, что всякий, кто сам не является практикующим аналитиком, вряд ли отыщет хоть какой-то смысл в обсуждении сравнительных достоинств «объективного» и «субъективного» уровней. Но чем глубже мы проникаем в психологию сновидений, тем усерднее надлежит принимать в расчет техническую сторону практической процедуры лечения. В этом отношении необходимость и вправду оказывается матерью изобретения, ведь аналитик вынужден постоянно совершенствовать свою технику, дабы та могла помочь даже в тяжелейших случаях. Этим мы обязаны тем затруднениям в повседневном лечении больных, которые заставляют нас приходить к выводам, сотрясающим основания наших убеждений. Хотя банально заявлять, что имаго субъективно, это утверждение все-таки приобретает отчасти философский оттенок, что вызывает кое у кого отторжение. Почему так случается, становится сразу понятно из сказанного выше – что наивный разум мгновенно отождествляет имаго с объектом. Любое нарушение этого отождествления вызывает раздражение у подобных людей. А представление о субъективном уровне им тоже претит, потому что оно опровергает наивное допущение о тождестве элементов сознания реальным объектам. Как наглядно показали события военного времени [22], наша ментальность отличается бесстыдной наивностью, с которой мы судим о противнике, и в наших суждениях невольно предаются огласке наши собственные недостатки: мы просто-напросто обвиняем врага в своих собственных непризнанных ошибках. В другом человеке подмечается все, другого критикуют и осуждают, хотят улучшить его и воспитать. Нет ни малейшей надобности приводить примеры для доказательства моих слов, поскольку самые убедительные доводы в их пользу обнаруживаются в любой газете. Но предельно ясно, что все, происходящее в крупном масштабе, происходит также и в малом масштабе, внутри индивидуума. Наша ментальность по-прежнему примитивна настолько, что лишь отдельные ее функции и области сумели избавиться от этой склонности к установлению изначального мистического тождества с объектом. Первобытный человек обладает минимальным самосознанием при максимальной привязанности к объектам, и потому объект в его представлении способен оказывать прямое магическое воздействие. Вся примитивная магия и религия опираются на эти магические привязки, которые состоят всего-навсего из проекций на объект бессознательного содержания. Самосознание постепенно развивается из этого состояния исходного тождества и ступает далее «рука об руку» с дифференциацией между субъектом и объектом. За дифференциацией приходит понимание того, что некоторые признаки, ранее наивно приписываемые объекту, в действительности являются субъективными его свойствами. Пусть люди античности уже не верили в то, будто они сродни красным попугаям или крокодилам, их все равно преследовали магические фантазии. В этом отношении существенного шага вперед не случалось вплоть до эпохи Просвещения. Однако, как всем известно, наше самосознание изрядно отстает от фактического познания. Когда мы позволяем себе разозлиться на что-либо до безрассудства, не стоит предполагать, будто причина нашего гнева лежит целиком и полностью вовне, в разозлившем нас предмете или в человеке. Мы наделяем их силой вызывать у нас злость, а также, возможно, бессонницу или расстройство пищеварения. Обрушивая свое возмущение на некий объект, мы возмущаемся некоей бессознательной частью самих себя, которую проецируем на раздражающий нас объект.

Таких проекций не счесть. Некоторые из них полезны и служат мостками, распределяющими течение либидо; другие вредны, но на практике их не воспринимают как препятствия, поскольку «вредные» проекции обычно располагаются вне нашего круга близких отношений. Исключение здесь составляют невротики: осознанно или бессознательно они вступают в столь тесные отношения со своим ближайшим окружением, что не в состоянии помешать даже «вредным» проекциям накладываться на объекты рядом и тем самым порождать конфликты. Потому невротику следует, если он ищет исцеления, раскрывать эти примитивные проекции намного яснее и подробнее, чем нормальному человеку. Да, нормальный человек создает точно такие же проекции, но они лучше распределяются: для полезных проекций выбираются объекты в непосредственной близости, а для «вредных» – более удаленные. Сходно мыслят и дикари: чужое для них – это нечто враждебное и злое. Такое различение служит конкретной цели, вот почему нормальный человек не испытывает ни малейшей потребности в осознании этих проекций, при всей их опасной иллюзорности. Военная психология выявила это обстоятельство отчетливо: любые действия моей страны справедливы, а все, что делают другие страны, – плохо. Средоточие всего порочного неизменно обнаруживается в нескольких километрах за вражеской передовой. В силу того, что индивидууму свойственна такая первобытная психология, всякая попытка сделать подобные стародавние проекции осознанными вызывает раздражение. Конечно, было бы неплохо улучшить отношения со своими ближними, но мы готовы к этому лишь при условии, что они станут отвечать нашим ожиданиям, то есть если они сделаются добровольными носителями наших проекций. А когда мы побуждаем себя осознать подобные проекции, они очень скоро начинают затруднять наши отношения с другими людьми, потому что исчезают те иллюзорные мостки, по которым растекаются столь свободно любовь и ненависть, и уже нет возможности избавиться, быстро и удовлетворительно, от всех мнимых добродетелей, будто бы призванных «возвысить» и «улучшить» других людей. Как следствие, возникает «запруженность» либидо, и в результате негативные проекции начинают осознаваться все больше и все чаще. Тогда индивидуум вынужден примерять к самому себе все то подлое, злое и пр., что он ранее без малейших сомнений приписывал другим и по поводу чего негодовал на протяжении всей своей жизни. В этой процедуре раздражает то, что, с одной стороны, человек убежден – если бы все люди поступали именно так, жизнь стала бы значительно проще; с другой стороны, он яростно сопротивляется полноценному применению этого принципа к самому себе. Сделай так все прочие, мир стал бы куда лучше, но поступать так самому поистине невыносимо!

Невротик под воздействием своего заболевания принужден сделать такой шаг, но нормальный человек его не делает. Вместо того он проживает свое психическое социально или политически, в форме массового психоза, будь то война или революция. Существование реального врага, который предстает воплощением зла, является несказанным облегчением для совести. По крайней мере мы твердо знаем, кто олицетворяет происки дьявола, мы совершенно уверены, что причина наших бед находится вовне, а не в нас самих. Впрочем, стоит нам признать неприятные последствия истолкования на субъективном уровне, как становится понятно, что никоим образом невозможно признать, будто все дурные качества, возмущающие нас в других, в действительности суть наши собственные. На этом основании в наисквернейшее положение попадают величайшие моралисты, фанатичные воспитатели и усерднейшие реформаторы. Многое можно сказать о близости добра и зла и даже о прямом соотношении пар противоположностей, но это увело бы нас слишком далеко от темы.

Разумеется, истолкование на субъективном уровне нельзя доводить до крайности. Скорее, нужно лишь критически исследовать свойства объекта, чтобы различать среди них реальные и мнимые. Нечто, поражающее меня в объекте, может быть его реальным свойством. Но чем субъективнее и эмоциональнее подобное впечатление, тем скорее окажется, что это свойство есть проекция. Хотя здесь необходимо провести существенное различие между качеством, фактически присущим объекту (без которого проекция не возникнет), и ценностью, значением или энергией этого качества. Не исключено, что на объект будет проецироваться качество, которого в действительности объект почти лишен (к примеру, вспомним о примитивной проекции магических качеств на неодушевленные объекты). Иначе обстоит дело с обыденными проекциями черт характера или сиюминутных установок. В этих случаях объект – зачастую некий повод к проекции или даже ее «приманивает». Как правило, так происходит тогда, когда объект сам не осознает наличие качества, и потому наблюдается прямое воздействие на бессознательное самого проецирующего. Все проекции провоцируют контрпроекции, когда объект не осознает качеств, проецируемых субъектом; точно так же аналитик отвечает на перенос контрпереносом, если в переносе проецируется некое содержание, им не осознаваемое, но в нем присутствующее [23]. Контрперенос в таком случае либо полезен и значим, либо превращается в препятствие, как и перенос пациента, в зависимости от того, служит он или нет налаживанию прочной связи, которая необходима для воплощения каких-то бессознательных элементов. Подобно самому переносу, контрперенос принудителен, это навязываемые узы, которые устанавливают «мистическое», бессознательное тождество с объектом. Такие бессознательные узы всегда вызывают сопротивление – сознательное, если установка субъекта побуждает добровольно расставаться с либидо, не поддаваясь при этом на вымогательства, или бессознательное, когда субъект предпочитает мириться с отнятием либидо. Поэтому перенос и контрперенос (если их содержание остается вне сознания) порождают аномальные, нестабильные отношения, неизбежно ведущие к собственному разрушению.

Но даже если в объекте можно отыскать некие следы проецируемого качества, сама проекция на практике будет иметь чисто субъективную значимость и окажется для субъекта тяжким бременем, ибо она придает преувеличенную ценность любым проявлениям указанного качества в объекте.

Когда проекция соотносится с качеством, действительно присущим объекту, проецируемое содержание возникает и у субъекта, составляя часть объектного имаго. Само это имаго объекта есть психологическая сущность, отличная от фактического восприятия объекта; это образ, существующий независимо от восприятия, но на его основании [24], и относительная автономность образа остается вне сознания до тех пор, пока он полностью не совпадет с актуальным поведением объекта. Потому автономия имаго не признается сознательным разумом, она бессознательно проецируется на объект, иными словами, заражает его автономность. Разумеется, тем самым объект как бы наделяется принудительной реальностью по отношению к субъекту и повышенной ценностью. Эта ценность возникает из проецирования имаго на объект, из априорного отождествления с ним, а в результате внешний объект становится одновременно внутренним. Так внешний объект через бессознательное может оказывать непосредственное психическое влияние на субъекта, поскольку благодаря тождеству с имаго он, так сказать, прямо вовлекается в психический механизм субъекта. Соответственно, объект может обрести «магическую» власть над субъектом. Превосходные примеры тому можно найти у первобытных народов, которые обращаются с детьми или с любыми другими «одушевленными» объектами точно так же, как с собственным психическим. Они не отваживаются делать с ними ничего – из боязни оскорбить душу ребенка или объекта. Поэтому их дети не ведают образования вплоть до подросткового возраста, когда на ребенка внезапно и запоздало обрушивается обучение, зачастую довольно жестокое (инициация).

Выше говорилось, что автономность имаго остается бессознательной, поскольку она отождествляется с автономностью объекта. Соответственно, смерть объекта должна вызывать примечательные психологические эффекты, ведь объект исчезает не полностью, а продолжает существовать в неосязаемой форме. Это действительно так. Бессознательное имаго, лишившееся объекта, которому оно соответствовало, превращается в призрака и отныне воздействует на субъекта, причем его влияние принципиально неотличимо от психических явлений. Бессознательные проекции субъекта, направлявшие бессознательное содержание в имаго объекта и отождествлявшие последнее с объектом, сохраняются после фактической утраты объекта и играют значительную роль в жизни первобытных народов, а также цивилизованных людей древнейших и новейших времен. Эти явления убедительно доказывают автономность существования объектных имаго в бессознательном. Очевидно, что они принадлежат бессознательному, поскольку сознание никогда не отличает их от объекта.

Всякое развитие, всякое концептуальное достижение человечества связано с развитием самосознания: человек отделял себя от объекта и воспринимал Природу как нечто, ему самому противопоставленное. Любое изменение психологической установки должно следовать тому же пути: совершенно ясно, что тождество объекта с субъективным имаго наделяет объект значимостью, фактически ему не свойственной, но эта значимость принадлежит объекту с незапамятных времен. Данное тождество олицетворяет собой исходное состояние. Впрочем, для субъекта это будет примитивное состояние, которое может сохраняться лишь до тех пор, пока не возникают серьезные неудобства. Переоценка объекта относится к числу явлений, чаще всего препятствующих развитию субъекта. Чрезмерно почитаемый «магический» объект ориентирует субъективное сознание в объектном направлении и срывает любые усилия по индивидуальной дифференциации, каковые, несомненно, подразумевают отчуждение имаго от объекта. Направления индивидуальной дифференциации нельзя придерживаться, если внешние факторы «магически» вмешиваются в работу психического механизма. Отчуждение имаго, которые придают объектам чрезмерную значимость, возвращает в распоряжение субъекта ту «отнятую» энергию, в которой он настоятельно нуждается для собственного развития.

Толкование «сновидческих» имаго на субъективном уровне потому обладает для современного человека тем же значением, какое свойственно фигурам прародителей и фетишам у первобытных людей, которым попытались бы втолковать, что их «медицина» есть духовная сила, которая существует не в объекте, а в человеческой психике. Первобытный человек ощущает обоснованное сопротивление такому еретическому предположению, а современному человеку кажется, что есть нечто неприемлемое, быть может, даже опасное в кощунственном разрушении стародавнего тождества имаго и объекта. Вряд ли возможно вообразить последствия такого разрушения для нашей психологии: мы лишимся тех, кого можно укорять, на кого можно возлагать ответственность, кого можно было бы поучать, улучшать и наказывать! Напротив, нам придется начинать, как ни страшно это звучит, с самих себя, требовать от самих себя – и ни от кого другого – все то, чего обыкновенно добиваемся от окружающих. При таком положении дел становится вполне понятным, почему толкование «сновидческих» имаго на субъективном уровне вовсе не является простым, особенно если учесть, что оно порождает односторонность и преувеличения любого качества.

Помимо этого чисто морального затруднения, существует также ряд интеллектуальных преград. Часто звучат возражения, будто толкование на субъективном уровне – это философская задача, следовательно, применение этой методики почти равнозначно изучению мировоззрения, а потому не может быть научным методом. Меня нисколько не удивляет соприкосновение психологии с философией, ибо мышление, лежащее в основе философии, есть психическая деятельность, которая как таковая представляет собой предмет исследований психолога. Я всегда считал, что психология обнимает всю область психического, которая охватывает философию, теологию и многое другое. Все философии и все религии зиждутся на фактах человеческой души, которая, не исключено, может оказаться в итоге судией, решающим, где истина, а где заблуждение.

Для нашей психологии не столь уж важно, какую именно область затрагивают те или иные проблемы. В первую очередь мы имеем дело с практическими задачами. Если мировосприятие пациента превращается в психологическую проблему, то нам предстоит его лечить вне зависимости от того, обособлена психология от философии или нет. Сходным образом вопросы религии суть для нас прежде всего психологические вопросы. Достойно сожаления то обстоятельство, что нынешняя медицинская психология в целом отказывается вникать в эти проблемы, и нигде это не проявляется более наглядно, нежели при лечении психогенных неврозов, в которых шансы на исцеление намного выше, чем в академической медицине. Сам будучи врачом, я, следуя принципу «Мedicum medicum non decimat» [25], должен бы воздерживаться от критики медицинской профессии, однако вынужден признать, что врачи далеко не всегда выступают наилучшими работниками психиатрического ремесла. Нередко я замечал, что медицинские психологи практикуют свое ремесло тем рутинным способом, какой им внушен специфической природой их обучения. Изучение медицины состоит, с одной стороны, в накоплении в памяти огромного числа фактов, каковые просто запоминаются без познания их основ; с другой стороны, в приобретении практических навыков, которые приобретаются по принципу: «Нужно не размышлять, а действовать!». То есть среди всех профессионалов врач менее всего способен развивать в себе функцию мышления. Поэтому ничуть не удивительно, что даже психологически грамотные врачи с величайшим трудом следят (если вообще следят) за ходом моих рассуждений. Они приучились выписывать рецепты и механически применять те методы, которые за них придумали другие. Эта схема совершенно непригодна для занятий медицинской психологией, поскольку она цепляется за клочки авторитарных теорий и методов и препятствует развитию самостоятельного мышления. Я обнаружил, что даже элементарные различения, например, между субъективным и объективным уровнями толкования, между эго и самостью, между знаком и символом, между каузальностью и финальностью и т. д. (различия, чрезвычайно важные в медицинской практике), превосходят мыслительные возможности врачей. Этим можно объяснить их упорную приверженность устарелым взглядам, давным-давно нуждающимся в пересмотре. Это вовсе не мое субъективное мнение, что доказывают фанатическая односторонность и сектантская закрытость ряда психоаналитических групп. Всякий знает, что подобное поведение является симптомом сверхкомпенсированного сомнения. Но кто же будет применять психологические критерии к самому себе?

Толкование сновидений как инфантильного исполнения желаний или как финалистского «приготовления» в основе инфантильного стремления к власти видится слишком узким и не воздает должного сущностной природе сновидения. Сон, подобно остальным элементам психической структуры, есть результат деятельности психического в целом. Следовательно, мы вправе ожидать, что найдем в сновидении все, сколько-нибудь значимое в жизни человечества. Как человеческая жизнь сама по себе не подчинена только тем или иным базовым влечениям, но выстраивается с учетом множества разнообразных влечений, потребностей, желаний, физических и психических условий и т. д., так и сновидение нельзя объяснить каким-то одним конкретным элементом, каким бы подкупающе простым это объяснение ни казалось. Мы можем быть уверены в его ошибочности, ибо никакая простая теория инстинктов никогда не охватит всю человеческую психику, это могущественное и загадочное нечто, а потому не сможет постичь ее производную, то есть сновидение. Для правильного понимания сновидений нам требуется некий интерпретирующий инструментарий, который следует тщательно подбирать из всех областей гуманитарных наук.

Критики порой прямо обвиняют меня в следовании «философским» и даже «теологическим» воззрениям, утверждая, что я хочу объяснить все на свете «философски», а мои психологические построения «метафизичны» [26]. Но я использую отдельные философские, религиозные и исторические материалы исключительно для иллюстрации психологических фактов. Если, например, я обращаюсь к понятию о Боге или к столь же метафизическому понятию энергии, то поступаю так потому, что эти образы присутствуют в психике человека с сотворения мира. Как выясняется, мне приходится вновь и вновь подчеркивать, что ни моральный порядок, ни понятие Бога, ни всякая религия не пришли извне, не свалились на человека с неба; они заключены в человеке in nuce [27], а потому он все производит сам. Бессмысленно думать, будто одного просвещения достаточно для рассеивания этих призраков. Понятия морального порядка и божественности принадлежат к неискоренимому субстрату человеческой души. Вот почему всякая честная психология, не ослепленная тщеславием просветительства, должна мириться с этими фактами. Их нельзя объяснять снисходительно или отмахиваться от них с сарказмом. В физике возможно обойтись без образа Божества, в психологии он предстает величиной, с которой нужно считаться, как мы считаемся с «аффектами», «инстинктами», «матерью» и т. д. Безусловно, непреходящее заражение объекта имаго повинно в том, что люди не проводят понятийного различения между «Богом» и «образом Бога» и потому полагают, что, говоря об образе Бога, мы говорим о Боге, что подразумевает «теологические» объяснения. Психологии как науке не пристало требовать гипостазирования образа Божества. Но, в соответствии с фактами, она должна учитывать существование этого образа. Точно так же она учитывает инстинкты, но не присваивает себе права на постижение сути инстинктов. Психологические факторы, так обозначенные, очевидны всем, однако никто не понимает, каковы эти факторы сами по себе. Нам ясно, что образ Бога соответствует определенному комплексу психологических фактов, то есть выступает величиной, которой можно оперировать, но что такое «Бог» само по себе – это вопрос за пределами познаний психолога. Сожалею, что мне приходится повторять эти азбучные истины.

На сем я высказал практически все, что имел сказать относительно общих вопросов психологии сновидений [28]. Я намеренно избегал вдаваться в подробности, которые надлежит оставить для изучения клинического материала. Обсуждение общих вопросов позволило нам затронуть широкий круг проблем, что, в общем-то, неизбежно при описании сновидений. Конечно, можно было бы сказать очень многое о целях анализа сновидений, но, поскольку анализ сновидений есть лишь этап аналитической работы в целом, мне тогда пришлось бы приступить к изложению принципов психотерапии как таковой. Такое тщательное изложение сущности психотерапии потребовало бы ряда предварительных изысканий, в которых развитие дисциплины рассматривалось бы с разных сторон. То есть это чрезвычайно сложная задача, пускай отдельные авторы стараются превзойти друг друга в упрощенчестве и уверить нас, будто «корни» болезни обнаруживаются предельно просто. Не могу удержаться от того, чтобы не предостеречь против столь фривольного подхода. Сам я предпочел бы, чтобы серьезные умы основательно и добросовестно взялись за обсуждение тех крупных проблем, которые помог обнажить анализ. Академической психологии пора спуститься с небес на землю и обратиться к реальной человеческой психике, не предаваясь исключительно лабораторным экспериментам. Нельзя далее терпеть, чтобы профессора запрещали своим ученикам заниматься аналитической психологией, отрицали само употребление аналитических понятий или обвиняли нашу психологию в том, что она, вопреки научным традициям, принимает во внимание «обыденный опыт». Да, психология в целом извлекла бы немалые выгоды из кропотливого изучения сновидений, сумей она избавиться от необоснованного и дилетантского предубеждения, будто сновидения вызываются исключительно соматическими раздражителями. Переоценка соматического фактора в психиатрии – одна из важнейших причин того, почему психопатология не добивается успехов, если ее напрямую не подпитывают аналитическими процедурами. Догмат о том, что «болезни разума суть болезни мозга» представляет собой пережиток материализма 1870-х годов. Он превратился в предрассудок, тормозящий развитие и ничем не подкрепленный. Даже будь верным утверждение, что все психические болезни суть заболевания мозга, отсюда вовсе не следовало бы, что не нужно изучать психическую составляющую болезней. Указанный предрассудок давно используется для того, чтобы дискредитировать все попытки двигаться в означенном направлении. Доказательств того, что все душевные расстройства суть болезни мозга, предоставлено не было, их попросту не найти, как не найти подтверждений тому, что человек мыслит или поступает тем или иным образом из-за того, что какие-либо белки распались или соединились в тех или иных клетках. Подобный взгляд прямо ведет к материалистическому заклинанию: «Что человек ест, то он и есть». Сторонники такого взгляда видят нашу психическую жизнь как совокупность анаболических и катаболических процессов [29] в клетках мозга. Сами эти процессы по необходимости трактуются как лабораторный синтез или дезинтеграция, ведь рассматривать их как «живые» процессы совершенно невозможно, если только мы не начнем мыслить в терминах жизненных процессов как таковых. Но именно так следовало бы мыслить клеточные процессы, если определять их ценность по материалистическому мировоззрению. Тем самым мы вышли бы за пределы материализма, ибо жизнь нельзя считать функцией материи; она есть процесс, существующий сам по себе и в себе самом, такой, который подчиняет себе энергию и материю. Жизнь как функция материи предполагает спонтанность зарождения, доказательств чего ждать предстоит еще очень и очень долго. Оснований рассматривать психическое как мозговой процесс у нас не больше, чем оснований понимать жизнь как таковую с односторонней, произвольной, материалистической точки зрения, лишенной доводов в свою пользу; между тем не подлежит сомнению факт, что сама попытка вообразить нечто подобное сумасбродна и распространяет это сумасбродство вовне, если принимать его всерьез. В действительности же психический процесс следует трактовать именно как психический, а не как органический клеточный процесс. Сколько бы ни возмущались «метафизическими фантомами» при виталистском [30] объяснении клеточных процессов, никуда не уйти от того обстоятельства, что физическая гипотеза признается научной при всей своей фантастичности. Она, впрочем, соответствует материалистическому предрассудку, и потому любая бессмыслица, призванная свести психическое к физическому, тотчас становится научной истиной. Хочется надеяться, что не слишком далеко то время, когда этот устаревший реликт обессмысленного «врожденного» материализма будет отринут умами наших ученых.

О сущности сновидений

Впервые опубликовано в сборнике «Ciba-Zeitschrift», вып. IX (Базель, июль 1945). В переработанном и дополненном виде статья вошла в сборник «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948).

О сущности сновидений

Медицинская психология отличается от прочих научных дисциплин тем, что ей приходится иметь дело со сложнейшими проблемами, будучи лишенной как проверенных процедурных правил, так и результатов верифицируемых экспериментов наряду с фактами, доступными логическому объяснению. Взамен этого она сталкивается с бессчетным множеством изменчивых иррациональных событий, поскольку психическое есть, пожалуй, самое непостижимое и загадочное явление среди тех, с которыми довелось ознакомиться научной мысли. Мы должны допустить, что все психические явления, в самом широком смысле, так или иначе каузально обусловлены, но полезно помнить, что каузальность в конечном счете проявляется лишь статистически. Поэтому будет в некоторых случаях вполне уместно признать толику абсолютной иррациональности, даже если, из эвристических соображений, мы рассматриваем каждый случай по отдельности, изучая его причины и следствия. Но и здесь нелишним будет учитывать хотя бы одно классическое различие в понятиях, а именно, различие между causa efficiens и causa finalis [31]. Для психологии вопрос: «Почему нечто произошло?» вовсе не обязательно сулит больше результатов, чем другой вопрос: «С какой целью это произошло?».

Среди множества головоломок медицинской психологии выделяется та, которую можно назвать производной: это проблема сновидений. Было бы любопытно и одновременно затруднительно обсуждать сновидения исключительно в их медицинском выражении, то есть с точки зрения диагноза и прогнозирования патологических состояний. Фактически сновидение связано со здоровьем и болезнью, а поскольку оно, в силу своего бессознательного происхождения, черпает материал из обилия сублиминальных впечатлений, то сновидение способно порой продуцировать образы, полезные для выявления общей картины. Так нередко случалось со мною в тех случаях, когда наблюдалось расхождение в диагнозе на основании органических и психогенных симптомов, что вызывало определенные трудности. Некоторые сновидения также важны для прогнозирования [32]. Впрочем, в этой области до сих пор отсутствуют необходимые изыскания, например, тщательно собранные истории болезней и тому подобное. Врачи с психологической подготовкой по-прежнему не записывают сны пациентов систематически, хотя это позволило бы собрать материал, который помог бы прояснить последующие обострения тяжелых заболеваний или даже летальные исходы, иными словами, событий, результат которых нельзя было предвидеть на начало записей. Вообще исследование сновидений есть дело всей жизни, их тщательное изучение требует сотрудничества многих специалистов. Посему в этом кратком обзоре я предпочту изложить фундаментальные вопросы психологии сновидений и толкования снов таким образом, чтобы люди, не имеющие опыта в данной области, смогли бы составить себе общее представление об этой области и об исследовательском методе. Тот, кто хорошо знаком с материалом, вероятно, согласится со мной – усвоение основополагающих принципов намного важнее казуистического накопления данных, которое не в состоянии заменить недостаток опыта.

Сновидение – это фрагмент непроизвольной психической деятельности, осознаваемой ровно настолько, чтобы этот фрагмент репродуцировался при пробуждении индивидуума. Среди всех психических явлений сновидение представляет, быть может, больше всего «иррациональных» фактов. Кажется, что оно обладает минимумом той логической связанности и иерархии ценностей, какие присущи прочим элементам сознания, и потому сновидение менее всего проницаемо и постижимо. Сновидения, которым свойственна логическая, этическая или эстетическая целостность, можно считать исключениями. Обычно сновидение есть причудливое и непонятное творение, которое обладает множеством «дурных качеств» – отсутствием логики, сомнительной моралью, неприглядной формой и очевидной абсурдностью или бессмыслицей. Поэтому слишком часто люди склонны отмахиваться от снов как от глупых нелепиц, лишенных какой бы то ни было ценности.

Всякое истолкование сновидения есть психологическое утверждение по поводу какого-то содержания. Это небезопасно, ведь сновидец, подобно большинству людей, обыкновенно выказывает удивительную чувствительность к критическим замечаниям, причем не только к ошибочным, но прежде всего к верным. Поскольку невозможно, исключая совершенно особые условия, разгадать смысл сновидения без соучастия самого сновидца, требуется экстраординарный такт для того, чтобы не задеть излишне его чувство собственного достоинства. Например, что можно сказать, если пациент поведает тебе ряд своих непристойных сновидений, а затем спросит: «Почему я вижу такие отвратительные сны?». На подобный вопрос лучше вообще не отвечать, потому что ответ затруднителен по многим причинам, в особенности для начинающего аналитика, и велик риск в подобных обстоятельствах произнести некое неловкое словечко, прежде всего тогда, когда аналитик полагает, что он знает ответ на такой вопрос. Понимать сны настолько непросто, что я уже давным-давно взял себе за правило, когда кто-то рассказывает мне свой сон и спрашивает моего мнения, перво-наперво говорить себе самому: «У меня нет никакого ответа на вопрос о том, что означает данное сновидение». После этого можно приступать к изучению сновидения.

Здесь читатель наверняка захочет спросить: а стоит ли в каждом конкретном случае искать смысл сновидения? Даже если допустить, что сновидения вообще имеют некий смысл и что этот смысл можно выявить?

Легко доказать, что животное относится к позвоночным, если обнажить его спинной хребет. Но как прикажете обнажать внутреннюю, смысловую структуру сновидения? По всей видимости, сновидения не следуют никаким четко составленным законам построения или закономерным способам функционирования, если не считать некоторых хорошо известных «типичных» снов наподобие кошмаров. Тревожные сновидения нельзя назвать редкостью, однако они никоим образом не являются постоянными. Также мы знаем о типичных мотивах сновидений, знакомых даже непосвященным: полеты, восхождение по лестнице или подъем на гору, прогулка без достаточного количества одежды, выпадение зуба, толпы людей, гостиницы, вокзалы, железная дорога, самолеты, автомобили, страшные животные (змеи) и т. п. Эти мотивы встречаются очень часто, но их одних слишком мало для того, чтобы подтвердить существование какой-либо закономерности в сновидениях.

Некоторым людям снятся повторяющиеся сны. Особенно это характерно для молодых, но бывает и так, что одни и те же сны посещают человека на протяжении десятилетий. Нередко это чрезвычайно яркие сновидения, после которых остается убежденность в том, что «они должны что-то значить». Такое чувство вполне оправданно, если признать, даже соблюдая все предосторожности, что время от времени складываются определенные психические ситуации, способные вызывать сновидения. Но «психическая ситуация» есть нечто, если вообще возможно ее описать, тождественное конкретному значению – при условии, разумеется, что мы не будем упрямо придерживаться гипотезы (ничуть не доказанной), будто все сновидения можно проследить до несварения желудка, засыпания на спине и тому подобного. На самом деле такие сновидения и вправду искушают придумать для них какую-то рациональную причину. То же самое верно и в отношении так называемых типичных мотивов, которые многократно повторяются в длинных сериях сновидений. Здесь тоже трудно отделаться от впечатления, будто «они что-то означают».

Но как нам вычленить достоверное значение и как затем подтвердить правильность своего истолкования? Можно, например, хотя это будет ненаучно, предсказывать грядущие события по сновидениям посредством сонника и давать толкования по последующим событиям, допуская, конечно, что смысл сновидения заключается в предвосхищении будущего.

Другой способ напрямую указать на значение сновидения может состоять в том, чтобы обратиться к прошлому и реконструировать ранний опыт по возникновению во сне определенных мотивов. Возможности такой реконструкции ограниченны, однако этот способ изрядно пригодится, если получится с его помощью разузнать о чем-то, имевшем место в действительности, но остававшемся для сновидца неосознанным – во всяком случае, таким, о чем он не хотел бы вспоминать ни при каких обстоятельствах. Если же дело обстоит иначе, перед нами всего-навсего образы воспоминаний, появление которых в сновидении, во‐первых, никем не оспаривается и которые, во‐вторых, совершенно посторонние по смыслу, если мы говорим о содержательной функции сновидения: с тем же успехом сновидец мог бы сообщить все то же самое сознательно. К сожалению, возможности прямого доказательства смысла сновидения на сем исчерпываются.

Величайшая заслуга Фрейда в изучении сновидений заключается в том, что он обозначил верное направление для истолкования снов [33]. Самое важное то, что он признал невозможность толкования без участия сновидца. Слова, составляющие рассказ о сновидении, сами по себе многозначны и противоречивы. Если, к примеру, кому-то снится стол, то нам неведомо, что этот предмет означает для сновидца, хотя слово «стол» звучит достаточно недвусмысленно. Так, мы не знаем, тот ли это стол, за которым сиживал отец сновидца, отказавший сыну в какой бы то ни было дальнейшей финансовой поддержке и выгнавший его из дома как бездельника. Полированная поверхность этого стола запечатлелась в «дневном» сознании сновидца как свидетельство его прискорбной непригодности к делу – и могла проникнуть в ночные сновидения. Именно это наш сновидец понимает под «столом». Потому нам необходима его помощь – чтобы ограничить множественность значений слов теми, которые существенны и показательны в данном случае. Тот факт, что стол обозначает некое постыдное событие в жизни сновидца, может вызвать сомнения у человека, который не присутствовал при разговоре отца с сыном. Но для сновидца, как и для меня, места сомнениям нет. По всей видимости, толкование сновидения в первую очередь есть опыт, который поначалу несет ценность только для двух человек.

Если мы устанавливаем, что «стол» в сновидении означает именно тот самый роковой стол и все то, что с ним связано, тогда, пусть мы не объяснили сам сон, можно считать, что истолкован хотя бы один существенный мотив. Иначе говоря, мы узнали субъективный контекст для слова «стол».

Мы пришли к этому выводу посредством тщательного анализа ассоциаций сновидца, которыми он с нами делился. Последующие процедуры, которым Фрейд подвергал содержания сновидений, я должен отвергнуть, поскольку в них слишком явно ощущается предвзятое мнение, будто суть снов заключена в исполнении «вытесненных желаний». Такие сновидения бывают, но их наличие отнюдь не доказывает, что все без исключения сновидения надо трактовать как исполнение желаний; ровно так же можно усмотреть подобное в помыслах сознательной психической жизни. Нет ни малейших оснований предполагать, что бессознательные процессы, лежащие «под» сновидениями, в своей форме и содержании более ограниченные и односторонние, нежели процессы сознания. Скорее можно допустить, что сознательные процессы сводятся к ряду категорий, так как они обыкновенно отражают закономерности или даже рутину сознательного образа жизни.

На основании этих выводов и ради выявления смысла сновидений я разработал методику, которую назвал «уточнением контекста». Она состоит в том, чтобы убедиться, что каждая тень смысла для каждой примечательной подробности сновидения устанавливается посредством ассоциаций в разговоре со сновидцем. Я действую здесь так же, как при расшифровке трудночитаемого текста. Эта методика не всегда приносит полезные результаты; зачастую мы получаем на первых порах лишь намек на нечто важное. Приведу следующий пример. Однажды я лечил молодого человека, который сообщил мне, что счастливо помолвлен – с девушкой из «хорошей» семьи. В его сновидениях, однако, девушка часто представала в неприглядном виде. Из контекста следовало, что бессознательное сновидца окружило фигуру невесты множеством скандальных историй из совершенно другого источника; самому юноше, как и мне, этого никак было не понять. Из постоянного повторения таких сцен напрашивалось мнение, что, несмотря на сознательное сопротивление пациента, у него имелась бессознательная склонность выставлять свою невесту в двусмысленном свете. Он сказал мне, что, окажись все правдой, это была бы катастрофа. Обострение невроза случилось у него через короткое время после помолвки. Пусть сама мысль о том была для юноши нестерпимой, его подозрения в отношении невесты показались мне настолько значимыми, что я посоветовал ему провести небольшое расследование. Выяснилось, что подозрения были вполне обоснованными, а «шок» от столь драматического открытия вовсе не погубил пациента – наоборот, избавил его от невроза, а также и от невесты. Словом, хотя уточнение контекста привело в итоге к обнаружению «немыслимого» смысла и тем самым к явно нелепому толкованию сновидения, все же это толкование оказалось верным, что подтвердилось в ходе расследования. Этот случай – редкий образчик простоты истолкования, и будет лишним подчеркивать, что совсем немногие сновидения поддаются столь легкому истолкованию.

Разумеется, исследование контекста есть элементарная, почти механическая работа, необходимая лишь на подготовительном этапе. Но вот следующее за нею производство читабельного текста, то есть фактическое истолкование сновидения, является, как правило, чрезвычайно трудной задачей. Тут требуется психологическая эмпатия, способность к координации усилий, интуиция, знание жизни и людей, а главное – некая особая «изощренность», которая опирается как на обширные познания, так и на определенную «intelligence du coeur» [34]. Все перечисленные качества, в том числе последнее, важны для искусства постановки медицинских диагнозов как таковых. Для умения понимать сновидения не нужно «шестое чувство», но необходимо нечто большее, нежели рутинные схемы, которые обнаруживаются в вульгарных сонниках или которые неизбежно возникают под влиянием предвзятого мнения. Стереотипного толкования «сновидческих» мотивов следует избегать, единственными обоснованными толкованиями надлежит считать лишь те, к которым мы приходим через утомительное уточнение контекста. Даже если у кого-то изрядный опыт в таких делах, все равно приходится снова и снова, приступая к анализу очередного сновидения, расписываться в своем полном неведении и отвергать все сложившиеся предрассудки, ожидать чего-то совершенно нового.

Пусть даже сновидения относятся к определенной установке сознания и к конкретной психической ситуации, коренятся они в отдаленных темных безднах сознательного разума. За неимением лучшего слова мы называем эти бездны бессознательным. Нам неизвестна его природа сама по себе, но мы наблюдаем некие последствия, из признаков которых отваживаемся выводить умозаключения о природе бессознательного психического. Так как сновидения суть самые распространенные и самые обыденные проявления бессознательного психического, они обеспечивают нас основным материалом для его изучения.

Поскольку значение большинства сновидений не совпадает с устремлениями сознательного разума, а демонстрирует, наоборот, разнообразные отклонения, мы обязаны допустить, что бессознательному, или матрице сновидений, присуща некая самостоятельная функция. Я предпочитаю говорить об автономности бессознательного. Сновидения не только отказываются подчиняться нашей воле, но зачастую прямо и выраженно сопротивляются намерениям сознания. Это противостояние не всегда проявляется наглядно: порой сновидение совсем чуть-чуть отклоняется от сознательной установки и вносит малозаметные изменения; иногда оно даже совпадает с сознательным содержанием и устремлениями сознания. Когда я попытался выразить его поведение в виде формулы, то единственно адекватным мне показалось понятие компенсации, которое одно позволяет суммировать все разнообразие способов, каким ведет себя сон. Компенсацию следует строго отличать от дополнения (комплементарности). Последнее понятие слишком узкое и суровое по своему смыслу, оно непригодно для объяснения функции сновидений, поскольку обозначает отношение, в котором две составляющие дополняют одна другую более или менее механически [35]. С другой стороны, компенсация, как следует из самого термина, есть некоторое сопоставление данных и точек зрения ради уточнения или исправления.

Здесь открываются сразу три возможности. Если сознательная установка по поводу жизненной ситуации будет преимущественно односторонней, то сновидение займет противоположную позицию. Если сознание выбирает место, более или менее приближенное к «середине», то сновидение довольствуется его вариантами. Если же сознательная установка «верна» (адекватна), то сновидение полностью с нею смыкается и усиливает ее «правоту», но не теряет при этом свою автономию. Поскольку мы никогда не знаем наверняка, как надлежит оценивать сознательную ситуацию того или иного пациента, истолкование сновидения, естественно, невозможно без разговора со сновидцем. Но даже если мы осведомлены о сознательной ситуации, то все равно ничего не известно об установках бессознательного. Поскольку бессознательное представляет собой матрицу не только сновидений, но и психогенных симптомов, вопрос об установках бессознательного имеет особую практическую важность. Бессознательное, совершенно «не заботясь» о том, ощущаю ли я заодно с ближними свою сознательную установку как верную, может, так сказать, «быть другого мнения». Последнее обстоятельство важно, в частности, при неврозах, и дело тут не в безразличии (бессознательное вполне способно вызывать всевозможные нежелательные расстройства посредством «ошибочных» действий, нередко ведущих к серьезным последствиям, или провоцировать появление невротических симптомов). Такие расстройства суть следствия разлада между сознанием и бессознательным. «При нормальных условиях», как принято говорить, между ними должна наблюдаться гармония. Впрочем, очень часто ее заменяет разлад, и в этом состоит причина множества психогенных несчастий, от тяжелых несчастных случаев и болезней до безобидных lapsus lingae [36]. Своими знаниями об этом отношении мы обязаны Фрейду [37].

Хотя в подавляющем большинстве случаев компенсация направлена на установление нормального душевного равновесия и потому оказывается разновидностью саморегуляции психической системы, нельзя забывать о том, что при определенных обстоятельствах и в известных случаях (например, при латентных психозах) она может привести к фатальному исходу вследствие преобладания разрушительных склонностей. В итоге может случиться самоубийство или произойдет какое-то иное аномальное действие, по-видимому, «предуготовленное» жизненным сценарием, который наследуют (и которым «пятнают» себя) отдельные люди.

При лечении неврозов встает задача восстановления хотя бы подобия гармонии между сознанием и бессознательным. Как известно, этого можно добиться разными способами, от «жизни естественным образом», обращения к здравому смыслу, укрепления воли и до анализа бессознательного.

Поскольку простые методики нередко проваливаются, а врач перестает понимать, как лечить пациента дальше, то компенсирующая функция сновидений предлагает здесь желанную помощь. Я вовсе не хочу сказать, что сновидения наших современников указывают на некое подходящее средство исцеления, наподобие пресловутых «инкубационных» (inkubations-träumen) сновидений [38], что грезились людям в храмах Асклепия [39]. Но порой они показывают ситуацию пациента таким образом, который очевидно благоприятен для выздоровления. Они приносят воспоминания, прозрения, переживания, пробуждают в личности дремлющие качества и обнажают бессознательные элементы во взаимоотношениях с окружающими. Редко случается так, что человек, решивший изучить свои сновидения с помощью квалифицированного помощника и посвятивший этому занятию достаточно длительное время, не обогатил и не расширил свой ментальный горизонт. Именно благодаря компенсирующему воздействию сновидений их методический анализ раскрывает новые точки зрения и новые пути преодоления пугающего душевного застоя.

Понятие «компенсация», разумеется, дает лишь самое общее представление о функции сновидений. Но если, как бывает при долгом и трудном лечении, аналитик выявляет серию сновидений, зачастую измеряемых сотнями, то постепенно складывается впечатление, что он наблюдает явления, которые в случае единичного сновидения обыкновенно прячутся за сиюминутной компенсацией. Перед нами своего рода процесс развития внутри личности. Поначалу кажется, что каждая компенсация есть моментальное исправление односторонности или восстановление нарушенного равновесия. Но по мере накопления опыта и при более глубоком постижении будто бы изолированные акты компенсации собираются в нечто наподобие плана. Они словно цепляются друг за друга и, в некоем глубинном смысле, подчинены какой-то общей цели, вследствие чего длинная серия сновидений выглядит уже не бессмысленной чередой невнятных отдельных событий, а чем-то вроде последовательности шагов в распланированном и упорядоченном процессе развития. Я обозначил этот бессознательный процесс, спонтанно проявляющий себя в символике длинной серии сновидений, как процесс индивидуации.

Здесь – и лучшего места при обсуждении сновидений не найти – было бы более чем уместно привести поясняющие примеры. К сожалению, это совершенно невозможно по техническим причинам. Поэтому я отсылаю читателя к своей книге «Психология и алхимия», которая содержит описание структуры «сновидческой» серии и где особое внимание уделяется процессу индивидуации.

Вопрос о том, будет ли длинная серия сновидений, содержание которой записано вне аналитической процедуры, сходным образом отражать развитие, направленное на индивидуацию, пока остается без ответа в отсутствие необходимого материала. Аналитическая процедура, особенно та, что включает в себя систематический анализ сновидений, есть «процесс, ускоряющий созревание», как удачно заметил однажды Стэнли Холл [40]. Поэтому отнюдь не исключено, что мотивы, сопровождающие процесс индивидуации, возникают преимущественно и в первую очередь в сериях сновидений, которые фиксируются в ходе аналитической процедуры, тогда как во «внеаналитических» сериях сновидений они встречаются реже, через значительные временные интервалы.

Ранее я упоминал, что толкование сновидений требует, помимо всего остального, специального знания. Нисколько не сомневаюсь в том, что рассудительный непосвященный, обладая некоторыми познаниями в психологии и определенным жизненным опытом, мог бы на практике научиться правильно диагностировать сновидческую компенсацию; но, на мой взгляд, совершенно невозможно, чтобы тот, кто не осведомлен о мифологии и фольклоре, не понимает психологии первобытных людей и не искушен в сравнительном религиоведении, сумел ухватить сущность процесса индивидуации, который, судя по тому, что нам известно, лежит в основании механизма психологической компенсации.

Далеко не все сновидения одинаково важны. Даже первобытные народы различают «малые» и «большие» сновидения, или, как сказали бы мы, сны «незначительные» и «значительные». При более пристальном рассмотрении «малые» сновидения оказываются еженощными обрывками фантазий, приходящими из субъективной и личностной области; их смысл исчерпывается повседневными событиями. Вот почему такие сновидения легко забываются, ведь их ценность неразрывно связана с ежедневными колебаниями душевного равновесия. Зато сны «значительные» нередко запоминаются надолго и зачастую превращаются, если угодно, в величайшие драгоценности в наших сокровищницах психического опыта. Мне доводилось встречать множество людей, которые при первом знакомстве не могли удержаться от этих слов: «Однажды я видел сон!». Порой речь шла о первом сновидении, которое запечатлелось у них в памяти, как правило, в возрасте от трех до пяти лет. Я исследовал много таких сновидений и находил в них одну особенность, отличающую эти сны от прочих сновидений: они содержат символические образы из разряда тех, с которыми мы сталкиваемся в общей истории человеческого духа. Примечательно, что сновидцу не нужны никакие намеки на существование таких параллелей. Эта особенность характеризует сны процесса индивидуации, где мы обнаруживаем мифологические мотивы или мифологемы, которые я обозначил как архетипы. Последние надлежит понимать как специфические формы и группы образов, которые встречаются не только во все времена и повсюду, но и присутствуют в индивидуальных сновидениях, фантазиях, видениях и бредовых идеях. Их частое появление в индивидуальных случаях, наряду с широкой повсеместной распространенностью, доказывает, что человеческая психика уникальна и субъективна (личностна) только частично, а в целом она коллективна и объективна [41].

Значит, мы говорим, с одной стороны, о личном, а с другой – о коллективном бессознательном; которое залегает глубже и отдалено от сознания сильнее, чем личное бессознательное. «Большие», или «значительные», сновидения приходят именно из этого глубинного слоя. Они раскрывают свою значимость – которую нельзя путать с субъективным впечатлением, ими производимым, – благодаря собственной пластичности, каковая часто несет в себе поэтическую силу и красоту. Подобные сновидения особенно часто посещают человека в критически важные периоды жизни, например, в ранней юности, в пору полового созревания, в середине жизни (от тридцати шести до сорока лет) и в состоянии conspectu mortis [42]. Их толкование нередко сопряжено с немалыми затруднениями, поскольку материал, предоставляемый сновидцем, достаточно скуден. Дело в том, что подобные архетипические творения больше не сводятся к личному опыту, они отражают общие идеи, значение которых куда шире персонального опыта со всеми его ассоциациями. Так, одному молодому человеку приснилась большая змея, которая в подземном склепе стерегла золотую чашу. Разумеется, он однажды видел гигантскую змею в зоопарке, но иных поводов для такого образа в сновидении припомнить не мог, кроме, быть может, сказок. Судя по этому неудовлетворительному контексту, сновидение, вызвавшее по-настоящему сильное впечатление, едва ли могло иметь какое-либо значение. Но это не объясняло бы его выраженного эмоционального влияния. В подобных случаях надо обращаться к мифологии, где змея или дракон в пещере с сокровищами означают жизненное испытание героя. Тогда становится ясным, что мы имеем дело с коллективной эмоцией, с типичной аффективной ситуацией, которая является не столько личным переживанием (личное в ней вторично). Первичной здесь выступает общая человеческая проблема, которая субъективно была упущена из вида, но объективно навязала себя сознанию индивида [43].

Человек зрелого возраста еще ощущает себя молодым, старость и смерть пока от него далеки. Приблизительно в тридцать шесть лет он переступает зенит жизни, не осознавая значения этого факта. Если это человек, который по своей натуре и по всем своим наклонностям не приемлет избыточной бессознательности, то данное событие навяжет ему себя, быть может, в облике архетипического сновидения. Тщетными окажутся все усилия понять это сновидение посредством тщательно разобранного контекста, поскольку сон выражает себя в диковинных мифологических формах, чуждых и неведомых сновидцу. Перед нами возникают коллективные фигуры воображения, ведь сновидению надлежит выразить не просто нарушение личного душевного равновесия, а вечную человеческую проблему, что встает снова и снова, бесконечно, а не просто нарушение личного душевного равновесия.

Все те мгновения индивидуальной жизни, когда универсальные законы человеческой судьбы разрушают личные намерения, ожидания и воззрения сознательного разума, суть заставы (stationen) на пути к индивидуации. Этот процесс представляет собой, по сути, спонтанное воплощение целостной личности. Эго-сознание есть только часть человека как целого, жизнь этого эго отнюдь не охватывает всю целостность человеческой жизни. Чем больше в ком-то просто «я», тем сильнее он отделяет себя от коллективного человека, которым также является; возможно, со временем он поймет, что даже враждует с этим коллективным человеком. Но раз все живущее стремится к целостности, то неизбежная односторонность нашей сознательной жизни постоянно корректируется и компенсируется тем универсальным человеческим существом, что в нас заключено; его цель – полная интеграция сознания и бессознательного или, лучше сказать, ассимиляция эго в более целостную личность.

Подобные рассуждения неизбежны, если мы хотим понять смысл «больших» сновидений. Эти сны используют многочисленные мифологические мотивы, связанные с жизнью героя, то есть великого человека, полубожественного по своей природе. Здесь мы встречаем опасные приключения и испытания, подобные тем, какие выпадают при инициации. Нам попадаются драконы, животные-помощники и демоны, равно как и мудрый старец, люди-звери, древо желания, спрятанное сокровище, источник, пещера, сад за стеной, алхимические субстанции и процессы превращения и т. д. – словом, все то, что никак не соприкасается с банальностями повседневной жизни. Причина в том, что эти символы выражают воплощение той части личности, которая еще не обрела существования, которая находится в процессе становления.

Каким образом такие мифологемы «конденсируются» в сновидении, каким образом они взаимно модифицируют друг друга, показывает известная гравюра с изображением сна Навуходоносора [44] (см. иллюстрацию на стр. 104). Пусть на гравюре представлена лишь сцена сновидения, этот сон, так сказать, снится снова и снова художнику, что мгновенно становится очевидным, если присмотреться внимательнее. Дерево растет (вопреки библейским текстам) прямо из царского пупа: перед нами родословное древо прародителей Христа, произрастающее из пупа Адама, прародителя рода [45]. По этой причине на его ветвях восседает пеликан, кормящий птенцов собственной кровью; это хорошо известная аллегория Христа. Помимо пеликана четыре птицы на дереве символизируют четырех евангелистов и образуют квинкункс [46], который также воспроизводится внизу, – олень, тоже символ Христа [47], в центре с четырьмя животными, устремившими свои взоры вверх. Обе четверки тесно связаны с алхимическими идеями: сверху – volatilia, снизу – terrena [48], первая традиционно изображается в виде птиц, вторая – в виде четвероногих животных. Следовательно, в изображении присутствует не только христианское представление о родословном древе и евангельской четверке, но и алхимическая идея об удвоенной четвертичности (superius est sicut quod inferius [49]). Эта комбинация чрезвычайно наглядно демонстрирует, как именно индивидуальные сновидения находят применение архетипам. Те «конденсируются», переплетаются между собой, как на гравюре, и перемешиваются с уникальными индивидуальными элементами [50].

Но если сновидения обеспечивают столь существенную компенсацию, то почему мы затрудняемся с их пониманием? Мне часто задают этот вопрос. Ответ, полагаю, должен быть следующим: сновидение есть природное событие, а природа не выказывает ни малейшего стремления раздавать свои плоды даром или соответствовать человеческим ожиданиям. Часто возражают, что компенсация будет недейственной без понимания сновидения. Я бы не торопился с таким утверждением, ведь многое происходит вокруг, хотя мы не понимаем, как оно происходит. Но нет сомнений в том, что мы способны значительно усилить воздействие сновидения через понимание, и нередко бывает необходимо это сделать, ибо голос бессознательного достаточно просто заглушить. «Quod natura relinquit imperfectum, ars perficit!» («То, что природа оставила недовершенным, довершает искусство!») – гласит алхимическое изречение.

Теперь мы переходим к форме сновидений и находим в них все, от мимолетных впечатлений до бесконечно развертывающихся сновидческих повествований. Тем не менее существует множество «усредненных» сновидений, в которых можно выявить некую структуру, в какой-то степени схожую со структурой драмы. Например, сновидение начинается с утверждения о месте: «Я был на улице; все случилось на проспекте» (1); или «Я был в большом здании, похожем на гостиницу» (2) и т. д. Далее нередко идет сообщение о действующих лицах: «Я гулял с моим другом X в городском саду. На перекрестке мы внезапно столкнулись с госпожой Y» (3); или: «Я сидел с отцом и матерью в купе поезда» (4); или: «Я был в униформе, вместе со многими своими сослуживцами» (5) и т. д. Гораздо реже встречаются утверждения о времени. Я называю эту фазу сновидения экспозицией. Она указывает на место действия, на людей, которые участвуют в событии, и часто – на исходную ситуацию сновидца.

Вторая стадия – завязка сюжета. К примеру: «Я был на улице, на проспекте. Вдалеке показался автомобиль, который быстро приближался. Он ехал странно, и я подумал, что шофер, наверное, пьян» (1). Или: «Госпожа Y показалась мне сильно возбужденной и явно хотела мне что-то нашептать на ухо так, чтобы не слышал мой друг X» (3). Ситуация так или иначе усложняется, начинает ощущаться некое напряжение, ибо сновидец не ведает, что должно случиться.

Третья стадия приносит кульминацию, или peri-peteia [51]. Происходит нечто важное, что-то резко меняется и т. д. «Вдруг я оказываюсь за рулем и понимаю, что я и есть этот пьяный шофер. При этом я не пьян, но чувствовал себя на редкость неуверенно, словно внутри меня отсутствовало рулевое колесо. Я больше не в состоянии удерживать быстро едущую машину, и она врезается в стену» (1). Или: «Внезапно госпожа Y смертельно побледнела и рухнула на землю» (3).

Четвертая и последняя стадия – лизис, решение или результат работы сновидения (существуют такие сны, в которых четвертая фаза отсутствует, но это отдельная проблема, которая здесь не обсуждается). Примеры: «Я вижу, что передняя часть машины разбита вдребезги. Это чужая машина, мне незнакомая. Сам я цел и в некоторой растерянности размышляю о своей ответственности» (1). Или: «Мы сочли, что госпожа Y умерла, но с нею всего-навсего случился обморок. Мой друг X восклицает: “Я должен позвать врача”» (3). Последняя стадия демонстрирует финальную ситуацию, которая одновременно есть решение, «искомое» сновидцем. В сновидении 1 мы видим размышления, которые начинаются после беспомощной путаницы – скорее, впрочем, должны начаться, так как это компенсирующее сновидение. В сновидении 3 итогом будет призыв о помощи, обращенный к третьему лицу, сведущему в своем деле.

Первое сновидение принадлежит мужчине, который слегка запутался в трудных семейных обстоятельствах и не желал доводить ситуацию до крайности. Другой сновидец гадал, стоит ли ему прибегать к помощи психиатра для лечения невроза. Разумеется, эти обстоятельства не являются толкованиями сновидений, они просто обрисовывают исходное положение. Такое деление на четыре стадии можно применять на практике без особых затруднений при анализе большинства сновидений, и этот факт указывает на то, что сновидения вообще имеют «драматическую» структуру.

Существенное содержание сновидческого действия, как было показано выше, есть своего рода тонко настроенная компенсация односторонности, заблуждений, отклонений и прочих недостатков сознательной установки. Например, одна моя истерическая пациентка, аристократическая дама, мнившая себя безмерно изысканной, регулярно встречалась в снах с грязными рыбачками и пьяными проститутками. В экстремальных случаях компенсация становится настолько угрожающей, что страх перед нею порождает бессонницу.

Значит, сновидение может либо устрашать сновидца самым болезненным образом, либо оказывать ему моральную поддержку. Сновидения первого рода обычно посещают тех, кто, как упомянутая выше пациентка, слишком высокого мнения о себе; сновидения второго рода присущи тем, чье самоуважение невелико. Впрочем, иногда надменные люди в снах не просто терпят унижения, но даже достигают невиданных, абсурдных высот смирения, а чрезмерно скромные индивидуумы невероятно деградируют, чтобы, как говорят англичане, «ткнуться носом» в свою излишнюю скромность.

Многие из тех, кто знает кое-что (но мало) о сновидениях и их смысле и кто восхищается этой изящной, явно интенциональной компенсацией, часто склоняются к предубеждению, будто сновидение обладает некоей моральной целью, будто оно предостерегает, порицает, утешает, предсказывает будущее и т. д. Если человек верит, что бессознательному всегда лучше знать, он легко угодит в ловушку и станет полагаться на сны в принятии необходимых решений, а в дальнейшем, безусловно, разочаруется, поняв, что сновидения становятся все более тривиальными и бессмысленными. Мой опыт свидетельствует, что некоторый запас сведений о психологии сновидений побуждает переоценивать силу бессознательного, и это сказывается на сознательных решениях. Бессознательное функционирует удовлетворительно, лишь когда сознательный разум полностью справляется с поручаемыми ему задачами. Возможно, сновидение в состоянии добавить то, чего сознанию недостает, или способно увлечь нас далее, когда самые усердные старания не принесли успеха. Если бы бессознательное на самом деле превосходило наш сознательный разум, затруднительно было бы постичь, в чем же заключаются преимущества сознания и почему оно вообще возникло как необходимый элемент в ходе эволюции. Если оно – всего лишь lusus naturae [52], то факт сознательного постижения нами мира и собственного существования не имеет ровным счетом никакого значения. С мнением, будто сознание есть не более чем причуда Природы, смириться непросто, и по психологическим причинам нам следует избегать такой мысли, даже будь она справедлива (по счастью, этого нам никогда не удастся доказать, впрочем, как и обратного). Тут мы вступаем уже в область метафизики, где не существует критериев истины. Но все равно нельзя ни в коем случае недооценивать тот факт, что метафизические взгляды чрезвычайно важны для благополучия человеческой души.

При изучении психологии сновидений мы сталкиваемся с масштабными философскими и даже религиозными проблемами, в понимание которых изучение феномена сновидения уже успело внести немалый вклад. Но мы не можем похвастаться тем, что располагаем сегодня общеудовлетворительной теорией или каким-то объяснением этого труднопостигаемого феномена. Мы по-прежнему мало знаем о природе бессознательного психического. В этой области нам предстоит долгая, кропотливая и непредвзятая работа, которой никто не позавидует. Цель всякого исследования состоит не в том, чтобы вообразить какую-то теорию, единственно верную для всего на свете, а в том, чтобы, подвергая сомнению все теории, постепенно приближаться к истине.

Психологические основания веры в духов

Доклад, прочитанный на заседании Британского общества психических исследований 4 июля 1919 г. Был опубликован в переводе на английский язык в сборнике «Труды общества психических исследований» (XXXI, 1920). На немецком впервые издан в сборнике «О психической энергии» (Цюрих, 1928). Переработанный и дополненный текст вошел в авторский сборник «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948).

Психологические основания веры в духов

Оглядываясь на прошлое человечества, мы находим среди множества религиозных убеждений общераспространенную веру в существование призраков или неких воздушных существ, которые якобы обитают вблизи от людей и оказывают незримое, но заметное воздействие на человеческие судьбы. Обыкновенно этих существ считают духами или душами умерших. Это верование встречается как у современных цивилизованных народов, так и среди австралийских аборигенов, до сих пор живущих в каменном веке. Впрочем, у западных народов вера в духов на протяжении последних ста пятидесяти лет опровергалась рационализмом и научным просвещением, поэтому среди большинства нынешних образованных людей эта вера почти изгладилась, заодно с прочими метафизическими убеждениями.

Но последние по-прежнему крепки в массах, и точно так же сохраняется вера в духов. «Дома с призраками» по сей день можно встретить даже в наиболее просвещенных и интеллектуально развитых городах, а крестьяне и подавно не переставали верить в козни ведьм, обращенные против домашнего скота. Более того, в нашу материалистическую эпоху, которая естественно и неизбежно выросла из рационалистического просвещения, наблюдается возрождение веры в духов – правда, на более высоком уровне. Мы не впадаем заново в темные суеверия, но проявляем к ним неподдельный научный интерес, ощущаем потребность пролить свет истины на хаос сомнительных фактов. Имена Крукса, Майерса, Уоллеса, Целльнера [53] и многих других выдающихся ученых символизируют это возрождение и восстановление веры в духов. Пусть даже фактическая природа их наблюдений подвергается сомнениям, пусть этих ученых можно обвинить в ошибках и самообмане, указанные исследователи обеспечили себе место в истории, подкрепив своими громкими именами и своими усердными изысканиями изучение суеверий, невзирая на все сопутствующие опасения и мнение окружающих. Они не страшились ни академических предрассудков, ни насмешек общественности, и в пору, когда мышление образованных людей окончательно подпало под чары материалистических догм, привлекли внимание к явлениям психического происхождения, которые как будто прямо противоречили материализму эпохи.

Эти люди воплотили в себе реакцию человеческого разума на материалистическое мировоззрение. С исторической точки зрения нисколько не удивительно, что они использовали веру в духов в качестве наиболее эффективного оружия против истины, предоставляемой органами чувств, ибо вера в духов обладала тем же самым функциональным значением и для первобытного человека. Полная зависимость последнего от окружающей среды и природных обстоятельств, множество опасностей и бедствий, враждебные соседи и хищные звери со всех сторон, частые проявления неумолимости природы, острота его чувств и ощущений, алчность, неконтролируемые эмоции – все перечисленное неразрывно связывало первобытного человека с физической реальностью, а потому ему постоянно грозила участь принять сугубо материалистическую установку и утратить свое душевное начало. Однако вера в духов или, вернее, осознание духовного мира снова и снова избавляло его от уз, которыми опутывали органы чувств; это осознание убеждало его в достоверности духовной реальности, законы которой следовало соблюдать столь же тщательно и добросовестно, как и требования физической среды. Потому первобытный человек действительно живет в двух мирах. Физическая реальность одновременно является для него духовной реальностью. Физический мир отрицать невозможно, а для такого человека мир духовный реален ничуть не меньше – и не просто потому, что он так думает, а по причине наивного осознания духовных явлений. Всякий раз, когда подобная наивность утрачивается из-за соприкосновения с цивилизацией и ее губительным «просвещением», дикарь теряет толику зависимости от духовных законов и, соответственно, деградирует. Даже христианство не спасает его от духовного разложения, поскольку развитые религии, наподобие христианства, требуют утонченного психического, которое ощущает их положительное влияние.

Для первобытного человека феномен духов есть прямое доказательство реальности духовного мира. Если мы спросим, что для него означает этот феномен и в чем тот проявляется, то выясним, что чаще всего это будут видения, связанные с призраками или духами. Принято считать, что подобные видения шире распространены среди первобытных, чем среди цивилизованных людей, причем подразумевается, что такие видения – всего-навсего суеверия, а цивилизованные люди видят призраков, только когда им нездоровится. Не подлежит сомнению, что цивилизованный человек куда реже прибегает к гипотезе о существовании духов, но, по моему мнению, этот психический опыт среди современных людей встречается столь же часто, как и среди людей первобытных. Единственное различие состоит в том, что первобытный человек говорит о призраках, а европеец рассуждает о сновидениях, фантазиях и нервных симптомах, которые для него важны меньше, чем для первобытного человека. На мой взгляд, европеец, доведись ему стать участником тех же испытаний и церемоний, какие проходит знахарь-колдун, желающий вызвать духов, обрел бы опыт сродни опыту дикаря. Безусловно, он истолковал бы этот опыт иначе и отнесся бы к нему снисходительно, однако фактической стороны дела это не меняет. Хорошо известно, что европейцы обретают крайне любопытный психический опыт, когда им случается продолжительное время обитать в примитивных условиях или когда они оказываются в какой-то иной необычной психологической ситуации.

Одним из главнейших источников первобытной веры в духов выступают сновидения. Очень часто реальные люди в сновидениях становятся «актерами», и первобытный человек охотно принимает их за духов или призраков. Сновидения для него несравненно более значимы, нежели для человека культурного (kulturmenschen). Он не только всем рассказывает о своих снах, но и наделяет их необыкновенной важностью, так что нередко складывается впечатление, будто он не в состоянии отличить сны от реальности. Для человека цивилизованного сны, как правило, лишены всякой ценности, пусть даже отдельные люди приписывают некоторым сновидениям особое значение вследствие их загадочного и поразительного содержания. Тем самым подкрепляется достоверность утверждения, что сны ниспосылаются «свыше». Но такое ниспослание непременно предполагает того, кто ниспосылает духа или призрака, хотя современному разуму такое логическое умозаключение почему-то чуждо. Превосходным примером здесь будет тот факт, что мертвые порой приходят в сновидения живых; первобытные люди наивно усматривают в этих образах выходцев с того света.

Еще одним источником веры в духов являются психогенные заболевания, нервные расстройства, в особенности истерического характера, нередкие среди первобытных людей. Поскольку подобные болезни проистекают из психических конфликтов, по большей части бессознательных, то дикарю кажется, что они вызваны какими-то людьми, живыми или мертвыми, но так или иначе причастными к его субъективному конфликту. Если причастным оказывается умерший, то естественно допускается, что это его дух нападает и чинит козни. Причины патогенных конфликтов нередко кроются в детстве и тесно связаны с воспоминаниями о родителях, а потому нетрудно понять, почему первобытный человек придает такое значение духам мертвых и родичей. Отсюда вырастает широко распространенное почитание предков, которое, по сути, есть прежде всего способ уберечь себя от злобы мертвых. Всякому, знакомому с нервными болезнями, известно, сколь велико влияние родителей на пациента. Многие пациенты ощущают преследование со стороны родителей, даже если те давно умерли. Психологическое воздействие родительских фигур настолько значительно, что во множестве культур разработаны целые системы поклонения, призванные умилостивить предков [54].

Вне сомнения, душевные болезни тоже играют большую роль в ряду причин, вызывающих веру в духов. Среди первобытных людей эти болезни, насколько мы знаем, носят преимущественно бредовый, галлюцинирующий или кататонический характер, то есть, совершенно очевидно, относятся в целом к проявлениям шизофрении – болезни, которой страдает подавляющее большинство хронически нездоровых в умственном отношении пациентов. Во все эпохи и повсюду о помешанных говорили, что они одержимы злыми духами, и это убеждение подкреплялось собственными галлюцинациями пациентов. Причем мучения доставляют не столько видения, сколько «голоса». Очень часто это голоса родственников или людей, имеющих какое-либо отношение к психологическому конфликту пациента. Наивному разуму такие галлюцинации, разумеется, представляются действиями духов.

Невозможно рассуждать о вере в духов без того, чтобы не затронуть вопрос о вере в существование души. Эта вера коррелирует с верой в духов. Поскольку, согласно первобытным убеждениям, призрак есть, как правило, дух умершего человека, то прежде он должен был быть душой этого человека. Это особенно заметно там, где считается, что у каждого человека всего одна душа. Но такое мнение господствует не везде: часто человеку приписывают две или более души, причем одна из них переживает кончину и является бессмертной. В таких случаях дух умершего оказывается лишь одной из нескольких душ живого. То есть это лишь часть целостной души, как бы ее психический фрагмент.

Потому вера в наличие души есть необходимое основание для веры в духов, по крайней мере в том случае, в той степени, в какой речь идет о духах умерших. Впрочем, первобытные люди верят не только в духов умерших. Существуют также стихийные демоны, которые никогда не были ни людскими душами, ни частями этих душ. Значит, данная группа духов должна иметь иное происхождение.

Прежде чем излагать психологические основания веры в души, я хотел бы коротко суммировать уже упомянутые факты. Я выделил три главных источника веры в духов, служащие для нее твердой опорой: видения призраков, сновидения и патологические нарушения психической жизни. Наиболее распространенными и обыденными здесь являются сновидения, неоспоримая важность которых для понимания примитивной психологии сегодня общепризнана. Что же такое сновидение?

Cновидение есть творение психического, возникающее в состоянии сна без сознательной мотивации. Во сне сознание гаснет не полностью, всегда остается некоторая его доля. Например, в большинстве сновидений ощущается присутствие эго, пускай это эго подвержено строгим ограничениям и причудливо искажено (его обозначают как «сонное эго»). Это лишь обрывок, тень бодрствующего эго. Сознание возникает, лишь когда с эго ассоциируются психические элементы, а эго представляет собой психический комплекс с чрезвычайно крепкими связями. Сон редко бывает вообще без сновидений, и потому можно допустить, что активность эго-комплекса нечасто прекращается целиком – обыкновенно она ограничивается сном лишь до известной степени. Психическое содержание, ассоциируемое с эго во сне, конфликтует с ним точно так же, как конфликтуют внешние обстоятельства повседневной жизни, из-за чего в сновидениях мы обнаруживаем себя в ситуациях, немыслимых для нас в состоянии бодрствования, но при этом близко схожих с теми, в которые мы попадали в действительности. Как и наяву, реальные люди и предметы оказываются в нашем поле зрения, и тем самым сновидческие образы словно привносят иную реальность в сознающую область «сонного эго». Мы не чувствуем себя творцами сновидений, нам, скорее, кажется, что сны приходят к нам откуда-то со стороны. Они не подчиняются нашим указаниям, а повинуются собственным законам. Очевидно, что это автономные психические комплексы, формирующиеся на собственном материале. Мы не знаем источника их побуждений и поэтому полагаем, что они исходят из бессознательного. Этими словами мы признаем существование независимых психических комплексов, ускользающих из-под власти нашего сознания, приходящих и исчезающих согласно собственным правилам. В состоянии бодрствования мы воображаем, что мыслим самостоятельно и можем порождать мысли в любое время по желанию. Также мы думаем, что знаем, откуда они берутся, знаем, почему и зачем они нам нужны. Когда какая-то мысль возникает помимо нашей воли или неожиданно исчезает против нашей воли, мы чувствуем, что произошло нечто исключительное, даже аномальное. Различие между психической активностью в состоянии бодрствования и состоянии сна представляется нам поэтому чрезвычайно важным. Наяву психическое видится подвластным сознательной воле, а вот в состоянии сна оно порождает странное, непостижимое содержание, поступающее будто бы из другого мира.

То же самое справедливо в отношении видений. Они подобны снам, но возникают в состоянии бодрствования. Видения проникают в сознание заодно с осознаваемыми впечатлениями и представляют собой не что иное, как следы моментального вторжения бессознательных элементов. Сходное явление наблюдается и при умственных расстройствах. Как бы ни с того ни с сего, среди окружающих звуков и звуковых волн извне ухо, стимулируемое позывом изнутри, начинает слышать психические «голоса», которые никак не связаны с непосредственным содержанием сознательных процессов [55]. Наряду с суждениями, порождаемыми интеллектом, впечатлениями от органов чувств в психике возникают мнения и убеждения, принудительно овладевающие субъектом, основанные, как кажется, на чувственном восприятии, но на самом деле поступающие из бессознательного. Это бредовые идеи и фантазии.

Общим для всех трех описанных выше типов явлений будет тот факт, что психическое не есть нераздельное целое, оно есть делимое и более или менее разделенное целое. Пусть отдельные его части связаны одна с другой, они при этом относительно независимы – до такой степени, что некоторые фрагменты психического очень редко или вовсе никогда не соединяются с эго. Я называю такие осколки психического «автономными комплексами», и моя теория комплексов опирается на их существование [56]. Согласно этой теории, эго-комплекс составляет основную характеристику нашего психического. Но это далеко не единственный комплекс. Другие – чаще да, чем нет – соединяются с эго-комплексом и тем самым осознаются, однако они также способны какое-то время существовать без соединения с эго-комплексом. Превосходным и общеизвестным примером здесь послужит история обращения апостола Павла. Пускай само обращение обычно представляется совершенно внезапным и неожиданным, мы знаем по опыту, что подобное глубокое переживание всегда требует длительной инкубации. Лишь когда подготовка завершается, то есть когда индивидуум «созревает» для обращения, в вихре эмоций возникает новое «прозрение» в сознании. Савл – так апостола звали ранее – уже долгое время бессознательно был христианином, чем и объясняется его фанатическая ненависть к христианам, ведь фанатизм всегда присущ тем, кого одолевают скрытые сомнения. Потому-то, кстати, обращенные оказываются наихудшими фанатиками. Видение Христа по дороге в Дамаск лишь знаменовало собой миг, когда бессознательный комплекс Христа соединился с эго Павла. Тот факт, что Христос предстал перед ним объективно в видении, получает объяснение, если вспомнить, что христианство Савла было бессознательным комплексом, проекцией и как бы ему не принадлежало. Он не мог признать себя христианином, а потому, сопротивляясь Христу, ослеп – и исцелился лишь вмешательством другого христианина. Мы знаем, что психогенная слепота всегда есть бессознательное нежелание видеть, и в случае Савла ее нужно соотнести с его фанатичным сопротивлением христианству. Это сопротивление, о чем свидетельствуют апостольские послания, никогда не угасало полностью и прорывалось порой в форме припадков, которые ошибочно приписывали эпилепсии. Эти припадки знаменовали внезапное возвращение старого «комплекса Савла», который был вытеснен обращением, как ранее – комплекс Христа.

По соображениям интеллектуальной этики мы должны воздержаться от объяснения обращения Павла метафизическими причинами, не то придется объяснять аналогичным образом все подобные случаи наших пациентов. А это, в свою очередь, может привести к совершенно абсурдным умозаключениям, неприемлемым для разума и чувства.

Автономные комплексы наиболее отчетливо проявляются в сновидениях и видениях наяву, патологических галлюцинациях, бредовых идеях и фантазиях. Поскольку эго их не осознает, они всегда возникают изначально в форме проекций. В сновидениях они принимают облик других людей, в видениях проецируются в пространство, как и те голоса, которые слышат душевнобольные и которые нельзя приписать людям из ближайшего окружения пациентов. Идея преследования, как мы знаем, часто ассоциируется с конкретными людьми, которых пациент наделяет качествами собственного бессознательного комплекса. Он воспринимает этих людей как врагов потому, что он сам враждебен своему бессознательному комплексу; так и Савл восставал против комплекса Христа, будучи не в состоянии осознать его в себе, и преследовал христиан как выразителей этого комплекса. Мы видим, как подобное постоянно происходит в нашей повседневной жизни: люди без колебаний проецируют свои допущения относительно других и, соответственно, любят или ненавидят ближних. Поскольку самосознание доставляет хлопоты и достичь его непросто, они предпочитают судить без малейших ограничений, не понимая, что всего-навсего проецируют себя и становятся жертвами глупой иллюзии. Они не принимают в расчет несправедливость и немилосердность такого отношения, а уж тем более не задумываются над тем, что теряют часть личности, когда, из-за откровенной небрежности, предаются непозволительной роскоши переносить собственные ошибки и заслуги на других. Чрезвычайно недальновидно думать, будто другие люди настолько же глупы и неполноценны, как и я сам, и следует, конечно, осознавать тот ущерб, которым чревато приписывание собственных высоких душевных качеств аморальным личностям, озабоченным корыстными целями.

Следовательно, с психологической точки зрения духи суть бессознательные автономные комплексы, проецируемые вовне, поскольку они лишены непосредственной связи с эго [57].

Ранее я отмечал, что вера в существование души является необходимым коррелятом веры в духов. Духи ощущаются нами как нечто чуждое и не принадлежащее нашему эго, а вот с душой (или душами) все обстоит совершенно иначе. Первобытный человек ощущает близость или влияние духа как нечто неприятное или опасное, он испытывает изрядное облегчение после того, как духа изгоняют. Зато ему кажется, что потеря души сродни болезни; более того, он часто приписывает тяжкие физические заболевания утрате души. Известны многочисленные ритуалы по призыву «птицы-души» обратно в тело больного. Детей нельзя бить, потому что их души могут оскорбиться и улететь. То есть для первобытного человека душа – это нечто, в обычных обстоятельствах ему принадлежащее, тогда как духи суть что-то такое, чего обычно рядом быть не должно. Первобытный человек избегает мест обитания духов или приходит туда, снедаемый страхом, только по религиозным или магическим надобностям.

Множественность душ указывает на множественность сравнительно автономных комплексов, способных вести себя как духи. Комплексы души как бы принадлежат эго, их утрата представляется патологией; а для комплексов-духов верно обратное: их соединение с эго вызывает болезни, зато отчуждение от эго ведет к выздоровлению. Соответственно, примитивная патология распознает два источника заболевания – утрату души и одержимость духом. Эти две теории поддерживают одна другую и обеспечивают душевное равновесие. Поэтому следует допустить существование бессознательных комплексов, исходно относящихся к эго, наряду с существованием комплексов, которые исходно к нему не относятся. Первые будем называть комплексами души (seelenkomplexe), а вторые – комплексами-духами (geisterkomplexe).

Это различение, широко распространенное среди первобытных народов, вполне соответствует моему определению бессознательного. Согласно моему взгляду, бессознательное разделяется надвое, и обе части строго различимы. Первая часть – это личное бессознательное, которое включает все психические элементы, забываемые на протяжении индивидуальной жизни. Их следы сохраняются в бессознательном, даже если всякая сознательная память о них утрачивается. Кроме того, личное бессознательное охватывает все сублиминальные впечатления и восприятия, слишком слабые по своему запасу энергии для того, чтобы стать осознанными. Сюда нужно присовокупить и те бессознательные комбинации представлений, которые тоже чересчур слабы и смутны, чтобы стать сознательными. Наконец, личное бессознательное содержит все психические элементы, несовместимые с сознательной установкой. Это целая группа элементов, преимущественно тех, что признаются этически, эстетически или интеллектуально недопустимыми и потому вытесняются. Человек не может постоянно чувствовать и думать возвышенно, правильно и правдиво; в стараниях соблюдать идеальную установку автоматически вытесняется все то, что ей не соответствует. Если, как почти всегда бывает с расщеплениями личности, какая-либо одна функция, например мышление, получает чрезмерное развитие и начинает преобладать в сознании, то чувства, скажем, оттесняются и постепенно погружаются в бессознательное.

Другую часть бессознательного психического я называю безличным, или коллективным бессознательным. Как следует из названия, ее элементы не индивидуальные, а коллективные, то есть принадлежат не какому-то отдельному индивидууму, а целой группе индивидуумов, как правило, целому народу или даже всему человечеству. Элементы коллективного бессознательного не приобретаются на протяжении жизни одного человека, это творения врожденных форм и инстинктов. Ребенок не имеет врожденных представлений, но обладает высокоразвитым мозгом, который функционирует определенным образом. Этот мозг унаследован нами от предков и является хранилищем психической деятельности всей человеческой расы. Поэтому ребенок при вступлении в жизнь уже располагает органом, способным функционировать точно так же, как он функционировал от начала человеческой истории. В мозгу заложены исходные инстинкты, а также примордиальные образы, всегда составлявшие основу человеческого мышления – это настоящая сокровищница мифологических мотивов [58]. Разумеется, непросто доказать существование коллективного бессознательного у нормального человека, однако время от времени мифологические представления проникают в его сновидения. Эти элементы яснее всего обнаруживаются в случаях умственного расстройства, в особенности при шизофрении, когда мифологические образы зачастую изливаются вовне поразительным потоком. Душевнобольные нередко продуцируют комбинации представлений и символов, которые невозможно объяснить опытом их индивидуальной жизни; приходится обращаться к истории общечеловеческого разума. Это образчики первобытного мифологического мышления, которое воспроизводит собственные первичные формы, а не воспроизведение сознательного опыта [59].

Личное бессознательное содержит комплексы, принадлежащие индивидууму и составляющие неотъемлемую часть его психической жизни. Если некий комплекс, который должен соединяться с эго, становится бессознательным – по причине вытеснения или снижения его интенсивности, – индивидуум испытывает ощущение потери. Наоборот, когда утраченный комплекс снова осознается, благодаря, например, психотерапевтическому лечению, то индивидуум ощущает прилив психической энергии [60]. Многие неврозы возможно исцелить таким способом. С другой стороны, если к эго присоединяется комплекс коллективного бессознательного, если он осознается, то он ощущается как чуждый, посторонний – и одновременно вызывающий жгучее любопытство. Сознательный разум неизменно подпадает под его влияние, либо воспринимает его как некую патологию, либо отчуждается этим комплексом от нормальной жизни. Связь коллективного содержания с эго всегда выражается в ощущении отчужденности, ведь к индивидуальному сознанию добавляется нечто, чему следовало бы оставаться неосознанным, то есть отделенным от эго. Если это содержание получается снова удалить из сознания, пациент испытывает облегчение и чувствует себя более нормальным. Вторжение подобного содержания является характерным симптомом ранней стадии многих душевных расстройств. Пациентов одолевают странные, причудливые мысли, кажется, что мир меняется на глазах, лица людей выглядят жуткими масками и т. д. [61]

Содержание личного бессознательного воспринимается как часть нашей собственной психики, но содержание коллективного бессознательного для нас чужое, как если бы оно поступало откуда-то извне. Повторная интеграция личного комплекса приносит облегчение и нередко служит исцелению, тогда как вторжение комплексов коллективного бессознательного зачастую производит неприятное и даже опасное воздействие. Здесь очевидна параллель с примитивной верой в души и духов: души соотносятся с автономными комплексами личного бессознательного, а духи – с комплексами коллективного бессознательного. С научной точки зрения мы довольно прозаически называем «психологическими комплексами» страшных существ, обитающих во мраке первобытных лесов. Но, принимая во внимание необыкновенно важную роль, которую вера в души и духов сыграла в истории человечества, нельзя довольствоваться простым установлением наличия этих комплексов; нужно углубленно изучать их природу.

Эти комплексы можно легко выявить посредством ассоциативного эксперимента [62]. Сама процедура проста. Экспериментатор называет слово-раздражитель, а испытуемый реагирует на него как можно быстрее, произнося первое же слово, что пришло на ум. Время реакции замеряют по секундомеру. Поневоле ожидаешь, что на все простые слова испытуемый будет откликаться приблизительно с одной и той же скоростью, что лишь «трудные» слова потребуют более продолжительного времени реакции. Но на практике это совсем не так. Иногда наблюдается необычайно замедленная реакция на очень простые слова, а вот на «трудные» слова отклик следует почти мгновенно. Более внимательное обследование показывает, что время ответа обыкновенно возрастает тогда, когда слово-раздражитель эмоционально заряжено. Помимо увеличения времени реакции, отмечаются характерные нарушения, которые здесь обсуждать неуместно. Эмоционально заряженными обычно оказываются элементы, связанные с тем, что испытуемый желал бы сохранить в тайне – болезненные и потому вытесненные воспоминания, даже такие, о существовании которых он сам не догадывался, и т. п. Когда слово-раздражитель затрагивает такой комплекс, испытуемый теряется с ответом – или ему на ум приходит столько идей, что он не в силах выбрать между ними; а бывает, что он дает ответ и тут же поправляет себя и т. д. Когда после завершения эксперимента испытуемого спрашивают, какие именно отклики вызывали у него конкретные слова, обнаруживается, что нормальные реакции запоминаются хорошо, а вот слова, связанные с комплексами, забываются.

Эти особенности обнажают свойства автономных комплексов. Эти комплексы создают помехи, когда разум реагирует на вопрос, вследствие чего ответы даются с задержкой или не даются вообще, либо возникает неадекватная реакция, которая нередко сопровождается вытеснением воспоминания об ответе. Комплекс вмешивается в сознательное воление и нарушает его устремленность, потому-то мы и называем эти комплексны автономными. Если подвергнуть эксперименту невротика или душевнобольного, то мы увидим, что комплексы, нарушающие реакцию, выступают одновременно сущностными элементами психического расстройства. Они не просто меняют реакции, но и оказываются симптомами. У меня бывали случаи, когда некие слова-раздражители вызывали странные, явно бессмысленные ответы, а сами звуки вырывались у испытуемого словно вопреки его воле, как если бы через него вещало какое-то чуждое существо. Это и есть проявление бессознательного автономного комплекса. При возбуждении внешними раздражителями комплексы способны провоцировать внезапное замешательство, сильные эмоции, депрессию, тревожное состояние и пр., а также они могут выражаться в галлюцинациях. Если коротко, они ведут себя таким образом, что первобытные представления о духах вдруг превращаются в превосходное их описание.

Можно развить эту параллель и далее. Отдельные комплексы возникают благодаря мучительным переживаниям или болезненному опыту в жизни индивидуума – опыту эмоционального характера, оставляющему раны в психическом. Нередко тяжелое переживание такого рода разрушает ценные качества личности. В результате появляются бессознательные комплексы личного свойства. Первобытный человек обычно справедливо говорит об утрате души, ибо какие-то части психического при этом действительно исчезают. Таково происхождение множества автономных комплексов. Этот источник их появления очевиден, ибо он находится вовне, где каждый способен его заметить, но другой источник скрыт и с трудом поддается постижению, поскольку он взаимодействует с восприятиями и впечатлениями коллективного бессознательного. Индивидуум, как правило, стремится рационализировать эти внутренние восприятия, свести их к внешним причинам, но это мало ему помогает. По своей сути перед нами иррациональные элементы, о наличии которых он ранее не подозревал и которые он тщетно старается отыскать во внешнем опыте. Первобытный человек выражает такое переживание крайне удачно, когда утверждает, что на него напал некий незримый дух. Насколько я могу судить, подобное случается либо когда происходит какое-то событие, полностью разрушающее прежнюю установку индивидуума, либо когда по какой-то причине элементы коллективного бессознательного накапливают столько энергии, что начинают влиять на сознательный разум. На мой взгляд, так бывает, когда жизнь многочисленной группы или целого народа претерпевает глубокие политические, социальные или религиозные изменения. Такая перемена всегда влечет за собой смену психологической установки. Потрясения в ходе истории обычно приписываются исключительно воздействию внешних причин, но я считаю, что внешние обстоятельства зачастую являются всего-навсего поводом изменить психологическую установку, давным-давно ожидавшую мгновения проявиться в бессознательном. Социальные, политические и религиозные условия влияют на коллективное бессознательное в том отношении, что все эти факторы, вытесняемые из сознательной религиозной или философской установки человеческого общества, накапливаются в коллективном бессознательном и заряжают его содержание. Отдельные люди, наделенные особо чувствительной интуицией, ощущают эти изменения в коллективном бессознательном и преобразуют ощущения в общедоступные лозунги. Новые идеи распространяются быстро, ведь параллельные изменения происходят и в бессознательном других людей. Налицо всеобщая готовность принять эти новые идеи, хотя, с другой стороны, возможно и сильное сопротивление. Новые идеи – не просто враги старых, они также выражаются, как правило, в крайне неприемлемой форме.

Всякий раз при проявлении элементов коллективного бессознательного происходит воздействие на сознательный разум и ощущается замешательство. Если причиной выступает крушение ожиданий и надежд индивидуума, то велика опасность того, что коллективное бессознательное потеснит реальность. Мы получим патологию. Если, с другой стороны, причиной будет протекание психических процессов в общем бессознательном, то индивидуум может почувствовать угрозу или дезориентацию, но итоговое состояние при этом не будет патологическим – по крайней мере с его точки зрения. Тем не менее душевное состояние людей как целостной группы можно уподобить психозу. Если перевод бессознательного на язык сознания оказывается успешным, то приходит некое ощущение свободы. Движущие силы, скрытые в бессознательном, перенаправляются в сознание и образуют новый источник энергии, который может, впрочем, питать разрушительный энтузиазм [63].

Духи далеко не всегда опасны и вредны. Превращаясь в идеи, они могут оказывать благотворное воздействие. Хорошо известный пример такого перевода коллективного бессознательного на понятный язык – чудо Пятидесятницы. Для сторонних наблюдателей апостолы впали в состояние экстатического опьянения: «А иные, насмехаясь, говорили: они напились сладкого вина» [64]. Но именно в этом состоянии они распространяли новое вероучение, в котором выразились бессознательные ожидания народа и которое удивительно быстро распространилось по всей Римской империи.

Духи суть комплексы коллективного бессознательного, которые проявляют себя тогда, когда индивидуум утрачивает адаптацию к реальности – или когда идут поиски замены для прежней неадекватной установки, присущей целому народу. Соответственно, духи – это либо патологические фантазии, либо новые, но смутно угадываемые идеи.

Психогенез духов мертвых протекает, как мне кажется, следующим образом. Когда человек умирает, чувства и эмоции его родственников, то есть их с ним связь, теряют приложение к реальности и проваливаются в бессознательное, где происходит возбуждение коллективных элементов, оказывающих угнетающее воздействие на сознание. Батаки и многие другие первобытные племена утверждают, что, когда человек умирает, его личность меняется к худшему и потому он непременно старается навредить живым. Такое отношение, несомненно, опирается на жизненный опыт, который подсказывает, что стойкая привязанность к умершему делает жизнь менее ценной и может даже стать причиной психического расстройства. Негативный эффект проявляет себя в форме утраты либидо, депрессии и физической немощи. Имеются также разнообразные отчеты со всех уголков мира о таких посмертных явлениях, как нашествия призраков. В их основе главным образом лежат психические факты, от которые нельзя отмахнуться. Очень часто именно суеверный страх – каковой, что любопытно, сопутствует всеобщему просвещению – становится поводом к поспешному уничтожению крайне интересных свидетельств очевидцев, и в результате эти свидетельства навсегда утрачиваются для науки. Я неоднократно выслушивал подобные рассказы от своих пациентов, а также видел воочию несколько случаев. Но мой материал слишком скуден для того, чтобы строить на нем верифицируемые гипотезы. Тем не менее лично я убежден, что духи и прочие сущности имеют отношение к психическим фактам, которые наша академическая мудрость отказывается замечать, пускай они вполне явственно предстают нам в сновидениях.

В настоящей статье я обрисовал психологическое истолкование проблемы духов с точки зрения современного знания о бессознательных процессах. Я полностью удовлетворился изложением психологической стороны вопроса и намеренно избегал рассуждать о том, существуют ли духи сами по себе и возможно ли убедительно доказать их существование эмпирическим способом. Мне представляется, что выяснять подобное – вовсе не напрасная трата времени и сил, однако сам я не в том положении, чтобы проводить эксперименты, которые что-либо доказали бы, а потому, надеюсь, читатель согласится со мной – отыскать достоверные свидетельства реального существования духов чрезвычайно затруднительно; обычные разговоры спиритов суть, как правило, всего-навсего психические творения, плоды работы личного бессознательного [65]. Но есть ряд исключений, о которых следует упомянуть. Прежде всего хотелось бы привлечь внимание к замечательной истории Стюарта Э. Уайта [66], изложенной в его книгах. Здесь разговоры с духами куда содержательнее, чем при обычных контактах такого рода. Например, мы находим множество архетипических идей, включая архетип самости, и можно было бы подумать, что Уайт заимствовал кое-что из моих сочинений. Если забыть о возможности сознательного плагиата, то криптомнезическое воспроизведение в данном случае видится мне маловероятным. Скорее, перед нами подлинное и спонтанное воспроизведение коллективного архетипа. В этом нет ничего экстраординарного, поскольку архетип самости широко встречается в мифологии и в творениях индивидуальной фантазии. Спонтанное вторжение коллективных элементов, о существовании которых в бессознательном уже давно известно психологии, отражает общую склонность медиумов фильтровать содержание бессознательного на пути к сознанию. Я проштудировал большое количество изданий спиритуалистической литературы, желая выявить указанную склонность, и пришел к выводу, что в спиритизме мы имеем спонтанную попытку бессознательного стать осознанным в коллективной форме. Психотерапевтические усилия так называемых духов направлены на живых – либо непосредственно, либо опосредованно, через усопших, дабы придать духам больше сознания. Спиритизм как коллективное явление стремится тем самым к той же цели, что и медицинская психология, и в своем стремлении, как видно из примера, производит те же основные идеи и образы (под маской «учения о духах»), которые характерны для природы коллективного бессознательного. Все это, несмотря на шумиху, не доказывает ровным счетом ничего относительно гипотезы о существовании духов. Но все сразу меняется, стоит нам взяться за подтвержденные случаи тождества. Я не готов следовать модному поветрию и объявлять все то, чего не понимаю, надувательством простаков. Быть может, найдется и вправду немного доказательств, способных выдержать проверку на криптомнезию и, прежде всего, на экстрасенсорное восприятие. Наука не вправе выказывать наивность в подобных вопросах. Тем не менее я рекомендую всем, кто интересуется психологией бессознательного, книги Стюарта Уайта [67]. По-моему, самая увлекательная его книга – «Свободная Вселенная», а «Дорога, которую я знаю» привлекает тем, что является великолепным введением в метод «активного воображения», который я сам использую более тридцати лет при лечении неврозов – как средство донесения бессознательных элементов до сознания. В книгах Уайта нам откроется все то же примитивное уравнение: мир духов = земля сновидений (бессознательное).

Эти парапсихические явления, как правило, воспринимаются как связанные с фигурой медиума [68]. Мой опыт позволяет считать их внешними эффектами бессознательных комплексов. Я совершенно убежден в том, что это именно экстериоризация. Мне доводилось неоднократно наблюдать телепатические проявления бессознательных комплексов, а также ряд парапсихических явлений. Но во всем этом я не вижу какого-либо доказательства существования духов, и до тех пор, пока подобные доказательства не предъявлены, всю эту область надлежит относить к ведению психологии [69]. Полагаю, наука должна установить для себя такое ограничение. Но не следует забывать о том, что наука есть не более чем порождение интеллекта, а сам интеллект – лишь одна из нескольких главных психических функций; его недостаточно для создания полной картины мироздания. Для этого понадобится и другая функция – чувство. Нередко можно услышать, как чувство противопоставляют интеллекту, но мы не всегда можем доказать, что чувства вторичны. Еще имеется сублиминальное восприятие бессознательного, недоступное интеллекту и потому выпадающее из сугубо интеллектуальной картины мира. Посему у нас есть все основания признать за интеллектом ограниченную ценность. Работая с интеллектом, мы должны действовать научно и придерживаться эмпирических принципов – пока не появятся неопровержимые свидетельства их непригодности.

Основные положения аналитической психологии

Доклад, прочитанный на заседании Венского культурного союза в 1931 г. и впервые опубликованный под названием «Открытие души» в том же году в Берлине (Europäische Revue, VII: 2/7, июль 1931). Под новым названием и с незначительными доработками статья появилась в сборнике «О реальности души» (Цюрих, 1934).

Основные положения аналитической психологии

В Средние века, равно как и в Античности, принято было считать, что душа субстанциальна. Вообще-то человечество в целом придерживалось этого убеждения с незапамятных времен, и лишь во второй половине девятнадцатого столетия появилась так называемая «психология без души». Под влиянием научного материализма все, чего нельзя увидеть глазами или пощупать руками, подверглось сомнению; над незримым даже потешались из-за его предполагаемой схожести с метафизическим. Ничто не признавалось ни «научным», ни достоверным без восприятия органами чувств либо без обнаружения каких-то физических причин. Этот радикальный переворот, впрочем, назревал задолго до пришествия философского материализма. Когда духовная катастрофа Реформации подвела итог готической эпохе с ее неутолимым стремлением к высотам духа, ее географической замкнутостью и ограниченностью мировоззрения, вертикаль европейского психического оказалась рассеченной горизонталью современного сознания. Сознание перестало развиваться вверх и начало расширяться, как географически, так и философски. Настала эпоха великих путешествий, эпоха расширения умственных горизонтов посредством эмпирических открытий. Вера в субстанциальность духовного все больше и больше отступала под натиском крепнущего убеждения, будто субстанциально лишь физическое, и, наконец, спустя почти четыреста лет, ведущие европейские умы и исследователи начали воспринимать психическое как зависимое от материи и материальной каузальности.

Разумеется, у нас нет ни малейших оснований полагать, что именно философия или естествознание явились причиной такого переворота. Всегда находилось достаточно разумных философов и ученых, обладавших ясностью и глубиной мышления, которые крайне неохотно мирились с этим иррациональным смещением точки зрения; некоторые даже отваживались протестовать, но у них не нашлось последователей, а сами они были вынуждены уступить валу неразумного (если не сказать – болезненно возбужденного) согласия признать предельную значимость физического мира. Не стоит думать, что столь радикальный переворот мировоззрения мог бы случиться вследствие сознательных размышлений, ведь никакая цепочка мыслей не в состоянии доказать или опровергнуть существование как духа, так и материи. Оба понятия, в чем сегодня убеждается всякий образованный человек, суть просто символы, обозначающие нечто неведомое и неисследованное; оно постулируется или оспаривается в зависимости от индивидуального темперамента или в соответствии с духом эпохи (Zeitgeist). Ничто не мешает теоретизирующему интеллекту трактовать душу как сложный биохимический феномен, по сути своей случайное смешение электронов, или, с другой стороны, считать непредсказуемое поведение электронов свидетельством психической жизни.

Тот факт, что метафизика духа в девятнадцатом столетии была вытеснена метафизикой материи, следует воспринимать как интеллектуальное мошенничество (gaukelei), но с психологической точки зрения это беспримерная революция в человеческом мировоззрении. Всякая потусторонность превращается в повседневность, эмпирические границы устанавливаются в каждой беседе о человеческих побуждениях, целях и намерениях, даже применительно к «смыслам». Весь незримый внутренний мир словно выводится наружу, и отрицается любая ценность, если она не подкреплена так называемыми фактами. По крайней мере так представляется обыденному разуму.

Напрасно, по-моему, передавать этот иррациональный переворот во мнениях в ведение философии. Лучше вообще воздержаться от этого, ибо, если нам вздумается заявлять, будто мысленные и психические явления проистекают из работы желез, мы, безусловно, вызовем одобрение и заслужим аплодисменты современников – а вот если попробуем объяснить распад атомов звездной материи эманацией творческого мирового духа, к нам начнут относиться как к интеллектуально убогим. При этом оба объяснения одинаково логичны, одинаково метафизичны, одинаково произвольны и одинаково символичны. С точки зрения эпистемологии в равной степени допустимо признавать происхождение животных от человека и человека от животных. Правда, нам известно, как сложилась научная карьера Даке [70], который согрешил против духа своей эпохи, не позволявшего шуток с собой. Это, по сути, религия или, лучше сказать, вероисповедание, никак не связанное с разумом, но его значимость заключается в том малоприятном факте, что оно признается абсолютным мерилом всякой истины и равнозначно, как считается, здравомыслию.

Дух эпохи невозможно втиснуть в категории человеческого разума. Это скорее некая предрасположенность, эмоциональная склонность, которая воздействует на слабые умы через бессознательное и обладает могучей силой внушения. Думать иначе, нежели мыслят современники, практически незаконно, такое поведение вызывает тревогу, оно неприлично, патологично, кощунственно, а потому социально опасно для индивидуума. Получается, что человек бессмысленно пытается плыть против течения. В прежние времена само собой разумелось, что все сущее возникло по творческой воле Божества, то есть духа, а девятнадцатое столетие признало столь же очевидной истиной возникновения сущего из материального первоисточника. Сегодня уже не психическое создает себе тело, а материя, наоборот, посредством химических процессов порождает психическое. Этот переворот в мировоззрении стоило бы высмеять, не стань он одной из величайших примет духа нашего времени. Это распространенный ныне образ мышления, который поэтому считается подобающим, разумным, научным и нормальным. Душу следует рассматривать как эпифеномен материи. То же условие выполняется, когда мы говорим не «душа», а «психическое», не «материя», а «мозг», «гормон», «инстинкт» или «влечение». Признавать субстанциальность души – значит противиться духу эпохи, то есть впадать в ересь.

Сегодня мы полагаем, что наши предки допускали интеллектуально необоснованное предположение о существовании у человека души; ошибались, наделяя душу субстанциальностью, божественной природой и, следовательно, бессмертием; признавая наличие особой «внутренней» силы, которая создает тело, вселяет в него жизнь, исцеляет недуги и позволяет душе существовать независимо от тела; утверждая существование бесплотного духа, с которым связана душа, и существование по ту сторону эмпирического настоящего иного мира, из которого душа приобретает знания о духовном, чьи истоки невозможно обнаружить в зримой реальности. Но те, кто еще не поднялся выше общего уровня сознательности, пока не пришли к выводу, что столь же нелепо и самонадеянно предполагать, будто материя порождает душу, будто люди произошли от обезьян, будто из гармоничного сочетания влечений (голод, любовь и власть) могла возникнуть кантовская «Критика чистого разума» или будто клетки мозга производят мышление – и никак иначе.

Но чем же или кем тогда является эта всемогущая материя? Перед нами вновь старое доброе Божество, Творец, лишенный своих антропоморфных черт и принявший форму универсального понятия, значение которого, как считается, понимает каждый. Сознание сегодня изрядно расширилось и разрослось, но, к несчастью, только в пространственном отношении, никак не во временном, иначе мы бы обладали гораздо более живым историческим чувством. Будь наше нынешнее сознание менее сиюминутным, обладай оно исторической непрерывностью, мы помнили бы об аналогичных метаморфозах божеств в древнегреческой философии, и это знание побудило бы нас, наверное, более критично трактовать наши текущие философские допущения. Впрочем, предаваться подобным размышлениям нам упорно мешает дух эпохи. История для него – просто-напросто арсенал подходящих доводов, которые позволяют, например, обронить при случае – мол, уже старик Аристотель это знал. При таком положении дел мы должны спросить себя: а каким образом дух эпохи обрел свою зловещую силу? Несомненно, перед нами важнейший психический феномен, как минимум предубеждение, укоренное столь глубоко, что, не уделив ему должного внимания, мы ни за что не сможем даже подступить к проблеме души.

Как я сказал, непреодолимая склонность объяснять все на свете физическими причинами соответствует горизонтальному развитию сознания на протяжении последних четырех столетий, и эта горизонтальная перспектива представляет собой реакцию на исключительно вертикальную устремленность готической эпохи. Налицо этнопсихологический феномен, который как таковой нельзя рассматривать с позиций индивидуального сознания. Подобно первобытным людям, мы поначалу вовсе не осознаем наших действий и лишь значительно позже понимаем, почему мы действовали тем или иным способом. Между тем мы довольствуемся всевозможными рациональными объяснениями своего поведения, в равной степени неадекватными.

Осознавай мы дух эпохи, нам стало бы ясно, откуда у нас эта склонность объяснять все физическими причинами; мы догадались бы, что поступаем так, потому что наши предки слишком многое сводили к духу. В результате мы бы сразу стали критически относиться к этой своей склонности. Мы сказали бы себе: скорее всего, сейчас мы совершаем ту же самую ошибку, только в противоположном отношении. Мы тешимся мыслью, будто о материи знаем куда больше, нежели о «метафизической» душе (духе), и потому переоцениваем материальные причины и полагаем, что они одни служат достоверным объяснением жизни. Но материя ведома нам ничуть не лучше, чем душа. Об основополагающих явлениях мы не знаем вообще ничего; лишь признавая свое невежество, мы возвращаемся к состоянию равновесия. Сказанное ни в коей мере не опровергает тесную связь психических событий с физиологией мозга, желез и тела в целом; мы по-прежнему глубоко убеждены в том, что содержание нашего сознания в значительной степени детерминировано чувственным восприятием. Также нельзя отрицать того факта, что неизменные характеристики физической и психической природы бессознательно «внедрены» в нас через наследственность; вдобавок на нас воздействуют с неослабевающей силой инстинкты, способные усиливать, подавлять или как-то еще видоизменять самое духовное содержание. Приходится мириться с тем, что с точки зрения намерений, целей и чувств человеческая психика, насколько возможно в ней разобраться, есть прежде всего достоверное отображение всего, что мы называем материальным, эмпирическим и посюсторонним. Наконец, принимая во внимание все перечисленное, спросим себя вот о чем: быть может, психическое является вторичным проявлением – эпифеноменом, целиком и полностью зависимым, – физического субстрата? Наши собственные рассудительность и посюсторонность подталкивают к утвердительному ответу, и только сомнения во всемогуществе материи могут заставить нас критически взглянуть на это научное мнение по поводу человеческой души.

Уже доводилось слышать возражение, что подобный взгляд сводит все психические события к какой-то активности желез, что мысли понимаются как выделения мозга, что в итоге мы приходим к психологии без психики. С данной точки зрения следует признать, что психическое само по себе не существует, что оно ничто как таковое, что это просто отражение процессов, протекающих в физическом субстрате. Никто не спорит с тем, что эти процессы обладают свойством осознанности, ведь иначе, как утверждается, о психике вообще не было бы речи, ведь в отсутствие сознания рассуждать попросту не о чем. То есть сознание является условием sine qua non для психической жизни, а значит, для самого психического. Вот так и вышло, что вся современная «психология без души» изучает сознание, тогда как бессознательного психического для нее не существует.

Отмечу, что о какой-то единой современной психологии говорить неправильно – их сегодня десятки. Это любопытно, особенно если вспомнить, что есть единая математика, единая геология, единая зоология, единая ботаника и т. д. А психологий так много, что один американский университет ежегодно публикует толстый том под названием «Психологии» [71]. Я убежден, что психологий на свете столько же, сколько есть философий, ибо последних тоже не одна, а множество. Упоминаю об этом обстоятельстве, чтобы показать, что психология и философия неразрывно связаны между собой вследствие тесного взаимодействия предметов их изучения. Психология изучает психическое, а философия, если коротко, познает мир. Вплоть до недавнего времени психология считалась особым разделом философии, однако ныне мы движемся к осуществлению предсказания Ницше – к расцвету психологии как таковой, грозящему даже поглотить философию. Внутреннее сходство обеих дисциплин состоит в том, что они суть системы суждений об объектах, которые не до конца доступны опыту и потому не могут быть в достаточной степени познаны через эмпирические исследования. Тем самым обе дисциплины подвержены спекуляциям, и в результате возникает такое разнообразие мнений, что потребуется множество толстых книг для их изложения. Эти дисциплины не могут обойтись одна без другой и постоянно обеспечивают друг друга неартикулированными (unausges-prochene) – и по большей части бессознательными – предположениями.

Нынешняя уверенность в первичности физических объяснений привела к тому, что, как отмечалось выше, возникла «психология без психики», то есть к мнению, что психическое – всего-навсего результат биохимических процессов. Что касается современной, научной психологии, которая отталкивалась бы от духа, ее попросту не существует. Никто сегодня не осмеливается строить научную психологию на допущении о психике, независимой от тела. Идея самостоятельности духа и автономной мировой духовной системы, которая является необходимой предпосылкой для существования отдельных индивидуальных душ, в наше время чрезвычайно непопулярна (мягко говоря). Здесь я должен заметить, что еще в 1914 году я присутствовал в Бедфордском колледже в Лондоне на совместном заседании Аристотелевского общества, Ассоциации разума [72] и Британского психологического общества; там состоялся симпозиум, посвященный рассмотрению вопроса, заключаются ли индивидуальные разумы в Божественном. Попробуй кто-либо в Англии оспорить научный статус этих обществ, такого человека, думаю, никто не стал бы слушать, ибо в состав этих обществ входят «сливки» английской интеллигенции (Intelligenz). Пожалуй, я единственный среди всех слушателей изумлялся доводам, в которых отчетливо звучало эхо тринадцатого столетия. Этот случай показывает, что представление об автономном духе, существование которого признается за данность, еще не целиком исчезло из европейского мировоззрения и не до конца превратилось в средневековую окаменелость.

Памятуя об этом, возможно, как мне кажется, набраться мужества и рассмотреть «психологию с психикой», то есть учение о психическом, основанное на допущении об автономном психическом принципе. Непопулярность такой затеи не должна нас смущать, ведь допускать существование «духа» ничуть не более фантастично, чем допускать существование «материи». Поскольку у нас нет ни малейшего представления о том, как психическое может вырасти из физического, но при этом мы не в состоянии отрицать реальность психических событий, то ничто не препятствует нам выдвинуть прямо противоположное предположение – что психическое возникает из духовного принципа, столь же недоступного пониманию, как и материя. Разумеется, это не современная психология, так как сегодня принято попросту отвергать такую возможность. Значит, к лучшему или к худшему, нам придется вернуться к рассуждениям наших предков, которым мы обязаны своими знаниями.

Согласно древнему представлению, душа есть жизненная сущность тела, дыхание жизни или разновидность жизненной силы, которая в миг рождения или при беременности обретает пространственное и временное измерения, а с последним вздохом вновь покидает бренное тело. Сама душа есть некая сущность, она обладает бытием до телесного воплощения и после, а потому считается вечной и бессмертной. С точки зрения современной научной психологии такое представление является сугубо иллюзорным. Но раз мы не намерены вдаваться в какую бы то ни было «метафизику», даже в ее современном изводе, стоит изучить это проверенное временем суждение без предрассудков и проверить его эмпирические обоснования.

Те имена, которыми люди выражают свой опыт, зачастую оказываются крайне содержательными. Каково происхождение слова «душа»? Немецкое Seele, как и английское soul, восходит к готскому saiwala и древнегерманскому saiwalo, а те, в свою очередь, этимологически можно связать с греческим aiolos («подвижный, мерцающий, сверкающий»). Греческое слово psyche также обозначает мотылька. Слово saiwalo имеет общий корень с древнеславянским словом «сила» [73]. Эта взаимосвязь проливает свет на первоначальное значение слова «душа»: движущая или, лучше сказать, жизненная сила.

Латинские слова animus («дух») и anima («душа») являются однокоренными с греческим anemos («ветер»). Другое греческое слово для обозначения ветра, pneuma, можно перевести и как «дух». В готском встречается слово us-anan («выдыхать»), в латинском anhelare («тяжело дышать»). На древневерхненемецком языке выражению spiritus sanctus («святой дух») соответствует atum («дыхание»). В арабском языке rih – это «ветер», а ruh – это «душа, дух». Схожее родство связывает греческое psyche с psychein («дышать»), psychos («холодный»), psychros («холодный, студеный») и «physa» («меха»). Эти совпадения ясно показывают, что на латыни, греческом и арабском языках душа тесно увязывалась с представлением о движении воздуха, о «стылом дыхании духов». Вероятно, в том и заключается причина, почему первобытный человек тоже наделяет душу невидимым, несомым ветром телом.

Вполне понятно, что, поскольку дыхание есть признак жизни, оно воспринимается как сама жизнь, как движение и как жизненная сила. Согласно другому первобытному воззрению, душа есть огонь или язык пламени, ведь источаемое тепло также является отличительным признаком жизни. Любопытно, но и показательно, что первобытное воззрение отождествляет душу с именем. Человеческое имя есть душа индивидуума, отсюда берется обычай присваивать имя предка и тем как бы воплощать его душу в новорожденном. По сути, мы видим, что эго-сознание признается как выражение души. Нередко душа также отождествляется с тенью, отчего будет смертельным оскорблением наступить на чью-либо тень. По той же причине опасен полдень, час призраков в южных широтах, ибо тень становится совсем короткой, и это ставит жизнь под угрозу. Еще тень содержит в себе идею, которую греки выражали словом synapodos («тот, кто следует позади»): так передавалось ощущение неуловимого присутствия жизни, равносильное мнению, что души умерших обращаются в тени.

Эти замечания помогают понять, как первобытные люди представляют себе душу. Психическое видится им источником жизни, перводвигателем, призрачной сущностью в объективной реальности. Поэтому они умели взаимодействовать с душой: та обретала собственный голос, потому что была сама по себе – не дикарь и не его сознание. Психическое для первобытного опыта, в отличие от нашего, не есть эпитома всего субъективного и покорного воле; это объективность, самостоятельность и собственная жизнь.

Такая точка зрения совершенно обоснованна эмпирически, поскольку не только для первобытного, но и для цивилизованного человека психические явления имеют объективную сторону. Во многом они неподвластны нашему сознательному управлению. Например, мы не в силах справиться с большей частью наших эмоций, не можем мгновенно превратить дурное настроение в хорошее, не можем призывать или прогонять сновидения. Даже самого разумного человека порой могут одолевать мысли, от которых не избавиться никакими предельными волевыми усилиями. Безумные фокусы нашей памяти иногда повергают нас в беспомощное изумление, а поток мышления в любой миг способен прервать нежданные фантазии. Мы верим, что являемся хозяевами в собственном доме, ибо хотим себе польстить. Но на самом деле мы в пугающей степени зависим от надлежащего функционирования бессознательной психики, и нам приходится верить в то, что она нас не подведет. Когда мы изучаем психические процессы в сознании невротиков, кажется откровенно нелепым, что психолог вправе уподобить все психическое одному только сознанию. А ведь хорошо известно, что психические процессы у невротиков почти не отличаются от аналогичных процессов у так называемого нормального человека (к слову, кто сегодня смело скажет, что не страдает неврозом?).

При таком положении дел мы можем достаточно уверенно признать, что древнее представление о душе как об объективной реальности вполне оправданно; это нечто самостоятельное и потому капризное и опасное. Следующее допущение – что эта сущность, таинственная и устрашающая, есть одновременно источник жизни – тоже понятно с точки зрения психологии. Опыт подсказывает, что восприятие «Я», то есть эго-сознание, вырастает из бессознательной жизни. Психическая жизнь маленького ребенка протекает без выраженного эго-сознания, потому-то первые годы жизни практически не оставляют следов в памяти. Но откуда берутся все эти яркие и полезные проблески разума? Каково происхождение восторга, воодушевления и прочих возвышенных жизненных чувств? Первобытный человек улавливает в глубинах своей души истоки жизни, живительная сила души его бесконечно потрясает, и потому он верит во все, что затрагивает душу – во всевозможные магические обряды. Для него душа есть сама жизнь. Он не мнит, будто управляет ею, но чувствует, что зависит от нее во всех отношениях.

Пусть идея бессмертия души кажется нам почти бессмысленной, для дикаря в ней нет ничего экстраординарного. В конце концов, душа – нечто особенное. Для всего остального сущего требуется место в пространстве, а душа не имеет такого места. Конечно, мы предполагаем, что мысли бродят у нас в головах, однако по поводу чувств уже не так уверены, ибо они, скорее, должны обитать где-то в области сердца. Ощущения и вовсе распределены по всему телу. Мы считаем вместилищем сознания голову, но индейцы пуэбло говорили мне, что американцы спятили, думая, будто мысли – в голове, так как всякий разумный человек знает, что думает сердцем. А некоторые негритянские племена располагают психическое не в голове и не в сердце, а в животе.

К неопределенности в отношении пространственной локализации добавляется и другое затруднение. Психические элементы как таковые обретают пространственное измерение лишь в области чувственного восприятия. Какой мерой объема можно измерить мысли? Они крохотные или большие, длинные или тонкие, тяжелые или прямые, округлые или какие-то еще? Пожелай мы составить наглядное представление о четырехмерной внепространственной сущности, в качестве образца превосходно подошла бы человеческая мысль.

Все было бы намного проще, сумей мы опровергнуть существование психического. Но здесь вмешивается непосредственный опыт, утверждающий наличие чего-то, что укоренено в нашей измеримой, постижимой, трехмерной реальности, чего-то, что загадочным образом отличается от нее во всех отношениях и в каждом проявлении, но все-таки ее отображает. Психическое можно рассматривать как математическую точку и одновременно вселенную с обилием зафиксированных на месте звезд. Неудивительно, что для неразвитого ума такая парадоксальная сущность приобретала свойство божественности. Если душа не занимает место в пространстве, то она и не привязана к телу. Тело умирает, но может ли исчезнуть нечто незримое и бестелесное? Кроме того, душа и жизнь существуют до появления «Я», а когда «Я» исчезает, например, во сне или в беспамятстве, жизнь и душа продолжают существовать, о чем свидетельствуют наши наблюдения за другими людьми или сновидения. Почему бы обыденному уму, который сталкивается с таким опытом, отрицать обитание души вне тела? Лично я вовсе не усматриваю в этом так называемом суеверии нелепицы – не больше, чем в выводах исследователей о наследственности или инстинктах.

Нетрудно понять, почему некое высшее или даже божественное знание приписывалось ранее душе, если мы вспомним, что в древних культурах, начиная с первобытных времен, люди всегда обращались к сновидениям и видениям наяву как к источникам познания. Очевидно, что бессознательное содержит сублиминальные восприятия, размах которых поистине грандиозен. Признавая это обстоятельство, первобытные общества использовали видения и сновидения как важные источники сведений о мире. На этом психологическом основании строились могущественные и стойкие древние цивилизации, например, в Индии или в Китае, которые создавали собственные учения о самопознании, доводимые до высочайшей степени утонченности, как философской, так и практической.

Почитание бессознательного психического как источника познания нисколько не является заблуждением, вопреки мнению западного рационализма. Мы склонны считать, что всякое знание в конечном счете приходит извне. Но сегодня мы знаем наверняка, что бессознательное обладает содержанием, которое обеспечило бы мгновенный и обильный приток знаний, сумей мы его осознать. Современные исследования животных инстинктов, например, у насекомых, предлагают богатейший свод эмпирического материала, из которого следует, что, веди себя человек при известных условиях подобно некоторым насекомым, он обрел бы, пожалуй, бо`льшую, в сравнении с текущей, сознательность. Нельзя, естественно, никак доказать, что насекомые обладают осознанным знанием, но здравый смысл не позволяет усомниться в том, что бессознательные образцы их поведения являются психическими функциями. Точно так же человеческое бессознательное содержит все образцы жизни и поведения, унаследованные нами от предков, и каждый ребенок наделяется готовой к использованию системой адаптированной психической функциональности еще до появления у него сознания. В сознательной жизни взрослого человека та же самая бессознательная инстинктивная активность наблюдается постоянно. В нее как бы изначально заложены все функции сознательной психики. Бессознательное воспринимает, ставит цели и мыслит, подобно сознательному разуму. Мы располагаем достаточными свидетельствами этого благодаря психопатологии и исследованиям сновидений. Лишь в одном отношении отмечается существенное различие между сознательным и бессознательным функционированием психики: сознание, при всей своей сосредоточенности и интенсивности, сиюминутно и обучается на постижении момента, в непосредственном поле внимания; кроме того, ему по понятным причинам доступен только материал, отражающий сугубо индивидуальный опыт за несколько десятилетий. Больший объем «памяти» появляется исключительно искусственными способами; сохраняется он преимущественно благодаря печати на бумаге. Совсем иначе обстоит дело с бессознательным. Оно не является ни сосредоточенным, ни интенсивным, оно тяготеет к смутности, предельно экстенсивно и может самым парадоксальным образом сопоставлять разнородные элементы. Также оно содержит, помимо невообразимого множества сублиминальных впечатлений, знания, накопленные поколениями предков, которые самим своим существованием вносили вклад в дифференциацию видов. Если бы было возможно персонифицировать бессознательное, мы могли бы представить этакое коллективное человеческое существо, объединяющее черты обоих полов, молодости и старости, рождения и смерти, располагающее, в силу владения некоторым опытом за период от одного до двух миллионов лет, практически бессмертием. Существуй такой человек в реальности, он был бы выше всех временных изменений, и настоящее значило бы для него не больше и не меньше, чем любой год в сотом тысячелетии до Рождества Христова; ему снились бы вековые сны, и он, по причине своего неограниченного опыта, был бы непревзойденным предсказателем. Он проживал бы несметное число раз жизнь индивидуума, семьи, племени, народа; обладал бы глубочайшим пониманием жизненного смысла ритмов становления, цветения и упадка.

К сожалению – или, напротив, к счастью, – такой человек спит. Во всяком случае, нам кажется, что коллективное бессознательное, предстающее в сновидениях, совершенно не осознает своего содержания, хотя, конечно, мы не можем быть в этом уверены, как в истории с насекомыми. Вдобавок коллективное бессознательное выглядит не личностью, а скорее чем-то вроде бесконечного потока или даже океана образов и форм, что вплывают в сознание во сне или при аномальных душевных состояниях.

Не стоит даже пытаться представить эту необъятную систему опыта в бессознательном психическом как иллюзорную, ибо наше видимое и осязаемое тело само есть ровно такая же система. Оно до сих пор хранит в себе следы древнейшего развития, и есть, несомненно, нечто цельное, функционирующее целенаправленно, поскольку иначе мы бы просто не смогли жить. Никому не придет на ум считать бессмыслицей сравнительную анатомию или физиологию, и по той же причине мы не вправе отвергать как погоню за иллюзиями исследование коллективного бессознательного или отказываться признавать бессознательное важнейшим источником познания.

Извне психическое видится сущностным отражением внешних событий, оно не только ими вызывается, но и как будто порождается. Также нам кажется с первого взгляда, что бессознательное возможно объяснять исключительно извне, причем через сознание. Хорошо известно, что это попытался сделать Фрейд, но в своем начинании он мог преуспеть, лишь будь бессознательное чем-то таким, что оживает с индивидуальным бытием и сознанием индивидуума. Но истина в том, что бессознательное есть всегда, оно возникает до конкретного человека, как система унаследованного психического функционирования, дошедшая до нас с незапамятных времен. Сознание же – позднерожденный потомок бессознательного психического. Было бы, полагаю, абсурдным пытаться истолковывать жизнь предков сквозь взгляд дальних потомков, и столь же ошибочно, по моему мнению, воспринимать бессознательное как производное от сознания. Скорее, мы приблизимся к истине, если будем думать наоборот.

Такова была точка зрения былых времен, когда, ведая о неслыханных богатствах опыта, скрытых за порогом эфемерного индивидуального сознания, люди искренне верили, что индивидуальная душа полностью зависима от мировой духовной системы. Это была не просто гипотеза: люди нисколько не сомневались в том, что данная система есть сущность, обладающая волей и сознанием, – или даже личность, которую именовали Божеством, высшим проявлением реальности. Для них Божество было предельной реальностью, первопричиной, единственным объяснением существования человеческой души. Этой гипотезе можно подыскать психологическое обоснование, ведь вполне очевидно, что почти бессмертная сущность, чей опыт почти бесконечен, должна, особенно в сравнении с человеком, представляться божественной.

Ранее я уже обозначил суть проблемы для психологии, которая не обращается к физическому миру за объяснениями, но взывает к миру духовному, где перводвигателем выступает не материя с ее свойствами и не какое-то энергетическое состояние, а Божество. На этой развилке возникает искушение, которому поддалась современная натурфилософия, назвать Богом энергию или élan vital [74] и тем самым слить воедино дух и природу. Пока подобные манипуляции остаются уделом невнятных поисков спекулятивной философии, они не сулят опасности. Но если перенести это воззрение в приземленную область практической психологии, где плодотворны лишь эмпирические объяснения, то вскоре мы окажемся вовлеченными в круговращение безнадежных затруднений. Мы ведь предаемся психологии не потому, что преследуем сугубо академические интересы, и не потому, что ищем объяснений, никак не связанных с повседневной жизнью. Нас интересует именно практическая психология, приносящая конкретные результаты, то есть та, которая объясняет события способом, оправданным по своим последствиям для пациентов. В практической психотерапии мы стремимся подготовить людей к жизни и потому не вольны придумывать теории, которые игнорируют наших пациентов и могут даже им навредить. Встает вопрос, порой приобретающий значение жизненно важного: выстраивать ли наши объяснения на «физисе» [75] или на духе? Нельзя забывать о том, что, с естественно-научной точки зрения все духовное иллюзорно, а духу, в свою очередь, нередко приходится отвергать и преодолевать назойливую физическую явь ради утверждения собственного существования. Если я признаю только естественно-научные ценности и объясняю все на свете физически, то тем самым обесцениваю, торможу или даже останавливаю духовное развитие своих пациентов. Напротив, если я придерживаюсь целиком духовных толкований, то не понимаю «природного» человека, совершаю над ним насилие и лишаю его права на физическое бытие. Немало случаев самоубийства в истории психотерапевтического лечения произошло из-за подобных врачебных ошибок. Меня не слишком заботит, кто есть кто, – является ли энергия Богом или Бог энергией; этого мне знать не дано. Однако я могу и должен давать внятные психологические объяснения.

Современный психолог не в состоянии занять решительно ту или иную позицию, он ощущает себя на распутье между ними, опасно приверженный рассуждениям вроде «с одной стороны… но с другой стороны»; эта ситуация так и манит податься в мелочные оппортунисты. В том, несомненно, и состоит величайшая угроза coincidentia oppositorum [76], интеллектуального избавления от противоположностей. Разве возможен иной результат от придания равной ценности двум противоположным гипотезам, кроме бесформенной и бесцельной неопределенности? В противовес сказанному мы охотно хватаемся за объяснительный принцип в силу его однозначности: он допускает такую точку зрения, которая способна стать точкой отсчета. Безусловно, мы сталкиваемся здесь с трудноразрешимой проблемой – намерены опираться на объяснительный принцип, опосредованный реальностью, но в то же время современный психолог уже не может сводить все на свете к физическим проявлениям бытия, единожды воздав должное психической его стороне. Впрочем, он не может и превозносить дух в ущерб материи, ибо не вправе игнорировать относительную ценность физического бытия. Так что же ему в итоге выбрать?

Размышляя над этим вопросом, я пришел к выводам, которыми и хочу поделиться. Конфликт между природой и духом сам по себе есть отражение парадоксальности психической жизни, у которой имеется как физическая, так и духовная сторона, что кажется противоречием, поскольку мы не в силах понять сущность психического. Всякий раз, когда человеческий разум пытается постичь то, чего не в состоянии опознать целиком, нам приходится, если мы честны с собой, противоречить самим себе, приходится признавать предмет своего непонимания во всей его противоречивости, дабы хоть как-то в нем разобраться. Конфликт между физическим и духовным лишь показывает, что психическая жизнь как таковая есть нечто, неподвластное постижению. Не подлежит сомнению, что она дается нам в непосредственном опыте. Все, что я воспринимаю, психично. Даже физическая боль является психическим образом, который я воспринимаю; мои чувственные ощущения, навязывающие мне пространственный мир непроницаемых объектов, суть психические образы, которые и составляют мой непосредственный опыт, ибо они единственные присутствуют в сознании. Моя собственная психика преображает и фальсифицирует реальность, причем до такой степени, что я вынужден прибегать к искусственным вспомогательным средствам для определения того, каковы объекты вне меня самого. Тогда-то я выясняю, что звук – это колебание воздуха такой-то частоты, а цвет – это волна света такой-то длины. В действительности мы настолько поглощены психическими образами, что вообще не можем проникнуть в суть внешних по отношению к нам объектов. Все наше знание сводится к психической материи, которая одна доступна нам и является предельно реальной. Вот какова реальность, с которой работает психолог, – реальность психического.

Если попробовать развернуть это понятие, нам покажется, что отдельные психические элементы или образы порождаются «материальным» окружением, к которому принадлежат наши тела, а другие, не более и не менее реальные элементы, происходят из так называемого «духовного» источника, как будто принципиально отличного от физической среды. Воображаю ли я автомобиль, который хочу купить, или стараюсь представить, в каком состоянии пребывает душа моего покойного отца (то есть заботит ли меня внешний факт или некая мысль) – то и другое будет психическим событием. Различие между ними в том, что первое соотносится с физическим миром, а второе – с миром духовным. Если наложить представление о реальности на плоскость психического (где реально лишь оно само), конфликт между природой и духом как противоречивыми объяснительными принципами будет исчерпан. Каждый сделается всего-навсего обозначением конкретного источника психических элементов, которые заполняют поле моего сознания. Обжигаясь в пламени, я не ставлю под сомнение реальность огня, тогда как в страхе перед появлением призраков я утешаю себя мыслью, что призраки – это просто иллюзия. Но огонь является психическим образом физического процесса, суть которого мне неведома, и точно так же мой страх перед призраками есть психический образ из духовного источника, ничуть не менее реальный – ведь он внушает мне неподдельный страх, а огонь причиняет боль. Что касается психического процесса, провоцирующего страх перед призраками, его природа для меня скрыта, как и природа материи. Мне не приходит в голову объяснять огонь иначе, нежели через химические или физические понятия, и точно так же я не пытаюсь объяснять свой страх перед призраками иначе, нежели через психические процессы.

Тот факт, что непосредственный опыт дается нам только психически и что непосредственно постигаемая реальность поэтому может быть только психической, объясняет, почему для первобытного человека духи и магические воздействия столь же реальны, что и физические события. Первобытный человек еще не разделил свой исходный опыт на противоречивые составляющие. В его мире дух и материя пронизывают друг друга, а боги продолжают бродить по лесам и полям. Дикарь подобен ребенку, родился пока не целиком, заперт пока в своей душе, как во сне, пребывает в мире, не замутненном теми затруднениями в понимании, какие свойственны зачаткам разума. Когда этот примордиальный мир распадается на «дух» и «природу», Запад присваивает себе именно «природу», в которую склонен верить по своему темпераменту, а потому все больше запутывается в ней с каждым новым и болезненным усилием обрести духовность. Восток же, с другой стороны, признает превосходство духа и объясняет материю как иллюзию (Майя [77]), в азиатской грязи и нищете мечтая о возвышенном. Но ведь планета одна, и человечество на ней одно, следовательно, Восток и Запад не могут поделить мир пополам. Психическая реальность существует в своем изначальном единстве и ожидает, пока человек достигнет такого уровня сознания, когда уже не будет верить в одно и отрицать другое, когда станет признавать обе составляющие как единое психическое.

На идею психической реальности, будь она признана обществом, можно было бы указывать как на важнейшее достижение современной психологии. Мне представляется, что всеобщее признание этой идеи – лишь вопрос времени. Рано или поздно ее примут, ибо лишь она позволяет нам понимать разнообразные проявления психического во всей их самобытности. Без нее нам неизбежно придется объяснять наш психический опыт способами, которые будут грубым насилием над доброй половиной психических элементов, а с помощью этой идеи мы сумеем воздать должное той стороне психической жизни, что выражает себя в суевериях и мифологии, в религии и философии. Эту сторону психического нельзя недооценивать. Истина, взывающая к органам чувств, может удовлетворить рассудок, однако она никоим образом не затрагивает смысл человеческой жизни и наши истинные чувства. При этом очень часто именно чувство определяет выбор между добром и злом; если оно не приходит на помощь рассудку, последний обыкновенно оказывается бессильным. Неужели рассудок и благие намерения уберегли нас от мировой войны или какой-то иной катастрофической глупости? Порождал ли рассудок какие-либо великие духовные и социальные перевороты, будь то, например, переход от античности к средневековью или стремительное распространение исламской культуры?

Будучи врачом, я, разумеется, не вовлечен прямо в решение этих животрепещущих вопросов, а лечу больных. До недавнего времени медицина исходила из предположения, что болезнь нужно трактовать и лечить саму по себе; однако сейчас слышны голоса, объявляющие такой подход ошибочным и зовущие лечить не саму болезнь, а больного человека. Те же требования предъявляются ныне к лечению душевных недугов. Мы все решительнее переносим внимание со зримых заболеваний на человека в его целостности. Мы начали понимать, что психические страдания не являются четко локализуемыми и строго вычленяемыми, что это симптомы ложной установки, принимаемой личностью. Поэтому бессмысленно рассчитывать на подлинное исцеление благодаря лечению, которое затрагивает саму болезнь; лечить нужно личность в целом.

Вспоминается в этой связи крайне поучительный случай. Некий чрезвычайно разумный молодой человек составил подробное описание своего невроза, обстоятельно изучив специализированную медицинскую литературу. Он принес мне плоды своих изысканий в виде превосходно написанной монографии, пригодной к публикации, и попросил объяснить, почему, несмотря на этот труд, до сих пор не исцелился, хотя вроде бы давно должен был это сделать. По прочтении рукописи я вынужден был признать, что, если исходить из понимания каузальной структуры невроза, юноша и вправду должен быть здоров. Но, поскольку болезнь никуда не делась, следовало допустить, что его жизненная установка в чем-то принципиально ошибочна, пускай симптомы этого и не показывают. Приступив к лечению, я обратил внимание на тот факт, что юноша частенько проводил зиму в Ницце или Санкт-Морице. Я уточнил, кто, собственно, оплачивает эти поездки, и в разговоре выяснилось, что любившая его бедная учительница народной школы едва не уморила себя голодом, чтобы дать юноше возможность побывать на зимнем курорте. Подспудное желание ощутить угрызения совести и объясняло невроз, а также и то обстоятельство, почему все его научные изыскания оказались тщетными. Принципиальная ошибка заключалась в нравственной установке. Юноша счел мой подход в высшей степени ненаучным, ведь мораль не имеет никакого отношения к науке. Сам он считал, что аморальность, которой он в глубине души стыдился, преодолима посредством научного мышления, и не признавал никакого конфликта, ибо возлюбленная давала ему деньги по собственной воле, без принуждения.

С научной точки зрения можно относиться к этому как угодно, но факт остается фактом: подавляющее большинство цивилизованных людей не в силах мириться с подобным поведением. Нравственная установка – это реальный фактор, с которым необходимо считаться психологу, чтобы не допускать трагических ошибок. Также ему надлежит помнить о том, что определенные религиозные убеждения, со стороны неразумные, являются жизненной необходимостью для множества людей. Перед нами снова встают психические реалии, способные вызывать и излечивать душевные заболевания. Сколь часто я слышал от пациента: «О, если бы я только знал, что моя жизнь имеет какой-либо смысл или цель! Тогда бы не понадобилось себя изводить!» Богат такой пациент или беден, имеет семью или нет, достиг чего-то или нет – все это ничего для него не меняет, поскольку внешние обстоятельства не придают смысл его жизни. Скорее, здесь следует говорить об иррациональной потребности в так называемой духовной жизни, а тому, как ее утолять, не учат ни в университетах, ни в библиотеках, ни даже в церквях. Пациент отвергает то, что предлагается там, ибо все это предназначено для головы, но не для сердца. В таких случаях признание важности духовного фактора со стороны врача жизненно необходимо, а бессознательное пациента приходит нам на помощь, выражая эту витальную потребность в сновидениях, преимущественно религиозных по содержанию. Отвергать духовный источник таких сновидений – значит лечить неправильно и обрекать себя на неудачу.

Общие представления о духовной природе суть неотъемлемые составляющие психической жизни. Мы обнаруживаем их у всех народов, обладающих более или менее артикулированным сознанием. Их частичное отсутствие или отрицание этих представлений цивилизованными людьми следует трактовать как признак вырождения. В ходе своего развития до настоящего времени психология рассматривала психические процессы в основном по их физической каузальности, но ее задача на будущее – это исследование духовной обусловленности данных процессов. Правда, естественно-научное изучение души сегодня остается на уровне естественной науки тринадцатого столетия. Мы едва приступили к научному осмыслению духовного опыта.

Если современная психология и может похвастаться срыванием каких-либо покровов с психического, то речь должна идти о вуали, скрывавшей от исследователей биологическую сторону психического. Можно сравнить нынешнее положение дел в психологии с состоянием медицины в шестнадцатом столетии, когда началось изучение анатомии, но когда еще никто не имел ни малейшего представления о физиологии. Точно так же духовная сторона психического известна сегодня крайне обрывочно. Мы узнали, что в психическом происходят некие духовные процессы трансформации, которые, например, отражаются за подробно описанными обрядами инициации у первобытных людей или в особых состояниях, вызываемых йогой. Однако мы ничуть не преуспели в постижении правил этих трансформаций. Мы знаем только, что многие неврозы возникают из-за нарушения этих процессов. В психологических исследованиях еще предстоит сорвать обилие покровов с человеческой психики, которая по-прежнему неприступна, подобно всем сокровенным тайнам жизни. Мы можем лишь рассказывать о том, что пытались сделать и чего надеемся добиться в будущем, рассчитывая все-таки приблизиться к разгадке этой великой тайны.

Реальное и сверхреальное

Впервые опубликовано в журнале «Der Querschnitt», XII, Берлин, декабрь 1932 г.

Реальное и сверхреальное

Я ничего не знаю о «сверхреальности». Все, что я могу знать, содержит в себе реальность, ведь все, что воздействует на меня, является реальным и фактическим. Если нечто на меня не действует, то я его не замечаю и, следовательно, не могу ничего о нем знать. Следовательно, я могу утверждать что-либо только о реальных объектах, но не о том, что является нереальным, сверхреальным или субреальным. Если, конечно, кому-то не придет на ум ограничить понятие реальности таким образом, чтобы качество реального было применимо лишь к отдельному фрагменту мировой реальности. Такое сведение реального до так называемой материальной или конкретной реальности объектов, воспринимаемых в ощущениях, есть плод специфического способа мышления – того самого, что лежит в основе «надежного здравомыслия» и обыденного использования языка. Это мышление опирается на знаменитый принцип «Nihil est in intellectu quod non antea fuerit in sensu» [78], пускай в нашем разуме много такого, чего нельзя вывести из ощущений. Согласно этой точке зрения, «реально» все, что поступает или якобы поступает, непосредственно или опосредованно, из внешнего мира, доступного нам через ощущения.

Такая ограниченная картина мира отражает односторонность западного человека, вину за которую очень часто и несправедливо возлагают на греческий интеллект. Сведение мира к материальной реальности вырезает чрезвычайно большой кусок реального как целого, но он все равно остается лишь фрагментом, а вокруг него простирается сумрак, который следовало бы назвать нереальным или сверхреальным. Подобная узкая перспектива чужда восточному взгляду на мир, который вследствие этого не нуждается в каком-либо философском понятии сверхреальности. Наша произвольно ограниченная реальность постоянно находится под угрозой «сверхчувственного», «сверхъестественного», «сверхчеловеческого» и целого множества других факторов. Восточная реальность включает в себя все перечисленное как данность. Для нас зона нарушений начинается уже с понятия «психическое». В нашей реальности психическое не может быть ничем иным, кроме как плодом стороннего вмешательства, исходным следствием физических причин, «секрецией мозга» или чем-то, не менее «вкусным». Одновременно этому придатку материального мира приписывается сила тянуть себя, так сказать, за волосы, не только проникать в тайны физического мира, но также, в облике «разума», познавать самое себя. При этом за ним признается лишь положение косвенной (indirekte) реальности.

«Реальна» ли мысль? Может быть, при таком-то образе мышления, но лишь постольку, поскольку она относится к чему-то, что может быть воспринято чувствами. Если же нет, то мысль считается «нереальной», «вздорной», «фантастической» и т. д., то есть объявляется несуществующей. На практике это происходит постоянно, несмотря на философскую чудовищность такой трактовки. Мысль была и есть, пусть для нее отсутствует осязаемая реальность; она даже обладает следствиями, иначе ее никто бы не заметил. Но, поскольку крошечное слово «есть» наш способ мышления соотносит с чем-то материальным, «нереальная» мысль вынуждена довольствоваться существованием в призрачной сверхреальности, то бишь в нереальности. При этом мысль оставляет неоспоримые следы своего присутствия; возможно, мы ею чрезмерно увлеклись и тем самым слегка опустошили свой банковский счет.

Наше практическое представление о реальности, по всей видимости, нуждается в пересмотре. Это настолько очевидно, что даже популярная литература начинает включать всевозможные виды «сверх понятий» в свой запас расхожих выражений. Мне это явление, безусловно, приятно, поскольку и вправду что-то не совсем в порядке с тем способом, каким мы смотрим на мир. Крайне редко в теории и почти никогда на практике мы вспоминаем, что сознание не имеет прямого отношения ни к каким материальным объектам. Мы не воспринимаем ничего, кроме образов, косвенно передаваемых нам сложным нервным аппаратом. Между нервными окончаниями чувственных органов и образом, который возникает в сознании, располагается бессознательный процесс, преображающий физический факт света, например, в психический образ «свет». Без этого затейливого бессознательного процесса трансформации сознание не смогло бы воспринять ничего материального.

Вследствие сказанного то, что видится нам непосредственной реальностью, на самом деле состоит из тщательно обработанных образов; более того, мы сами живем непосредственно и исключительно в мире образов. Чтобы определить, хотя бы приблизительно, реальную природу материальных объектов, нам необходимы детальный аппарат и сложные процедуры химии и физики. Эти дисциплины – фактически инструменты, посредством которых человеческий интеллект может приподнять обманчивую завесу образов и заглянуть в не-психический мир.

То есть мир, который мы видим, далек от материального; это психический мир, который позволяет делать только косвенные и гипотетические умозаключения относительно реальной природы материи. Лишь психике присуща непосредственная реальность, и сюда относятся все формы психического, даже «нереальные» идеи и мысли, которые не имеют никакого отношения к чему-либо «внешнему». Мы можем называть их «воображением» или «бредом», но это никоим образом не снижает их значимости. По сути, нет такой «реальной» мысли, которая не могла бы порой оттесняться мыслью «нереальной», что доказывает силу последней, которая может оказаться действеннее первой. Куда опаснее любых физических угроз чудовищные последствия бредовых идей, которым, тем не менее, наше ослепленное миром сознание отказывает в какой бы то ни было реальности. Наши превозносимый разум и беспредельно переоцененная воля порой совершенно бессильны перед лицом «нереальных» мыслей. Мировые силы, правящие всем человечеством, к добру или к худу, суть бессознательные психические факторы; именно они приводят в действие сознание и тем создают sine qua non условие существования какого бы то ни было мира вообще. Мы погружены в мир, созданный нашей собственной психикой.

На основании всего этого мы можем судить о масштабах ошибки, допускаемой западным сознанием, которое отводит психическому роль реальности, производной от физических причин. Восток мудрее, ибо там считают, что сущность всего на свете зиждется на психическом. Между неведомыми сущностями духа и материи стоит реальность психического – или психическая реальность, единственная реальность, которую мы способны воспринимать непосредственно.

Душа и смерть

Впервые опубликовано в журнале Europäische Revue (Берлин, апрель 1934). Сокращенный вариант под названием «О психологии умирания» увидел свет в выпуске 269 газеты Münchner Neueste Nachrichten от 2 октября 1935 г. В книжной форме статья полностью напечатана в сборнике «Реальность психического» (Цюрих, 1934).

Душа и смерть

Меня нередко спрашивают, что я думаю о смерти, этом бесспорном завершении индивидуального существования. Смерть для нас в целом – это попросту конец. Это точка в жизни, которая зачастую ставится еще до окончания фразы, а за нею – лишь воспоминания и последствия твоей кончины для других. Впрочем, для самого человека песок высыпается из часов, катящийся камень останавливается. Когда мы смотрим в лицо смерти, жизнь всегда предстает перед нами в виде иссякающего потока или часов, некогда заведенных и теперь готовых вот-вот замереть. Мы никогда столь полно не воспринимаем это окончательное «исчерпание хода», как воочию наблюдая последние минуты человеческой жизни, и никогда вопрос о смысле и ценности жизни не становится более настоятельным и более мучительным, чем когда мы видим последний вздох тела, за мгновение до этого еще живого. Насколько иным представляется нам смысл жизни, когда мы видим молодого человека, стремящегося к отдаленной цели и строящего свое будущее, и сравниваем его с неизлечимым инвалидом или со стариком, неохотно и бессильно сходящим в могилу! Юность, как нам нравится думать, обладает целью, будущим, смыслом и ценностью, тогда как приближение конца – это всего-навсего бессмысленная остановка. Если молодой человек испытывает страх перед внешним миром, жизнью и будущим, то каждый из нас найдет этот страх достойным сожаления, нелепым, невротическим; на юношу будут смотреть как на того, кто трусливо уклоняется от жизни. Но когда стареющий человек втайне содрогается и даже смертельно боится мысли, что жить ему осталось недолго по всем разумным ожиданиям, это находит мучительный отклик в наших сердцах; мы отворачиваемся и переводим разговор на какую-нибудь другую тему. Оптимизм, с которым мы судим юношу, здесь нам отказывает. Естественно, мы располагаем запасом подходящих к случаю банальностей, которыми время от времени, особенно не задумываясь, делимся с ближними: «Каждый когда-нибудь умрет», «Нельзя жить вечно» и т. п. Но в одиночестве среди ночи, когда вокруг так темно и тихо, что ничего не слышно и не видно, кроме собственных мыслей, прибавляющих и вычитающих годы, нам вспоминается длинная череда тех малоприятных фактов, которые безжалостно указывают, как далеко вперед сдвинулась стрелка часов; медленно и неотвратимо надвигается стена мрака, которая в конечном счете поглотит все, что я люблю, чем владею, чего желаю, на что надеюсь и за что борюсь. Вот тогда все наши глубокие размышления о жизни незаметно исчезают в каком-то неведомом потайном укрытии, а к тому, кто не спит, приходит ужас, окутывая плотным одеялом.

Многие в юности испытывают в глубине души панический страх перед жизнью (хотя в то же самое время жадно ее желают), и еще больше пожилых людей испытывают точно такой же страх перед смертью. Я знал тех, кто в молодости откровенно боялся жизни и кто впоследствии ничуть не меньше страдал от страха перед смертью. Когда они были молоды, о них говорили, что им свойственно инфантильное сопротивление естественным требованиям жизни; трезво глядя на мир, следовало бы сказать то же самое о них в старости, поскольку их страшит сходное естественное условие жизни. Мы настолько убеждены, что смерть – это просто конец какого-то процесса, что нам обыкновенно не приходит на ум трактовать смерть как некую цель, как ее достижение, хотя в молодости, в пору расцвета, мы без малейшего трепета ставим цели и воображаем достижения.

Жизнь есть энергетический процесс. Подобно всякому другому аналогичному процессу, она принципиально необратима, а потому направлена к некоторой цели. Эта цель – состояние покоя. В конечном счете все, с нами происходящее, является следствием изначального нарушения состояния вечного покоя, которое беспрестанно пытается восстановиться. Жизнь телеологична par excellence [79], это внутреннее стремление к цели, и живой организм представляет собой систему направленных целей, которые ищут реализации. Пределом всякого процесса является его цель. Любой энергетический поток подобен бегуну, который прилагает величайшие усилия и всемерно себя изводит ради достижения цели. Юношеская тоска по миру и жизни, стремление к осуществлению высоких упований и отдаленных целей – очевидное телеологическое побуждение, которое мгновенно превращается в страх перед жизнью, в невротическое сопротивление, в депрессии и фобии, если на мгновение застревает в прошлом или уклоняется от риска, без которого незримая цель не может быть достигнута. С обретением зрелости, в наивысшую пору биологического существования, жизнь ни в каком смысле не останавливается. Столь же интенсивно и неумолимо, как рвалась вперед до наступления среднего возраста, она движется вниз, ведь цель больше не на вершине, а в долине, откуда начиналось восхождение. Кривая жизни подобна параболической траектории пули, которая, будучи выведена из первоначального состояния покоя, поднимается вверх и затем снова возвращается к состоянию неподвижности.

Впрочем, психологическая кривая жизни не всегда соответствует этому закону природы. Порой расхождение начинает ощущаться уже на ранних стадиях жизненного пути. Биологически пуля летит вверх, но психологически задерживается. Мы тащимся следом за своим возрастом, цепляемся за детство, как бы не в силах от него оторваться. Мы останавливаем стрелки часов и воображаем, что тем самым остановили время. Когда, после некоторой задержки, мы наконец достигаем вершины, то психологически присаживаемся отдохнуть и, даже видя, как мы сами скользим вниз по склону, все равно бросаем тоскливые взоры на покоренный пик. Раньше страх служил препятствием для жизни, а теперь он точно так же стоит на пути смерти. Можно даже признать, что страх перед жизнью удерживал нас на пути вверх, но именно благодаря этой задержке мы настаиваем на своем праве подольше побыть на вершине, которой достигли. Пускай не приходится сомневаться, что, сколько бы мы ни сопротивлялись (о чем теперь горько жалеем), жизнь все равно возьмет свое, мы игнорируем это обстоятельство и не прекращаем своих попыток ее остановить. В результате наша психология утрачивает свою естественную основу. Сознание как бы повисает в воздухе, а кривая параболы идет вниз все быстрее и быстрее.

Естественная жизнь есть питательная почва для души. Всякий, кто не в силах идти с жизнью заодно, словно остается висеть в воздухе, застывший и неподвижный. Вот почему столько людей в старости будто деревенеет: они оглядываются на прошлое, они цепляются за него, тайно изнемогая от страха смерти. Они отстраняются от жизненного процесса, по крайней мере психологически, и потому как бы превращаются в ностальгические соляные столпы с яркими воспоминаниями о юности, но без живого восприятия настоящего. С середины жизни и далее лишь тот остается по-настоящему живым, кто готов умирать вместе с жизнью. Ведь в заветный час жизненного полудня парабола меняет направление на противоположное и рождается смерть. Вторая половина жизни знаменует собой не восхождение, не развертывание, не возрастание и переизбыток жизненных сил, но смерть, поскольку целью жизни является конец. Отрицание жизненного предназначения равнозначно отказу принять завершение жизни. То и другое выражают нежелание жить, а нежелание жить тождественно нежеланию умирать. Рост и упадок образуют единую кривую.

При любой возможности наше сознание отказывается приспосабливаться к этой неоспоримой истине. Обыкновенно мы цепляемся за наше прошлое и продолжаем пребывать в иллюзии молодости. Быть старым в высшей степени непопулярно. Никто как будто не считает, что не быть в состоянии стареть так же нелепо, как не быть в состоянии вырасти из детских штанишек. Инфантильный мужчина тридцати лет, разумеется, вызывает сожаление, зато моложавый семидесятилетний старик разве не восхитителен? Но перед нами две перверсии, два напрочь лишенных жизненного стиля психологических чудовища. Молодой человек, который не сражается и не побеждает, упускает лучшее время своей молодости, а старик, который не ведает, как внимать журчанию ручьев, что сбегают с горных вершин в долины, не постигает смысла жизни; он подобен духовной мумии, застывшему реликту прошлого. Он стоит в стороне от жизни, механически воспроизводя себя вплоть до последней мелочи.

Наше относительное долголетие, если опираться на современную статистику, есть результат цивилизации. Для первобытных племен совершенно нехарактерно умирать в глубокой старости. К примеру, когда я побывал среди племен Восточной Африки, то видел очень мало мужчин с седыми волосами, переваливших за шестьдесят лет. Те немногие, которые мне встречались, были по-настоящему старыми: казалось, они всегда были такими, потому что настолько полно приспособились к своему возрасту. Они были именно тем, кем были, – во всех отношениях. Между тем мы в целом лишь более или менее являемся теми, кем действительно являемся. Словно наше сознание каким-то образом оторвалось от своих естественных корней и с тех пор не знает, как приноровиться к ритму природы. Поневоле кажется, что мы страдаем от высокомерия сознания, обманом убедившего нас поверить, что наше жизненное время – простая иллюзия, которую можно изменять по личному желанию. (Спрашивается, откуда наше сознание получило способность противоречить природе? Что может означать этот его произвол?)

Подобно пуле, летящей к своей цели, жизнь завершается в смерти. Даже восхождение и расцвет – лишь ступени и средства для достижения жизненной цели. Эта парадоксальная формула является не более чем логическим выводом из того факта, что жизнь стремится к цели и определяется посредством цели. Не думаю, что повинен в данном случае в игре с силлогизмами. Мы присваиваем восхождению цель и смысл, но почему бы не поступать сходным образом и в отношении спуска? Рождение человеческого существа богато смыслами, так почему же должно быть иначе со смертью? Двадцать лет и более растущий человек готовится к полному раскрытию своей индивидуальности, так почему бы человеку пожилому двадцать лет и более не подготавливать себя к смерти? Разумеется, благодаря расцвету мы чего-то достигаем, что-то свершаем и чем-то обладаем. Но чего мы достигаем через смерть?

Здесь, вопреки очевидным ожиданиям, я вовсе не намерен неожиданно извлекать из своего кармана веру и приглашать читателя сделать то, чего никто не способен сделать, – а именно, уверовать во что-то. Должен признаться, что и сам никогда ничего подобного не делал. Поэтому я ни в коем случае не стану утверждать сейчас, что мы должны поверить, будто смерть есть второе рождение, ведущее к продолжению жизни за смертью. Зато стоит, по крайней мере, упомянуть, что consensus gentium [80] определило взгляд на смерть, безусловно выражаемый всеми великими религиями мира. Пожалуй, можно даже сказать, что большинство религий представляет собой сложные системы приготовления к смерти, причем до такой степени, что жизнь, в согласии с моей парадоксальной формулой, действительно не имеет никакого иного значения, кроме как приготовления к окончательной цели, то есть смерти. В обеих из величайших живых религий, христианстве и буддизме, смысл существования обретается через его итог.

С эпохи Просвещения развивалась иная точка зрения на природу религии, и она, при всей ее типично рационалистической ошибочности, заслуживает упоминания, поскольку получила широкое распространение. Согласно этой точке зрения, все религии подобны философским системам и как таковые измылены, что называется, из головы. Предполагается, что когда-то кто-то придумал Бога и различные догматы, тем самым обведя человечество вокруг пальца при помощи этой фантазии по поводу «исполнения желаний». Но такое мнение опровергается тем психологическим фактом, что голова – специфически неподходящий орган тела, если мы говорим об источниках религиозных символов. Эти символы приходят вовсе не из головы; возможно, они рождаются в сердце; наверняка можно утверждать, что они появляются из глубинного слоя психического, который ничуть не похож на сознание, всегда остающееся наверху. Вот почему религиозные символы носят недвусмысленно «откровенческий» характер: это, как правило, спонтанные плоды бессознательной психической деятельности. Они вообще не придумываются; наоборот, на протяжении тысячелетий они развивались, подобно растениям, как естественные проявления человеческой психики. Даже в наши дни мы наблюдаем, как у отдельных людей непроизвольно возникают подлинные и действенные религиозные символы, прорастающие из бессознательного, словно некие чудесные цветы, а сознание пребывает в замешательстве и гадает, как ему поступать с этими цветами. Можно без особых затруднений установить, что эти индивидуальные символы по своим формам и содержанию происходят от того же бессознательного разума, или «духа» (как ни назови этот источник), что и великие религии человечества. Опыт убедительно доказывает, что религии ни в каком отношении не являются сознательными построениями; они приходят к нам из естественной жизни бессознательного психического и тем или иным способом придают ему адекватное выражение. Это объясняет их повсеместное распространение и огромное влияние на человечество в истории нашего вида, которое оставалось бы непонятным, не будь религиозные символы, по самой скромной оценке, истинами о психологической природе человека.

Очень многие люди, насколько я знаю, затрудняются с толкованием слова «психологический». Предупреждая критику, замечу: никто не знает, что такое «психическое», и ничуть не больше известно о том, насколько далеко распространяются границы «психического» в природе. Посему психологическая истина настолько же хороша и приемлема, насколько приемлема истина физическая, которая ограничивается материей, тогда как первая пытается постичь психическое.

Consensus gentium выражает себя посредством религий и, как мы видели, вполне соответствует моей парадоксальной формуле. Поэтому было бы, наверное, обоснованно для коллективного психического человечества воспринимать смерть как осуществление смысла жизни и как ее цель в самом истинном значении этого слова, а не просто трактовать ее как бессмысленное прекращение существования. Всякий, кто лелеет рационалистическое мнение такого рода, изолирует себя психологически и норовит противоречить основам собственной человеческой натуры.

Последняя фраза содержит фундаментальную истину относительно всех неврозов, поскольку нервные расстройства возникают главным образом из-за отчуждения человека от своих инстинктов, из-за отщепления сознания от некоторых базовых фактов психического. Поэтому рационалистические взгляды неожиданно сближаются с невротическими симптомами. Подобно последним, они отражают искаженное мышление, которое занимает место психологически правильного мышления. Правильное мышление всегда сохраняет связь с сердцем, с глубинами психического, с его стержнем. Ведь, вне зависимости от того, просвещен человек или нет, есть сознание или нет, природа подготовляет себя к смерти. Имей мы возможность наблюдать и фиксировать мысли молодого человека, когда у него есть время и досуг для мечтаний, то нам открылось бы, что, за исключением немногих образов-воспоминаний, его фантазии в основном затрагивают будущее. Фактически большинство фантазий – это предвидения. То есть, по сути, подготовительные акты или даже психические упражнения по взаимодействию с теми или иными будущими реалиями. Если бы мы могли поставить сходный эксперимент с пожилым человеком (разумеется, без его ведома), то, естественно, обнаружили бы, благодаря склонности этого человека смотреть в прошлое, гораздо больше образов-воспоминаний, нежели у юной личности, но при этом мы выявили бы и поразительно многочисленные предвидения, в том числе по поводу смерти. С годами мысли о смерти накапливаются в изрядном количестве. Волей-неволей стареющий человек готовится к кончине. Вот почему я считаю, что сама природа уже подготавливается к концу. С объективной точки зрения совершенно безразлично, как относится к этому индивидуальное сознание. Но субъективно налицо существенное различие – идет ли сознание в ногу с психическим или цепляется за мнения, о которых сердце ничего не знает. Невротик в преклонном возрасте не желает сосредоточиваться на цели смерти, а в юности подавляет фантазии, необходимые для встречи с будущим.

За мою достаточно длительную психологическую практику мне неоднократно выпадал случай наблюдать немалое число людей, чью бессознательную психическую активность удавалось прослеживать вплоть до мгновения физической кончины. Как правило, на приближение конца указывали те символы, которые и в обычной жизни отражают изменения психологического состояния, – это символы второго рождения, будь то перемена места пребывания, путешествия и тому подобное. Нередко у меня получалось на протяжении года выявлять в последовательностях сновидений указания на приближение смерти, причем даже тогда, когда такие мысли не могли быть внушены пациентам внешним влиянием. Следовательно, процесс умирания начинается задолго до фактической смерти. Более того, зачастую смерти предшествуют специфические изменения личности, которые могут намного опережать кончину. В целом я был поражен тем, сколь пренебрежительно относится к смерти бессознательное психическое: как если бы смерть была для него чем-то малозначительным или как если бы нашему психическому было все равно, что произойдет с индивидуумом. Но на самом деле похоже, что бессознательное все-таки живо интересуется самим способом смерти, что выбрана правильная установка сознания. Например, в свое время мне довелось лечить женщину шестидесяти двух лет. Физически она была крепкой и довольно разумной, а свои сны была не в состоянии понять вовсе не из-за недостатка умственных способностей. К сожалению, было слишком очевидно, что она не желала их понимать. Ее сновидения были очень просты – и крайне неприятны. Она возомнила, что является безупречной матерью для своих детей, однако дети отнюдь не разделяли этого мнения, да и сны словно старались убедить ее в обратном. После нескольких недель бесплодных усилий пришлось внезапно прервать лечение вследствие того, что меня призвали на военную службу (дело происходило во время войны). Пациентку между тем поразила неизлечимая болезнь, которая за несколько месяцев приводила к безнадежному состоянию, когда смерть могла наступить в любой миг. Бо`льшую часть времени эта женщина пребывала то ли в бредовом, то ли в сомнамбулическом состоянии; именно в этом необычном ментальном состоянии она спонтанно возобновила аналитическую работу. Она снова заговорила о своих снах и признавалась сама себе во всем том, что с величайшей горячностью отрицала прежде в беседах со мной, а также во многом другом. Эта самостоятельная аналитическая работа продолжалась ежедневно по несколько часов на протяжении приблизительно шести недель. Потом женщина успокоилась почти так же, как пациент в ходе нормального лечения, и умерла.

На основании этого и многих других случаев подобного рода я должен заключить, что наше психическое по меньшей мере не безразлично к умиранию индивидуальности. Побуждение разобраться со всем, что еще не доделано, столь часто замечаемое у умирающих, возможно, указывает на то же самое.

Как такой опыт следует в конечном счете истолковывать – вот вопрос, выходящий за пределы компетентности эмпирической науки, да и за пределы наших интеллектуальных способностей, поскольку для принятия окончательного решения необходимо пройти через реальный опыт смерти. К сожалению, это событие ставит наблюдателя в положение, не допускающее объективного отчета о своих переживаниях и о выводах, из них следующих.

Сознание ограничено узкими рамками на протяжении короткого промежутка времени между возникновением и угасанием, причем этот период жизни человека сокращается на треть из-за физической потребности в сне. Жизнь тела продолжается несколько дольше: она всегда начинается раньше и очень часто прекращается позже, чем функционирование сознания. Начало и конец – неизбежные свойства всех процессов. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что чрезвычайно трудно различить, где заканчивается один процесс и начинается другой, потому что события и процессы начала и окончания сливаются друг с другом и образуют, строго говоря, неразделимый континуум. Мы отделяем один процесс от другого ради их различения и постижения, хорошо сознавая, что, в сущности, всякое разделение произвольно и условно. Эта процедура никоим образом не затрагивает континуума мирового процесса, ибо «начало» и «конец» есть первичные необходимости осознанного познания. Мы можем установить с достаточной уверенностью, что индивидуальное сознание по отношению к нам завершилось. Но означает ли это, что непрерывность психического процесса тоже нарушается? Тут есть место сомнениям, поскольку сегодня утверждать, что психическое неотделимо от мозга, приходится куда осторожнее, чем пятьдесят лет назад. Психология должна сначала усвоить некоторые парапсихологические факты, к чему она едва приступила.

Бессознательное психическое, по всей видимости, обладает свойствами, которые проливают дополнительный свет на его отношения с пространством и временем. Я имею в виду те пространственные и временные телепатические явления, которые, как мы знаем, намного проще игнорировать, нежели объяснить. Здесь наука, если не принимать во внимание редкие достойные похвалы как исключения, избрала тот самый более простой путь игнорирования. Впрочем, надо признать, что лично мне так называемые телепатические способности психического доставили немало головной боли, поскольку модное словечко «телепатия» ничего, по сути, не объясняет. Ограниченность сознания в пространстве и времени настолько велика, что каждый случай, когда эта фундаментальная истина как будто опровергается, должен регистрироваться как событие высочайшей теоретической значимости, ибо он доказывает, что пространственно-временной барьер может быть преодолен. Подспорьем в этом выступало бы психическое, ведь пространство и время соотносятся с ним в лучшем случае как с относительной и обусловленной характеристикой. При определенных обстоятельствах возможен даже прорыв барьеров пространства и времени – именно вследствие существенного качества психического, то есть его относительно транспространственной и трансвременной природы. Потенциальная трансценденция пространства-времени, о которой, как мне кажется, свидетельствует множество данных, имеет столь неизмеримое значение, что она должна была бы побуждать исследовательский дух к дерзновенным усилиям. Увы, текущий уровень развития сознания настолько отстает, что в целом у нас отсутствует научный и интеллектуальный аппарат для адекватной оценки фактов телепатии, насколько те связаны с природой психического. Я упоминаю об этой группе явлений только для того, чтобы подчеркнуть, что представление о неотделимости психического от мозга, то есть о его пространственно-временной ограниченности, не является ныне такой самоочевидной и неопровержимой, как нас до сих пор заставляли верить.

Всякий, кто обладает минимальными познаниями в существующем парапсихологическом материале, подвергнутом тщательной проверке, сразу поймет, что так называемые телепатические явления суть факты, которые невозможно отрицать. Объективный и критический обзор имеющихся данных позволяет заключить, что впечатления формируются так, будто отчасти не существует ни пространства, ни времени. Конечно же, отсюда нельзя делать метафизический вывод, что в мире объектов «самих по себе» нет ни пространства, ни времени, а потому категория пространства-времени, дескать, есть паутина, в которую человеческий разум угодил, как в ловушку туманной иллюзии. Пространство и время для нас – не просто непосредственная данность, они постижимы также эмпирически, поскольку все наблюдаемое происходит так, как если бы оно разворачивалось в пространстве и времени. Этот неопровержимый факт убедительно показывает, что разум с величайшим трудом находит обоснования своеобразной природы телепатических явлений. Но тот, кто воздает должное фактам, не в состоянии отрицать, что их очевидная внепространственность и вневременность – наисущественнейшее свойство телепатических явлений. Наше наивное восприятие и непосредственная данность есть, строго говоря, не более чем свидетельство психологической априорности формы восприятия, которое попросту исключает какие-либо другие формы. То, что мы вовсе не способны вообразить существование вне пространства и времени, никоим образом не доказывает, что такое существование само по себе невозможно. Следовательно, раз мы не вправе делать на основании внепространственности и вневременности никаких непреложных выводов относительно внепространственно-вневременной формы существования, мы не можем и заключать из явного пространственно-временного качества нашего восприятия, что нет формы существования вне пространства и времени. Сомневаться в непреложной действительности пространственно-временного восприятия не только допустимо; с учетом имеющихся в нашем распоряжении фактов это категорически необходимо. Гипотетическая возможность того, что психическое имеет отношение к формам существования вне пространства и времени, ставит перед наукой вопрос, который заслуживает самого тщательного рассмотрения на годы вперед. Идеи и сомнения физиков-теоретиков наших дней должны внушать осторожность и психологам, ведь с философской точки зрения «ограниченность пространства» есть сугубая релятивизация категории пространства. Нечто подобное может случиться и с категорией времени (а также с категорией причинности). Сомнения по поводу всех этих явлений сегодня куда более оправданны, чем когда-либо ранее.

Природа психического простирается в темные области далеко за пределами нашего понимания. Она таит в себе столько же загадок, сколько их во Вселенной с ее галактическими системами, перед величественными конфигурациями которых лишь разум, лишенный воображения, не способен признать собственную ограниченность. Эта крайняя неопределенность человеческого понимания делает интеллектуальное самодовольство не только смешным, но и прискорбно глупым. Если поэтому – то ли по зову собственного сердца, то ли в согласии с древними уроками человеческой мудрости, то ли из уважения к тому психологическому факту, что «телепатическое» восприятие существует, – если отсюда заключить, что психическое в своих глубочайших слоях причастно внепространственным и вневременным формам и, значит, обладает той характеристикой, которая неадекватно и символически описывается как «вечность», то критический разум не сможет подыскать иного опровержения, кроме того, что к науке это non liquet [81]. Вдобавок мы получим неоценимое преимущество, сообразность тому стремлению человеческой психики, которое существовало с незапамятных времен и является универсальным. Всякий, кто отказывается сделать такой вывод, будь то из-за скепсиса или бунта против традиции, из-за недостатка смелости, отсутствия надлежащего психологического опыта или из-за бездумного неведения, статистически имеет крайне мало шансов стать первопроходцем в исследовании психики, зато практически наверняка вступит в конфликт с «кровными» истинами (wahrheiten seines blutes). Можно ли считать их абсолютными или нет, мы никогда не сумеем установить. Но достаточно того, что они представляются нам «склонностями», и мы хорошо знаем по своему горькому опыту, каково бездумно с ними конфликтовать. С тем же успехом можно сознательно отрицать инстинкты: это чревато утратой корней, дезориентацией, обессмысливанием бытия и прочими симптомами неполноценности. К числу роковых социологических и психологических заблуждений, на которые столь богато наше время, относится предположение, будто нечто способно моментально стать чем-то другим; например, что человек способен радикально изменить свою натуру или что возможно отыскать какую-то истину, которая выражала бы что-то совершенно новое. Любые существенные изменения – и даже незначительные улучшения – во все времена были сродни чудесам. Отклонение от «истин крови» порождает невротическое беспокойство, с которым мы постоянно сталкиваемся в наши дни. А беспокойство в свою очередь ведет к обессмысливанию бытия, которое равнозначно болезни души, и от понимания подлинных масштабов и значения этого заболевания мы пока очень далеки.

Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи

Впервые опубликовано в виде монографии вместе с работой Вольфганга Паули «Влияние архетипических представлений на натурфилософские теории Кеплера» под общим названием «Объяснение природы и психического» (Цюрих, 1952).

Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи

Предисловие

Этим своим текстом я, если можно так выразиться, выполняю обещание, о котором на протяжении многих лет боялся вспоминать. Меня смущали сложность самой проблемы и ее освещения; слишком велика казалась интеллектуальная ответственность, без которой нельзя подходить к рассмотрению подобной темы; а моя научная подготовка внушала мне самому немалые сомнения. Но я все-таки преодолел собственные опасения и наконец-то взялся за решение поставленной задачи – потому что, прежде всего, за минувшие несколько десятилетий мои познания в синхронистичности значительно возросли, а исследования истории символов, в особенности символа рыбы, позволили намного глубже погрузиться в данную тематику; вдобавок я в последние двадцать лет в других своих работах неоднократно намекал на явление синхронистичности, не углубляясь в его обсуждение. Мне хотелось бы покончить с этим неудовлетворительным состоянием дел и попытаться связно изложить все свои размышления по данному поводу. Надеюсь, что меня не заподозрят в излишней самонадеянности, если я попрошу от читателя большего, чем обычно, внимания и открытости ума. Во-первых, читателю предстоит путешествие по темным, опасным и огороженным предубеждениями пространствам человеческого опыта; во‐вторых, его ждет неизбежное столкновение с интеллектуальными трудностями, ведь рассмотрение и прояснение столь абстрактного предмета не может не вызывать затруднений. Уже после прочтения первых страниц всякому станет ясно, что не может быть и речи о полном описании и объяснении такого сложного явления; этот текст – не более чем попытка осветить проблему таким образом, чтобы выявить некоторые ее составляющие и бросить взгляд на ту чрезвычайно загадочную область, что обладает величайшей философской значимостью. Будучи психиатром и психотерапевтом, я нередко наблюдал феномен, который будет обсуждаться, и вполне убедился в том, сколь много эти внутренние ощущения значат для моих пациентов. В большинстве случаев это были ощущения того разряда, о которых люди предпочитают не говорить из опасения подвергнуться насмешкам глупцов. Меня, признаться, изумило, когда я осознал, как много людей испытывают ощущения подобного рода и как строго они оберегают свою тайну. Словом, мой интерес к этой теме опирается как на научные основания, так и на простую человеческую любознательность.

В ходе работы мне очень пригодилась помощь моих друзей и коллег, имена которых я упоминаю в тексте. Особую благодарность я хотел бы выразить доктору Л. Фрей-Рон [82] за содействие в обработке астрологического материала.

К. Г. Юнг Август, 1950 г.

А. Экспозиция

Открытия современной физики, как нам известно, значительно изменили нашу научную картину мира: они разрушили незыблемые основания законов природы и сделали последние относительными. Законы природы суть статистические истины, и это утверждение означает, что они полностью подтверждаются, лишь когда мы имеем дело с макрофизическими величинами. В области же предельно малых величин предсказуемость, если она вообще возможна, становится шаткой, поскольку предельно малые величины больше не ведут себя в соответствии с известными законами природы.

В основании нашего представления о законах природы лежит философский принцип каузальности. Но если связь между причиной и следствием оказывается сугубо статистической и лишь относительно истинной, то каузальный принцип только относительно пригоден для объяснения природных процессов, а потому следует предполагать существование одного или нескольких других факторов, необходимых для объяснения. Можно даже сказать, что связь между событиями при определенных обстоятельствах носит характер, отличный от каузального, и требует иных принципов объяснения.

В макрофизическом мире, разумеется, тщетно искать беспричинные события просто в силу того, что мы не в состоянии вообразить события, связанные между собой какой-то не причинно-следственной связью и не подлежащие причинно-следственному объяснению. Но отсюда вовсе не следует, что подобных событий не случается. Их существование – по крайней мере, возможность существования – логически вытекает из предпосылки статистической истины.

Экспериментальный метод исследования направлен на выявление регулярных событий, способных повторяться. Соответственно, уникальные или редкие события во внимание не принимаются. Более того, эксперимент навязывает природе ограничивающие условия, ведь его задача состоит в том, чтобы принудить природу к ответам на вопросы, поставленные человеком. Поэтому каждый ответ природы в большей или меньшей степени обусловливается заданным вопросом, и в результате мы всегда получаем некий промежуточный вариант (mischprodukt). Так называемый «научный взгляд на мир», который опирается на этот факт, вряд ли может быть чем-то большим, чем узким, психологически предубежденным взглядом, который упускает из вида разнообразные и нисколько не второстепенные факторы, не поддающиеся статистической методике. При этом, уделяя внимание уникальным или редким событиям, мы как будто попадаем в зависимость от не менее «уникальных» индивидуальных описаний. Вследствие этого у нас стихийно накапливается собрание «диковинок», как в старинных музеях естественной истории, где располагались рядом с окаменелостями и анатомическими монстрами в колбах рог единорога, человекоподобный корень мандрагоры и чучело русалки (meerfraulein). Описательные науки, прежде всего биология в самом широком толковании, хорошо изучили такие вот «уникальные» образцы, и для них достаточно единственного экземпляра какого-либо организма, сколь бы поразительным тот ни был, чтобы подтвердить существование данного организма. Во всяком случае, многочисленные наблюдатели могут увериться в существовании подобных организмов, положившись на собственное зрение. Но когда сталкиваешься с эфемерными событиями, не оставляющими никаких зримых следов, если не считать фрагментарных людских воспоминаний, то единичного свидетельства (или даже нескольких свидетельств) уже недостаточно для того, чтобы обеспечить заведомую достоверность уникального события. Тут сразу вспоминается печально известная сомнительность показаний очевидцев. В таких обстоятельствах нужно в первую очередь определить, является ли уникальное – будто бы – событие по-настоящему уникальным для нашего накопленного опыта; или же сходные или похожие события случались где-либо еще. С психологической точки зрения здесь важнейшую роль играет consensus omnium [83], пусть эмпирически это согласие выглядит довольно сомнительным доводом, поскольку лишь в исключительных случаях consensus omnium и вправду оказывается полезным при установлении фактов. Эмпирик не оставляет такое согласие без внимания, но не станет чрезмерно на него полагаться. Подлинно уникальные и эфемерные события, существование которых мы не в силах ни доказать, ни опровергнуть, не могут быть предметом изучения эмпирической науки; редкие же события вполне возможно изучать – при наличии достаточного количества достоверных индивидуальных свидетельств. Так называемая потенция подобных событий не имеет ни малейшего значения, потому что критерий возможного в каждую эпоху выводится из рационалистических допущений этой эпохи. Нет и не может быть «абсолютных» законов природы, к авторитету которых стоило бы взывать, защищая собственные предубеждения. Пожалуй, возможно только настаивать на том, чтобы нам предоставили максимально доступное количество индивидуальных наблюдений. Если это количество, рассмотренное статистически, оказывается в пределах ожидаемой случайности, тогда перед нами статистическое доказательство вмешательства случая; но это не значит, что нам предоставлено какое-либо объяснение. Мы только отмечаем исключение из правила. Например, когда количество симптомов, указывающих на комплекс, опускается ниже вероятного числа расстройств, которое предполагается в ходе ассоциативного эксперимента, это вовсе не может служить основанием для вывода, будто комплекса не существует. Тем не менее ранее ничто не мешало трактовать нервные расстройства как сугубую случайность.

В науке, особенно в биологии, мы вторгаемся в область, где каузальные объяснения начинают выглядеть совершенно неудовлетворительными и даже практически невозможными, но здесь мы не станем рассматривать биологические проблемы; скорее нужно задаться вопросом, а не существует ли какое-то общее поле, в котором акаузальные события не только возможны, но и происходят на самом деле.

Нельзя отрицать того, что в нашей жизни действительно существует необозримое поле, которое образует, так сказать, противовес владениям каузальности. Это мир случайности [84], где всякое событие кажется не связанным никакой причиной с соответствующим ему фактом. Поэтому нам придется несколько более тщательно изучить природу и само представление о случайности. Случай, скажем мы, непременно подлежит какому-то причинно-следственному объяснению, а «случаем» или «совпадением» называется только потому, что его каузальность пока еще не раскрыта. Поскольку у нас имеется внутренняя убежденность в абсолютной истинности каузального закона, мы считаем такое объяснение случая вполне здравым. Но если каузальный принцип истинен лишь относительно, то отсюда следует, что, пускай подавляющему большинству совпадений можно дать причинно-следственное объяснение, все равно должны возникать случаи, когда никакая каузальная связь не прослеживается. Поэтому перед нами встает задача просеять случайные события и отделить акаузальные от тех, которым можно дать причинно-следственное толкование. Разумно предположить, что число каузально объяснимых событий намного превысит число тех, которые побуждают подозревать акаузальность, и потому невнимательный или предубежденный наблюдатель вполне способен упустить из вида относительно редкие акаузальные события. Едва мы приступаем к изучению случайностей, немедленно возникает насущная потребность в статистической оценке исследуемых событий.

Невозможно просеивать эмпирический материал без критерия различения. Но как нам отличить акаузальную комбинацию событий, если мы не в состоянии проверить все случайные происшествия на каузальность? Ответ здесь таков: акаузального события нужно ожидать прежде всего там, где при внимательном рассмотрении причинно-следственная связь представляется немыслимой. В качестве примера я привел бы «дупликацию болезни», явление, хорошо известное любому врачу [85]. Порой наблюдается даже утроение симптомов или большая кратность, а потому Кэммерер [86] вправе рассуждать о «законе последовательности» и приводить немало показательных примеров [87]. В большинстве подобных случаев отсутствует хотя бы отдаленная вероятность причинно-следственной связи между совпадающими событиями. К примеру, когда я сталкиваюсь с тем фактом, что номер моего трамвайного билета совпадает с номером купленного в тот же день билета в театр, а вечером мне звонят и в разговоре называют то же самое число уже в качестве телефонного номера, то каузальная связь между этими событиями видится мне совершенно невозможной, пусть каждое из перечисленных событий должно обладать собственной каузальностью. С другой стороны, мне известно, что случайные происшествия склонны стихийно группироваться: это своего рода необходимость, поскольку иначе такие события оказались бы периодическими или регулярными, то есть по определению исключали бы произвольность.

Кэммерер утверждает, что «цепочки» [88] или последовательности случайных событий не являются результатом общей причины [89], то есть они акаузальны, но тем не менее им свойственна инертность, одно из качеств постоянства [90]. Спонтанность «возникновения двух или нескольких одинаковых событий» он объясняет «подражанием» [91]. Здесь он противоречит самому себе, ведь случайная последовательность не «выносится за пределы объяснимого» [92], но, как и следовало ожидать, находится в этих пределах и может быть сведена в конечном счете если не к общей причине, то по крайней мере к нескольким причинам. Кэммереровские понятия последовательности, подражания, притяжения и инертности характеризуют взгляд, опосредованный принципом каузальности, и всего-навсего показывают, что случайность соответствует статистической и математической вероятности. Фактический материал Кэммерера включает в себя только цепочки случайностей, подчиненные разве что «закону» вероятности; иными словами, нет никакой очевидной причины, побуждающей усматривать в них что-либо еще. Но почему-то он и вправду предпринимает такие поиски, ищет нечто большее, нежели «вероятность», а именно, «закон последовательности», который явно хочет выдать за принцип, сосуществующий с каузальным и финалистским [93]. Я уже отмечал, что подобранный им материал не дает повода к таким умозаключениям. Это явное противоречие я могу объяснить, только предположив, что Кэммерера посетило смутное и восхитительное «озарение» относительно акаузального характера событий; быть может, он, как бывает со всеми тонко чувствующими натурами, поддался тому своеобразному влиянию, какое обыкновенно оказывают на нас случайные совпадения событий, и потому, из-за предрасположенности к науке, смело допустил акаузальную последовательность на основании того эмпирического материала, который лежит в пределах вероятности. К сожалению, он не попытался выполнить количественную оценку повторяемости. Такое исследование наверняка поставило бы вопросы, на которые трудно найти ответ. Изучение отдельных случаев крайне полезно для общей ориентации в теме, однако лишь количественная оценка или статистическая методика сулят результаты при анализе совпадений.

Группировки или последовательности случайностей видятся нам – по крайней мере исходя из современного образа мышления – бессмысленными, этакими проявлениями вероятности, как правило, ничем не обоснованными. Однако происходят и события, «случайность» которых может быть поставлена под сомнение. Приведу всего один пример из множества, записанный мною 1 апреля 1949 года. «Сегодня пятница. На обед у нас рыба. Кто-то в разговоре со мной упомянул об обычае делать из кого-то «апрельскую рыбу» [94]. Тем же утром я занес в блокнот слова: Est homo totus medius piscis ab imo [95]. Днем моя бывшая пациентка, которую я не видел уже несколько месяцев, показала мне несколько замечательных картин с изображениями рыб; она нарисовала эти картины за то время, пока мы не виделись. Вечером мне предъявили вышивку (stickerei) с изображением рыбоподобных чудовищ. Утром 2 апреля другая пациентка, с которой я не встречался много лет, поведала мне свой сон: она стоит на берегу озера и видит большую рыбу, подплывшую прямиком к ней. Рыба выбросилась из воды к ее ногам. Сам я в эти дни занимался изучением символики рыб. Лишь один из упомянутых людей знал об этом».

Вполне естественно заподозрить здесь осмысленное совпадение, то есть акаузальную связь. Должен признаться, что эта цепочка событий произвела на меня немалое впечатление. Мне почудилось в ней какое-то нуминозное качество. В подобных обстоятельствах мы склонны говорить: «Это не может быть простой случайностью», даже не задумываясь, а что, собственно, имеется в виду. Каммерер, конечно, напомнил бы мне о своих «последовательностях». Впрочем, яркость впечатления не может служить доказательством того, что это не могло быть случайное совпадение. Безусловно, очень странно, что рыбы так и норовили меня окружить, что этот объект возникал рядом со мною минимум шесть раз в течение двадцати четырех часов. Но напомню, что рыба по пятницам – обычное явление, а 1 апреля вполне уместно болтать об «апрельской рыбе». Символику рыб я к тому времени изучал уже на протяжении нескольких месяцев. Вообще рыбы частенько выступают символами бессознательных элементов. Посему нет ни малейших оснований видеть здесь что-либо еще, помимо случайного совпадения. Цепочки или последовательности совершенно ординарных событий мы пока будем рассматривать как произвольные группировки [96]. При всем их многообразии эти цепочки надлежит вычеркнуть из списка потенциальных акаузальных связей. Поэтому принято считать, что все совпадения суть стечения обстоятельств, которые не требуют акаузального истолкования [97]. Такое мнение может и, несомненно, должно признаваться верным, пока не доказано, что совпадения выходят за рамки вероятности. Правда, если упомянутое доказательство все-таки появится, оно одновременно даст понять, что возможны и по-настоящему акаузальные комбинации событий, для объяснения которых нам понадобится ввести некий фактор, несовместимый с каузальностью. Тогда мы будем вынуждены предположить, что события в целом соотносятся друг с другом в каузальных цепочках – и состоят в некоторой значимой перекрестной связи.

Здесь я хотел бы привлечь внимание читателя к трактату Шопенгауэра «О видимой преднамеренности в судьбе отдельного лица» [98]; этот трактат можно считать «прародителем» (gevatter) взглядов, сейчас мною развиваемых. В этом трактате сказано, что «случайное обозначает совпадение во времени того, что не связано причинностью» [99]. Шопенгауэр иллюстрирует это совпадение географической аналогией, где параллели представляются пересечениями меридианов, которые трактуются как каузальные цепочки. «Между всеми случаями в жизни человека существуют два коренным образом различные вида связи: во‐первых, связь объективная, причинная, объединяющая все явления природы; во‐вторых, связь субъективная, которая существует только для переживающего ее индивидуума и столь же субъективна, как его собственные сны, но в которой их смена и содержание определены тоже с необходимостью, – вроде той, с какою последовательность сцен в какой-нибудь драме определяется планом ее автора. Это совместное существование двоякого рода связи и то обстоятельство, что одно и то же событие, будучи звеном двух совершенно различных цепей, все-таки в каждой из них находит для себя точно определенное место, вследствие чего судьба одного человека всегда приноровлена к судьбе другого и всякий является героем своей собственной драмы, но вместе с тем и участником драмы чужой, это – нечто такое, что превосходит всякое наше понимание и может быть мыслимо только под условием дивной harmoniae praestabilitae [100]». Для Шопенгауэра «субъект великого жизненного сновидения в известном смысле лишь один»: это трансцендентальная Воля, prima causa [101], из которой все каузальные цепочки расходятся, будто меридианы от полюсов, и благодаря кругам параллелей они вступают друг с другом в значимые отношения совпадения [102]. Шопенгауэр верил в абсолютный детерминизм природных процессов и в их первопричину. Но нет никаких доказательств правильности для обоих предположений. Первопричина – это философская мифологема, достоверная лишь в форме старинного парадокса Eν τὸ πᾶν, единовременного единства и многообразия. Утверждение, будто некие точки на каузальных линиях (меридианах) суть «значимые совпадения», обоснованно только в том случае, если первопричина действительно одно целое. Но если она многообразна, что не менее вероятно, то вся теория Шопенгауэра рушится, даже если не принимать во внимание тот факт, который мы осознали недавно и который гласит, что закон природы обладает всего-навсего статистической ценностью и, следовательно, оставляет лазейку для индетерминизма. Ни философские размышления, ни опыт не предъявляют нам свидетельств регулярного возникновения двух вышеназванных типов связи, когда одно и то же есть одновременно субъект и объект. Шопенгауэр мыслил и писал во времена полного господства каузальности как априорной категории и потому был вынужден объяснять «значимые совпадения». Но, как мы уже видели, это объяснение приобретает толику убедительности, лишь если прибегнуть к другому, столь же произвольному допущению о цельности первопричины. Из этого предположения неизбежно следует, что каждая точка данного меридиана находится в отношении «значимого совпадения» со всеми другими точками того же градуса широты. Но это умозаключение выходит далеко за рамки эмпирически возможного, поскольку предполагает регулярность и систематичность появления «значимых совпадений», следовательно, их существование вообще не нуждается в доказательствах либо доказывается очень и очень просто. Приводимые Шопенгауэром примеры так же малоубедительны, как и все остальные. Тем не менее отдадим ему должное: он подметил эту проблему и понял невозможность легкого и поспешного ее решения ad hoc [103]. Поскольку здесь все так или иначе сводится к основам эпистемологии, Шопенгауэр, согласно общему направлению своих размышлений, выводил проблему из трансцендентальной предпосылки, Воли, которая создает жизнь и бытие на всех уровнях, причем модулирует каждый уровень таким образом, что все они пребывают в гармонии со своими параллелями и подготавливают грядущие события, играя роль Судьбы или Провидения.

В противоположность пессимизму, который вообще присущ Шопенгауэру, это утверждение звучит довольно позитивно и оптимистично, что сегодня вряд ли может вызвать одобрение. Столетие, исполненное невзгод и стремительного бега времени, отделяет нас от той поры, еще близкой по духу средневековью, когда философский разум верил, что возможно выдвигать предположения, которые не могут быть доказаны эмпирически. В эту пору широты взглядов никому не приходила мысль, что границы познания природы пролегают именно там, где строителям «дорог науки» выпало устроить привал. Поэтому Шопенгауэр, с подобающим философским предвидением, открыл для размышлений область, особую феноменологию которой он не в состоянии был понять, пускай более или менее верно набросал ее общие очертания. Он признавал, что астрология и прочие интуитивные методы толкования судьбы, с их omina и praesagia [104], имеют общий знаменатель, который и желал отыскать при помощи «трансцендентальных рассуждений». Также он верно догадывался, что налицо проблема принципа первого порядка, чего не осознавали ни предшественники, ни те, кто после Шопенгауэра тщетно похвалялся какими-то бесполезными способами передачи энергии или, ради своего удобства, попросту отмахивался от проблемы в целом, избавляя себя от необходимости решать трудную задачу [105]. Попытка Шопенгауэра тем более примечательна, что он предпринял ее в эпоху, когда стремительное развитие естественных наук убедило всех, что одна только каузальность должна считаться истинным объяснительным принципом. Шопенгаэур же, отказываясь игнорировать весь тот опыт, который упрямо не желал укладываться в жесткие рамки каузальности, захотел, как мы видели, поместить этот опыт в свою детерминистскую картину мироздания. Тем самым ему пришлось насильно втискивать в каузальную схему понятия предвозвещения, соотнесенности и предустановленной гармонии, которые, олицетворяя универсальный миропорядок (сосуществующий с каузальным), лежат в основе человеческих объяснений природы; он полагал – совершенно справедливо, – что научный взгляд на мир с опорой на законы природы (в ценности такого взгляда он не сомневался) лишен какой-то характеристики, важной для классического и средневекового мировоззрения (а также для интуитивного восприятия современного человека).

Обилие фактов, собранных Гарни, Майерсом и Подмором [106], воодушевило трех других исследователей – Дарье [107], Рише [108] и Фламмариона [109], которые подступились к проблеме со стороны подсчета вероятности. Дарье вывел вероятность 1:4 114 545 для телепатического предчувствия смерти, из чего следовало, что объяснение такого предупреждения как «случайного» в четыре с лишним миллиона раз менее правдоподобно, чем «телепатическое», аказуальное «значимое совпадение». Астроном Фламмарион рассчитал вероятность хорошо известного случая «призраков живых людей» как 1:804 622 222 [110]. Еще он первым увязал прочие подозрительные происшествия с общим интересом к феноменам, имеющим отношение к смерти. Так, он сообщал [111], что при работе над книгой об атмосфере, как раз когда он писал главу о силе ветра, неожиданный порыв сдул со стола все бумаги и вынес их в окно. В качестве примера тройного совпадения Фламмарион приводил поучительную историю монсеньера де Фонжибу и сливового пирога [112]. Тот факт, что Фламмарион упоминал все эти совпадения, обсуждая явление телепатии, доказывает, что он по наитию, сам того не осознавая, предполагал наличие в мире некоего всеобъемлющего принципа.

Писатель Вильгельм фон Штольц [113] собрал немало историй о странных способах, какими утерянные или украденные предметы возвращались к своим хозяевам. В частности, есть история о женщине, фотографировавшей своего маленького сына в Шварцвальде. Пленку она оставила в Страсбурге на проявку. Но началась война (1914), женщина не смогла забрать фото и смирилась с этой потерей. В 1916 году во Франкфурте она купила пленку, чтобы сфотографировать свою дочь, которую успела родить за прошедшее время. Когда пленку проявили, выяснилось, что та уже использовалась, и под снимком дочери обнаружилась фотография сына, сделанная в 1914 году! Старая пленка не дождалась проявки и каким-то образом вновь поступила в продажу вместе с новыми. Автор ожидаемо делает вывод, что все указывает на «взаимное притяжение связанных друг с другом объектов», на «избирательную близость». Он предполагает, что эти события напоминают сновидения «более обширного и более понимающего сознания, которое для нас непознаваемо».

С психологической точки зрения проблему случайности изучал Герберт Зильберер [114]. Он показал, что мнимые «значимые совпадения» суть частично бессознательные элементы, а частично – тоже бессознательные, произвольные толкования. Зильберер не учитывал ни парапсихических феноменов, ни синхронистичности; в теоретическом отношении он двигался по стопам каузальности Шопенгауэра. Если не считать содержательной психологической критики наших методов оценки случайности, работа Зильберера не содержит упоминаний о существовании «значимых совпадений» в том смысле, в каком это выражение употребляется нами.

Убедительное доказательство существования акаузальных комбинаций событий было выявлено – при надлежащем научном обосновании – лишь недавно, в основном благодаря экспериментам Райна и его коллег [115], которые, впрочем, не сумели понять, какие далеко идущие выводы можно сделать из их открытий. Вплоть до сегодняшнего дня не приведено ни одного внятного довода против результатов этих экспериментов. Суть экспериментов состояла в том, что экспериментатор переворачивает пронумерованные карты, на каждой из которых нарисован простой геометрический узор. Одновременно субъект, отделенный от экспериментатора ширмой, должен угадывать, какой именно узор изображен на переворачиваемой карте. Используется колода из двадцати пяти карт, по пять для каждого символа: пять со звездой, пять с квадратом, пять с кругом, пять с волнистой линией и пять с крестом. Конечно, экспериментатор не знает, в каком порядке расположены карты в колоде, а субъект не может их видеть. Многие эксперименты приносили отрицательный результат, то есть не более пяти вероятных попаданий. Но отдельные субъекты показывали результаты намного выше этой вероятности. В первой серии экспериментов испытуемым пришлось отгадывать карты по 800 раз. Средний результат составил 6,5 угадывания на 25 карт, что на 1,5 угадывания больше вероятных пяти. Вероятность случайного отклонения в данном случае – 1:250 000. Эта пропорция показывает, что шанс случайного отклонения не слишком велик, поскольку его можно ожидать только 1 раз на 250 000 случаев. Результаты экспериментов разнились в зависимости от индивидуальных талантов испытуемых. Так, некий молодой человек в среднем угадывал 10 из 25 карт (вдвое чаще вероятности), а один раз угадал все 25 карт, причем вероятность такого случая составляет 1:298 023 223 876 953 125. Возможность подтасовки колоды исключалась, карты тасовались автоматически, экспериментатор в этой процедуре не участвовал.

После первой серии экспериментов пространственное расстояние между экспериментатором и субъектом увеличили – в одном случае до 350 километров. Средний результат второй серии экспериментов – 10,1 угадывания на 25 карт. В третьей серии экспериментов, когда экспериментатор и субъект находились в одной комнате, итог составил 11,4 угадывания на 25 карт. Когда субъект сидел в соседней комнате, результат равнялся 9,7 угадывания на 25 карт, а если через две комнаты от экспериментатора, то 12 угадываний на 25 карт. Райн ссылался на эксперименты Ашера и Берта, в которых положительные результаты были достигнуты на расстоянии в 1344 км между экспериментатором и субъектом [116]. Позитивным оказался и эксперимент, проведенный одновременно в Дареме, штат Северная Каролина, и Загребе, Югославия (расстояние между двумя точками – 5600 км) [117].

Тот факт, что расстояние не оказывает принципиального влияния на результат, дает понять, что исследуемый феномен не связан с проявлением силы или энергии; в противном случае расстояние наверняка бы сказалось, а рассеивание в пространстве привело бы к ослаблению эффекта. Более чем вероятно, что результаты ухудшались бы пропорционально квадрату расстояния. Поскольку совершенно ясно, что это не так, мы вынуждены предположить, что расстояние есть психическая переменная, которую при определенных условиях можно свести до исчезающей точки посредством какого-то психического состояния.

Еще более примечательным является то обстоятельство, что и время как таковое тоже не сказывается на результатах; например, предположение относительно выпадения карт в будущем дает итог выше порога вероятности. В экспериментах Райна со временем вероятность составила 1:400 000, то есть налицо некий фактор, не зависящий от времени. Иными словами, мы получили подтверждение психической относительности времени, ведь эксперименты подразумевали восприятие событий, которым только предстояло случиться. В таких условиях фактор времени, похоже, устраняется той самой психической функцией или психическим состоянием, что позволяет пренебрегать влиянием пространственного фактора. Если в пространственных экспериментах нам стало понятно, что энергия не ослабевает с увеличением расстояния, то временные эксперименты лишают нас всякой возможности хотя бы допускать наличие некоей энергетической связи между восприятием и будущим событием. Мы должны немедленно отказаться от всех объяснений, опирающихся на понятие энергии, то есть признать, что события такого рода не могут рассматриваться с точки зрения каузальности, поскольку каузальность исходит из существования пространства и времени до тех пор, пока все наблюдения строятся в конечном счете на изучении движения тел.

Среди экспериментов Райна нужно также упомянуть опыты с игральными костями. Субъекту предлагалось бросать кости (посредством механического устройства) и одновременно желать, чтобы конкретное число – скажем, 3 – выпадало как можно чаще. Результаты этого так называемого психокинетического эксперимента были признаны положительными, причем они становились тем лучше, чем больше костей бросали единовременно [118]. Если пространство и время можно считать психически относительными, то и движущееся тело должно подвергаться действию соответствующей относительности (или обладать этим свойством).

Общим для всех описанных выше экспериментов является тот факт, что количество угадываний обнаруживало тенденцию к уменьшению после первой серии экспериментов, а позднее результаты и вовсе становились отрицательными. Но если по какой-либо причине, внешней или внутренней, заинтересованность субъекта вновь возрастала, то результаты улучшались. Отсутствие интереса и скука суть негативные факторы; азарт, надежда на успех и вера в возможность экстрасенсорного восприятия сулили хорошие результаты и как будто на самом деле являлись теми условиями, от которых зависел исход эксперимента как такового. В этой связи любопытно напомнить о хорошо известной Эйлин Дж. Гаррет, английском медиуме [119], которая провалила эксперименты Райна, потому что, по ее собственным словам, она не смогла добиться никакого отклика от «бездушных» карт.

Пожалуй, этого краткого изложения достаточно для того, чтобы читатель получил хотя бы общее представление об экспериментах Райна. В упомянутой ранее книге Дж. Н. М. Тайрелла [120], ныне покойного президента Общества психических исследований, приводится превосходный отчет и подытоживаются все результаты исследований в этой области. Автор этой книги и сам внес немалый вклад в изучение экстрасенсорного восприятия. А с физической точки зрения положительную оценку опытам по изучению ЭСВ дал Роберт А. Макконнел [121] в статье «ЭСВ – факт или фантазия?» [122].

Как и следовало ожидать, предпринимались разнообразные попытки объяснить эти результаты, которые граничили с чудом, с полной невообразимостью. Но все эти попытки разбивались о факты, а факты упрямо отказывались изыматься из действительности. Эксперименты Райна открыли нам то обстоятельство, что существуют события, связанные друг с другом эмпирически, в нашем случае значимо, без малейшей возможности доказать каузальность этой связи, поскольку при «передаче» не наблюдалось проявления никаких известных свойств энергии. Следовательно, имеются весомые основания усомниться в том, что мы вообще имеем дело с «передачей» чего-либо [123]. Эксперимент со временем принципиально исключает что-либо подобное, поскольку нелепо было бы предполагать, что ситуация, которая еще не существует и которая возникнет в будущем, способна «передавать» себя энергетически субъекту в настоящем времени [124]. Куда разумнее допустить, что научное объяснение должно начинаться с критики наших понятий пространства и времени, с одной стороны, и нашего понятия бессознательного – с другой стороны. Как я уже отмечал, сегодня невозможно объяснять ЭСВ или «значимые совпадения» с точки зрения энергии. Это побуждает отвергать и каузальное объяснение, ведь следствие нельзя понимать иначе, кроме как проявление энергии. Значит, рассуждать нужно не о причинах и следствиях, но о совместном пребывании во времени, о чем-то наподобие одновременности (gleichzeitigkeit). Я подобрал термин «синхронистичность» для обозначения того гипотетического фактора, который равнозначен каузальности как объяснительный принцип. В своей статье «Теоретические размышления о сущности психического» я рассматриваю синхронистичность как психически обусловленную относительность пространства и времени. Эксперименты Райна показывают, что применительно к психическому пространство и время, так сказать, «упруги», что их возможно свести до почти незаметной точки, как если бы они зависели от психического состояния и существовали не сами по себе, а лишь как «допущения» сознательного разума. В исходном взгляде человека на мир – если судить по первобытным народам – пространство и время наделялись крайней условностью. Они превратились в «твердые» понятия лишь в ходе психического развития человека, преимущественно благодаря внедрению единиц измерения. Как таковые пространство и время не содержат ничего. Это гипостазированные понятия, порожденные аналитической активностью сознательного разума, и они образуют незаменимую систему координат для описания поведения движущихся тел. То есть они по своему происхождению относятся к психическому, что, возможно, и побудило Канта причислить их к априорным категориям. Но если пространство и время суть не более чем признаки движущихся тел, возникшие по интеллектуальной потребности наблюдателя, то их релятивизация посредством психических состояний больше не должна вызывать удивления, ибо она вполне укладывается в границы возможного. Такая возможность появляется, когда психическое наблюдает не внешние тела, а самое себя. Именно это подтверждают эксперименты Райна: ответы субъекта проистекают не из отслеживания материальных карт, а из чистого воображения; это «случайные» идеи, которые обнажат структуру, их порождающую, то бишь бессознательное. Укажу только, не вдаваясь в подробности, что ключевые факторы бессознательного психического, иначе архетипы, формируют наше коллективное бессознательное. Последнее есть то психическое, которое одинаково для всех индивидуумов. Его нельзя воспринять непосредственно или представить, в отличие от воспринимаемых психических феноменов, и вследствие «непредставимости» его природы я рассуждаю о психоидной структуре.

Архетипы суть формальные факторы, отвечающие за организацию психических процессов в бессознательном, своего рода «образцы поведения». При этом они обладают «специфическим зарядом» и оказывают нуминозное воздействие, которое выражается в аффектах. Сами аффекты создают частичное abaissement du niveau mental [125], ведь, увеличивая «яркость» какого-либо конкретного элемента психики до аномального уровня, они отнимают столько энергии у других потенциальных элементов сознания, что другие элементы «затемняются» и в конце концов скрываются в бессознательном. Из-за ограничений, которые аффекты налагают на сознание сроком своего действия, происходит соответствующее ослабление ориентации, которое, в свою очередь, обеспечивает бессознательному благоприятные условия для проникновения в опустевшее пространство. Так, мы регулярно обнаруживаем, что неожиданные и в целом нежелательные элементы бессознательного прорываются вовне и выражают себя в аффектах. Такие элементы зачастую обладают низшей, примитивной природой, тем самым выдавая свое архетипическое происхождение. Как я покажу далее, отдельные проявления одновременности (синхронистичности) связаны с архетипами. Именно по этой причине я упоминаю здесь об архетипах.

Экстраординарная способность животных ориентироваться в пространстве также указывает на психическую относительность пространства и времени. Стоит упомянуть и о поразительном умении адаптироваться ко времени червей палоло, чьи хвостовые сегменты с половыми продуктами (молока и икра) всегда появляются на поверхности моря в октябре и ноябре, за день до последней четверти луны [126]. В качестве объяснения приводят ускорение вращения Земли, вызываемое в эту пору гравитацией Луны. Но с астрономической точки зрения это объяснение вряд ли можно считать верным [127]. Несомненная связь между женским менструальным циклом и движением Луны по небосводу носит сугубо числовой характер; эти циклы на самом деле не совпадают друг с другом, и нет доказательств того, что они когда-либо совпадали.

Проблема синхронистичности занимала меня долгое время, пожалуй, с середины двадцатых годов [128], когда я изучал проявления коллективного бессознательного и постоянно наталкивался на связи, которые невозможно было объяснить случайностями или последовательностями совпадений. Я обнаруживал «совпадения», отличавшиеся такой многозначностью, что вероятность их «случайности» стремилась к отрицательной величине, да еще в астрономическом исчислении. Для примера приведу следующий случай из своей практики. Молодой женщине, которую я лечил, в миг предельного обострения болезни приснилось, что ей вручили золотого скарабея. Когда она рассказывала мне этот сон, я сидел спиной к закрытому окну. Внезапно я услышал позади себя какой-то звук, будто кто-то негромко стучал по стеклу. Я обернулся и увидел, как летучее насекомое бьется о наружную поверхность стекла. Я открыл окно и поймал насекомое на лету, едва оно проникло в комнату. Это был ближайший аналог золотого скарабея, какого только можно встретить в наших широтах: скарабееподобная золотистая бронзовка (Cetonia aurata), которая, вопреки своим повадкам, вдруг решила почему-то очутиться в темной комнате. Должен признаться, что ничего подобного не случалось со мной ни до того, ни после, а сновидение этой пациентки накрепко запечатлелось в моей памяти.

Еще хотелось бы поведать о другом случае, типичном для определенной категории событий. Жена одного из моих пациентов, мужчины старше пятидесяти, однажды рассказала мне, что, когда испускали последний вздох ее мать и бабушка, за окнами собиралось множество птиц. Мне доводилось слышать подобные истории и от других людей. Когда лечение ее супруга близилось к концу и нам почти удалось справиться с неврозом, у него неожиданно появились довольно безобидные симптомы, в которых я заподозрил сердечную болезнь. Я направил этого мужчину к специалисту, который его осмотрел и написал мне, что не нашел никакого повода для беспокойства. Возвращаясь с консультации с запиской от врача в кармане, мой пациент потерял сознание прямо на улице. Когда его принесли домой, жена уже сильно волновалась, ибо вскоре после того, как муж отправился к врачу, целая стая птиц села на крышу их дома. Разумеется, женщина сразу вспомнила истории, связанные с кончиной ее родственников, и ожидала самого худшего.

Пускай я был лично знаком с этими людьми и хорошо знаю, что все изложенное – чистая правда, никто, я уверен, из тех, кому привычно считать все подобное простыми «совпадениями», не переменит свое мнение. Эти две истории я пересказал исключительно ради того, чтобы продемонстрировать, каким образом «значимые совпадения» обыкновенно проявляются в повседневной жизни. В первом случае совпадение можно приписать, пожалуй, приблизительному тождеству двух главных объектов (скарабея и бронзовки), а вот во втором случае кажется, что между смертью и стаей птиц не может быть никакой связи. Однако если вспомнить, что в вавилонском Гадесе души облачались в «одеяния из перьев» [129], а в Древнем Египте ба, или одна из душ, воображалась птицей [130], то вряд ли будет преувеличением допустить в данном случае воздействие некоего архетипического символизма. Происходи все в сновидении, толкование этого сна опиралось бы на сравнительный психологический материал. Да и в первом случае, возможно, тоже присутствует архетипическая основа. Пациентка с большим трудом поддавалась лечению, и к той поре, когда ей приснился этот сон, мы почти ничего не добились. Тут следует пояснить, что, на мой взгляд, всему виной был анимус [131] пациентки, приверженный картезианской философии и настолько упорно цеплявшийся за собственные представления о реальности, что усилия трех врачей – я был третьим по счету – уходили, по существу, в ничто. Явно требовалось что-то неожиданное, что-то иррациональное, но это было вне моих сил. Самого сновидения было достаточно для того, чтобы, пускай незначительно, поколебать рационалистическую установку пациентки. Но когда «скарабей» и вправду влетел в окно, естество (natürliches wesen) пациентки сокрушило броню ее анимуса, и процесс трансформации наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Любое значимое изменение установки знаменует собой психическое обновление, которое, как правило, сопровождается символами второго рождения, возникающими в сновидениях и фантазиях пациента. Скарабей – это классический пример символа второго рождения. В древнеегипетской книге Ам-Дуат [132] сообщается, что мертвый солнечный бог на десятом привале преображается в бога Хепри, то есть в скарабея, а затем, на двенадцатом привале, восходит на ладью, которая уносит его, уже обновленного, в утреннее небо. Единственная трудность при общении врача с образованным человеком заключается в том, что нельзя исключать возможность криптомнезии (впрочем, моя пациентка точно ничего не знала о всей этой символике). Но факт остается фактом: психолог постоянно сталкивается со случаями, когда появление символических параллелей [133] невозможно объяснить без обращения к гипотезе о коллективном бессознательном.

«Значимые совпадения» – которые следует отличать от бессмысленных случайных группировок событий – проистекают, по-видимому, из архетипических оснований. По крайней мере, все случаи из моей практики, которых было немало, явно это подтверждают. Пусть всякий, кто обладает опытом в этой области, схожим с моим собственным, способен распознать этот архетипический характер, довольно затруднительно связать такие события с психическими условиями из экспериментов Райна, ведь в последних нет неоспоримых свидетельств какой-либо группировки архетипов, а эмоциональное состояние отличается от приведенных мною примеров. Тем не менее необходимо помнить о том, что наилучшие результаты достигались в первых сериях экспериментов Райна, после чего наблюдалось резкое их ухудшение. Однако, если удавалось заново пробудить интерес испытуемого к утомительному и скучному эксперименту, результаты вновь улучшались. Значит, эмоциональный фактор также играет важную роль. Впрочем, аффекты в значительной степени обусловливаются инстинктами, формальным выражением которых является архетип.

Между двумя моими примерами и экспериментами Райна можно провести еще одну психологическую аналогию, не столь, правда, очевидную. Общим для всех этих будто бы совершенно разных ситуаций будет то обстоятельство, которое передается «фактором невозможности». Пациентка, увидевшая во сне скарабея, очутилась в «невозможной» ситуации, поскольку ее лечение зашло в тупик и выхода не предвиделось. В подобных ситуациях, если они достаточно серьезны, и приходят, как правило, архетипические сновидения, указующие путь, о котором пациент даже не догадывался. Именно такие ситуации группируют архетипы с наибольшей регулярностью. Поэтому в ряде случаев психотерапевт считает своим долгом прояснять ту рационально неразрешимую проблему, которую обозначает бессознательное пациента. Когда проблема выявлена, в действие вступают глубинные слои бессознательного, примордиальные образы, и начинается трансформация личности.

Во втором моем примере наличествовали полубессознательный страх и угроза летального исхода при полной невозможности адекватного понимания ситуации. В экспериментах Райна сама «невозможность» поставленной перед субъектом задачи побуждала его полностью сосредоточиться на процессах, протекающих внутри, и тем самым бессознательное получало шанс проявить себя. Вопросы, которые задавались в экспериментах по ЭСВ, исходно имели эмоциональную окраску, потому что они постулировали нечто непознаваемое как потенциально познаваемое и как бы всерьез подразумевали возможность чуда. Субъект мог сколько угодно предаваться скепсису, но его бессознательное откликалось на такой «призыв» чуда, и в испытуемом пробуждалась надежда, дремлющая во всех людях, на реальность чудесного. Примитивные суеверия лежат сразу под внешним слоем культуры даже у наиболее трезвомыслящих индивидуумов; как раз те, кто усерднее прочих бьется с суевериями, первыми поддаются их внушениям. Поэтому, когда в ходе эксперимента, подкрепленного всем авторитетом науки, человек слышит «призыв» чуда, отклик неизбежно порождает эмоцию, которая аффективно либо принимает, либо отвергает этот «призыв». Всем событиям в той или иной степени присуща аффективность, сколько бы это ни отрицали.

Здесь я хотел бы обратить внимание на те недоразумения, которыми потенциально чревато употребление термина «синхронистичность». Я остановился на таком термине потому, что одновременность двух событий, связанных между собою значимо, но не каузально, казалась мне важнейшим критерием. Поэтому я использую общее представление о синхронистичности в специфическом толковании, имея в виду совпадение во времени двух или более каузально несвязанных событий с общим или сходным значением, в противоположность «синхронии», которая означает просто одновременность протекания двух событий.

Получается, что синхронистичность – это возникновение некоторого психического состояния одновременно с одним или несколькими внешними событиями, которые кажутся смысловыми аналогами моментального субъективного состояния (равно как и последнее в ряде случаев может мниться таким аналогом событий). Два моих примера наглядно и по-разному это иллюстрируют. В истории со скарабеем одновременность очевидна, но вот во втором случае все иначе. Стая птиц и вправду вызвала смутный страх, но этому страху можно дать каузальное объяснение. Жена моего пациента ранее определенно не испытывала осознанно каких-либо чувств, сопоставимых с моими опасениями, поскольку симптоматика пациента (боли в горле) была не из тех, каковые побуждают непосвященных заподозрить неладное. Зато бессознательному нередко известно больше, нежели сознанию, и представляется вероятным, что бессознательное этой женщины учуяло опасность. Если исключить сознательные психические элементы, например, размышления о смертельной угрозе, то мы получим явную одновременность появления стаи птиц, в ее традиционном значении, и смерти супруга этой женщины. Психическое состояние, если не принимать в расчет возможное, но недоказуемое возбуждение бессознательного, определяется, по-видимому, внешними событиями. Тем не менее психика этой женщины реагировала на происходящее и до того, как стая птиц села на ее дом и была замечена. Посему мне представляется, что в ее бессознательном действительно произошла группировка элементов. Стая птиц как таковая обладает традиционной символикой в мантике [134]. Это следует из восприятия самой женщины, и поневоле кажется поэтому, что птицы воплощали для нее бессознательное предвосхищение смерти. Врачи романтической эпохи [135] стали бы здесь рассуждать о «притяжении» или «магнетизме». Но, как я уже отмечал, подобные явления нельзя объяснять каузально, не впадая в фантастическое теоретизирование.

Восприятие стаи птиц как зловещего предзнаменования, насколько можно судить, опиралось у жены пациента на два предыдущих совпадениях такого рода. Но до кончины бабушки она не приписывала птицам такое значение, тогда это было просто совпадение по времени смерти и появлении стаи птиц. Да и при кончине матери женщина усмотрела совпадение, но в третьем случае оно подтвердилось, лишь когда умирающего принесли домой.

Я упоминаю обо всем этом, поскольку все перечисленное имеет важное значение для понимания синхронистичности. Возьмем другой пример. Один мой знакомый увидел во сне во всех подробностях внезапную смерть друга. Сам он находился в Европе, а его друг был в Америке. На следующий день поступила телеграмма о смерти друга, а через десять дней пришло письмо, содержавшее подробности его кончины. Если совместить европейское и американское время, получалось, что смерть наступила минимум за час до упомянутого сновидения. Мой знакомый в тот день лег поздно и не засыпал до часа ночи, а сновидение посетило его около двух часов. То есть сновидческий опыт не был синхронизирован со смертью друга. Ощущения такого рода часто посещают людей перед самым событием или сразу после него. Дж. У. Данн сообщает [136] о крайне поучительном сне, который ему привиделся весной 1902 года, когда он принимал участие в Англо-бурской войне. Он как будто стоял на вершине вулкана, на острове, который снился ему и раньше и которому угрожало катастрофическое извержение (сходное с извержением Кракатау [137]). Устрашенный, он захотел спасти четыре тысячи жителей этого острова, попытался связаться с французскими властями на соседнем острове и убедить их прислать все имевшиеся в наличии корабли. Тут в сновидении начали возникать типичные мотивы отчаянной спешки и опоздания, но все время перед его мысленным взором висели слова: «Четыре тысячи людей погибнут, если…» Несколько дней спустя Данн получил с почтой экземпляр газеты «Дейли телеграф» и сразу увидел следующий заголовок:

«Извержение вулкана на Мартинике!

Город сметен с лица земли!

Огненная лавина!

По предварительным оценкам погибло

более 40 000 человек!»

Сновидение посетило Данна вовсе не в миг катастрофы, а уже когда газета с новостями была на пути в Африку. Когда он читал заголовки, то перепутал числа 40 000 и 4000. Эта ошибка переросла в парамнезию [138], поэтому всякий раз, пересказывая это сновидение, он говорил о 4000 жертв вместо 40 000. Лишь через пятнадцать лет, когда ему понадобилось скопировать статью, он обнаружил свою ошибку. Его бессознательное допустило при чтении ту же самую ошибку, что и сознательный разум.

Тот факт, что Данн увидел этот сон незадолго до поступления новостей, отнюдь не выступает редким явлением. Нам часто снятся люди, от которых мы получаем письма со следующей почтой. В ряде случаев мне доводилось удостоверить, что в момент сновидения письмо уже находилось в почтовом отделении адресата. Что касается ошибок при чтении, это подтверждается и моим собственным опытом. На Рождество 1918 года я усиленно изучал орфизм, в особенности фрагменты орфического учения у Малалы [139], который характеризовал Первичный Свет как «триединый Метис, Фанет и Эрикепей» [140]. Вместо Ήρικεπαῖος («Эрикепей») я исправно читал Ήρικάπαῖος («Эрикапей», вообще-то оба варианта допустимы). Ошибка при чтении переросла в парамнезию, и впоследствии я читал это имя как «Эрикапей», но через тридцать лет вновь заглянул в книгу Малалы и выяснил, что правильно все-таки «Эрикепей». Приблизительно в ту же пору одна моя пациентка, с которой я не встречался целый месяц и которая ничего не знала о моих исследованиях, пришла ко мне с рассказом о сновидении – дескать, незнакомый человек вручил ей листок бумаги с «латинским гимном», посвященный богу «Эрикипею» (именно так, через «и»). Пациентка сумела запомнить и записать этот гимн после пробуждения. Текст оказался диковинной смесью латыни, французского и итальянского. Моя пациентка обладала поверхностным знанием латыни, немного знала итальянский и свободно изъяснялась по-французски. Имя «Эрикипей» ничего ей не говорило, что неудивительно, поскольку она не читала античных авторов. Мы жили на расстоянии 80 километров друг от друга и не общались целый месяц. Примечательно, что в ее варианте греческое имя тоже содержало ошибку, но бессознательное моей пациентки поменяло гласные, а я сам видоизменил отдельный слог («ка» вместо «ке»). Могу лишь предположить, что пациентка бессознательно «прочитала» текст, в котором присутствовало упоминание имени «Эрикепей», а моя ошибка заставила написать это имя неправильно.

Синхронистичность событий проявляется в одновременном возникновении двух разных психических состояний. Первое – это нормальное, вероятное состояние (то есть такое, которому можно дать каузальное объяснение), а второе – критически важный опыт, каузально никак не связанный с первым состоянием. В случае с внезапной смертью критический опыт нельзя непосредственно истолковать как «экстрасенсорное восприятие», зато он представляется таковым впоследствии. Но даже в случае со «скарабеем» непосредственно воспринимается психическое состояние или психический образ, который отличается от образа из сновидения только тем, что в его реальности мы убеждаемся незамедлительно. В случае со стаей птиц супруга умирающего находилась в состоянии неосознаваемого страха, который лично я вполне осознавал и который побудил меня направить пациента к специалисту по сердечным заболеваниям. Во всех этих случаях, идет ли речь о пространственном или временном ЭСВ, мы обнаруживаем одновременность нормального (обыденного) состояния с другим состоянием или ощущением, невыводимым из него каузально, причем объективное существование этого опыта подтверждается только позднее. Об этом необходимо помнить, в особенности тогда, когда рассматриваются некие будущие события. Они очевидно не синхронны, а синхронистичны, поскольку воспринимаются как психические образы в настоящем времени, словно объек-тивное событие уже состоялось. Неожиданный элемент, прямо или косвенно связанный с каким-то объективным внешним событием, совпадает с обычным психическим состоянием: это и есть синхронистичность в моем понимании, и я утверждаю, что перед нами одна и та же категория событий, вне зависимости от того, проявляется ли их объективность раздельно от моего сознания в пространстве или во времени. Эта точка зрения подтверждается результатами экспериментов Райна, где было показано, что влияние изменений пространства или времени не ощущается. Пространство и время, концептуальные координаты тела в движении, суть, вероятно, в основе своей одним и тем же (потому-то мы и говорим о длинном или коротком «промежутке времени»), а Филон Иудеянин [141] уже давно отметил, что «διάστημα τῆς τοῦ κόσμου κινήσεώς ἐστιν ό χρόνος» [142]. Синхронистичность в пространстве равно может пониматься как восприятие во времени, но примечательно то, что синхронистичность во времени непросто истолковать пространственно, ибо мы не в силах вообразить какое-либо пространство, где объективно присутствуют будущие события, которые могут восприниматься как таковые вследствие уменьшения этих пространственных расстояний. Опыт, впрочем, показывает, что при определенных условиях пространство и время возможно свести почти к нулю, и каузальность исчезает вместе с ними, поскольку она связана с существованием пространства и времени, а также физических изменений; в сущности своей это чередование причин и следствий. Поэтому синхронистические феномены принципиально не могут ассоциироваться с понятием каузальности. Следовательно, взаимосвязь «значимых совпадений» по необходимости должна трактоваться как акаузальная.

Желая отыскать для всего зримые причины, мы чрезмерно склонны поддаваться искушению и подбирать трансцендентальные основания. Однако «причиной» может выступать только наглядная и исчислимая величина. Определение «трансцендентальный» к причинам неприменимо, поскольку ничто трансцендентальное не может быть наглядно продемонстрировано. Если нам все-таки не нравится гипотеза аказуальности, то у нас нет иного выбора, кроме как объяснять синхронистические феномены простыми совпадениями – а это противоречит результатам экспериментов Райна по ЭСВ и другим фактам, подтвержденным парапсихологической литературой. Или мы вынуждены следовать рассуждениям, изложенным выше, и подвергать критике наши базовые объяснительные принципы, признавая, что пространство и время суть константы любой данной системы, только когда они измеряются без учета психических состояний. Это регулярно происходит в научных экспериментах. Но когда событие наблюдается без экспериментальных ограничений, наблюдатель нередко оказывается под воздействием эмоционального состояния, которое изменяет пространство и время путем «сжатия». Всякое эмоциональное состояние меняет сознание, происходит, как писал Жане, abaissement du niveau mental, то есть имеет место определенное сужение сознания и соответствующее усиление бессознательного, каковое, особенно при сильном аффекте, бросается в глаза даже непосвященным. «Тонус» бессознательного повышается, и возникает градиент, по которому бессознательное движется к сознанию. Последнее подпадает под влияние инстинктивных побуждений и элементов бессознательного (как правило, это комплексы, основанные на архетипах, на «инстинктивных образцах»). Бессознательное также содержит сублиминальные восприятия и забытые образы-воспоминания, которые не могут быть воспроизведены в текущий момент (не исключено, что они вообще невоспроизводимы). В сублиминальном содержании необходимо отличать восприятия от того, что я назвал бы «необъяснимым знанием», или «непосредственностью» психических образов. Чувственное восприятие может соотноситься с вероятными или возможными раздражителями за порогом сознания, но вот это «знание», или «непосредственность» образов бессознательного, не имеет никакой познаваемой основы – либо мы обнаруживаем познаваемые причинно-следственные связи с каким-то уже существующим, зачастую архетипическим содержанием. Но эти образы, укоренены они в уже существующей основе или нет, находятся в аналогичной или эквивалентной (то есть значимой) связи с объективными событиями, лишенными познаваемой или хотя бы мыслимой каузальной соотнесенности. Как может событие, отдаленное во времени и пространстве, порождать соответствующий психический образ, если передача необходимой для этого энергии попросту немыслима? Это кажется непостижимым, однако нам в конечном счете приходится допустить, что в бессознательном имеется нечто вроде априорного знания или «непосредственности» событий вне какой бы то ни было каузальной основы. Так или иначе, наше понятие каузальности не годится для объяснения этих фактов.

Принимая во внимание все сказанное, будет, возможно, полезно кратко повторить приведенные выше обоснования, причем лучше всего сделать это посредством наших примеров. Рассказывая об экспериментах Райна, я предположил, что, вследствие напряженного ожидания или эмоционального состояния субъекта, уже существующий, правильный, но находящийся в бессознательном образ результата позволяет сознательному разуму угадывать ответ чаще, чем следует из расчета вероятности. Сновидение со скарабеем есть сознательное представление, пришедшее из бессознательного, уже существующий образ события, которое произойдет на следующий день, то есть пересказа сна и появления жука. Супруга моего скончавшегося пациента бессознательно знала о приближении смерти мужа. Стая птиц вызвала в сознании соответствующие образы-воспоминания и породила страх. Точно так же сон моего знакомого, которому приснилась насильственная смерть его друга, причем почти одновременно с самим происшествием, возник из уже существовавшего в бессознательном знания об этом событии.

Во всех этих и других им подобных случаях присутствует, по-видимому, некое априорное, не поддающееся каузальному объяснению знание о ситуации, которая пока не может быть познана. Значит, синхронистичность объединяет в себе два фактора: а) бессознательный образ проникает в сознание либо непосредственно (то есть буквально), либо косвенно, символически, в форме сновидения, мысли или предчувствия; б) объективная ситуация совпадает с этим содержанием. Оба фактора вызывают недоумение. Как возникает образ в бессознательном и почему происходит совпадение? Мне совершенно понятно, почему люди склонны сомневаться в реальности этого опыта. Но сейчас я лишь ставлю вопрос, а ниже постараюсь на него ответить.

Что касается роли, которую в синхронистических событиях играют аффекты, то стоит, пожалуй, указать на моих предшественников в этом вопросе. Сама идея была уже известна Авиценне и Альберту Великому. О магии Альберт Великий писал: «Сей поучительный рассказ [о магии] отыскался в Liber sextus naturalium [143] Авиценны, где сказано, что человеческой душе присуща некая способность (virtus) преображать сущее и подчинять оное себе, в особенности когда она поглощена избытком любви, ненависти или чего-то еще (quando ipsa fertur in magnum amoris excessum aut odii aut alicuius talium). Опытами возможно доказать, что когда душа человеческая охвачена преизбытком какой-либо страсти, то она [страсть] повелевает сущим [магически] и преображает их по своему усмотрению (fertur in grandem excessum alicuius passionis invenitur experimento manifesto quod ipse ligat res et alterat ad idem quod desiderat); и сам я длительный срок в сие не верил, но когда изучил нигромантические сочинения и прочие, по знакам и магии, то уяснил себе, что подверженность чувствам (affectio) человеческой души есть главная причина всего сущего, то ли потому, что она из-за оной подверженности изменяет свою телесную субстанцию и все прочее, для нее желанное, то ли потому, что из-за ее достоинства все прочее, нижестоящее, склоняется пред нею, то ли потому, что урочный час, или астрологическое положение, или иная сила совпадают с этим столь необычным чувством, и мы [следовательно] верим, что сила сия предается душе, свершающей деяние (cum tali affectione exterminata concurrat hora conveniens aut ordo coelestis aut alia virtus, quae quodvis faciet, illud reputavimus tune animam facere)… Всякий, жаждущий познать тайну того, как творить и как уничтожать сущее, должен ведать, что любому по силам воздействовать магически на все вокруг, если его охватит сильная страсть… и надлежит свершать сие в тот час, когда овладевает тобою преизбыток, берясь за все и приступая ко всему, на что укажет душа. Ведь душа в ту пору столь обуянна желаниями, что сама подбирает для себя наилучший и наиважнейший астрологический срок, каковой также повелевает всем, что годится для этого свершения… Стало быть, сама душа желает чего-либо усиленно, душа творит действенно и душа придает всему подобие истинного… Таков способ сотворения всего, чего алчет душа. Все, что она свершает ради этой цели, обладает той побудительной силой и действенностью, какие желанны для души» [144].

Из этого текста совершенно ясно, что синхронистические («магические») события трактуются как зависимые от аффектов. Разумеется, Альберт Великий в духе своей эпохи объяснял все наличием некоторой магической способности и даже не задумывался о том, что психический процесс «упорядочен» ничуть не меньше того образа, который с ним совпадает и который предвосхищает внешний физический процесс. Этот образ рождается в бессознательном и потому принадлежит к тем cogitationes quae sunt a nobis independentes [145], которые, по мнению Арнольда Гелинка [146], внушаются нам Богом, а не проистекают из нашего мышления [147]. Гете мыслил синхронистические события столь же «магически». Так, в своих беседах с Эккерманом [148] он говорил: «Каждому из нас присущи электрические и магнетические силы, которые наподобие настоящего магнита что-то притягивают или отталкивают, в зависимости от того, приходят они в соприкосновение с одинаковым или с противоположным» [149].

После этих общих рассуждений давайте вернемся к проблеме эмпирического базиса синхронистичности. Здесь самое главное – добыть эмпирический материал, из которого мы могли бы делать те или иные разумные выводы, и, к сожалению, данное затруднение не так-то просто преодолеть. Опыт, о котором идет речь, вовсе не лежит под рукой. Посему приходится заглядывать в укромнейшие уголки и набираться мужества, чтобы сразиться с предубеждениями нашего времени, если мы хотим расширить свое понимание природы. Когда Галилей в свой телескоп рассмотрел спутники Юпитера, это открытие незамедлительно ввергло его в жаркое противостояние с предрассудками ученых современников. Никто не знал, что такое телескоп и на что этот прибор способен. Никто прежде не ведал о спутниках Юпитера. Конечно, каждая эпоха считает, что предшествующие столетия изобиловали предубежденностью, и к нам это относится даже в большей степени, пускай мы заблуждаемся ничуть не меньше наших предков. Сколь часто нам доводится наблюдать гонимую истину! Как ни горько это признавать, но сказано верно – история ничему не учит человека. Сей печальный факт вполне объясняет те величайшие трудности, с которыми мы сталкиваемся, едва приступая к сбору эмпирического материала, способного пролить немного света на темные обстоятельства (смело можно утверждать, что мы почти наверняка отыщем истину там, где, как уверяют все авторитеты, искать нечего).

Отчеты о примечательных отдельных случаях, пусть даже полностью подтвержденные, не приносят, увы, пользы и ведут в лучшем случае к тому, что их авторов начинают считать чрезмерно доверчивыми людьми. Даже тщательное накопление и проверка таких случаев, чему примером служит работа Гарни, Майерса и Подмора [150], обыкновенно игнорируются ученым миром. Подавляющее большинство «профессиональных» психологов и психиатров пребывают в неведении относительно этих исследований [151].

Результаты экспериментов с ЭСВ и психокинетикой (ПК) обеспечили статистическое основание для оценки феномена синхронистичности и одновременно позволили нам осознать важнейшую роль психического фактора. Это обстоятельство побудило меня задаться вопросом, а возможно ли придумать такую методику, посредством которой удалось бы, с одной стороны, продемонстрировать существование синхронистичности, а с другой стороны, выявить те психические элементы, что дадут, по крайней мере, намек на природу задействованного психического фактора. Иными словами, я спросил себя, существует ли методика, приносящая измеряемые результаты и при этом открывающая перед нами окно в психический базис синхронистичности. Из экспериментов с ЭСВ мы знаем, что синхронистические события происходят в определенных, имеющих существенное значение психических условиях, пусть даже указанные эксперименты ограничены рамками совпадений и лишь свидетельствуют о наличии психического базиса, никак его не объясняя. Мне давно известно об интуитивных или, если угодно, мантических способах познания, которые отталкиваются от психического фактора и принимают синхронистичность за данность. Поэтому я сосредоточил внимание прежде всего на интуитивной технике «целостного восприятия», столь характерной для Китая, конкретно, для «И Цзин», или «Книги перемен». В отличие от возросшего на греческой мысли западного разума, китайский ум направлен не на выявление мелочей ради самого процесса, а на сотворение картины, в которой всякая часть предстает элементом целого. По вполне понятным причинам мыслительная операция подобного рода невозможна для изолированного интеллекта. Суждения поэтому должны в гораздо большей степени опираться на иррациональные функции сознания, то есть на чувства (sens du reel [152]) и интуицию (восприятие посредством сублиминальных элементов). «Книга перемен», которую мы можем назвать эмпирическим обоснованием классической китайской философии, предлагает один из древнейших способов восприятия цельного и помещает частное в общую картину космоса, который есть взаимодействие Инь и Ян.

Такое «целостное восприятие», несомненно, является и целью для науки, но реализация данной цели отнесена по необходимости в далекую перспективу, ибо наука везде, где это возможно, идет экспериментальным путем и всегда полагается на статистику. Впрочем, эксперимент заключается в постановке точных вопросов, которые максимально исключают все лишнее и не относящееся к делу. Эксперимент устанавливает правила, диктует их Природе и тем самым заставляет ее давать ответы на придуманные человеком вопросы. Природе мешают отвечать во всей полноте ее возможностей, более того, эти возможности ограничиваются заданными практическими условиями. Для этого в лабораториях измышляются ситуации, когда сущее искусственно ограничивается и когда Природа вынуждена давать недвусмысленные ответы. Деятельность Природы в ее беспредельной целостности полностью исключается. Если мы хотим понять, какова эта деятельность, нам понадобится такой метод исследований, который вводит как можно меньше правил или вообще их не устанавливает, благодаря чему Природа сможет отвечать в полную силу.

В лабораторном эксперименте заранее оговоренная процедура выступает стабильным фактором статистической компиляции и сравнения результатов. С другой стороны, в интуитивном, или мантическом эксперименте с цельностью нет ни малейшей потребности в вопросах, задающих условия и тем ограничивающих целостность природного процесса. Этому процессу предоставляются все возможности проявить себя. В «Книге перемен» монеты падают так, как им заблагорассудится [153]. С точки зрения наблюдателя на вопрос о неизведанном дается рационально непостижимый ответ. Для полноты реакции ситуация выглядит, по сути, идеальной. Впрочем, заметен и важный недостаток: в противоположность научному эксперименту, здесь мы не знаем, что именно произошло. Чтобы избавиться от этого недостатка, два китайских мудреца, Вэнь-ван и князь Чжоу, в двенадцатом столетии до нашей эры, опираясь на гипотезу о единстве природы, попытались объяснить одновременность психических состояний с физическими процессами как тождественность значений. Иными словами, они предположили, что одна и та же подлинная реальность выражает себя в психическом состоянии и в физическом процессе. Дабы удостовериться в правоте такого предположения, понадобилось ввести некое ограничивающее условие в этот «безграничный» эксперимент, конкретно – предусмотреть определенную форму физической процедуры, метод или технику, которые заставят Природу давать ответ посредством четных и нечетных чисел. Числа, будучи представлениями Инь и Ян, присутствуют и в бессознательном, и в Природе в характерной форме противоположностей, как «матери» и «отцы» всего сущего, а потому образуют tertilium comparationis [154] между внутренним психическим миром и внешним физическим миром. Так два мудреца разработали метод, с помощью которого внутреннее состояние могло быть представлено как внешнее, и наоборот. Разумеется, тут предполагалось интуитивное знание смысла каждого пророческого узора. В итоге «Книга перемен» включает шестьдесят четыре комбинации символов, в которых выражаются значения каждого из возможных сочетаний Инь и Ян. Эти комбинации отражают внутреннее бессознательное знание, соответствующее состоянию сознания в текущий момент, и данная психологическая ситуация совпадает со случайными результатами гадания, то есть с четными и нечетными числами, которые складываются после бросания монет или разделения стеблей тысячелистника [155].

Этот метод, подобно любой гадательной или интуитивной практике, опирается на акаузальный, или синхронистический связывающий, принцип [156]. В повседневной жизни, что признает всякий непредвзятый человек, в ходе эксперимента налицо множество очевидных проявлений сихронистичности, которые можно рационально и несколько произвольно трактовать как элементарные проекции. Но если предположить, что они действительно суть то, чем кажутся, тогда это всего-навсего «значимые совпадения», каковые, насколько нам известно, нельзя объяснить каузально. Метод «И Цзин» заключается в произвольном разделении сорока девяти отрезков стебля тысячелистника на две кучки, после чего каждая кучка делится по три и по пять отрезков; либо в шестикратном подбрасывании трех монет, причем каждая линия гексаграммы определяется числовым значением аверса и реверса (аверс – 3, реверс – 2) [157]. В основу гадания положен троичный принцип (две триграммы), предусматривающий шестьдесят четыре комбинации, каждая из которых соответствует той или иной психической ситуации. Эти комбинации подробно описаны в самом трактате и в прилагаемых комментариях. Существует также западный метод древнейшего происхождения [158], основанный на том же общем принципе, что и «Книга перемен»; различие лишь в том, что в западном варианте это не троичный, а четвертичный прием, и в результате складываются не гексаграммы из линий Инь и Ян, а шестнадцать фигур, составленных из четных и нечетных чисел. Двенадцать из них, в соответствии с определенными правилами, расположены в астрологических домах. Здесь используется квадрат 4 на 4 из произвольного количества точек, который гадатель рисует на песке или наносит на лист бумаги справа налево [159]. Сугубо в западном духе совокупность всех факторов толкуется значительно затейливее, чем в «Книге перемен». Тут тоже налицо бесконечное множество «значимых совпадений», но их, как правило, понять гораздо труднее, и потому они менее очевидны, нежели комбинации «Книги перемен». В западном методе, который с тринадцатого столетия известен как Ars Geomantica [160], или Искусство Ставить Точки (Punktierkunst) [161], и получил широкое распространение, никаких комментариев не предполагается, ибо, в отличие от «Книги перемен», он использовался только для гадания, но не для философствования.

Хотя оба способа гадания как будто указывают в нужном направлении, они не обеспечивают никаких оснований для статистической оценки. Поэтому мне пришлось заняться поисками другой интуитивной техники, и я обратился к астрологии, которая, по крайней мере в своей современной форме, притязает на более или менее полное отражение характера индивидуума. Здесь вовсе не ощущается недостатка в комментариях – их столько, что поневоле впадаешь в растерянность; это верный признак того, что процедура толкования будет непростой, а результат – далеким от однозначности. «Значимые совпадения, которые нас интересуют, в астрологии лежат на поверхности, ведь астрономические данные, по утверждениям астрологов, соотносятся с индивидуальными чертами характера; с древнейших времен различные планеты, дома, зодиакальные знаки и аспекты наделялись значениями, которые служили для описание нравов или для толкования конкретных ситуаций. Конечно, можно возразить, что результат не согласуется с нашим психологическим описанием ситуации или характера, и трудно опровергнуть мнение, что познание характера чрезвычайно субъективно, потому что в характерологии нет никаких абсолютно точных или хотя бы надежных параметров, подлежащих измерению или исчислению; это возражение касается также и графологии, пусть на практике она пользуется куда более широким признанием.

Такая критика, заодно с отсутствием надежных критериев определения черт характера, делает неприемлемыми для предпринятого нами исследования те «значимые совпадения» гороскопов с характером отдельных людей, на которых настаивает астрология. Поэтому, если мы хотим, чтобы астрология поведала нам что-нибудь об акаузальной связи между событиями, нужно забыть о сомнительных описаниях характеров и заменить их неопровержимыми, твердо установленными фактами. Одним из таких фактов являются узы брака между двумя людьми [162].

С античных времен [163] главными в мифологической, астрологической и алхимической традициях применительно к браку считались coniunctio Solis () et Lunae () [164], связь между Марсом () и Венерой (), а также конъюнкции [165] этих небесных тел с их асцендентами [166]. Последнее соотношение вошло в традицию потому, что знание асцендента издавна считалось принципиально насущным для определения характера человека [167]. Для наших целей необходимо выяснить, насколько гороскопы женатых пар отличаются во взаимодействиях  – ,  –  от гороскопов неженатых [168]. Чтобы провести такое сопоставление, нет нужды обязательно верить в астрологию – достаточно учитывать даты рождений и эфемериды [169], а также знать таблицу логарифмов, с помощью которой рассчитывается гороскоп.

Как показывают три вышеописанные мантические процедуры, лучше всего адаптированным к случайности является числовой метод. С древнейших времен люди использовали числа для выявления «значимых совпадений», то есть таких, которые можно истолковывать. В числах есть нечто особенное, можно даже сказать, таинственное. За многие столетия они так полностью и не лишились своей нуминозной ауры. Если, как говорится в учебнике математики, группа объектов оказывается лишенной всех без исключения своих качеств, у них все равно остается такая характеристика, как численность, и это дает основания считать число как признак своего рода неуничтожимым. (Речь идет вовсе не о логике этого математического обоснования, а лишь о его психологии!) Последовательность натуральных чисел неожиданно предстает чем-то большим, нежели простым сочетанием одинаковых величин: в ней содержится сама суть математики – и все, что еще должно быть в ней открыто. То есть число, в некотором смысле, является непредсказуемой сущностью, и вряд ли оно по прихоти судьбы выступает наиболее удобным способом преодоления случайности. Не стану притворяться, будто мне есть что сказать по поводу внутренней связи между столь, на первый взгляд, несоизмеримыми феноменами, как число и синхронистичность, но не могу удержаться от упоминания о том, что они издревле взаимодействовали между собой и что им обоим присущи нуминозность и таинственность. Число неизменно использовалось для обозначения тех или иных нуминозных объектов; все числа от 1 до 9 признавались «священными», а числам 10, 12, 13, 14, 28, 32 и 40 придавалось особое значение. Самое элементарное качество любого объекта заключается в том, один это объект или множество. Число полезнее всего прочего для наведения порядка в хаосе внешних проявлений (chaotisches vielerlei der Erscheinung). Это ниспосланный человеку инструмент упорядочивания и постижения уже существующего, но пока неведомого регулярного расположения или «порядка». Возможно, что число – основополагающий элемент порядка в человеческом разуме, ведь числа от 1 до 4 встречаются наиболее часто и имеют самое широкое применение. Иными словами, примитивные схемы упорядоченности представлены в основном триадами и тетрадами. А тот факт, что числа отчасти архетипичны по своей природе, отнюдь не моя догадка, но вывод математиков, к которому мы еще вернемся. Посему не будет слишком уж смелым предположение, что с психологической точки зрения число есть осознаваемый архетип порядка [170]. Отмечу также, что психическим образам целостности, спонтанно порождаемым бессознательным, или символам самости в форме мандалы тоже свойственна математическая структура. Как правило, это тетрады или совокупности, кратные четырем [171]. Эти структуры не просто выражают, но и творят порядок. Вот почему они обыкновенно проявляются при психической дезориентации, компенсируя хаотические состояния или фиксируя нуминозный опыт. Снова подчеркну, что это не выдумки сознательного разума, а спонтанные порождения бессознательного, о чем вполне убедительно говорит наш опыт. Конечно, сознательный разум способен имитировать эти схемы упорядоченности, но такие подражания ничуть не доказывают, будто их оригиналы изобретены сознанием. Отсюда неоспоримо следует, что бессознательное использует число в качестве упорядочивающего фактора.

Если мы далее, в следующем разделе, обратимся к проблеме астрологического доказательства синхронистичности, то нам понадобятся для рассуждений вычисления и числа.

B. Астрологический эксперимент

Как уже указывалось, нам требуются два фактора – астрологическая группировка и брачные отношения. Брак есть хорошо охарактеризованный факт, пусть психологически он и демонстрирует все мыслимые вариации. С астрологической точки зрения именно такая разносторонность брака наиболее отчетливо проявляет себя в гороскопах. Вероятность того, что «оформленные» через гороскопы индивидуумы вступят в брак друг с другом по чистой, так сказать, случайности, непременно уменьшается; любое внешнее влияние, по-видимому, поддается астрологической оценке, но лишь постольку, поскольку оно выражается психологически. С учетом большого количества характерологических вариаций, вряд ли стоит ожидать, что брак будет характеризоваться всего одной астрологической группировкой; скорее, если астрологические допущения вообще корректны, на предрасположенность в выборе партнера по браку должны указывать несколько группировок. В этой связи я должен обратить внимание читателя на хорошо известное соответствие между пятнами на Солнце и кривой смертности на Земле. Связующим звеном здесь, похоже, являются возмущения магнитного поля Земли, которые, в свою очередь, вызываются флуктуациями протонного солнечного излучения. Эти флуктуации также воздействуют на «радиопогоду», внося возмущения в слой Хевисайда [172], который отражает радиоволны: изучение этих возмущений показывает, что планетарные конъюнкции, оппозиции и квадратуры играют значительную роль в перенаправлении протонного излучения и провоцируют электромагнитные бури. С другой стороны, благоприятные с астрологической точки зрения тригоны и секстили [173] как будто обеспечивают хорошую «радиопогоду» [174].

Эти наблюдения неожиданно открывают возможность оценить потенциально каузальную основу астрологии. По крайней мере, каузальность очевидно просматривается в погодной астрологии Кеплера [175]. Также не исключено, что помимо уже доказанного физиологического воздействия протонного излучения возможны психические эффекты, которые лишат астрологические утверждения их случайной природы и поместят их в рамки каузальных объяснений. Пусть никто не в состоянии сказать, на чем строится достоверность натального гороскопа, можно предположить наличие каузальной связи между планетарными аспектами и психофизической предрасположенностью. Поэтому не следует решительно объявлять результаты астрологических наблюдений синхронистическими феноменами, разумнее считать их каузальными по природе. Ведь там, где причина мыслима хотя бы в малейшей степени, синхронистичность подвергается обоснованному сомнению.

Сегодня у нас по-прежнему недостаточно данных, чтобы усматривать в астрологических результатах нечто большее, нежели простую случайность, или думать, что статистика больших чисел позволяет нам получать статистически значимые цифры [176]. Крупномасштабных исследований пока не проводилось, а потому я выбрал для изучения несколько брачных гороскопов, с некоторым запасом по количеству, если угодно, чтобы накопить цифровые показатели, как бы предваряющие крупномасштабное исследование.

В первую очередь я рассмотрел конъюнкции () и оппозиции () Солнца и Луны [177], поскольку эти два астрологических аспекта считаются равносильными (при противоположном смысле) и выражают интенсивность отношений между небесными телами. Все конъюнкции и оппозиции асцендентов и десцендентов ( ) позволяют выявить 50 различных аспектов. Первоначально исследование охватывало 180 супружеских пар (360 гороскопов), которые сопоставлялись с возможными произвольными комбинациями пар, не состоящих в браке (всего 32 220 пар), причем цифра 32 220 есть произведение возможных комбинаций исходных гороскопов супружеских пар (180 {180–1} = 32 220). Для всех расчетов брался орбис [178] в 8 градусов, по часовой стрелке и против часовой стрелки, не только в границах знака, но и за его пределами. Всего было изучено 483 брачных пары, то есть 966 гороскопов. Приводимая далее таблица показывает, что оценка и представление результатов выполнялись, так сказать, «пакетно». Моя попытка представляла собой своего рода набег на terra incognita [179], и совершенно очевидно, что в столь дерзком предприятии необходимы аккуратность и осмотрительность. Исходя из прочих астрологических данных, можно было бы допустить, например, что 100 случаев вполне хватит для корректного статистического представления. Но для наших целей, да и для накопления статистики, нужно больше данных (при 50 аспектах), ведь при малой выборке следует ожидать серьезных расхождений, которые легко введут исследователя в заблуждение. Кроме того, как установить заранее, какие из этих 50 аспектов окажутся существенно важными для брака (если окажутся вообще)? Разумеется, многочисленность аспектов затрудняет статистические подсчеты, но я предполагал, что многие аспекты будут непригодными для анализа – и это предположение в итоге подтвердилось.

Материал для исследования мне любезно предоставили астрологи из Цюриха, Лондона, Рима и Вены. Исходно этот материал собирался исключительно в астрологических целях, следовательно, никто не вправе утверждать, что данные целенаправленно подбирались под мое исследование (это обстоятельство я намеренно подчеркиваю). Все образцы и примеры выбирались произвольно, что позволяет рассчитывать на непредвзятую общую картину. Гороскопы расположены в хронологическом порядке. Когда накопились гороскопы 180 брачных пар, в накоплении материала был сделан перерыв для анализа 360 гороскопов. Иными словами, первый «пакет» из 180 пар оформился, в общем-то, случайно – и точно так же дело обстояло со вторым и третьим «пакетами» (см. таблицу 1).

Сначала все конъюнкции и оппозиции между по асценденту и десценденту просчитываются для 180 супружеских пар и для 32 220 неженатых пар. Эти числа отражают частоту, то есть количество случаев для обеих групп. Поскольку это исходные числа, а не средние показатели, которые рассматриваются ниже, я отношу их к абсолютным значениям. Например, в разделе по супружеским парам мы видим, что преобладает конъюнкция между «женской» Луной и «мужским» Солнцем.

Таблица I

Примечание. Среднее значение: 1506; редукция до 180 пар: 8,4.

Сначала все конъюнкции и оппозиции между по асценденту и десценденту просчитываются для 180 супружеских пар и для 32 220 неженатых пар. Эти числа отражают частоту, то есть количество случаев для обеих групп. Поскольку это исходные числа, а не средние показатели, которые рассматриваются ниже, я отношу их к абсолютным значениям. Например, в разделе по супружеским парам мы видим, что преобладает конъюнкция между «женской» Луной и «мужским» Солнцем.

Эти цифры не связаны между собой и потому не могут быть сопоставлены напрямую. Чтобы выявить их значимость, нужен общий знаменатель, и тогда получится, к примеру, следующая картина:

Эта арифметическая операция позволяет выполнить сравнение. Принимая, что правая колонка (неженатые) = 1, мы получаем следующую пропорцию: 18:8,40 = 2,14:1. В таблице II эти соотношения располагаются в соответствии с частотой.

Таблица II

В этой таблице (II) бросается в глаза неравномерность распределения частот. Верхние семь и нижние шесть аспектов демонстрируют довольно сильный разброс, а средние показатели явно тяготеют к пропорции 1:1. К этой неравномерности я еще вернусь в таблице III.

Любопытно отметить наличие традиционного астрологического и алхимического соответствия между браком и аспектами Луны и Солнца.

(жен.) Луна (муж.) Солнце = 2,14:1

(жен.) Луна (муж.) Солнце = 1,61:1

А вот аспекты Венеры и Марса никак не выделяются.

Из пятидесяти возможных аспектов супружеские пары демонстрируют 15 конфигураций, частота присутствия которых значительно превышает пропорцию 1:1. Первое место принадлежит упомянутой выше конъюнкции Луны и Солнца, второе же и третье места (1,89:1 и 1,68:1 соответственно) – конъюнкциям «женским» асцендентом и «мужской» Венерой и между «женской» Луной и «мужским» асцендентом. Налицо подтверждение важности асцендента.

Из этих пятнадцати аспектов лунный встречается у женщин четыре раза, тогда как среди остальных тридцати пяти возможных аспектов отмечаются всего шесть лунных. Выходит, пропорция всех лунных аспектов составляет 1,24:1. Средний показатель четырех лунных аспектов из таблицы равен 1,74:1. Луна у женщин явно преобладает.

Что касается мужчин, то здесь соответствующую роль играет не Солнце, а ось «асцендент – десцендент». В таблице II среди пятнадцати аспектов эти параметры шесть раз встречаются у мужчин и всего два раза у женщин. Для мужчин среднее значение будет 1,42:1, тогда как средний показатель всех мужских аспектов по оси «асцендент – десцендент», с одной стороны, и одним из четырех небесных тел, с другой стороны, равняется 1,22:1.

Таблица III

Распределение аспектов по их частоте

Эта таблица (III) наглядно представляет величины из таблицы I, в том числе по распределению аспектов в отношении конкретных исходных значений (то есть абсолютных величин). Крестиками обозначены аспекты с одинаковым значением частоты. Левая часть таблицы соответствует первому столбцу таблицы I (частота аспектов в супружеских парах), а правая часть отражает средние значения для комбинаций неженатых пар. Скажем, при частоте 9,0 мы наблюдаем шесть крестиков:

Такое распределение позволяет оценить разброс значений, так как нам становятся известными вероятные значения (ВЗ), которые возможно использовать статистически при заметных различиях в цифрах. Если среднее значение комбинаций для неженатых пар выражается средним арифметическим (суммой всех аспектов: 50), то вероятное среднее есть частотность, которая вычисляется посредством подсчета крестиков до цифры 25. Та частота, которая совпадет с этой цифрой, и будет ВЗ.

ВЗ для супружеских пар равняется 7,8, при комбинировании оно возрастает до 8,4. Для неженатых пар ВЗ совпадает со средним арифметическим (8,4), а вот для супругов ВЗ оказывается ниже соответствующего среднего значения, что объясняется аномально низкими показателями этих пар. При взгляде на супружеские пары мы видим изрядный разброс значений, который разительно контрастирует с очевидным стремлением неженатых пар к среднему значению 8,4. Здесь нет ни одного аспекта, частота присутствия которого превышала бы показатель 9,6, а среди супружеских пар наблюдается превышение этого значения почти вдвое.

Поскольку разброс величин в предыдущей таблице (III) проистекал, возможно, из недостатка материала, я увеличил количество гороскопов для анализа, собрав сведения на 400 пар (это 800 индивидуальных гороскопов), дабы проверить астрологические выводы. Ведь бессмысленно отвергать точку зрения, почти не уступающую древностью самой человеческой культуре, лишь на основании предвзятого мнения, без тщательного изучения ее сути, для которой будто бы нельзя найти каузальный контекст. В таблице IV представлены основные итоги рассмотрения дополнительного материала – в сравнении с исходными 180 парами здесь указаны максимальные значения, намного превышающие ВЗ. Все цифры обозначают проценты.

В первом столбце приводятся результаты начальных 180 пар, во втором – результаты тех 220 пар, чьи гороскопы были добавлены более года спустя. Первый столбец демонстрирует благоприятную астрологическую картину, а второй не только отличается от первого аспектами, но и отражает значительное уменьшение частоты их появления. Единственным исключением является верхнее число – классическая конъюнкция . Она вытесняет не менее классическую конъюнкцию из первого столбца. Из четырнадцати аспектов первого столбца всего четыре повторяются во втором, но три из них – это лунные аспекты, что отвечает астрологическим ожиданиям. Несоответствия между аспектами первого и второго столбцов указывают на значительные различия в материале, то есть налицо сильный разброс, что еще заметнее при анализе совокупных показателей 400 пар: мы снова наблюдаем уменьшение частоты из-за ослабления. В таблице V все становится предельно наглядным.

Таблица IV

Таблица V

В этой таблице (V) отражена частотность появления трех наиболее распространенных группировок аспектов – двух лунных конъюнкций и одной лунной оппозиции. Наивысший средний показатель отмечается у начальных 180 пар (8,1 %); для следующих 220 пар средний показатель опускается до 7,4 %; для дополнительных 83 пар он составляет всего 5,6 %. В первых двух случаях (180 и 220 пар) максимальные показатели относятся к одним и тем же аспектам, но в последнем случае (83 пары) максимальный показатель переходит в другие аспекты, а именно: , , . Средний максимальный показатель этих четырех аспектов составляет 8,7 %, что даже выше максимального среднего показателя в первом случае (8,1 % для 180 пар), и отсюда с очевидностью следует, насколько случайными были наши первоначальные «благоприятные» результаты. Тем не менее стоит указать на забавный факт: в последнем случае максимальный показатель (9,6 %) приходится на аспект , то есть на другой лунный аспект, который якобы особенно характерен для брака. Это, вне всякого сомнения, lusus naturae [180], но очень странная игра, поскольку традиционно считается, что ascendens или horoscopus, заодно с Солнцем и Луной, образуют троицу, которая определяет судьбу и характер индивидуума. Пожелай кто-либо сфальсифицировать эти статистические показатели ради соответствия традиции, он не смог бы придумать ничего лучшего.

Таблица VI

В этой таблице (VI) приводятся максимальные показатели частотности для неженатых пар. Первый результат был получен моей сотрудницей, доктором Л. Фрей-Рон, которая складывала вместе, произвольным образом, мужские и женские гороскопы, беря по экземпляру из двух соответствующих стопок. Конечно, были приняты меры к тому, чтобы случайно не совпали гороскопы людей, действительно состоящих в браке. Итоговая частотность 7,3 довольно высока по сравнению с гораздо более вероятной максимальной цифрой для 32 220 пар (5,3). Этот результат показался мне несколько подозрительным [181], и я посоветовал своей коллеге не комбинировать пары самостоятельно, а прибегнуть к следующему способу: 325 мужских гороскопов пронумеровали, их номера записали на отдельные листки, которые затем перемешали. Мы пригласили человека, который совершенно не разбирался в астрологии и психологии, не говоря уже о целях нашего исследования, и попросили его брать листки по одному наугад. Тот мужской гороскоп, чей номер выпадал, объединяли с верхним в стопке женских гороскопов, а случайное совпадение гороскопов реальных мужа и жены опять-таки не допускалось. Так были получены 325 искусственных пар. Результат составил 6,5, что было несколько ближе к вероятности. Еще более вероятный результат мы получили для 400 пар, не состоящих в браке, но даже эта цифра (6,2) все равно была слишком высока.

Довольно любопытное поведение наших цифр побудило продолжить эксперименты, и результаты я озвучу далее, пусть и со всеми необходимыми оговорками, поскольку, на мой взгляд, эти результаты способны пролить свет на статистические вариации. В эксперименте участвовали три человека, психологический статус которых был известен заранее. Суть эксперимента состояла в том, чтобы присвоить наугад номера 200 брачным гороскопам, после чего испытуемый выбирал двадцать пронумерованных гороскопов при помощи жребия. Эти двадцать брачных пар изучались статистически с точки зрения упомянутых выше пятидесяти характеристик брака. Первой испытуемой стала женщина, которая на момент эксперимента пребывала в состоянии острого эмоционального возбуждения. Из двадцати «марсианских» аспектов проявилось десять (показатель частоты 15,0), а также девять лунных аспектов (частота 10,0) и девять солнечных (показатель частоты 14,0). Классическим признаком Марса в астрологии является инстинктивность действия, а в данном случае ее усугубляло «мужское» солнце. В отличие от общих результатов, здесь наблюдалось преобладание аспектов Марса, что полностью соответствовало психическому состоянию испытуемой.

Вторая испытуемая страдала от неспособности к самореализации и осознанию собственных интересов, ибо в ее психике господствовала тяга к подавлению личности. В этом случае так называемые осевые аспекты (асцендент и десцендент), которые считаются характеристиками личности, проявились двенадцать раз, то есть показатель частоты составил 20,0, а показатель частоты лунных аспектов – 18,0. Этот результат, если оценивать его с астрологической точки зрения, полностью соответствовал текущему состоянию испытуемой.

Третья испытуемая – пациентка с сильными внутренними противоречиями: она то ссорилась сама с собою, то мирилась. Лунные аспекты проявились у нее четырнадцать раз (показатель частоты 20,0), солнечные аспекты – двенадцать раз (частота 15,0), а осевые аспекты – девять раз (показатель частоты 14,0). Налицо классическая coniunctio Solis et Lunae [182], олицетворение единства противоположностей.

Во всех перечисленных случаях выбор «супружеских» гороскопов посредством жребия диктовался в том числе опытом, который наши предки сохранили для нас в «И Цзин» и в мантических практиках. Пусть все названные цифры находятся в пределах вероятности и потому не могут считаться чем-то иным, нежели простая случайность, каждая из них удивительно точно соответствовала психическому состоянию испытуемых, что давало пищу для размышлений. Психическое состояние есть ситуация, в которой «прозрения» и волевые решения наталкиваются на непреодолимую преграду бессознательного, противостоящего воле. Такое относительное подавление сил сознательного разума ведет к проявлению сдерживающего архетипа: в первом случае это Марс, инстинктивный maleficus [183]; во втором – осевая система уравновешивания и укрепления личности; в третьем – hierosgamos [184] крайних противоположностей. Психические и физические события (а именно, проблемы испытуемых и выбор ими гороскопов) как будто соответствуют природе лежащего в основе всего архетипа и потому могут считаться представлениями синхронистического феномена.

Как сообщил мне профессор М. Фирц [185] из Базеля, который любезно согласился подсчитать вероятность моих максимальных цифр, пропорция составляет приблизительно 1:10 000. Отсюда ясно, что наши лучшие результаты – и  – практически не встречаются в реальности, но теоретически они вероятны настолько, что у нас почти нет оснований трактовать непосредственные результаты нашего статистического исследования иначе, нежели простую случайность. Наше исследование показывает, что показатели частоты приближаются к среднему значению по мере увеличения количества супружеских пар, а также что любое сочетание пар вслепую дает сходные статистические пропорции. С научной точки зрения результат нашего исследования в некотором смысле говорит не в пользу астрологии, поскольку кажется, что в случае больших чисел исчезает разница в частотных значениях аспектов брака у супругов и неженатых. Значит, с научной точки зрения вряд ли возможно доказать обоснованность астрологических соответствий.

Итак, существенное следствие из нашей астрологической статистики – тот факт, что в первой группе из 180 гороскопов и во второй группе из 220 гороскопов преобладает аспект . Эти два аспекта часто упоминаются в старинной литературе как признаки брака и, следовательно, олицетворяют собой древнейшую традицию. Третья группа из 83 пар демонстрирует для , по сообщению профессора Фирца, вероятность 1:3000. Я хотел бы проиллюстрировать все сказанное следующим примером. Возьмем три коробки, помещаем в первую и вторую по 10 000 черных муравьев, а в третью сажаем 3000 муравьев, и везде подсаживаем по одному белому муравью. Далее в каждой коробке проделываем отверстие, малое настолько, чтобы в него одномоментно мог протиснуться всего один муравей. Сколь велики шансы на то, что из каждой коробки первым выберется именно белый муравей? Это крайне маловероятно. Даже в первых двух случаях вероятность составляет 1:10 000^2, то есть подобное совпадение может произойти единожды на 100 000 000 попыток. Словом, этого не случится, по сути, никогда. А для третьей группы с ее пропорция и подавно составит 1:300 000 000 000. Получается, что в моем статистическом исследовании три комбинации из астрологической традиции сошлись самыми невероятными способами.

Если вспомнить сейчас о результатах экспериментов Райна, в особенности тот факт, что на них оказывал значительное влияние живой интерес испытуемых [186], то наш случай вполне возможно трактовать как синхронистический феномен: статистический материал демонстрирует, что имела место практически и теоретически невероятная комбинация случайностей, поразительным образом совпавшая с традиционными ожиданиями астрологов. Такое совпадение настолько невероятно, что никто и никогда не осмелится предполагать что-либо в этом духе. Может показаться, будто статистический материал был подтасован ради положительного результата, что заранее были заданы необходимые для синхронистического феномена эмоциональные (архетипические) условия, поскольку мы с моей коллегой, конечно же, были живо заинтересованы в результатах эксперимента, а меня самого проблема синхронистичности занимала на протяжении многих лет. Но, на мой взгляд, здесь произошло следующее (так было всегда, если отталкиваться от древней астрологической традиции): мы случайно получили результат, который, скорее всего, уже фиксировался в истории. Уделяй астрологи (подавляющее большинство их них) больше внимания статистике и оценивай они обоснованность своих интерпретаций с научной точки зрения, они уже давно бы обнаружили, что все их утверждения опираются на шаткое основание. Впрочем, у них, как и у меня самого, открылось, полагаю, некое тайное взаимное согласие (con-niventia = терпение, примирение) между материалом и психическим состоянием астролога. Это согласие просто возникло, подобно всякому приятному или неприятному событию, и наука вряд ли сможет доказать здесь нечто большее [187]. Совпадение способно вводить в заблуждение, но нужно быть слишком уж отстраненным от мира, чтобы не поразиться тому факту, что из пятидесяти возможностей два или три раза выпали именно те, которые традиционно считаются типичными.

Чтобы окончательно убедиться в случайной (и маловероятной) природе своего результата, я предпринял еще один статистический эксперимент – нарушил исходный и случайный хронологический порядок и произвольное деление пар на три группы, объединил первые и последние 150 супружеских пар (причем отбирал в обратном порядке, очередной верхний гороскоп из одной стопки сочетал с очередным нижним гороскопом из другой). Далее я разделил 300 пар на три группы, по сто пар в каждой. В итоге я получил следующий результат:

Результат для первой группы кажется забавным, поскольку всего у пятнадцати из 300 брачных пар не оказалось всех пятидесяти выбранных нами общих аспектов, а сами аспекты, напомню, выбирались на основании ожидаемого совпадения. Что касается второй группы, тут имеются две максимальные цифры, из которых вторая снова оказывается классической конъюнкцией. Третья группа дает максимальный показатель по (), который мы уже определили как третью «классическую» конъюнкцию. Общий результат показывает, что иная расстановка супружеских пар наугад, с одной стороны, способна привести к цифрам, отличным от предыдущего общего результата, но, с другой стороны, появление классических конъюнкций по-прежнему возможно. Из последней цифры может следовать, что вероятность около 1:10 000, рассчитанная для и , представляет собой довольно значительную величину, которая предполагает определенную закономерность. Насколько можно судить, дело тут, по-видимому, в слабо выраженной регулярности, которая, впрочем, слишком слаба, чтобы послужить основой каузальности при невероятных совпадениях трех классических лунных конъюнкций.

Рассмотрение выбранных нами пятидесяти аспектов брака не принесло сколько-нибудь определенных результатов. Что касается частотности или регулярности аспектных отношений, предполагаемых с астрологической точки зрения, эти показатели остаются в пределах случайности, пусть ее вероятность выглядит крайне малой. А по поводу поразительного статистического вывода для первой группы – опять-таки исходя из астрологических ожиданий, – этот вывод настолько маловероятен, что поневоле подозреваешь здесь некую предварительную «договоренность». Такое допущение, разумеется, не имеет ничего общего с астрологией, ведь накопленный материал никак не объясняет появление трех классических лунных конъюнкций. Результат нашего первого эксперимента совпадает с тем, что мы знаем о мантических практиках. Складывается впечатление, что эти и подобные им методы обеспечивают благоприятные условия для появления «значимых совпадений». В самом деле, проверять синхронистические феномены очень трудно, а подчас и невозможно. Тем выше заслуга Райна, который сумел показать на обычном материале совпадения психического состояния с соответствующим объективным процессом. В целом статистической метод непригоден для оценки уникальных событий, но эксперименты Райна выдержали сокрушительный удар статистики. Потому результаты этих экспериментов нужно принимать во внимание при изучении синхронистических феноменов.

Если учитывать то уравнивающее влияние, которое статистический метод оказывает на количественное определение синхронистичности, то мы должны задаться следующим вопросом – каким образом Райну все-таки удалось получить положительные результаты. Смею утверждать, что он никогда бы не добился такого достижения, участвуй в его экспериментах всего один [188] или несколько испытуемых. Ему требовалось постоянно возобновлять интерес у подопытных, то есть вызывать эмоцию с характерным для нее abaissement mental, которое играет на руку бессознательному. Только так возможно до определенной степени релятивизировать пространство и время, уменьшая тем самым шансы каузальности. Тогда и случается своеобразный creatio ex nihilo, творение из ничего, без каузальности. Мантические практики обязаны своей действенностью, по сути, той же самой связи с эмоциональностью: обращаясь к бессознательному, они пробуждают интерес, любопытство, надежду и страх, а это обеспечивает преимущество бессознательному. Действенные (нуминозные) факторы бессознательного суть архетипы. Безусловно, подавляющее большинство спонтанных синхронистических феноменов из тех, что мне довелось наблюдать и анализировать, непосредственно связано с архетипами. Сами по себе последние являются непредставимым, психоидным фактором [189] коллективного бессознательного, каковое не может быть локализовано, поскольку оно либо проявляется полностью в каждом индивидууме, либо повсеместно одинаково. То, что происходит в коллективном бессознательном, не поддается четкому определению: нельзя утверждать, что сходные процессы протекают или не протекают в других индивидуумах, организмах, объектах или ситуациях. Например, когда сознанию Сведенборга [190] привиделся пожар в Стокгольме, в городе и вправду бушевал пожар [191]. Но эти два события никак не были связаны между собой. Мне вовсе не хочется делать вид, будто и в данном случае мы вправе рассуждать об архетипической связи. Отмечу лишь, что биография Сведенборга отчасти объясняет это его странное психическое состояние. Придется допустить, что имело место понижение порога сознательности и открылся доступ к «абсолютному знанию». В каком-то смысле стокгольмский пожар пылал в самом Сведенборге. Для бессознательной психики пространство и время относительны, то есть знание попадает в пространственно-временной континуум, где пространство уже не пространство, а время уже не время. Следовательно, если бессознательное развивается или получает некоторое преимущество перед сознанием, возникает возможность восприятия (или «узнавания») параллельных событий.

Немалый недостаток моей астрологической статистики в сравнении с работой Райна заключается в том, что мой эксперимент проводился с одним испытуемым, то есть со мною. Я не привлекал множество испытуемых; мой (и только мой!) интерес оживляло разнообразие материала. Поэтому я был в положении того субъекта, который сначала полон энтузиазма, но потом привыкает к эксперименту и начинает скучать, как и в случае с экспериментами по ЭСВ. Поэтому результаты ухудшались с каждым новым испытанием, но в моем случае это способствовало появлению нового материала, ведь большие числа только размывали «благоприятный» первоначальный результат. А мой последний опыт показал, что изменение исходного порядка и произвольное деление гороскопов на группы порождает, как можно было ожидать, иную картину, пусть и не слишком ясную.

Получается, что правила Райна можно рекомендовать к применению везде, где (как, например, в медицине) не задействованы большие числа. Интерес и надежды исследователя могут поначалу вызывать синхронистически благоприятные результаты, несмотря на все меры предосторожности. «Чудесами» они будут только для тех, кто не учитывает статистический характер законов природы.

Если, что кажется правдоподобным, «значимое совпадение» или «пересечение» событий нельзя объяснить каузально, то связующим звеном должно быть подобие параллельных событий; иными словами, их tertium comparationis [192] будет смысл. Мы настолько привыкли трактовать обретение смысла как психический процесс или как содержание психики, что нам и в голову не приходит, будто смысл может существовать за пределами психического. Наших знаний о психике нам вполне достаточно для того, чтобы не приписывать ей никаких магических свойств, а уж тем более для того, чтобы наделять магическими качествами сознательный разум. Потому, если опираться на гипотезу, что один и тот же (трансцендентальный) смысл может одновременно проявляться в человеческой психике и во внешнем, независимом событии, мы сразу же вступаем в конфликт с общепринятыми научными и гносеологическими взглядами. Необходимо постоянно помнить о сугубо статистической истинности законов природы и о последствиях применения статистического метода, который отвергает все редкие события; лишь так мы побудим прислушаться к нашей гипотезе. Беда в том, что нам недостает научных способов подтверждения объективности смысла, каковой не является чисто психическим творением. Увы, мы вынуждены делать такое предположение, ведь в противном случае нас ждет возвращение к «магической причинности», когда психике приписывались свойства, выводящие ее далеко за эмпирические границы. Тогда, не желая расставаться с каузальностью, пришлось бы допустить следующее: либо бессознательное Сведенборга вызвало пожар в Стокгольме, либо само объективное событие (пожар) каким-то непостижимым образом породило соответствующую картину в сознании Сведенборга. В обоих случаях, как уже отмечалось, встает не имеющий внятного ответа вопрос о «передаче» мысли. Какой вариант выглядит достовернее, судить, разумеется, субъективному мнению. В выборе между магической причинностью и трансцендентальным смыслом не поможет и традиция, потому что, с одной стороны, вплоть до наших дней первобытное мышление считает синхронистичность магической причинностью, а с другой стороны, философия с середины восемнадцатого столетия предполагает некое тайное соответствие или «смысловую» связь между естественными событиями. Лично я предпочитаю последнюю гипотезу, поскольку она, в отличие от первой, не противоречит эмпирической концепции каузальности и может трактоваться как принцип sui generis [193]. Это побуждает если не исправлять общепринятые принципы естественного объяснения, то, по крайней мере, увеличивать их количество, что требуется обосновать очень вескими причинами. Но я полагаю, что высказанные мною соображения заслуживают тщательного рассмотрения. Психология в конечном счете попросту не может себе позволить не обращать внимание на опыт. Для постижения бессознательного этот опыт крайне важен, не говоря уже о его философской значимости.

C. Предвестники идеи синхронистичности

Принцип каузальности утверждает, что связь между причиной и следствием носит обязательный характер. Принцип синхронистичности гласит, что «значимое совпадение» обусловлено одновременностью и значением. Следовательно, если допустить, что эксперименты по ЭСВ и многочисленные другие наблюдения подтверждают факты, то мы должны сделать вывод, что помимо причинно-следственной связи в природе имеется иной фактор, выражающий себя в упорядочивании событий и нам предстающий как их значение. Конечно, значение, или смысл, есть антропоморфическая интерпретация событий, однако тем самым мы все равно обретаем незаменимый критерий оценки синхронистичности. Что в реальности такое тот фактор, который представляется «смыслом», нам узнать не дано. Но можно предположить, что, вопреки первому впечатлению, он вполне пригоден в качестве гипотезы. Надо помнить, что рационалистический западный подход – далеко не единственно возможный и вовсе не всеохватывающий; вдобавок ему свойственна предубежденность, которая, пожалуй, нуждается в исправлении. Куда более древняя китайская цивилизация всегда мыслила по-другому, и нам придется вернуться к Гераклиту, чтобы отыскать сходные воззрения в нашей собственной культуре (по крайней мере, в философии). Принципиальных разногласий с китайцами нет только в астрологии, алхимии и мантических практиках. Потому-то алхимия развивалась параллельно на Западе и на Востоке и потому-то шла здесь и там к общей цели, выдвигая более или менее одинаковые идеи [194].

В китайской философии одной из древнейших и главенствующей над прочими идеями является идея Дао (иезуиты перевели это слово как «Бог», но этот перевод корректен лишь с точки зрения западного мыслителя; иные переводы – «Провидение» и тому подобное – суть обыкновенные фантазии). Р. Вильгельм блестяще перевел это слово как «смысл» (sinn) [195]. Представление о Дао пронизывает всю философскую мысль Китая. Для нас важнее всего каузальность, но данное понятие утвердило свое господство лишь в последние два столетия благодаря, с одной стороны, уравновешивающему воздействию статистического метода и, с другой стороны, непревзойденным успехам естествознания, которое лишило достоинства метафизический взгляд на мир.

Лао-цзы так описывает Дао в своем знаменитом трактате «Дао Дэ Цзин»:

Из бесформенного завихрения в сознании

появляется предмет.

Он рождается прежде Неба и Земли.

Пребывает в состоянии безмятежного беззвучия.

Он стоит независимо, не меняя своего положения.

Он проходит через круги времени, не разрушаясь.

Именно так действует порождающее начало

в Поднебесной.

Я не могу подобрать этому правильного имени.

Обозначая его знаком, выберу понятие Путь.

Подбирая ему определение, назову его великим [196].

Дао «одевает и питает множество предметов, но не действует как их хозяин. Лао-цзы определяет Дао как «Ничто» [197], однако, если следовать Вильгельму, подразумевает только его «противоположность миру реальности». Лао-цзы так описывает сущность Дао:

Тридцать спиц колеса сходятся в ступице.

Пользоваться повозкой можно,

потому что в середине есть пустота.

Из глины лепят сосуды.

Пользоваться же этими сосудами можно,

потому что внутри них есть пустота.

Пробивают в стенах окна и двери, делая дом.

Но именно пустота в доме

делает возможным его использование.

Отсюда следует:

то, что есть в наличии, делает возможным

использование плодов явления.

«Ничто» совершенно очевидно есть «смысл» или «предназначение», а зовется оно «Ничем» потому, что недоступно миру чувств, но выступает его стержнем [198]. Лао-цзы говорит:

Когда всматриваешься, не улавливая зрением,

возникает состояние, которому подходит

имя «Рассеянное».

Когда слушаешь, но не улавливаешь слухом,

возникает состояние, которому подходит

имя «Разреженное».

Когда, стараясь ухватить, не удерживаешь,

возникает состояние, которому подходит

имя «Тончайшее».

Эти три состояния

нельзя описать через определения, ставя вопросы…

<>

Оно определяется

как облик отсутствия облика или образ

отсутствия предмета.

Можно говорить о нем

как о трепете и мерцании.

Устремись к нему навстречу,

а ничего не будет пред тобой.

Вильгельм трактует Дао как «пограничное понятие, находящееся у предела чувственного восприятия», и в нем «противоположности уравновешиваются в неразличенности», но по-прежнему потенциально существуют. Это, продолжает Вильгельм, «семена чего-то, что соответствует, во‐первых, зримому, то есть чему-то в природе образа; во‐вторых, слышимому, то есть чему-то в природе слов; в‐третьих, расположенному в пространстве, то есть обладающему формой. Но эти три свойства не различаются строго, они предстают во внепространственном (ни верха, ни низа) и вневременном (ни вперед, ни назад) единстве». Как сказано в «Дао Дэ Цзин»:

Лишь мрак и тьма.

Но внутри этого есть ощутимая суть.

И эта ощутимая суть

выражает предельную истину.

Реальность, по Вильгельму, понятийно познаваема, поскольку, с точки зрения китайцев, во всем присутствует скрытая «рациональность» [199]. Такова идея в основе «значимого совпадения»: последнее возможно потому, что оба события наделены одинаковым смыслом. Когда смысл преобладает, возникает порядок:

На постоянном Пути

отсутствуют имена.

<>

Если удельные князья и правители

способны удерживать эту простоту,

тогда множество предметов

сами приходят к ним в услужение.

Если Небо и Земля

действуют в согласии,

тогда выпадают

медовые росы.

Никто не приказывает людям,

а они сами

действуют слаженно.

<>

На Пути Небес нет соперничества,

а есть совершенство в победах,

нет речей,

а есть совершенство в ответах,

нет призывов,

а все приходит само.

Такая беспечность,

но есть совершенство замыслов.

Ячейки небесной сети

необъятно широки,

а ничто их не минует.

Чжуан-цзы, современник Платона [200], так говорит о психологических предпосылках Дао: «Там, где «это» и «то» еще не противостоят друг другу, находится Ось Пути» [201]. Он словно критикует наш научный взгляд на мир, когда спрашивает: «Отчего так затемнен Путь, что существует истинное и ложное?» – или когда замечает: «Путь изначально не имеет пределов, слова изначально не имеют установленного смысла. Только когда мы держимся за свои придуманные истины, появляются разграничения». По Чжуан-цзы, «куда бы мы ни направлялись, как можем мы быть без Пути? Как можем мы утверждать существование чего-то такого, чего не может быть? Путь затемняется человеческими пристрастиями, речь становится невнятной из-за цветистости. И вот уже возникает «правильное» и «неправильное», о которых толкуют последователи Конфуция и Мо Цзы [202], и то, что одни объявляют правдой, другие начисто отрицают. Но вместо того, чтобы принимать то, что они отрицают, и отрицать то, что они провозглашают, лучше прийти к прозрению». «Слышать ушами можно только имена и звуки. Увы! Люди в мире полагают, что образов и цветов, имен и звуков довольно для того, чтобы понять природу другого. На самом же деле образов и цветов, имен и звуков недостаточно для того, чтобы понять природу другого». Для Чжуан-цзы просветлен тот, кто следует вот этой заповеди: «Не слушай ушами, а слушай сердцем, не слушай сердцем, а слушай духовными токами. В слухе остановись на том, что слышишь, в сознании остановись на том, о чем думается. Пусть жизненный дух в тебе пребудет пуст и будет непроизвольно откликаться внешним вещам» [203]. Тут явно присутствует отсылка к абсолютному знанию бессознательного и к отражению в микрокосме макрокосмических событий.

Эта сосредоточенная на Дао точка зрения типична для китайского образа мышления. Она предполагает, по возможности, целостное мышление, на что обратил внимание и Гране [204], большой авторитет в области китайской психологии. Данную особенность легко уловить даже в обыденных разговорах с китайцами: любой прямой, по нашему мнению, и предельно конкретный вопрос по поводу каких-то подробностей побуждает китайского мыслителя давать неожиданно пространный ответ, как если бы мы у него попросили травинку, а он выдал нам целый сноп. Для нас подробности важны сами по себе, но для восточного ума они дополняют целостную картину. В эту целостность, как обстоит дело с первобытной и с нашей собственной средневековой, донаучной психологией (каковая вполне здравствует по сей день), включается все, что связано между собою, по первому впечатлению, только «случайно», вследствие совпадений, значимость которых также видится случайной. Здесь на память сразу приходит популярная среди средневековых натурфилософов теория correspondentia [205], а прежде всего вспоминается классическая идея подобия всего всему (συμπάθεια τῶν ὄλων). Гиппократ утверждал: «σύρροια μία, σύμπνοια μία, πάντα συμπαθέα κατὰ μὲv oύλoμελίην πάντα κατὰ μέρos δὲ τὰ ἐν ἑκάστῳ μέρει μέρεα πρòς τò ἔργoν … ἀρχὴ μεγάλη ἐς ἔαχατoν μέρoς ἀφικνέεται, ἐξ ἐσχάτoυ μέρεoς εἰς ἀρχὴν μεγάλην ἀφικνέεται μία φύσις εἶναι kαì μὴ εἶναι») [206]. Универсальный принцип проявляется и в мельчайшей частице, которая поэтому соответствует целому.

В этой связи стоит привести любопытное мнение Филона Александрийского (25 до н. э. – 42 н. э.): «Господь, будучи устремлен к единению в любви и братстве всякого начала и конца сотворенного, создал небеса началом, а человека – итогом сущего, и первые есть наисовершеннейшее из того, что неуничтожимо в восприятии чувств, а второй есть наиблагороднейшее среди земного и бренного, по сути своей малые небеса. В себе он носит, подобно святым образам, дары природы, кои сопоставлены созвездиям… Ведь коли разрушимое и неразрушимое самой природой назначены противостоять друг другу, Бог заповедал наилучшим среди них быть началом и концом, небесам, как уже было сказано, началом, а человеку – концом» [207].

Здесь великий принцип (ἀρχὴ μεγάλη), или начало, небеса, вторгается в человеческий микрокосм, в котором отражена подобная звездам природа и который, как мельчайшая частица и венец Творения, содержит в себе целое.

По мнению Теофраста [208] (371–288 до н. э.), сверхчувственное и чувственное соединены узами общности. Эта связь не может быть математической, а потому она предположительно божественна [209]. Для Плотина [210] индивидуальные души, рожденные единой Мировой Душой, связаны друг с другом симпатией или антипатией, вне зависимости от расстояния [211]. Те же взгляды находим и у Пико делла Мирандола [212]: «Est enim primum ea in rebus unitas, qua unumquodque sibi est unum sibique constat atque cohaeret. Est ea secundo, per quam altera alteri creatura unitur, et per quam demum omnes mundi partes unus sunt mundus. Tertia atque omnium principalissima est, qua totum universum cum suo opifice quasi exercitus cum suo duce est unum» [213]. Под этим тройственным единством Пико понимает простое единство, которое, подобно Троице, имеет три выражения (unitas ita ternario distincta, ut ab unitatis simplicitate non discedat [214]). Для него мир есть единая сущность, зримое Божество, где все изначально устроено естественным образом, словно в живом организме. Мир представляется Божественным corpus mysticum [215], а церковь есть corpus mysticum Христа. Так хорошо обученное воинство можно назвать мечом в руках опытного командира. Уверенность в том, что все в мире установлено Божьей волей, практически не оставляет места каузальности. В живом теле различные органы действуют в гармонии друг с другом и осмысленно подстраиваются друг к другу, а события в мире находятся между собой в смысловой связи, которую нельзя вывести из имманентной каузальности. Причина заключается в том, что в обоих случаях поведение отдельных частей зависит от общего управления, стоящего над всеми частями.

В своем трактате «Речь о достоинстве человека» (De hominis dignitate) Пико утверждал: «Nascenti homini omnifaria semina et origenae vitae germina indidit pater» [216]. Если Бог есть copula [217] мира, то человек есть copula сотворенного мира. «Faciamus hominem ad imaginem nostram, qui non tam quartus est mundus, quasi nova aliqua natura, quam triuin (mundus supercoeles-tis, coelestis, sublunaris) complexus et colligatio» [218]. Духом и телом человек воплощает «малого Бога мироздания», микрокосм (Deus … hominem in medio [mundi] statuit ad imaginem suam et similitudinem formarum [219]). Как и Божество, человек поэтому есть средоточие событий, и все вращается вокруг него [220]. Эта мысль, непривычная современному уму, господствовала в мировоззрении человека до тех пор, пока несколько поколений назад естествознание не доказало нашу подчиненность природе и полную зависимость от причинно-следственных связей. Идея сопоставления событий со смыслом (последний теперь приписывался исключительно человеку) оказалась загнанной в столь отдаленные края, что разум потерял ее след. Шопенгауэр вспомнил о ней с некоторым опозданием, уже после того как она стала одним из ключевых положений в научных объяснениях Лейбница.

Благодаря своей микрокосмической природе человек становится отпрыском небесной тверди, то есть макрокосма. «Я как звезда, что странствует заодно с тобою», – уверяет участник митраистской литургии [221]. В алхимии микрокосм обладал тем же значением, что и rotundum [222], важнейший символ со времен Зосима Панополитанского [223], носившего прозвище Монада.

Представление о том, что внутренний и внешний человек вместе образуют целое, οὐλομελίη Гиппократа, микрокосм или мельчайшую частицу, в которой неотъемлемо присутствует «великий принцип» (ἀρχὴ μεγάλη), поддерживал и Агриппа Неттесгеймский [224], который говорил: «Est Plato-nicorum omnium unanimis sententia quemadmodum in archetypo mundo omnia sunt in omnibus, ita etiam in hoc corpóreo mundo, omnia in omnibus esse, modis tamen diversis, pro natura videlicet suscipientium: sic et elementa non solum sunt in istis inferioribus, sed in coelis, in stellis, in daemonibus, in angelis, in ipso denique omnium opifice et archetypo» [225]. Древние говорили: «Omna plena diis esse» («Все полнится богами»). Эти боги были «virtutes divinae in rebus diffusae» («рассеяны в сущем божественными силами»). Заратустра называл их divinae illices («божественными соблазнами»), а Синезий [226] – symbolicae illecebrae, «манящими символами» [227]. Это последнее толкование выглядит сходным с идеей архетипических проекций в современной психологии, пусть со времен Синезия и до очень недавнего времени не существовало гносеологической критики, не говоря уже о новейшей ее форме, а именно, критики психологической. Агриппа разделял со сторонниками Платона то убеждение, что «все вещи низшие подчинены высшим, и они встречаются определенным образом одни в других… а именно, высшие – в низших, и низшие – в высших», а потому животные «получают многие действия и качества, подобно действию звезд и созвездий, которым они подчинены». Здесь без труда обнаруживается цитата из Вергилия:

Haud equidem credo, quia sit divinius illis

Ingenium aut rerum fato prudentia maior [228].

Фактически Агриппа предполагал, что живые организмы обладают неким врожденным «знанием» или «восприятием», а в наше время, кстати, схожую мысль высказывал Дриш [229]. Нравится нам это или нет, но мы оказываемся в таком затруднительном положении, едва начинаем всерьез задумываться о телеологических процессах в биологии или исследовать компенсаторную функцию бессознательного, не говоря уже о попытках объяснить феномен синхронистичности. Финалистские причины, сколь их ни видоизменяй, предусматривают своего рода предвидение. Разумеется, это не знание, которое возможно соединить с эго, то есть не осознанное знание, каким мы его воображаем, но самодостаточное «бессознательное» знание, каковое я предпочитаю называть «абсолютным знанием». Это не познание, а, как блестяще выразился Лейбниц, «представление» (vorstellen), которое состоит или, если формулировать осторожнее, видится состоящим из образов, беспредметных simulacra [230]. Эти представляемые образы тождественны, полагаю, моим архетипам, которые, как можно доказать, суть обязательные признаки спонтанной фантазии. Выражаясь современным языком, микрокосм, содержащий «все образы творения», должен быть коллективным бессознательным [231]. Под spiritus mundi, ligamentum animae et corporis, essentia quinta [232] (мировой дух, узы души и тела, квинтэссенция), каковые определения встречаются и у алхимиков, Агриппа, вероятно, понимал именно то, что мы называем бессознательным. Дух, который «все проницает» или придает всему форму, есть мировая душа: «Est itaque anima mundi, vita quaedam unica omnia replens, omnia perfundens, omnia colligens et connectens, ut unam reddat totius mundi machinam» («Посему душа мира будет единственной данностью, которая наполняет все сущее, одаривает все сущее, связует и сводит воедино все сущее, дабы создать общую машину мира»). Следовательно, все то, чем дух особенно выражен, склонно порождать себе подобных (potentius perfectiusque agunt, tum etiam promptius generant sibi simile), иначе говоря, устанавливать соответствия или «значимые совпадения» [233]. В сочинении Агриппы приводится длинный перечень этих соответствий, основанный на числах от 1 до 12 [234]. Сходную, но более алхимическую по своему содержанию таблицу соответствий можно отыскать в трактате Эгидия де Вади [235]. Позволю себе упомянуть только о scala unitatis [236], поскольку она чрезвычайно любопытна с точки зрения истории символов: «Иод (первая буква тетраграматтона, божественного имени) — anima mundi – sol – lapis philosophorum – cor – Lucifer» (мировая душа – солнце – философский камень – сердце – Люцифер). Добавлю лишь, что перед нами попытка вывести иерархию архетипов, а устремления в этом направлении для бессознательного вполне доказуемы [237].

Агриппа был старшим современником Теофраста Парацельса и будто бы оказал на последнего значительное влияние [238]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в учении Парацельса явно выражаются представления о соответствии. Так, он писал: «Ежели возжелал человек стать философом и не сбиться с пути земного, то надлежит ему заложить основания своей философии, превратив небо и землю в микрокосм, не совершив при том ни малейшей ошибки. А посему тот, кто станет закладывать основания медицины, должен и сам опасаться малейшей ошибки, ибо предстоит ему превратить микрокосм во вращение небес и земли, дабы философ не отыскал ни на небе, ни на земле ничего того, чего не сумел бы найти в человеке, а врач не отыскал бы в человеке ничего того, чего нет на небесах и на земле. Эти же двое различаются между собою только внешней формой, но форма для обоих есть принадлежность к общему» [239]. В трактате «Paragranum» [240] находим ряд точных психологических замечаний по поводу врачей: «По этой причине [мы предполагаем] существование не четырех, но одного арканума, каковой, тем не менее, обладает четырьмя сторонами и подобен башне, обдуваемой отовсюду ветрами. Не может быть башни без одного угла, и не может врач обходиться без одного своего навыка… Ведомо ему, что мир подобен яйцу в скорлупе, где прячется внутри цыпленок со всеми своими субстанциями. Так же все, что есть в мире и в человеке, должно скрываться во враче. Курицы, когда высиживают яйца, преображают этот зачаток мира в цыпленка, и сходно алхимия доводит до созревания философские арканы, скрытые во враче… В том и заключается ошибка тех, кто неверно понимает труд врача» [241]. Что именно вышесказанное означает для алхимика, я довольно подробно описал в своей работе «Психологии и алхимия».

Иоганн Кеплер мыслил во многом таким же точно образом. В своем трактате «Tertius interveniens» [242] он писал: «Это [геометрический принцип, лежащий в основе физического мира] есть также, по учению Аристотеля, сильнейшая связь, каковая соединяет нижний мир с небесами и тем объединяет оба мира настолько, что всякие формы низшего мира управляются свыше; ибо этому низшему миру, иначе говоря, земному шару, присуща духовная природа, спо- собная к Geometria, каковая ex instinctu creatoris, sine ratiocinatione [243] обретает жизнь и побуждает самое себя к применению своих сил посредством геометрических и гармонических сочетаний небесных лучей света. Не могу сказать, свойственно ли то же качество, что и шару земному, всем животным и растениям. Но этому отнюдь не трудно поверить… Ибо во всем обозначенном [к примеру, в том факте, что цветы наделены определенным оттенком, формой и количеством лепестков] очевидно воздействие instinctus divinus, rationis particeps [244], а вовсе не человеческого разума. Человек же, посредством души своей и ее низших способностей, тоже близок небесам, как близка им земная почва, и это может быть проверено и доказано самыми разными способами».

По поводу астрологического «характера», то есть астрологической синхронистичности, у Кеплера читаем: «Сей характер воспринимается не телом, каковое для него не может считаться пригодным вместилищем, а природой самой души, которая словно точка в пространстве (и потому может быть преобразована в точку confluxus radiorum [245]). Природа души не просто обладает разумностью (из-за чего мы, человеческие существа, и зовемся существами разумными, в отличие от всех прочих), но наделена также иным, врожденным разумом, дабы незамедлительно, без долгого обучения, постигать Geometriam, будь то в radiis или в vocibus [246], то есть в Musica. В-третьих, примечательно и то, что Природа, воспринимая этот Characterem, устанавливает соответствие in constel-lationibus coelestibus [247] в своих сородичах. Когда мать носит в себе дитя и близится естественный срок рождения, Природа назначает сему событию день и час, каковые соответствуют, коли судить по небесам [то есть с астрологической точки зрения], времени рождения брата или отца матери, и это происходит non qualitative, sed astronomice et quantitative [248]. В-четвертых же, всякая природа настолько хорошо знает и свой characterem coelestem [249], и небесные confi-gurationes (расположения) с повседневными движениями небесных тел, что каждый раз, когда тело перемещается de praesenti в characteris ascendentem[250] или loca praecipua [251], прежде всего в Natalitia [252], она откликается на это событие и подвергается при том самому разнообразному воздействию».

Кеплер предполагал, что тайну этого чудесного соответствия можно отыскать в земле, ибо земля ведь одушевляется через anima telluris [253], и приводил в доказательство существования последней множество доводов. Среди прочего, это и постоянная температура под поверхностью земли, и особое свойство земных недр порождать металлы, минералы и ископаемые, а именно facultas formatrix [254], каковая, подобно женскому чреву, может творить формы, видимые лишь вовне, – корабли, рыб, царей, римских пап, монахов, солдат и т. д. [255]; еще нужно помнить о геометрии, ибо земля порождает в кристаллах пять геометрических тел и шестиугольных фигур. Все это anima telluris восприняла от исходного побуждения, обособленно от размышлений и умозаключений человека [256].

Астрологическая синхронистичность проявляется не в иных планетах, а на Земле [257], не в материи, а в anima telluris. Посему всякая природная или жизненная сила в телах обладает неким «божественным подобием» [258].

Такова была интеллектуальная обстановка эпохи, которую изменил Готфрид Вильгельм фон Лейбниц (1646–1716) со своей идеей предустановленной гармонии, то есть абсолютной синхронистичности психических и физических событий. В конечном счете эта теория свелась к представлению о психофизическом параллелизме. Предустановленная гармония Лейбница и упоминавшаяся выше идея Шопенгауэра, будто целостность первопричины, создает одновременность и взаимосвязь событий, не связанных между собою каузально, суть, если взглянуть внимательнее, лишь повторения древней мысли перипатетиков, разве что усугубленной современным детерминизмом у Шопенгауэра или частичной заменой каузальности на предсущий порядок у Лейбница. Для последнего Бог является творцом порядка. Лейбниц уподоблял душу и тело двум согласованным друг с другом часам [259] и передавал через то же самое сравнение взаимоотношения монад, или энтелехий. Пусть монады неспособны воздействовать одна на другую непосредственно, поскольку «не имеют окон» [260] (перед нами фактически релятивистская отмена каузальности!), они внутренне устроены так, что всегда находятся в согласованности, даже не подозревая о существовании иных монад. Лейбниц считал каждую монаду «малым миром» или «активным неделимым зеркалом» [261]. Человек есть микрокосм, обнимающий собою цельное, но и всякая энтелехия, или монада, тоже является таким микрокосмом. Любая «простая субстанция» наделена свойством «выражать все остальное». Это «постоянное живое зеркало универсума» [262]. Лейбниц называл монады живых организмов «душами»: «Душа следует своим собственным законам, тело – также своим, и они сообразуются в силу гармонии, предустановленной между всеми субстанциями, так как они все суть выражения одного и того же универсума» [263]. Тем самым он фактически утверждал, что человек есть микрокосм. Читаем: «…души вообще суть живые зеркала, или отображения универсума творений», и Лейбниц различал духов, которые «суть отображения самого Божества… и способны познавать систему вселенной и подражать ему кое в чем своими творческими попытками, так как всякий дух в своей области – как бы малое божество» [264], и телами, которые, с другой стороны, «действуют по законам причин действующих (производящих), или движений», тогда как души «действуют согласно законам конечных причин, посредством стремлений, целей и средств» [265]. В монаде, или в душе, происходят изменения, которые определяются «стремлениями» [266]. По Лейбницу, «преходящее состояние, которое обнимает и представляет собой множество в едином или в простой субстанции, есть не что иное, как то, что называется восприятием (перцепцией)» [267]. Это «внутреннее состояние монады, воспроизводящее внешнее», и его следует отличать от сознательного восприятия, апперцепции [268]. Принципиальная ошибка картезианцев состояла в том, что они считали «за ничто несознаваемые восприятия» [269]. Перцептивная способность монады соответствует знанию, а ее «стремление» есть воля, которая заключается в Боге [270].

Из этих цитат с очевидностью следует, что помимо каузальных отношений Лейбниц предполагал наличие полного предустановленного параллелизма событий как внутри, так и вовне монады. Значит, принцип синхронистичности становится неоспоримым правилом во всех случаях, когда внутреннее событие происходит одновременно с событием внешним. Если критиковать это положение, нелишним будет напомнить, что синхронистические феномены, подлежащие эмпирическому подтверждению, вовсе не составляют правила и настолько редки, что большинство людей сомневаются в их реальности. Конечно, на самом деле они встречаются гораздо чаще, чем можно вообразить или доказать, но мы по-прежнему не знаем, происходят ли они в любой области ощущений столь часто и регулярно, чтобы возможно стало рассуждать о соответствии некоей закономерности [271]. Нам известно лишь, что должен существовать некий основополагающий принцип, который в состоянии объяснить все эти соотносимые явления.

Первобытное мировоззрение, наряду с античным и средневековым, допускало существование какого-то иного принципа бытия, помимо каузального. Даже для Лейбница каузальность не являлась ни единственным, ни доминирующим принципом. Но на протяжении восемнадцатого столетия она сделалась главнейшим принципом естествознания. Благодаря развитию физических наук в девятнадцатом столетии теория соответствия утратила всякое влияние, и волшебный мир предыдущих эпох, казалось, сгинул навсегда, однако ближе к концу столетия основатели Общества психических исследований [272] вновь – невольно – привлекли внимание к этому вопросу своими исследованиями феномена телепатии.

Описанное мною выше средневековое мировоззрение лежит в основе всех магических и мантических практик, игравших такую важную роль в жизни человека с древнейших времен. Средневековый разум воспринял бы лабораторные эксперименты Райна как магические представления и по этой причине не слишком удивился бы полученным результатам. Для него это была бы «передача энергии», как нередко можно услышать и сегодня, хотя, как я уже отмечал, у нас нет возможности сформулировать эмпирически доказуемую теорию «передающего» средства.

Вряд ли необходимо особо подчеркивать то обстоятельство, что для первобытного разума синхронистичность есть нечто само собой разумеющееся; кроме того, на этой стадии умственного развития случайности попросту не существует. Всякое происшествие, всякая болезнь или смерть не являются случайными, их нельзя приписать «естественным» причинам. Все так или иначе объясняется магическим воздействием. Крокодила, что схватил человека, купавшегося в реке, наслал колдун; болезнь причинил какой-то дух; змея, замеченная у могилы чьей-то матери, была, конечно же, ее душой; и так далее. На примитивном уровне синхронистичность, разумеется, не оформляется в представление, в ней видят «магическую» каузальность. Это ранняя форма нашей классической идеи каузальности, а развитие китайской философии привело к тому, что из магического «понятия» возникло Дао, то есть «значимого совпадения», тогда как каузально обусловленной науки не возникло.

Синхронистичность предполагает значение, априорно связанное с человеческим сознанием и существующее вне человека [273]. Это допущение опирается, прежде всего, на философию Платона, где принимается за данность существование трансцендентальных образов или моделей эмпирических объектов – εἵδη, то есть форм и видов, чьи отражения – εἴδωλα – мы видим в феноменальном мире. Ранее это допущение не просто не вызывало удивления, но считалось не требующим доказательств. Идею априорного смысла можно найти у старых математиков, например, в сделанном математиком Якоби [274] парафразе стихотворения Шиллера «Архимед и ученик». Вознося хвалу вычислению орбиты Урана, парафраз завершается такими строками:

В космосе зришь ты лишь отблеск величия Бога,

Там, на Олимпе, Число вековечно царит.

Великому математику Гауссу [275] приписывают выражение: ὁ Θεὸς ἀριθμητίςει («Бог арифметизирует) [276].

Представление о синхронистичности и о самодостаточном смысле, составляющее основу классического китайского образа мышления и наивного мировоззрения средневековья, нам кажется архаичным, и мы полагаем, что его следует избегать. Запад сделал все возможное, чтобы дискредитировать эту древнюю гипотезу, однако о полной победе говорить все-таки не приходится. Некоторые магические практики вроде бы исчезли, но астрология, которая в наши дни обрела невиданное прежде величие, продолжает жить. Детерминизм научной эпохи тоже не сумел искоренить убедительность принципа синхронистичности. Ведь, по сути, речь идет здесь не столько о суеверии, сколько об истине, которая до сих пор не познана потому, что она относится в меньшей степени к физической стороне событий и в большей – к их психической стороне. Современная психология и парапсихология доказали, что каузальность не в состоянии объяснить ряд событий, в случае которых нужно принимать во внимание некий формальный фактор (formaler faktor), то есть синхронистичность, в качестве объяснительного принципа.

Тем, кто интересуется психологией, я не премину указать, что особую разновидность самодостаточного смысла преподносят нам сновидения. Однажды, когда эта идея обсуждалась в моем кругу, кто-то заметил: «Геометрический квадрат природе неведом, он встречается разве что в кристаллах». При этом разговоре присутствовала одна дама, и ночью ей приснилось следующее. В саду имелась большая яма с песком, которую слой за слоем заваливали мусором. В одном из этих слоев нашлись тонкие и шершавые пластинки зеленого серпентина. На одной обнаружился узор из концентрически расположенных черных квадратов. Эти квадраты были не нарисованы, а словно вытравлены в камне, как прожилки агата. Схожие узоры удалось отыскать на двух или трех других пластинках, которые господин А. (не очень близкий знакомый) потом забрал у этой дамы [277]. Приведу и другой мотив подобного сновидения. Спящий очутился в дикой гористой местности и находит на поверхности слои триасовых отложений. Он расшатывает камни и, к своему безграничному удивлению, видит вырезанные в них изображения человеческих голов. Это сновидение повторялось несколько раз с большими перерывами [278]. Еще сновидцу довелось во сне путешествовать по сибирской тундре, где он встретил животное, которое долго искал, – петуха, размерами гораздо крупнее обычного, будто вытесанного из тонкого бесцветного стекла. Петух был живой и по чистой случайности вылупился из микроскопического одноклеточного организма, который умел превращаться в любое животное (в том числе в тех, которые в тундре не водятся) и даже в предметы человеческого потребления самых разных размеров. В следующий миг после превращения все эти спонтанные формы исчезали без следа. Или такой пример сновидения. Спящий идет по лесистой гористой местности. На вершине крутого склона он видит каменный гребень, буквально изобилующий дырами, и там встречает смуглого карлика, чья кожа по цвету напоминала следы окиси железа на камнях [279]. Этот карлик усердно расширял пещеру, в глубине которой виднелось скопление колонн в естественной скальной толще. Каждую колонну венчала темно-коричневая человеческая голова с большими глазами, вырезанная с величайшей тщательностью из какого-то очень твердого камня наподобие лигнита. Карлик освободил это скопление колонн от аморфного нагромождения камней вокруг. Сновидец не верит собственным глазам, но все же признает, что колонны глубоко уходят в скалу и потому должны были возникнуть без помощи человека. Он думает, что камень возрастом никак не меньше полумиллиона лет и что эти творения вряд ли созданы человеческими руками [280].

Эти сновидения как будто указывают на присутствие в природе того самого формального фактора. Они описывают не просто lusus naturae, а «значимое совпадение» совершенно естественного явления и независимого от него, по-видимому, человеческого представления. Вот о чем, вне сомнения, повествуют сновидения [281], вот что они стараются подсказать сознанию через повторы.

D. Заключение

Изложенные соображения ни в коем случае не следует считать окончательным доказательством моей точки зрения; это лишь выводы из эмпирических посылок, которые я хотел бы предложить вниманию читателя. Материал, изученный нами, не предполагает, как мне кажется, никаких иных гипотез, убедительно объясняющих факты (в том числе и эксперименты с ЭСВ). Я очень хорошо понимаю, что синхронистичность есть величина чрезвычайно абстрактная и «непредставимая». Она наделяет движущееся тело неким психоидным качеством, которое, подобно пространству, времени и каузальности, выступает характеристикой поведения этого тела. Мы должны полностью отказаться от мысли, что психическое каким-то образом связано с мозгом, и вспомнить вместо этого о «значимом» или «разумном» поведении низших организмов, лишенных мозга. Здесь мы оказываемся гораздо ближе к тому формальному фактору, который, как я уже сказал, не имеет ничего общего с активностью мозга.

Если это так, тогда мы должны спросить себя: а возможно ли рассматривать под этим углом зрения взаимоотношения души и тела, то есть возможно ли трактовать сочетание психических и физических процессов в живом организме как синхронистический феномен, а не как причинно-следственную связь? Гелинк и Лейбниц считали сочетание психического и физического Божьим промыслом, неким обособленным принципом вне эмпирической природы. С другой стороны, допущение наличия причинно-следственной связи между психическим и физическим приводит к выводам, которые затруднительно примирить с нашим опытом: либо существуют физические процессы, вызывающие психические события, либо есть предсущее психическое, которое упорядочивает материю. В первом случае непросто понять, каким образом химические процессы могут порождать какие-либо психические процессы, а во втором случае неясно, как нематериальное психическое заставляет материю двигаться. Нам ни к чему воображать предустановленную гармонию Лейбница или нечто ей подобное, абсолютное и проявляющее себя во вселенском соответствии и притяжении, вроде «значимого совпадения» временных точек, лежащих на одном и том же градусе широты (по Шопенгауэру). Принцип синхронистичности обладает свойствами, которые могут помочь в разрешении мнимого противоречия между душой и телом. Прежде всего, сам факт беспричинного порядка или, скорее, «значимой упорядоченности», способен пролить свет на психофизический параллелизм. «Абсолютное знание», характерный признак синхронистического феномена, есть знание, которое не опосредуется органами чувств, и оно подтверждает нашу гипотезу о существовании самодостаточного смысла – или даже выражает его существование. Такая форма существования может быть исключительно трансцендентальной, поскольку, как показывает знание о будущих или пространственно отдаленных событиях, она содержится в психически относительных пространстве и времени, то есть в непредставимом пространственно-временном континууме.

Может быть полезным более внимательно изучить с этой точки зрения некоторые ощущения, указывающие как будто на существование психических процессов в том, что принято считать бессознательными состояниями. Здесь я размышляю преимущественно о замечательных наблюдениях, сделанных при глубоких обмороках, которые были вызваны серьезными повреждениями мозга. Вопреки ожиданиям, рана головы далеко не всегда влечет за собой потерю сознания. Стороннему наблюдателю раненый может показаться апатичным, «впавшим в транс» и ничего не сознающим. Впрочем, субъективно сознание никуда не пропадает. Чувственные взаимодействия с внешним миром в значительной степени ограничиваются, но связь не обязательно разрывается целиком, пусть шум битвы, например, может вдруг уступить место «торжественной» тишине. В этом состоянии порой возникает отчетливое и поразительное ощущение, галлюцинация левитации, когда раненому чудится, будто он парит в воздухе, причем в том же положении, в каком находился в миг ранения. Если его ранили стоя, он воспаряет в стоячем положении; если ранили лежа, то поднимается в лежачем положении; если ранили сидя, то взмывает сидячим. Иногда мнится, что и мир вокруг поднимается вместе с ним, – скажем, тот блиндаж или бункер, где он находится. Высота левитации может быть какой угодно, от нескольких десятков сантиметров до нескольких метров. Исчезает всякое ощущение тяжести. В ряде случаев раненым казалось, что они совершают руками плавательные движения. Если вообще воспринималась окружающая обстановка, то она представала по большей части воображаемой, то есть состоящей из образов памяти. В подавляющем большинстве случаев при левитации преобладала эйфория: «Веселье, восторг, блаженство, расслабленность, счастье, надежда, возбуждение – вот те слова, какими обычно описывают это ощущение» [282]. Янц и Берингер правильно отмечают, что раненого возможно вывести из обморока, причем на удивление легко – достаточно позвать его по имени или прикоснуться к нему, а вот на жестокий артобстрел он никак не реагирует.

Сходные симптомы во множестве наблюдаются при глубокой коме, вызванной иными причинами. Позвольте привести пример из моего медицинского опыта. Моя пациентка, в правдивости и здравомыслии которой у меня нет оснований сомневаться, рассказала мне, что первые роды для нее были очень тяжелыми. После тридцати часов бесплодных схваток врач решил, что настала пора применить щипцы. Эту операцию проводили под легким наркозом. Женщина получила серьезные телесные повреждения и потеряла много крови. Когда ушли врач, ее мать и супруг и когда все привели в надлежащий вид, а сиделка захотела перекусить, то моей пациентке почудилось, что у двери сиделка обернулась и спросила: «Вам что-нибудь еще нужно, пока я не ушла?» Женщина попыталась ответить, но не смогла. Ей казалось, что она проваливается сквозь постель в бездонную пропасть. Сиделка торопливо подошла и взяла ее за руку, чтобы проверить пульс. По тому, как сиделка шевелила пальцами, стало понятно, что пульс почти не прощупывается. Но пациентка при этом чувствовала себя вполне сносно, и обеспокоенность сиделки слегка ее позабавила. Сама она ничуть не испугалась. Это было последнее, что она запомнила перед забытьем. Когда сознание снова к ней вернулось, она не ощутила ни собственного тела, ни положения в пространстве, зато осознала, что смотрит вниз из-под потолка и видит все, что происходит внизу, в том числе себя, лежащую на кровати с закрытыми глазами и смертельно бледную. Рядом стояла сиделка. Врач возбужденно расхаживал взад и вперед по комнате, и женщине подумалось, что он растерялся и не знает, как быть. У двери толпились ее родственники. Ее мать и супруг с испуганными лицами замерли у кровати. Женщина сказала себе, что с их стороны просто глупо думать, будто она собирается умереть, ведь она непременно вернется к ним. Все это время она осознавала, что у нее за спиной раскинулся великолепный сад, похожий на парк и сверкающий яркими красками, а в особенности красив изумрудно-зеленый луг с короткой травой, который плавно поднимался от ведущих в парк ворот из кованого железа. Стояла весна, среди травы проступали маленькие и яркие цветы, которых она раньше никогда не видела. Ласково светило солнце, все краски буквально искрились в его лучах. По обе стороны покатого луга росли темно-зеленые деревья. Чудилось, что это поляна в лесу, на которую никогда не ступала нога человека. «Я знала, что передо мною вход в другой мир, что, стоит мне повернуться лицом к саду, я могу поддаться искушению пройти за ворота и тем самым уйти из жизни». На самом деле женщина не видела этот пейзаж у себя за спиной, но твердо знала, что сад, или парк, ее ждет. Ничто, как она чувствовала, не препятствовало ей пройти за ворота, но она знала, что должна вернуться в свое тело и не должна умирать. Вот почему возбуждение врача и беспокойство родных ее позабавили и показались неуместными.

Выйдя из комы, она увидела склонившуюся над кроватью сиделку. Ей сказали, что она пролежала без сознания приблизительно полчаса. На следующий день, то есть часов пятнадцать спустя, когда ей стало чуть лучше, женщина коротко посетовала в присутствии сиделки на некомпетентное и «истерическое» поведение врача во время ее комы. Сиделка решительно не согласилась: мол, она-то знает, что больная лежала без сознания и потому не вправе судить о действиях врача. Только когда женщина описала случившееся во всех подробностях, сиделке пришлось признать, что больная видела события в точности так, как они происходили в реальности.

Можно высказать предположение, что это всего-навсего психогенное сумеречное состояние, в котором отщепленная часть сознания продолжала функционировать. Впрочем, моя пациентка никогда не страдала истерией, зато перенесла остановку сердца, после чего случился вызванный церебральной анемией обморок, на что указывали все внешние и явно тревожные симптомы. Она действительно впала в кому, следовательно, должна была полностью отрешиться от мира психически, а потому вряд ли могла наблюдать за происходящим и выносить здравые суждения. Примечательно здесь то, что перед нами вовсе не непосредственное восприятие ситуации через косвенное или бессознательное наблюдение: пациентка видела всю ситуацию сверху, словно, как она выразилась, ее «глаза были на потолке».

Разумеется, совсем непросто объяснить, каким образом протекают и запоминаются столь интенсивные психические процессы в состоянии очевидного телесного коллапса и каким образом пациентка могла воспринимать реальные события со всеми подробностями, лежа с закрытыми глазами. Пожалуй, тут можно было бы ожидать – при явной церебральной анемии – прекращения или предотвращения чрезвычайно сложных психических процессов такого рода.

Сэр Окленд Геддес на заседании Королевского медицинского общества 26 февраля 1927 года поведал об очень похожем случае, хотя здесь гораздо ярче выражен синдром ЭСВ. В состоянии коллапса пациент ощутил «отрыв» своего внутреннего сознания от сознания плотского, которое постепенно стало распадаться на органические фрагменты. А другое сознание отчетливо демонстрировало надежные признаки ЭСВ [283].

Этот опыт показывает, что в обморочных состояниях, когда, по всем человеческим меркам, обязательно должны временно прекращаться деятельность сознания и чувственное восприятие, налицо продолжение существования воспроизводимых идей, актов суждения и восприятия. То чувство полета, изменение угла зрения, утрата слуха и кинестетических ощущений, которыми сопровождаются обмороки, свидетельствуют об изменении локализации сознания, о его своеобразном отделении от тела или от коры головного мозга, которая считается местом нахождения сознательного разума. Если наше предположение верно, то мы должны задаться вопросом, не существует ли в нас, наряду с корой головного мозга, какой-то другой нервный субстрат, способный к мышлению и восприятию, и не являются ли психические процессы, протекающие при потере сознания, синхронистическими феноменами, то есть событиями, не связанными каузально с органическими процессами. Такую возможность нельзя отвергать, принимая во внимание существование ЭСВ, то есть независимого от пространства и времени восприятия, которое невозможно объяснить процессами в биологическом субстрате. Там, где чувственное восприятие исходно недопустимо, вряд ли следует искать что-либо еще, кроме синхронистичности. Но там, где существуют пространственные и временные условия, которые делают сознательное восприятие возможным в принципе, а прекращается лишь деятельность сознания, или кортикальная функция, и где, как в нашем примере, все-таки происходят сознательные акты перцепции и апперцепции, – там стоит обдумать вероятность существования нервного субстрата. Почти аксиома, что сознательные процессы связаны с корой головного мозга и что ниже расположенные нервные центры содержат только рефлективные цепочки, которые сами по себе бессознательны. Это в первую очередь справедливо по отношению к симпатической нервной системе. Поэтому насекомые, у которых вообще нет спинномозговой нервной системы, а есть лишь двойная цепь нервных узлов, считаются рефлекторными автоматами.

Эту точку зрения недавно оспорил Карл фон Фриш из Граца, который изучает жизнь пчел. Выяснилось, что пчелы не просто сообщают сородичам посредством своеобразного «танца», что нашли подходящее место для кормежки, но также указывают расстояние до него и направление движения, тем самым облегчая перелет до цели [284]. Такой способ общения принципиально не отличается от человеческого. В последнем случае мы, конечно, посчитали бы подобное поведение сознательным и преднамеренным, и не думаю, что кто-либо способен доказать в суде бессознательность этих шагов. Да, возможно, опираясь на результаты психиатрии, признать, что объективная информация в исключительных обстоятельствах может передаваться и в сумеречном состоянии, но мы наверняка категорически откажемся считать, что такое общение в целом является бессознательным. Тем не менее допускается, что у пчел этот процесс протекает бессознательно. Увы, это открытие для нас малопригодно, ведь факт остается фактом: цепочка нервных узлов обеспечивает точно такой же итог, как и деятельность коры головного мозга. Кроме того, нет ни малейших доказательств отсутствия у пчел сознания.

Словом, мы вынуждены сделать вывод, что нервный субстрат подобен симпатической нервной системе, которая кардинально отличается от спинномозговой системы по происхождению и функциям, и он способен ничуть не хуже порождать мысли и восприятия. Как нам тогда трактовать симпатическую нервную систему у позвоночных? Может ли и она порождать или передавать специфически психические процессы? Наблюдения фон Фриша доказывают существование, если угодно, трансцеребрального мышления и восприятия. Следует помнить об этом, если мы хотим найти объяснение существованию какой-то формы сознания при бессознательной коме. Кома не парализует симпатическую нервную систему, и потому последняя может считаться вероятным носителем психических функций. Если это так, то нужно спросить, возможно ли считать таковыми нормальное состояние бессознательности во сне и содержащиеся в бессознательном потенциально сознательные сновидения – иными словами, не порождаются ли сны не столько спящей корой головного мозга, сколько неспящей симпатической нервной системой, то есть не обладают ли они трансцеребральной природой?

За пределами владений психофизического параллелизма, который мы в настоящее время не понимаем настолько, что бессмысленно притворяться в обратном, синхронистичность не является феноменом, регулярность которого достаточно непросто продемонстрировать. Нас одинаково сильно поражает дисгармоничность мира и его случайная гармония. В противоположность понятию предустановленной гармонии синхронистический фактор лишь допускает существование интеллектуально необходимого принципа, которым возможно дополнить уже признанную триаду пространства, времени и каузальности. Указанные факторы являются обязательными, но не абсолютными – большая часть элементов психического внепространственна, а время и каузальность психически относительны; точно так же и синхронистический фактор оказывается действенным только при определенных условиях. Но, в отличие от каузальности, которая деспотически правит над восприятием макрофизического мира и всеобщая власть которой исчезает лишь на некоторых нижних уровнях восприятия, синхронистичность есть явление, связанное в первую очередь с психическими условиями, то есть с процессами в бессознательном. Синхронистические проявления обнаруживаются эмпирически, довольно регулярно, при интуитивных, «магических» процедурах, в которых они выглядят субъективно убедительными, однако их чрезвычайно трудно проверить объективно и оценить статистически (во всяком случае, сегодня).

На органическом уровне, быть может, допустимо применять синхронистический фактор для оценки биологического морфогенеза. Профессор А. М. Дальк [285] из Брюсселя описывает форму, несмотря на ее связь с материей, как «высшую непрерывность живого организма» [286]. Сэр Джеймс Джинс видит в радиоактивном распаде беспричинное событие, которое, как мы убедились, подразумевает синхронистичность. Он пишет: «Радиоактивный распад представляется следствием без причины и наводит на мысль, что главные законы природы отнюдь не каузальны» [287]. Такое предельно парадоксальное утверждение от физика типично для интеллектуальной дилеммы, которую ставит перед нами радиоактивный распад. Этот распад – точнее, феномен «полужизни» – кажется образцом акаузальной упорядоченности, то есть феномена, который включает в себя синхронистичность и к которому я вернусь ниже.

Синхронистичность – это не философская категория, а эмпирическое понятие, допускающее существование интеллектуально необходимого принципа. Это не материализм и не метафизика. Никакой разумный исследователь не станет утверждать, что природа наблюдаемой реальности, наряду с природой наблюдателя, то есть психического, суть известные и общепризнанные величины. Если новейшие открытия науки все ближе подводят нас к идее унитарного бытия, которой свойственны пространство и время, с одной стороны, и каузальность и синхронистичность, с другой стороны, то о материализме нет повода рассуждать. Скорее, становится как будто ясно, что есть способ избавиться от несоизмеримости наблюдаемого и наблюдающего. Результатом должно быть единство бытия, которое надлежит выражать на новом понятийном языке – или на нейтральном языке, как однажды выразился Вольфганг Паули.

Итак, к триаде классической физики – пространство, время и каузальность – добавляется фактор синхронистичности, и триада превращается в тетраду, quaternio, которая позволяет охватить картину целиком:

Здесь синхронистичность является для трех других принципов тем, чем для трехмерности пространства выступает одномерность времени [288], или напоминает об отсутствующем четвертом госте из «Тимея» (как говорит Платон, ему помешала прийти некая хворь) [289]. В современной физике добавление времени в качестве четвертого измерения подразумевает существование непредставимого пространственно-временного континуума, а понятие синхронистичности с присущим ему качеством смысла рисует картину мироздания, столь неожиданную, что поневоле теряешься [290]. Впрочем, это понятие полезно тем, что оно позволяет расширить наше определение и познание природы психоидным фактором, то есть априорным смыслом или «тождеством». Тем самым задача, красной нитью пролегавшая через размышления алхимиков на протяжении полутора тысяч лет, снова возникает и саморазрешается в так называемой аксиоме Марии-Иудейки [291] (или Коптийки): «ἐκ τοῦ τρίτου τò ἔ τέταρτον» («Из Троицы Один выходит как Четвертый») [292]. Эта загадочная фраза подтверждает то, о чем я говорил выше: принципиально новые точки зрения, как правило, отыскиваются не на изведанной территории, а в укромных уголках, куда могут даже опасаться заглядывать из-за их дурной славы. Старинная мечта алхимиков о трансмутации химических элементов, многократно осмеянная, в наши дни сделалась реальностью, а ее символизм, тоже предмет многочисленных насмешек, оказался поистине золотым дном для психологии бессознательного. Алхимическая дилемма тройки и четверки, которая началась с истории, послужившей завязкой для «Тимея», а впоследствии воплотилась в сцене с кабирами из второй части «Фауста», для алхимика шестнадцатого столетия Герхарда Дорна стала выбором между христианской Троицей и serpens quadricornutus, четырехрогим змеем, то есть дьяволом. Как будто предвосхищая грядущие события, он предавал анафеме языческую четверку, вообще столь ценившуюся алхимиками на том основании, что она происходит от «бинария» (число 2) и поэтому представляет собой нечто материальное, женское и дьявольское [293]. Доктор М.-Л. фон Франц отметила проявления «тринитарного» мышления в «Притче» Бернарда Тревизанского, в «Amphiteatrum» Кунрата, в трудах Михаеля Майера и в анонимном сочинении «Aquarium sapientum» [294]. Вольфганг Паули обратил внимание на полемические сочинения Кеплера и Роберта Фладда (теория соответствия Фладда потерпела поражение и уступила место кеплеровской теории трех принципов) [295]. За выбором в пользу триады, который в некоторых отношениях противоречит алхимической традиции, последовала научная эпоха, ничего не ведавшая о соответствиях, но с отчаянным упорством цеплявшаяся за «троичное» мировоззрение, это продолжение мышления «тринитарного», которое все описывало и объясняло в категориях пространства, времени и каузальности.

Революция, вызванная открытием радиоактивности, значительно видоизменила классические воззрения физики. Изменения оказались настолько велики, что нам придется перерисовать классическую схему, о которой я говорил выше. Поскольку у меня была возможность благодаря дружественному интересу профессора В. Паули к моим изысканиям обсуждать эти принципиальные вопросы с профессиональным физиком, который при этом был в состоянии оценивать мои психологические аргументы, я считаю себя вправе выдвинуть предположение, где учитываются достижения современной физики. Паули предложил заменить классическое противопоставление пространства и времени на энергию (сохранение энергии) и пространственно-временной континуум. Тем самым я сумел более точно определить другую пару противоположностей – каузальность и синхронистичность, желая установить некую связь между двумя этими гетерогенными понятиями. Вот какова итоговая согласованная схема (quaternio):

Эта схема, с одной стороны, отвечает постулатам современной физики, а с другой стороны, удовлетворяет положениям психологии. Психологическая точка зрения нуждается в пояснении. По изложенным выше соображениям каузальное объяснение синхронистичности неприемлемо, ведь синхронистичность проявляется, прежде всего, в «случайных» тождествах. Их tertium comparationis [296] зиждется на психоидных факторах, которые я называю архетипами. Они лишены определенности, то есть могут быть познаны и определены только приблизительно. Пускай они связаны с каузальными процессами или «передаются» такими процессами, эти факторы постоянно вырываются за их пределы, и возникает нарушение порядка, которое я назову «трансгрессией», поскольку архетипы встречаются не только в психической сфере, но и, едва ли не столь же часто, при обстоятельствах, которые психическими не являются (не забудем, что мы говорим о тождественности внешнего физического процесса психическому). Архетипические тождества не обусловлены каузальной детерминацией, то есть между ними и каузальными процессами нет никакой закономерной связи. Поэтому складывается впечатление, что они выступают наглядными примерами хаотичности, случайности или тех «хаотических состояний», которые, по словам Андреаса Шпайсера, «перемещаются во времени совершенно закономерным способом» [297]. Это первоначальные состояния, которые «не подчиняются механистическому закону», но суть его предпосылки, случайный субстрат для такого закона. Если рассматривать синхронистичность или архетипы как случайность, то последняя приобретает специфическое выражение модальности – с функциональной значимостью мироформирующего фактора. Архетип выражает психическую вероятность, когда повседневное инстинктивное событие становится типическим. Это особый психический образчик общей вероятности, которая «образуется законами случайности и устанавливает для природы правила точно так же, как их устанавливают законы механики» [298]. Мы должны согласиться со Шпайсером в том, что, пусть в царстве чистого интеллекта случайность является «бесформенной субстанцией», она раскрывается психической интроспекции – если внутреннее восприятие вообще способно ее уловить, – предстает как образ, или скорее как тип, который лежит в основе не только психических тождеств, но и (примечательный факт!) тождеств психофизических.

Трудно избавить понятийный язык от каузальной «окраски». Слово «основа», несмотря на свою вроде бы очевидную каузальность, должно пониматься не как что-то причинное, а как просто обозначение существующего качества, несводимой случайности «самой по себе». А «значимое совпадение», или тождество психического и физического состояний, между которыми не существует никакой каузальной связи, есть, если брать широко, модальность без причины, «акаузальная упорядоченность». Но тогда встает вопрос – возможно ли расширить наше определение синхронистичности с учетом тождества психических и физических процессов, или, точнее, должно ли оно быть расширено? Кажется, что это требование буквально навязывает себя, когда мы размышляем над сказанным выше, над понятием синхронистичности как «акаузальной упорядоченности». Ведь под эту категорию подпадают все «акты творения», все априорные факторы наподобие свойств натуральных чисел, дискретностей современной физики и т. д. Соответственно, нам придется включать в рамки нашего расширенного понятия постоянные и воспроизводимые экспериментальным путем явления, хотя, на первый взгляд, это противоречит природе феноменов, в том числе природе узко понимаемой синхронистичности. Последняя охватывает прежде всего индивидуальные случаи, которые нельзя повторить экспериментально. Разумеется, это не совсем верно, доказательством чему служат эксперименты Райна и многочисленные образчики ясновидения. Данные факты доказывают, что даже в обособленных случаях, которые нельзя свести к общему знаменателю и которые относятся к разряду «диковинок», налицо некоторые регулярности, некие постоянные факторы, из чего мы вынуждены заключить, что более узкое понятие синхронистичности, пожалуй, чрезмерно узкое и действительно требует расширения. В целом сам я склоняюсь к мнению, что синхронистичность в узком смысле слова есть всего-навсего отдельный пример общей акаузальной упорядоченности – а именно, тождества психических и физических процессов, где наблюдатель занимает выгодную позицию, будучи в состоянии опознать tertium comparationis. Но, стоит ему рассмотреть архетипическую основу, возникает искушение проследить взаимную ассимиляцию самостоятельных психических и физических процессов до (каузального) воздействия архетипа, и в результате он упускает из вида случайный характер этих процессов. Мы избежим этой опасности, если станем трактовать синхронистичность как особое проявление общей акаузальной упорядоченности. Тем самым мы также не допустим неправомерного умножения наших объяснительных принципов, ибо архетип есть интроспективно познаваемая форма априорной психической упорядоченности. Если внешний синхронистический процесс в настоящий момент обращается к архетипу, то этот процесс включается в ту же базовую схему – иными словами, тоже «упорядочивается». Такая форма упорядоченности отличается от упорядоченности натуральных чисел или прерывностей (diskontinuitäten) физики [299] в том отношении, что последние существуют «от века» и регулярно повторяются, а вот формы психической упорядоченности суть акты творения во времени. Кстати, именно поэтому я выделил элемент времени как характерный признак этих явлений и назвал их синхронистическими.

Современное открытие прерывности (например, упорядоченности квантов энергии, распада радия и т. д.) положило конец безраздельному господству каузальности и, следовательно, власти триады принципов. Территория, утраченная последними, ранее принадлежала соответствию и притяжению – понятиям, которые достигли предела своего развития в лейбницевой идее предустановленной гармонии. Шопенгаэур слишком мало знал об эмпирических основаниях соответствия, чтобы понимать, сколь безнадежной была его попытка выдвинуть новое каузальное объяснение. Сегодня благодаря экспериментам по ЭСВ в нашем распоряжении оказался обильный эмпирический материал. Мы можем составить некое представление о степени его достоверности, узнав от Дж. Хатчинсона, что эксперименты по ЭСВ, проведенные С. Соулом и К. Голдни [300], дали вероятность 1:1035, что равнозначно количеству молекул в 250 000 тоннах воды. В области естествознания не так уж много экспериментов, приносящих результаты, которые приближаются к столь высокому уровню достоверности. Преувеличенный скептицизм по отношению к ЭСВ на самом деле не имеет никакого оправдания. Главной его причиной выступает обычное невежество, которое в наше время, к сожалению, почти всегда сопутствует специализации и не позволяет исследователю, ограниченному ее узкими рамками, ознакомиться с иными, более широкими по охвату точками зрения. Разве редко мы сталкиваемся с тем, что так называемые «суеверия» содержат зерно истины, заслуживающей познания?! Совсем не исключено, что исходно магическое значение слова «желание», сохранившееся до наших дней в словосочетании «палочка, исполняющая желания» (wüns-chelrute, волшебная палочка), притом что оно выражало желание не как чувство, а как магическое действие [301], опиралось, наряду с традиционной верой в действенность молитвы, на опыт совпадающих, синхронистических феноменов.

Синхронистичность не более загадочна или непостижима, чем прерывность в физике. Лишь врожденная вера в безраздельное господство каузальности создает интеллектуальные затруднения и заставляет разум полагать, что немыслимо даже в по-тенциале существование беспричинных событий [302]. А если таковые события происходят, мы, получается, должны рассматривать их как акты творения, как непрерывное сотворение образцов, извечное, спонтанно повторяющееся и лишенное каких бы то ни было видимых источников. Разумеется, мы должны остерегаться и не принимать за беспричинное любое событие, причина которого неизвестна. Как я уже отмечал, акаузальность следует искать лишь там, где причина попросту немыслима. Но сама мыслимость есть представление, требующее предельно осторожного подхода. Соответствуй атом первоначальному философскому понятию, его способность к делению была бы немыслимой. Однако, едва стало понятно, что это измеримая величина, уже неделимость атома сделалась немыслимой. «Значимые совпадения» вполне мыслимы – как сугубые случайности. Но чем больше они множатся и чем значительнее и точнее совпадение, тем меньше вероятность случая и тем сильнее ее немыслимость, а в итоге они уже не могут считаться случайностью – но, за неимением каузального объяснения, все равно приходится думать о них как о «значимых совпадениях». Как я говорил, их «необъяснимость» проистекает не из неведомой причины, а из того факта, что разум не может таковую помыслить. Так случается, когда пространство и время теряют свое значение или становятся относительными, ибо в этих условиях каузальность, которая предполагает наличие пространства и времени для своей непрерывности, как бы исчезает и делается совершенно немыслимой.

По этим причинам мне представляется необходимым ввести, наряду со временем, пространством и каузальностью, категорию, которая не только позволяет нам понять синхронистические феномены как особый класс естественных событий, но и определяет случайность как извечно существующий универсальный фактор и, отчасти, как сумму протекающих во времени бесчисленных индивидуальных актов творения.

О синхронистичности

Доклад, прочитанный на конференции общества «Эранос» в швейцарской Асконе в 1951 г. Опубликован в ежегоднике общества за тот же год. Отдельным изданием вышел в Цюрихе в 1952 г.

О синхронистичности

Уважаемые дамы и господа!

Было бы, наверное, правильным начать мое изложение с объяснения того понятия, которому посвящен доклад. Но я решил поступить иначе и сначала кратко описать факты, имеющие отношение к понятию синхронистичности. Как следует из этимологии, этот термин неразрывно связан со временем, точнее с таким явлением, как одновременность. Вместо одновременности можно также говорить о «значимом совпадении» двух или более событий в ситуации, когда ясно, что перед нами – не просто случайность. Статистическое – то есть вероятностное – совпадение событий, какое порой наблюдается в больницах при «дублировании историй», относится к области случайного. Группы подобных совпадений могут состоять из разного количества событий, но все равно их элементы останутся вероятными и рационально возможными. Например, человек случайно запоминает номер своего трамвайного билета. Когда он приходит домой, ему звонят по телефону и в разговоре упоминают тот же самый номер. Вечером он идет в театр и покупает билет с таким же номером. Эти три события образуют группу случайностей, которые, пусть они крайне редки, полностью находятся в пределах возможностей, определяемых частотой повторяемости таких действий. А я хотел бы рассказать о случае из моей собственной жизни, когда группы случайностей составили не менее шести событий.

Первого апреля 1949 года я с утра записал кое-что в блокнот, и в этой записи присутствовала странная фигурка – наполовину рыба и наполовину человек. На обед мне подали рыбу. В разговоре кто-то упомянул об обычае подшучивать над другими и делать из них «апрельскую рыбу». Ближе к вечеру одна моя бывшая пациентка, с которой мы не виделись несколько месяцев, показала мне несколько отличных картин с изображениями рыб. Вечером моим глазам предстала вышивка с фигурами морских чудовищ и рыб. На следующее утро я встретил другую свою бывшую пациентку, которая в последний раз приходила на прием десять лет назад. Оказывается, ночью ей приснилась рыба. Несколько месяцев спустя, когда я решил вставить эту историю в одну из своих работ и как раз перенес ее на бумагу, я вышел из дома на берег озера, куда уже неоднократно выходил тем утром. На сей раз я обнаружил на берегу рыбу около тридцати сантиметров в длину. Поскольку поблизости никого не было, мне оставалось лишь гадать, кто мог извлечь ее из воды.

Когда совпадения накапливаются таким вот образом, человек попросту не в состоянии их не замечать; а чем больше совпадений в одной группе или чем они необычнее, тем более поразительными они кажутся. По причинам, о которых я рассуждал в своих работах и которые не стану здесь пересказывать, я пришел к выводу, что в моей истории присутствовала группа случайных совпадений. Хотя следует признать, что подобная цепочка совпадений выглядела более невероятной, чем простое дублирование.

Вернемся к предыдущей истории – с трамвайным билетом; я сказал, что человек «случайно» обращает внимание на номер билета и его запоминает, то есть обычно он этого не делает. Так появляется основа для вереницы случайных событий, но я не могу знать, что конкретно побудило этого человека запомнить номер. Мне кажется, что в нашу оценку такой вот группы случайностей обязательно вмешивается фактор неопределенности, и о нем стоит сказать подробнее. Он обнаруживается и в других случаях, разумеется, но трудно сделать на его счет сколько-нибудь внятные выводы, несмотря на то что порой никак не избавиться от ощущения, будто мы как бы предчувствуем появление последовательности событий. Это ощущение становится фактически необоримым в случаях наподобие следующего: человек думает, что наверняка встретит на улице своего старого друга, но, выйдя из дома, сталкивается, к своему разочарованию, с незнакомцем. Он сворачивает за угол – и вдруг встречает того друга, о котором думал. Такого рода случаи имеют множество форм и проявлений, происходят довольно часто, вызывают мгновенно удивление, но, как правило, быстро забываются.

Что ж, чем больше у нас накапливается «предвидимых» подробностей события, тем сильнее наше предчувствие, если угодно, предвосхищение, и тем невероятнее становится случайность. Помню историю моего друга-студента, отец которого пообещал ему путешествие в Испанию, если он успешно сдаст выпускные экзамены. Моему другу в ту ночь приснилось, что он гуляет по какому-то испанскому городу. Улица привела его на площадь, где стоял готический собор. Мой друг повернул на углу направо, на другую улицу. Там он увидел красивый экипаж (kalesche), запряженный парой лошадей. А потом он проснулся. Он поведал мне этот сон, когда мы сидели в дружеской компании и пили пиво. Вскоре после этого он успешно сдал экзамены, отправился в Испанию и там, гуляя по улицам, узнал город из своего сновидения. Он нашел площадь и собор, которые в точности соответствовали образам из сна. Он хотел было пойти прямиком к собору, но потом вспомнил, что во сне повернул направо, на другую улицу. Ему захотелось узнать, будет ли и дальше действительность совпадать со сновидением. Едва он свернул за угол, как и вправду увидел коляску, запряженную парой.

Это sentiment du déjà-vu [303] опирается, как я установил при изучении достаточного количества случаев, на своего рода предвидение во сне, но мы уже убедились, что такое предвидение посещает человека и наяву. В этих случаях простая случайность становится крайне маловероятной, поскольку о совпадении известно заранее. Оно утрачивает свой случайный характер не только психологически и субъективно, но и объективно, ведь накопление совпадающих подробностей существенно уменьшает вероятность случайности как определяющего фактора. (Дарье и Фламмарион определяют вероятность предчувствия смерти в диапазоне от 1:4 000 000 до 1:8 000 000 [304].) Посему здесь, в общем-то, неправомерно говорить о «случайности» происходящего. Перед нами образчик «значимого совпадения». Как правило, подобное объясняют предчувствием или предвосхищением. Еще можно услышать доводы в пользу ясновидения, телепатии и т. п., но никто не в состоянии объяснить, в чем заключаются эти способности или какие «средства связи» они используют для того, чтобы сделать разнесенные во времени и пространстве события доступными нашему восприятию. Все эти объяснения сводятся к элементарному именованию событий, их никак нельзя признать научными понятиями, формулировками принципа, и никто пока не преуспел в строительстве причинно-следственного моста между элементами «значимого совпадения».

Большая заслуга Дж. Б. Райна состоит в том, что он обеспечил надежную основу для работы с обширным полем этих явлений, экспериментируя с экстрасенсорным восприятием (ЭСВ). Райн использовал колоду из 25 карт, которую разделил на 5 групп по 5 карт в каждой, и у каждой группы был свой знак (звезда, квадрат, круг, крест, две волнистые линии). Эксперимент проводился следующим образом. При очередном испытании колоду раскладывали 800 раз, причем испытуемый не мог видеть карты, но ему предлагалось их угадывать, а экспериментатор переворачивал эти карты рубашкой вниз. Вероятность правильного ответа составила 1 к 5. Результат вычислений по закону больших чисел показал среднее соотношение в 6,5 угадываний, а вероятность случайного отклонения для «лишних» 1,5 равнялась 1:250 000. Отдельные индивидуумы сумели дать вдвое больше правильных ответов. В одном случае человек и вовсе угадал все 25 карт – вероятность такого исхода была 1:298 023 223 876 963 125. Пространственное расстояние между экспериментатором и испытуемым разнилось от нескольких метров до 4000 миль и совершенно не сказывалось на результатах.

Второй эксперимент заключался в том, что испытуемого просили угадать, как именно будут разложены карты в близком или отдаленном будущем. Временной фактор разнился от нескольких минут до двух недель. Результат этих экспериментов показал вероятность 1:400 000.

В третьей серии экспериментов испытуемому требовалось воздействовать на механически бросаемые кости, так чтобы выпало нужное число. Число позитивных исходов этого так называемого психокинетического эксперимента (ПКЭ) возрастало по мере увеличения количества костей, бросаемых за один раз.

Результат пространственного эксперимента достаточно убедительно доказывает, что психическое способно до определенной степени устранять пространственный фактор. Временной эксперимент показал, что временной фактор (по крайней мере, применительно к будущему) становится психически относительным. А из эксперимента с игральными костями следует, что возможно оказывать психическое воздействие на движущиеся тела, и это, кстати, нетрудно было предсказать, учитывая психическую относительность пространства и времени.

Понятие энергии к экспериментам Райна неприменимо, вследствие чего нет ни малейшего смысла далее рассуждать о передаче на расстоянии какой-либо силы. Бесполезен и закон причинно-следственных связей, на что я указывал еще тридцать лет назад. Ведь нам не дано постичь, каким образом будущее событие может быть вызвано событием в настоящем времени. Поскольку сегодня у нас нет никакого каузального объяснения, мы вынуждены временно допускать присутствие в жизни невероятных событий акаузальной природы, то есть «значимых совпадений».

Изучая примечательные результаты экспериментов Райна, нужно также принимать во внимание другой установленный Райном факт, а именно, то обстоятельство, что в каждой серии экспериментов первые попытки давали лучшие результаты, чем попытки последующие. Сокращение количества угадываний объяснялось переменой настроения испытуемых. Хорошие результаты проистекали из первоначальной уверенности в себе и оптимизма. Скептицизм и безразличие, наоборот, затрудняли угадывание, то есть ввергали испытуемого в негативное расположение. Поскольку в ходе этих экспериментов стало ясно, что они не подлежат ни «энергетическому», ни каузальному объяснению, был сделан вывод о важности эмоционального – аффективного – фактора в качестве условия, пусть необязательного, при котором явление может состояться. Тем не менее, по результатам Райна, мы вправе ожидать вероятность в 6,5 угадываний вместо всего лишь 5. Но нельзя предсказать заранее, когда именно случится угадывание. Будь иначе, мы имели бы дело с закономерностью, а это противоречило бы самой природе интересующего нас явления. Как уже отмечалось, ему присуще «невероятное» свойство удачного выстрела, то есть события, которое случается с частотой несколько выше вероятной и, как правило, зависит от определенного эмоционального состояния, или аффекта.

Данное наблюдение, будучи неоднократно подтвержденным, наводит на мысль о том, что психический фактор, который меняет или даже исключает принципы, лежащие в основе мировоззрения физика, связан с аффективным состоянием субъекта. Хотя феноменология ЭСВ и ПК может значительно обогатиться за счет дальнейших экспериментов, подобных описанным выше, углубленное исследование основ должно быть обращено на природу упомянутой аффективности. Поэтому я сосредоточился на конкретных наблюдениях и ощущениях, которые, как я могу с уверенностью сказать, фактически были мне навязаны за время моей долгой врачебной практики. Это спонтанные «значимые совпадения» столь малой вероятности, что поначалу им попросту невозможно поверить. Позволю себе привести всего один пример, характерный для всей совокупности этих явлений. Не имеет ровным счетом никакого значения, откажетесь ли вы признать этот конкретный случай или отмахнетесь, по сути, от него с объяснением ad hoc. Я мог бы пересказать множество подобных историй, и сами по себе они, в общем-то, ничуть не удивительнее или невероятнее, чем неопровержимые результаты, полученные Райном, и вскоре мы увидим, что практически каждый случай требует индивидуального объяснения. Но каузальное объяснение, единственно возможное с точки зрения естествознания, здесь несостоятельно из-за психической относительности пространства и времени, этих обязательных признаков причинно-следственной связи.

Итак, я намерен поведать вам о молодой пациентке, которая, несмотря на наши обоюдные усилия, упорно сопротивлялась психологически. Затруднение состояло в том, что она мнила себя сведущей буквально во всем. Великолепное образование давало ей в руки идеально подходящее для этой цели оружие, а именно утонченный до изощренности картезианский рационализм с его безупречно «геометрической» идеей реальности. После ряда тщетных попыток привнести в этот рационализм толику более человечного мышления мне оставалось лишь уповать на какое-либо неожиданное иррациональное событие, то есть на что-то, способное расколоть ту интеллектуальную реторту, в которой пациентка себя запечатала. Однажды мы сидели у меня в кабинете, и я, спиной к окну, внимал ее рассуждениям. Ночью пациентке приснилось нечто удивительное: кто-то вручил ей золотого скарабея, дорогостоящее и ценное украшение. Она рассказывала этот сон, когда я услышал тихий стук в окно. Я обернулся и увидел довольно большое насекомое, которое билось о стекло, явно стремясь проникнуть с улицы в темную комнату. «Очень странно», – подумал я, немедленно распахнул окно и поймал насекомое, едва оно залетело внутрь. Это был скарабееподобный жук-бронзовка (Cetonia aurata), желто-зеленая окраска которого заставляла вспомнить о золотом скарабее. Я протянул жука моей пациентке со словами: «Вот ваш скарабей». Это происшествие наконец-то проделало брешь в ее рационализме и сломало лед интеллектуального сопротивления. Теперь лечение могло принести удовлетворительные результаты.

Данная история характеризует целую парадигму бесчисленных «значимых совпадений», которые фиксировались как мною, так и многими другими исследователями и хорошо задокументированы. Сюда относится все, что обыкновенно трактуют как образчики ясновидения, телепатии и т. п., от подтвержденного очевидцами видения Сведенборга о большом пожаре в Стокгольме до недавнего рассказа маршала авиации сэра Виктора Годдарда о сновидении неизвестного офицера, в котором предсказывалась авария маршальского самолета, действительно имевшая место впоследствии [305].

Все упомянутые мною явления можно разделить на три категории:

1. Совпадение психического состояния наблюдателя с происходящим в наблюдения объективным внешним событием, что соответствует психическому состоянию или его элементу (например, скарабей), в котором не прослеживается каузальной связи между психическим состоянием и внешним событием и в котором, учитывая психическую относительность времени и пространства, такой связи попросту не может быть.

2. Совпадение психического состояния с соответствующим (более или менее одновременным ему) внешним событием, которое происходит вне восприятия наблюдателя, то есть на расстоянии, и удостовериться в случившемся возможно только впоследствии (например, стокгольмский пожар Сведенборга).

3. Совпадение психического состояния с соответствующим, но еще не состоявшимся будущим событием, которое значительно отдалено во времени и реальность которого тоже подтверждается лишь впоследствии.

Во второй и третьей категориях совпадающие события пока не очутились в поле восприятия наблюдателя, однако они предвосхищаются во времени постольку, поскольку их реальность будет подтверждена позже. Поэтому я называю эти события синхронистическими – чтобы не возникло путаницы с синхронностью.

Наш обзор обширного поля этого опыта будет неполным без учета так называемых мантических практик. Мантика, искусство гадания, притязает если не на производство синхронистических событий, то по крайней мере на умение использовать эти события в собственных целях. Примером здесь может служить «метод оракула» из «Книги перемен», подробно описанный доктором Гельмутом Вильгельмом [306]. «Книга перемен» исходит из допущения о наличии синхронистического соответствия между психическим состоянием человека, задающего вопрос, и гексаграммой, на этот вопрос отвечающей. Гексаграмма образуется либо произвольным распределением 49 фрагментов стебля тысячелистника, либо брошенными наугад тремя монетами. Результат вызывает неподдельный интерес, но, насколько я могу судить, мы все-таки не получаем никакого инструмента объективной оценки фактов, то есть их статистической оценки, поскольку психическое состояние, о котором идет речь, неопределенно и даже неопределимо. То же самое относится к геомантическим практикам, каковые зиждутся на схожих принципах.

Мы оказываемся в несколько более выгодном положении, когда обращаемся к астрологическим практикам, поскольку они предполагают «значимые совпадения» планетарных аспектов и расположения небесных тел планет с характером или текущим психическим состоянием человека, задающего вопросы. В свете недавних астрофизических открытий астрологическое соответствие, по-видимому, связано все же не с синхронистичностью, а скорее с каузальностью. Как продемонстрировал профессор Нолль [307], солнечное протонное излучение подвергается столь сильному воздействию планетных конъюнкций, оппозиций и квадратур, что возникновение магнитных бурь возможно предсказывать достаточно уверенно. Возможно также установить связь между кривой магнетических возмущений на Земле и уровнем смертности среди людей, что подтверждает неблагоприятное влияние конъюнкций, оппозиций и квадратур при благоприятном влиянии тригонов и секстилей. Словом, речь здесь идет больше о каузальности, то есть о законе природы, который исключает синхронистичность или ее ограничивает. При этом зодиакальное распределение домов, столь важное для гороскопов, затрудняет процедуру, ибо астрологический зодиак, в целом соответствуя календарю, не совпадает с реальными созвездиями. Из-за прецессии те смещаются почти на целый платонов месяц [308] с мгновения, когда точка весеннего равноденствия была в нуле Овна, приблизительно в начале нашей эры. Поэтому любой, кто сегодня рождается под знаком Овна (по календарю), на самом деле рождается под знаком Рыб. Просто его рождение происходит в период, который приблизительно две тысячи лет именовался эпохой Овна. Астрология предполагает, что срок рождения выступает детерминирующим фактором. Быть может, этот фактор, как и возмущения в магнитном поле Земли, связан с сезонными флуктуациями, которым подвержено солнечное протонное излучение. Поэтому нельзя сбрасывать со счетов возможность того, что зодиакальные позиции могут отражать каузальность.

Хотя психологическое толкование гороскопов по-прежнему изобилует неопределенностями, сегодня мы приблизились к каузальной их интерпретации в соответствии с законами природы. Следовательно, мы постепенно лишаемся оснований усматривать в астрологии мантическую практику. Астрология находится в процессе превращения в науку. Но, поскольку тут еще немало белых пятен, я некоторое время назад решил поставить эксперимент и выяснить, насколько общепринятая астрологическая традиция способна выдержать статистическое исследование. Для этого эксперимента потребовался конкретный и неоспоримый факт. Мой выбор пал на брак. С древнейших времен считается, что в гороскопе партнеров по браку обычно присутствует конъюнкция Солнца и Луны, то есть (Солнце) с орбисом 8 градусов у одного партнера в  (конъюнкции с  (Луной) у другого партнера. Иная, не менее древняя традиция считает характеристикой брака соотношение   . Не меньшим значением обладает сочетание асцендента (Асц.) с крупными светилами.

Мы с моей коллегой, доктором Лилианой Фрей-Рон, изучили сначала 180 браков, то есть 360 гороскопов[309], и сравнили их по 50 важнейшим аспектам, которые могли считаться характеристиками брака, а именно, по конъюнкциям и оппозициям – (Марс) (Венера) – асцендент и десцендент. Я получил следующие результаты: максимальные 10 процентов для комбинации . Профессор Маркус Фирц из Базеля, любезно взявший на себя труд высчитать вероятность полученного мною результата, сообщил, что шанс выпадения моего показателя составляет 1:10 000. Мнения нескольких математиков и физиков, с которыми я консультировался по поводу этой цифры, разделились: одни посчитали, что показатель завышен, другие в этом усомнились. Результат не позволяет делать далеко идущие выводы, ибо статистически 360 гороскопов – крайне малая выборка.

За период статистической обработки этих 180 брачных пар наша подборка гороскопов увеличилась в размерах, и, собрав еще 220 случаев, мы приступили к отдельному изучению новой партии. Как и в первом случае, материал изучался в том виде, в каком он к нам попадал, без сортировки по каким-то особым признакам, и мы брали сведения из самых разных источников. Исследование второй партии принесло максимальный показатель в 10,9 процента для   . Вероятность результата тоже составила 1:10 000.

Наконец накопилась третья группа из 83 супружеских пар, которая тоже была изучена отдельно. Результат получился следующим: максимум 9,6 процента для  . Вероятность результата равнялась приблизительно 1:3000 [310].

Сразу же бросается в глаза тот факт, что все конъюнкции – это лунные конъюнкции, что полностью соответствует астрологическим ожиданиям. Но странность заключается в том, что порой проявлялись три основных параметра гороскопа – и асцендент. Вероятность совпадения и   составляла 1:100 000 000. Совпадение трех лунных конъюнкций с в асценденте имело вероятность 1:3  10^11, то есть элементарная случайность попросту исключалась, и это обстоятельство вынуждало помыслить о существовании некоего фактора, отвечающего за такой поворот событий. Эти три группы оказались столь малочисленными, что было невозможно (или почти невозможно) делать теоретические выводы из индивидуальных вероятностей 1:10 000 и 1:3000. Впрочем, сама невероятность случайного совпадения побуждала допускать наличие какого-то важного фактора, обеспечившего этот результат.

Возможность существования научно доказуемой связи между астрологическими данными и протонным излучением в данном случае не выглядит доказательством, ведь индивидуальные вероятности 1:10 000 и 1:3000 слишком велики, чтобы мы могли с уверенностью утверждать, будто наши результаты отличаются от простой случайности. Кроме того, максимумы фактически отменяют друг друга, когда начинаешь делить браки по большему количеству групп. Для установления статистической регулярности солнечных, лунных и асцендентных конъюнкций понадобятся сотни тысяч супружеских гороскопов – и даже тогда итог будет сомнительным. Впрочем, если вообще обсуждать что-либо столь невероятное, как три классических лунных конъюнкции, то это возможно объяснить только как результат умышленного или непредумышленного мошенничества – либо именно как «значимое совпадение», то есть синхронистичность.

Выше я посчитал своим долгом выразить сомнение в мантическом характере астрологии, но сейчас, учитывая результаты моего астрологического эксперимента, я вынужден к нему вернуться. Случайный отбор супружеских гороскопов, которые просто собирались вместе по мере их извлечения из различных источников, и не менее произвольное их распределение между тремя неравными по количеству группами отвечали оптимистическим ожиданиям исследователей и представили нам такую общую картину, которую вряд ли возможно улучшить с точки зрения астрологической гипотезы. Успех этого эксперимента полностью соответствовал результатам экспериментов Райна по экстрасенсорному восприятию, где также благотворно сказывались ожидания, надежда и вера. Правда, следует отметить, что применительно к конкретным результатам никаких ожиданий не фиксировалось. Наш выбор 50 аспектов служит тому подтверждением. После изучения первой партии, признаю, мы стали отчасти рассчитывать на то, что подтвердится комбинация . Однако пришлось разочароваться. Для повторного исследования мы выбрали более многочисленную группу, чтобы укрепить собственную уверенность, но получили комбинацию . Исследуя третью партию, мы не слишком-то надеялись на подтверждение комбинации    – и на сей раз не обманулись в расчетах.

Можно было бы счесть полученные результаты своего рода курьезом, этаким, по всей видимости, уникальным образчиком «значимого совпадения». Если кто-либо падок на такие явления, он не преминет усмотреть в подобном стечении обстоятельств малое чудо. Но мы сегодня обязаны рассматривать чудесное под иным углом зрения. Эксперименты Райна показали, что пространство и время, наряду с каузальностью, суть факторы, которые можно исключить из анализа, и тогда становится возможным акаузальное явление, иначе говоря, то самое «чудо». Все природные явления такого рода уникальны, это чрезвычайно любопытные комбинации случайностей, объединенные общим для всех значением в безошибочное опознаваемое целое. Пускай «значимые совпадения» бесконечно разнообразны по своей феноменологии, они, будучи акаузальными событиями, формируют часть научной картины мира. Каузальность есть способ, которым мы объясняем связь между двумя последовательными событиями. Синхронистичность же указывает на параллелизм времени и смысла между психическими и психофизическими событиями, то бишь на связь, которую наука пока неспособна свести к общему принципу. Сам этот термин ничего не объясняет, он лишь фиксирует существование «значимых совпадений», которые как таковые являются случайными событиями – настолько невероятными, что мы вынуждены предположить для них основание в виде некоего принципа или свойства эмпирического мира. Между параллельными событиями нельзя проследить никакой взаимной каузальной связи, что и придает им характер случайности. Единственной заметной и доказуемой связью между ними выступает общность смысла, или тождество. Древняя теория соответствия опиралась на опыт восприятия таких связей, и для этой теории высшей точкой развития (и промежуточным итогом) стало представление Лейбница о предустановленной гармонии. А затем утвердилась каузальность. Синхронистичность есть современный вариант устаревшей теории соответствия, притяжения и гармонии. Она выросла не из философских предположений, а из эмпирического опыта и экспериментального познания.

Синхронистические феномены доказывают возможность одновременного возникновения значимых тождеств для гетерогенных, не связанных каузально друг с другом процессов; иными словами, они доказывают, что нечто психическое, воспринятое наблюдателем, может быть в то же самое время представлено каким-то внешним событием, причем без всякой причинно-следственной связи. Отсюда следует, что либо психическое пребывает вне пространства, либо пространство соотносится с психическим. То же самое верно для темпоральной детерминации психического и для психической относительности времени. Думаю, нет необходимости добавлять, что подтверждение этих догадок не может не иметь далеко идущих последствий.

К сожалению, в короткий промежуток доклада возможно вместить лишь максимально общее изложение чрезвычайно любопытной концепции синхронистичности. Тем из вас, кто пожелает углубиться в данную тему, я порекомендовал бы свою работу, которая готовится к изданию. Она выйдет вместе со статьей профессора Вольфганга Паули в сборнике «Объяснение природы и психического» [311].

Примечания

1

«Не следует умножать принципы сверх необходимого» (лат.). – Примеч. ред.

2

См.: Die Logik, p. 377. [Рус. пер. и источник цитаты. – Кант И. Логика// Собрание сочинений: в 8 т. М., 1994. Т. 8. / Перевод И. Маркова, В. Жучкова. – Ред.]

3

То есть мирянка, отчасти посвященная в священнеческий сан и выполняющая те или иные церковные обязанности. – Примеч. пер.

4

См. мою работу «О психологии раннего слабоумия».

5

См.: Flournoy, Automatisme teleologique antisuicide, p. 113 и далее.

6

Здесь: общим согласием (лат.). – Примеч. ред.

7

Швейцарский психиатр и психоаналитик, сотрудничал с Э. Блейлером, З. Фрейдом и К. Г. Юнгом. – Примеч. пер.

8

См.: Maeder, Sur le movement psychoanalytique, p. 389 и далее; Über die Funktion des Traumes, p. 692 и далее; Über das Traumproblem, р. 647 и далее.

9

В античной мифологии проводник душ в иной мир: у древних греков таким проводником выступал бог Гермес, у римлян – Меркурий. Согласно юнгианской теории, психопомпы – посредники между сознанием и бессознательным, в сновидениях они обычно предстают в облике мудрых старцев, привлекательных женщин или животного-помощника. – Примеч. пер.

10

См.: Fürst, Statistische Untersuchungen über Wortassoziationen und über familiare Überienstimmung im Reaktionstypus bei Ungebildeten, р. 95.

11

См.: Des Indes a la planete Mars. Nouvelle observations sur un cas de somnabulisme avec glossolalie.

12

Прибежищем невежд (лат.). – Примеч. ред.

13

По поводу телепатии см.: Rhine, New Frontiers of the Mind. [Подробнее об этом см. статью «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в настоящем издании. – Примеч. ред.]

14

См. рассуждения о «создании символа» в: Über die Symbolbilding // Jahrbuch für psychoanalitische und psychopatholohische Forschungen III (1911) и IV (1912). [Г. Зильберер – австрийский психоаналитик, автор ряда исследований по взаимосвязи современной психологии, христианской мистики, эзотерической и алхимической традиций. – Примеч. пер.]

15

В этом мы согласны с Адлером.

16

См.: Maeder, Traumproblem, р. 680 и далее.

17

Букв. «с крупинкой соли» (лат.), т. е. иронически или критически. – Примеч. ред.

18

См.: Levy-Bruhl, Les Fonctions mentales dans les societes inferieures, р. 140. Достойно сожаления, что автор позднее отказался от удачного обозначения «мистическая» – должно быть, под натиском глупцов, которые по неведению наделяют слово «мистический» иным, расхожим значением.

19

См.: Maeder, Traumproblem, где приводится несколько примеров субъективной интерпретации. Оба подхода подробно рассматриваются в моей работе «О психологии бессознательного».

20

Богом из машины (лат.). – Примеч. ред.

21

О проекции и переносе см. также мою работу «Психология переноса». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Практика психотерапии. М., 1998. – Ред.]

22

Имеется в виду Первая мировая война. – Примеч. пер.

23

О типичных содержаниях проекций см. мою работу «Психология переноса».

24

Лишь для полноты изложения нужно отметить, что никакое имаго не возникает исключительно извне. Априорно существующая психическая склонность, то есть архетип, придает всякому имаго специфический облик.

25

Букв. «Врач врача десятиной не обкладывает» (лат.), в переносном значении – Врач врача не бранит. – Примеч. ред.

26

Под этим подразумевается теория архетипов. Но разве биологическое понятие «образца поведения» тоже «метафизично»?

27

Здесь: в сжатом виде (лат.). – Примеч. ред.

28

Ряд дополнительных замечаний приводится в статье, написанной значительно позже (см. следующую работу в данном сборнике. – Ред.).

29

Анаболические процессы ведут к образованию высокомолекулярных соединений, а катаболические – к распаду последних. – Примеч. пер.

30

Витализм – философское учение, которое постулирует наличие в живых организмах некоей сверхъестественной жизненной силы, якобы управляющей жизнедеятельностью. Примером витализма может служить теория «животного магнетизма» А. Месмера (месмеризм). – Примеч. пер.

31

Движущая причина, конечная причина (лат.). – Примеч. ред.

32

См. мою работу «Практическое использование анализа сновидений». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Практика психотерапии. М., 1998. – Ред.]

33

См. его работу «Толкование сновидений». [Рус. пер. – Фрейд З. Толкование сновидений / Большая книга психики и бессознательного. М., 2015. – Ред.]

34

Букв. «разумность сердца» (фр.), то есть эмоциональное восприятие. – Примеч. ред.

35

Сам принцип комплементарности это заявление вовсе не оспаривает. Понятие компенсации лишь служит его психологическим уточнением.

36

Языковых ляпсусов (лат.), т. е. оговорок. – Примеч. ред.

37

См. работу Фрейда «Психопатология обыденной жизни». [Рус. пер. – Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. М.: АСТ, 2022. – Ред.]

38

То есть якобы внушенных – или ниспосланных – богами. Сама «типовая» процедура лечения в храме древнегреческого бога-целителя Асклепия заключалась именно в «инкубации»: прошедшего ритуал очищения пациента оставляли на ночь в святилище, где пациент – возможно, под воздействием наркотических веществ – засыпал и во сне видел Божество. После пробуждения этот сон толковали жрецы-асклепиады, которые и назначали дальнейшее лечение. – Примеч. пер.

39

См.: Meier С. А., Antike Inkubation und moderne Psychotherapie.

40

Американский психолог, первый президент Американской психологической ассоциации, поборник эволюционной теории, специализировался в психологии развития и возрастной психологии. – Примеч. пер.

41

См. мою работу «О психологии бессознательного». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Психология бессознательного. М., 1994. – Ред.]

42

Перед кончиной, на смертном одре (лат.). – Примеч. ред.

43

См. нашу с Карлом Кереньи работу «Введение в сущность мифологии» [Рус. пер. – Юнг К. Г., Кереньи К. Эссе по мифологии культуры. М., 1996. – Ред.] [К. Кереньи – венгерский / швейцарский психолог, близкий друг и соратник Юнга. – Примеч. пер.]

44

Дан. 4:7 и далее.

45

Дерево также является алхимическим символом. Ср.: «Психология и алхимия», абз. 499.

46

См. примечание к работе «Теоретические размышления о сущности психического», абз. 393 [Рус. пер. – Юнг К. Г. Динамика бессознательного. М.: АСТ, 2022. – Ред.] – Примеч. ред.

47

Олень есть аллегория Христа, и предание приписывает этому животному способность к самообновлению. Так, Гонорий Отюнский в своем сочинении «Speculum Ecclesiae» (соl. 847) повествует: «Fertur quod cervus, postquam serpentem deglutiverit, ad aquam currat, ut oer haustum aquae venenum ejiciat; et tunc cornuam et excutiat et sic denuo nova recipiat» («Говорят, что олень, проглотив змею, спешит к источнику, дабы смыть глотком воды змеиный яд, а далее скинуть рога и шерсть и обрести новые»). В собрании легенд о святом Граале (Saint-Graal, hg. von Hucher, III, p. 219 и 224) рассказывается, что Христос порою представал своим ученикам в облике белого оленя с четырьмя львами (= четырьмя евангелистами). В алхимии олень символизирует Меркурия (см.: Маngеt, Bibl. Chem, Tab. IX, fig. XIII), ибо способен возрождаться снова и снова: «Костяк оного обновляется во благо человеческое» (Les os du cuer du serf vault moult pour conforter le cuer humain, см.: Delatte, Textes latins et vieux francais relatifs aux Cyranides, p. 346). [Гонорий Отюнский или Августодунский – средневековый теолог, историк и географ, автор многочисленных сочинений. – Примеч. пер.]

48

Парящие по воздуху… приземленные (лат.). – Примеч. ред.

49

Букв. «что вверху, то, следовательно, и внизу» (лат.); алхимический девиз из Изумрудной скрижали – важнейшего герметического текста, составленного якобы Гермесом Трисмегистом. – Примеч. пер.

50

Относительно этих алхимических понятий см. мою работу «Психология и алхимия».

51

Букв. перипетию (греч.). В античной традиции так обозначалось внезапное изменение: Аристотель в «Поэтике» определял перипетию как «превращение действия в его противоположность». – Примеч. пер.

52

Игра природы (лат.). – Примеч. ред.

53

У. Крукс – британский физик и химик, наряду с научными интересами изучал паранормальные явления (спиритизм). Ф. Майерс – британский литератор, философ, спирит и один из основателей Общества психических исследований; вывел теорию «сублиминального Я». Британский натуралист и путешественник А. Р. Уоллес, один из основоположников теории естественного отбора, проявлял активный интерес к спиритизму, френологии и месмеризму. Немецкий астроном И. Ф. Целльнер на склоне лет живо заинтересовался спиритизмом и даже провел несколько сеансов, желая таким образом открыть путь в «четвертое измерение». – Примеч. пер.

54

Когда в 1925–1926 годах я был в экспедиции у горы Элгон, одна из местных молоденьких водоносиц, жившая неподалеку, внезапно заболела, и ее хворь сопровождалась сильной лихорадкой. Наши лекарства ничем не могли ей помочь, и тогда ее родственники немедленно послали за знахарем – nganga. Тот, едва объявившись, стал бродить вокруг хижины больной, постепенно отдалялся и при том старательно принюхивался. Вдруг он замер у тропы, что вела вниз по склону, и поведал собравшимся, что больная – единственная дочь, ее родители умерли молодыми и теперь обитают на склоне горы в бамбуковом лесу (bambuswald). Мол, каждую ночь они спускаются сверху и насылают болезнь, чтобы их дочь тоже умерла и присоединилась к ним. По указанию знахаря на тропе сделали «ловушку для духов»: поставили крошечную хижину, куда поместили глиняную фигурку, воплощение больной, заодно с малым количеством еды. Когда духи придут ночью, то решат, что видят свою дочь. К нашему изумлению, через два дня женщина совершенно исцелилась. Неужели мы ошиблись в диагнозе? Эта загадка так и осталась для нас неразгаданной.

55

Бывает иногда, что эти «голоса» повторяют вслух осознанные мысли пациентов, но такое случается редко.

56

См. мою работу «Обзор теории комплексов» [Рус. пер. – Юнг К.Г. Динамика бессознательного. М.: АСТ, 2022. – Ред.]

57

Это утверждение не следует воспринимать как метафизическое. Здесь не ставится вопрос о существовании духов как таковых. Психология не интересуется «вещами в себе», ее занимают лишь людские мысли по данному поводу.

58

Речь не о текущем содержании мотива, а лишь о досознательной и незримой «исходной схеме». Последнюю можно сравнить с кристаллической решеткой, изначально присутствующей в кристаллическом растворе, но не с «осевой системой» (axialsystem) отдельного кристалла.

59

См. мою работу «Символы трансформации», а также: Spielrein, Über des psychologischen Inhalt eines Falles con Schizophernie, p. 329 и далее; Nelken, Analytische Beobachtungen über Phantasien eines Schizophrenen, p. 504 и далее; Meier, Spontanmanifestationen des kollektiven Unbewussten.

60

Это не всегда приятное чувство. Например, бывает, что потеря комплекса не разочаровывает – пока не ощутишь неприятных последствий этой утраты.

61

Те, кто знаком с соответствующим материалом, могут возразить, что мое описание является односторонним, поскольку архетип, то есть автономное коллективное содержание, обладает не только описанным здесь негативным выражением. Но я намеренно ограничиваюсь общей симптоматикой, которая приводится в любом учебнике по психиатрии, а также общей установкой на неприятие чего-либо необычного. Разумеется, архетипу свойственна и позитивная нуминозность, о чем я неоднократно упоминал в других местах. (См., например, статью «Теоретические размышления о сущности психического» [Рус. пер. – Юнг К. Г. Динамика бессознательного. М.: АСТ, 2022.]. – Ред.)

62

См. мои работы, объединенные под общим названием «Изучение словесных ассоциаций» (том 2 полного собрания сочинений. – Ред.).

63

Настоящая статья о происхождении коллективного психического писалась весной 1919 года. События в Германии после 1933 года наглядно подтвердили мои рассуждения.

64

Деян. 2:13.

65

Благодарю доктора Кюнкеля из Лос-Анджелеса, который указал мне этого автора.

66

Американский писатель и поклонник спиритизма, вместе с женой написал несколько книг о медиумизме и ченнелинге («общении с духами»). – Примеч. пер.

67

Краткое описание этого метода приводится в моей статье «Трансцендентная функция» [Рус. пер. – Юнг К. Г. Динамика бессознательного. М.: АСТ, 2022. – Ред.]; также см. мою работу «Отношения между эго и бессознательным». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Отношения между эго и бессознательным. М.: АСТ, 2021. – Ред.]

68

Но есть и примечательные исключения из этого правила (например, местные призраки).

69

За последние пятьдесят лет я получил множество психологических свидетельств из многих стран и уже не ощущаю той уверенности, которую испытывал в 1919 году, когда я писал эти строки. Сказать прямо, сегодня я сомневаюсь в том, что сугубо психологический подход способен принести наибольшую пользу. Не только достижения парапсихологии, но и мои собственные теоретические рассуждения (см. статью «Теоретические размышления о сущности психического») позволили сформулировать кое-какие выводы относительно ядерной физики и пространственно-временного континуума. Тем самым мы как бы попадаем в транспсихическую реальность, на которой зиждется наше психическое.

70

Э. Даке – немецкий палеонтолог и натурфилософ; во второй половине жизни отошел от естествознания и обратился к метафизике и религиозной философии. – Примеч. пер.

71

Имеется в виду «Американский журнал психологии», выпускаемый университетом Иллинойса. – Примеч. пер.

72

Аристотелевское общество систематического изучения философии – английская общественная организация, основанная в 1880 г. и действующая по сей день. Ассоциация разума – философское общество, основанное в 1900 г. и выпускающее ежеквартальный журнал «Mind». – Примеч. пер.

73

Этимологическими словарями русского языка эти выводы автора не подтверждаются. – Примеч. пер.

74

См. примечание к работе «О психической энергии» [Рус. пер. – Юнг К. Г. Динамика бессознательного. М.: АСТ, 2022.]. – Примеч. ред.

75

Также фюсис, природа, органическое, телесное. – Примеч. ред.

76

Совпадения противоположностей (лат.). – Примеч. ред.

77

В индийской философии особая сила (энергия), которая одновременно скрывает истинную природу мироздания и обнажает ее во множестве проявлений. – Примеч. пер.

78

«Нет ничего в сознании, чего бы не было раньше в ощущениях» (лат.); см. также примечание к работе «Структура психического», абз. 287 [Рус. пер. – Юнг К. Г. Динамика бессознательного. М.: АСТ, 2022.]. – Примеч. ред.

79

Здесь: прежде всего (фр.). – Примеч. ред.

80

Букв. согласие людей, общее согласие (лат.). – Примеч. ред.

81

Букв. «не ясно» (лат.), в юриспруденции так характеризуется ситуация, когда какой-либо закон неприложим. – Примеч. пер.

82

Швейцарский психолог, с 1936 г. практиковалась у К. Г. Юнга и впоследствии активно занималась аналитической психологией. – Примеч. пер.

83

Общее согласие (лат.). – Примеч. ред.

84

Слово «совпадение» (zufall), как и слово «нападение» (einfall), чрезвычайно показательно: оно обозначает то, что происходит с кем-то, как если бы против воли этого кого-то.

85

Имеется в виду «дублирование» клинических случаев у пациентов, никак между собою не связанных. – Примеч. пер.

86

Также Каммерер, австрийский биолог, сторонник ламаркизма – учения о наследовании приобретенных признаков, пытался разводить земноводных в среде, не совпадающей с естественными условиями их обитания. – Примеч. пер.

87

См.: Kämmerer. Das Gesetz der Serie.

88

Там же, p. 130.

89

Там же, p. 36, 93 и далее, 102 и далее.

90

Ср. там же, p. 117: «Закон последовательности отражает инертность объектов, вовлеченных в процедуру повторения (то есть в создание последовательности). Повышенная инертность совокупности объектов или сил (по сравнению с инертностью отдельного объекта или силы) объясняет инертность одинаковых комплексов и соответствующее их воспроизведение через длительный период времени».

91

Там же, p. 130.

92

Там же, p. 94.

93

Нуминозность последовательности случайностей растет прямо пропорционально увеличению количества звеньев в цепочке. В итоге бессознательные элементы (должно быть, архетипические) группируются, и складывается впечатление, что последовательность формируется под влиянием этих элементов. Доказать подобное мы не можем, не прибегая к сугубо магическим категориям, а потому, как правило, ограничиваемся лишь фиксацией этого впечатления.

94

То есть шутить над кем-то 1 апреля. – Примеч. пер.

95

Здесь: «Это целая рыба, от хвоста до носа» (лат.). – Примеч. ред.

96

Помимо того, нелишним будет отметить, что я писал эти строки, сидя на берегу озера. Дописав, я вышел на набережную и наткнулся на мертвую рыбу, длиной около 30 см, без всяких видимых повреждений. Вечером этой рыбы там не было. (Возможно, ее извлекла из воды хищная птица или кошка.) Эта рыба стала седьмым звеном в моей «рыбной» цепочке.

97

Мы оказываемся в довольно затруднительном положении, когда приходится принимать решение относительно того, что Штекель (см.: Mollsche Zeitschrift f. Psychotherapie, III, 1911, p. 110 и далее) называет «принуждением имени». Он подразумевает соответствие фамилии человека – порой действительно забавное – особенностям его характера или профессии. Так, герр Гросс (Большой) страдает манией величия, а герр Кляйнер (Маленький) – от комплекса неполноценности. Сестры Альтманн (досл. «пожилой мужчина») выходят замуж за мужчин на двадцать лет старше себя. Герр Фейст (Тучный) заведует питанием в стране, герр Росстаушер (Барышник) работает юристом, герр Кальберер (Мясник) – акушер, герр Фрейд (Радость) ратует за житейские удовольствия, герр Адлер (Орел) наделен изрядной силой воли, герр Юнг (Молодой) исследует идею второго рождения, и т. д. Перед нами капризы случая, или, как полагает Штекель, фамилия оказывает на человека некое воздействие? Или же это «значимые совпадения»? [В. Штекель – австрийский психиатр, один из первых психоаналитиков, автор работы о сновидениях, в которой пытался свести все содержание снов к набору фаллических символов. – Примеч. пер.]

98

Этот трактат входит в состав сборника «Парерги и Паралипомены» (см. следующее примечание). – Примеч. ред.

99

См.: Parerga und Paralipomena, p. 39, 40, 45. [Рус. пер. и источник цитаты – Шопенгауэр А. Парерги и Паралипомены: Мелкие философские сочинения / Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 1910 / Перевод Н. Самсонова. – Ред.]

100

Предустановленной гармонии (лат.). – Примеч. ред.

101

Первопричина (лат.). – Примеч. ред.

102

Ср. мой термин «синхронистичность».

103

В конкретном случае (лат.). – Примеч. ред.

104

Знамениями и предчувствиями (лат.). – Примеч. ред.

105

1 В качестве исключения необходимо назвать Канта, трактат которого «Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики» указал путь Шопенгауэру.

106

См.: Phantasms of the Living. [Э. Гарни – британский психолог, изучал паранормальные явления. О Ф. Майерсе – см. примечание к работе «Психологические основания веры в духов» на стр. 114 в настоящем издании. Ф. Подмор – британский социалист, активно интересовался паранормальными явлениями и спиритизмом. – Примеч. пер., ред.]

107

См.: Annales des sciences psychiques, p. 300. [К. Дарье – французский психолог, один из основателей «Журнала психических исследований». – Примеч. пер.]

108

См.: Proceedings of the Society for Psychical Research. [Ш. Рише – французский психолог, один из основателей «Журнала психических исследований». – Примеч. пер.]

109

См.: L’Inconnu et les problemes psychiques, p. 227 и далее. [К. Фламмарион – французский астроном и популяризатор науки, увлекался спиритуализмом и был знаком с Е. П. Блаватской. – Примеч. пер.]

110

Там же, p. 241.

111

Там же, p. 228 и далее.

112

Там же, p. 231. Некий мсье Дешам в детстве жил в Орлеане, и однажды монсеньер де Фонжибу угостил его куском сливового пирога. Десять лет спустя, в одном из парижских ресторанов, Дешам увидел в меню сливовый пирог и захотел его заказать. Но выяснилось, что последний кусок пирога уже заказан – причем заказан именно де Фонжибу. Минуло много лет, и Дешама пригласили на ужин, главным блюдом которого значился сливовый пирог. За едой он рассеянно заметил вслух, что среди гостей не хватает только де Фонжибу. В этот миг дверь открылась, вошел глубокий старец, страдавший провалами в памяти; это оказался де Фонжибу, который неправильно записал адрес и попал на званый ужин по ошибке.

113

См.: Der Zufall: Eine Vorform des Schicksals. [В. фон Штольц – немецкий литератор, запятнал себя сотрудничеством с нацистами и сегодня почти забыт. – Примеч. пер.]

114

См.: Der Zufall und die Koboldstreiche des Unbewussten.

115

См.: Rhine, Extra-Sensory Perception; Он же: New Frontiers of the Mind; Pratt, Rhine, Stuart, Smith, and Greenwood, Extra-Sensory Perception after Sixty Years. Общий обзор теории и открытий Райна: The Reach of the Mind; а также см.: Tyrrell, The Personality of Man. Краткое резюме этих изысканий: Rhine, An Introduction to the Work of Extra-Sensory Perception, p. 164 и далее. [Дж. Б. Райн – американский ботаник и парапсихолог, прославился своими исследованиями в области экстрасенсорного восприятия. – Примеч. пер.]

116

См.: Rhine, The Reach of the Mind, p. 49.

117

См.: Rhine and Humphrey, A Transoceanic ESP Experiment, p. 52 и далее. [Британские исследователи Ф. Л. Ашер и Ф. П. Берт опубликовали отчет о своих экспериментах в 1909 г. – Примеч. пер.]

118

См.: The Reach of the Mind, p. 75 и далее.

119

Так у автора, хотя Э. Гаррет родилась и много лет прожила в Ирландии. В 1930-х гг. ее экстрасенсорные способности проверял Дж. Б. Райн с коллегами, а позднее женщину обвинили в мошенничестве. – Примеч. пер.

120

Британский математик и физик, увлекался парапсихологией. – Примеч. пер.

121

Американский физик и парапсихолог, первый президент Американской парапсихологической ассоциации. – При- меч. пер.

122

Профессор В. Паули любезно привлек мое внимание к этой работе; см.: The Scientific Monthly, LXIX, no. 2, 1949.

123

Не следует путать это определение с термином «перенос» из нейропсихологии, который подразумевает проекцию родственных отношений.

124

Каммерер не слишком убедительно пытался обосновать «противодействие последующего состояния предыдущему» (см.: Das Gesetz der Serie, p. 131 и далее).

125

Понижение ментального уровня (фр.). В статье Дж. Р. Хо- ла (Journal of Analytical Psychology, 1983, 28, p. 253–267) наглядно показана сводная <<иерархия>> ментальных уровней, которую выстраивал в своих работах П. Жане, и следует учитывать, что все рассуждения Жане о понижении или повышении уровня подразумевали именно эту иерархию. – Примеч. пер.

126

Точнее, «роение» начинается чуть раньше и заканчивается чуть позже этого дня, который знаменует высшую точку процесса. Что касается календаря, все определяется географией: так, амбоинские палоло появляются у поверхности воды в марте. См.: Kramer, Über den Bau der Korallenriffe.

127

См.: Dahns, Das Schwarmen des Palolo.

128

Определенные сомнения относительно применимости каузального принципа в психологии посещали меня и ранее. Так, в предисловии к первому изданию «Собрания статей по аналитической психологии» (1916, стр. XV) я отмечал: «Каузальность – не более чем принцип, и психология никак не может исчерпываться сугубо каузальными методиками, поскольку разум [= психическое] живет также целями и устремлениями». Психическая финальность зиждется на «предсущем» значении, которое проблематизируется только тогда, когда оно исходит из бессознательного. В этом случае мы должны предполагать «знание», которое предшествует любому сознанию. К тому же мнению приходит Х. Дриш (см.: Die «Seele» als elementarer Naturfactor, p. 80 и далее).

129

Так у автора; Гадес – подземное царство мертвых у древних греков, а в шумеро-аккадской мифологии известна подземная «Страна без возврата». – Примеч. пер.

130

У Гомера души мертвых «порхают» (См. в «Одиссее», песнь XI: «…душа же, / Вылетев, как сновиденье, туда и сюда запорхает». – Перевод В. Вересаева. – Ред.).

131

В юнгианской психологии мужская часть женской психики. – Примеч. пер.

132

Досл. «О том, что в Дуате», то есть в загробном мире; древнеегипетский религиозный текст, фрагментами которого украшали стены гробниц фараонов, саркофаги, амулеты и т. д. – Примеч. пер.

133

Конечно, врач в состоянии выявить эти параллели, только если он сам искушен в истории символов.

134

Литературным примером могут служить шиллеровские «Ивиковы журавли». Если на крышу дома садится стая стрекочущих сорок, в этом тоже усматривают предвестье скорой смерти, и т. д. Ср. с обрядами древнеримских авгуров. [В балладе Ф. Шиллера рассказывается, как черные журавли, которые видели гибель поэта Ивика, указали на убийцу в присутствии множества людей. Авгуры – жрецы-прорицатели, гадавшие по различным природным признакам, направлению полета птиц и пр. – Примеч. пер.]

135

Имеется в виду пора становления психологии как науки. – Примеч. пер.

136

См.: An Experiment with Time, p. 34 и далее. [Дж. У. Данн – британский авиаинженер, философ и психолог-любитель, увлекался парапсихологией и собирал примеры так называемых прекогнитивных – «пророческих» – сновидений и состояний. – Примеч. пер.]

137

Имеется в виду извержение 1883 г., когда столб вулканического пепла достиг высоты в 55 км, а площадь пострадавшей территории составила около 800 000 км². – Примеч. пер.

138

Расстройство памяти, при котором происходит смешение прошлого и настоящего, реальных и вымышленных событий. – Примеч. пер.

139

Иоанн Малала – византийский хронист, автор всемирной истории («Хронография», обрывается на событиях 563 г.). – Примеч. пер.

140

В буквальном переводе с греческого – Мысль, Явление. – Примеч. пер.

141

Иначе Филон Александрийский, знаменитый богослов I в. до н. э. – Примеч. пер.

142

«Продолжение небесного движения есть время» (греч.). См.: De opificio mundi, 26, p. 8.

143

Букв. «Книга шестая о природе» (лат.); имеется в виду сочинение Авиценны «Книга о душе» («Китаб ан-нафс»). – Примеч. пер.

144

См.: De mirabilibus mundi. Цит. по инкунабуле из Центральной библиотеки Цюриха, без даты (возможно, это список с кельнской рукописи 1485 г.).

145

Независящим от нас размышлениям (лат.). – Примеч. ред.

146

Фламандский философ, последователь Декарта, верил в предустановленную гармонию как в способ примирить душу и тело. – Примеч. пер.

147

См.: Metaphysica vera, pars III, Secunda scientia, p. 187 и далее («представления, не зависящие от нас»).

148

Немецкий литератор, автор биографической книги «Разговоры с Гете». – Примеч. пер.

149

См.: Gespräche mit Goethe, III, p. 142. [Рус. пер. и источник цитаты – Эккерман И. Разговоры с Гете. М., 1981 / Перевод Н. Ман. – Ред.]

150

См.: Phantasms of the Living.

151

Не так давно Паскуаль Йордан представил великолепный образчик научного исследования пространственного ясновидения (см.: Positivistische Bemerkugen über die parapsychischen Erscheinungen»). Также мне хотелось бы отметить его работу «Verdrangung und Komplementaritat», которая посвящена взаимоотношениям микрофизики и психологии бессознательного.

152

Чувство реальности (фр.). – Примеч. ред.

153

Если используется классический вариант со стеблями тысячелистника, то учитывается расположение 49 отрезков стебля.

154

Третий член сравнения (лат.). – Примеч. ред.

155

См. далее.

156

Впервые я использовал это выражение в своей речи в память Рихарда Вильгельма 10 мая 1930 года в Мюнхене. Впоследствии она была опубликована как приложение к «Тайне Золотого Цветка». Я тогда заявил «Наука “Книги перемен” опирается не на принцип каузальности, а на иной принцип, никак еще не выделенный, поскольку мы с ним не сталкивались в жизни. Этот принцип я рискну назвать принципом синхронистичности». См.: Richard Wilhelm: In Memoriam, par. 81.

157

«Книга перемен», приложение. [Рус. пер. – Искусство управления переменами: В 3 т. М., 2017 / Перевод Б. Виногродского. – Ред.]

158

Упоминается Исидором Севильским в его Liber etymologiarum, VIII, ix, 13.

159

Можно также использовать зерна или игральные кости.

160

Геомантическое искусство (лат.). – Примеч. ред.

161

Лучшее описание дает Роберт Фладд (1574–1637) в своем трактате De arte geomantica. Ср.: Thorndike, A History of Magic and Experimental Science, II, p. 110. [Р. Фладд – английский врач, мистик и астролог, корреспондент И. Кеплера. – Примеч. пер.]

162

Другие очевидные факты – это убийство и самоубийство. Статистику можно найти в работе: Herbert von Kloeckler, Astrologie als Erfahrungs-wissenschaft, p. 232 и далее, p. 260 и далее; к сожалению, из-за отсутствия сопоставления со средними величинами эти цифры мы не можем использовать. С другой стороны, в работе: Paul Flambart, Preuves et bases de I’astrologie scientifique, p. 79 и далее, приводится статистика асцендентов для 123 людей с выдающимися умственными способностями. Видно, что происходит накопление в углах воздушного тригона , , . Этот результат подтверждают 300 других случаев.

163

С этого абзаца и до конца следующей главы существуют значительные расхождения в тексте между швейцарским собранием сочинений Юнга, по которому выполнен настоящий перевод, и английским изданием, в которое сам Юнг внес немало исправлений. Предыдущие русские переводы этой статьи делались по английскому изданию. – Примеч. пер.

164

Конъюнкция (схождение) Солнца и Луны (лат.). – Примеч. ред.

165

Тж. «соединения»; астрологический термин, обозначающий совпадение аспектов (угловое расстояние между ними равно 0 градусов). – Примеч. пер.

166

В астрологии асцендент – восходящий знак, астрологический знак в восточной части неба на момент рождения человека. – Примеч. пер.

167

Здесь более или менее опытный астролог вряд ли сможет сдержать улыбку, ведь данное обстоятельство он воспринимает как само собой разумеющееся. Классический пример такой связи – это Гете и его жена Кристиана Вульпиус, графически  5о   7о .

168

Эта точка зрения восходит еще к Птолемею: «Apponit [Ptolemaeus] autem tres gradus concordiae: Primus cum Sol im viro, et Sol vel Luna in femina, aut in utrisque, fluerint in locis se respicientibus trigono, vel hexagono aspectu. Secundus cum in viro Luna, in uxore Sol eodem modo disponuntur. Tertius si cum hoc alterum recipiat». («Птолемей определяет три степени гармонии. Первая степень – это когда солнце мужское, а солнце или луна женские, или луна у обоих, находятся на соответствующих местах в тригоне или секстиле. Вторая степень – это когда луна мужская и солнце женское расположены схожим образом. Третья степень – это когда они восприимчивы друг к другу»). На той же странице Кардано цитирует Птолемея (De astrorum iudiciis): «Omnimo vero constantes et diurni convictus permanent quando in utriusque conjugis genitura luminaria contigerit configurata esse concorditer». («Вообще говоря, их совместная жизнь будет долгой и в постоянстве, если в их расчетах светила [солнце и луна] находятся в гармоничном соединении».) Птолемей считает конъюнкцию мужской луны и женского солнца особенно благоприятной для брака. См.: Hieronymus Cardanus, Opera Omnia, Commentaria in Ptolemaeum De astrorum iudiciis, lib. IV, p. 332. [Дж. Кардано – итальянский математик, философ, врач и астролог. – Примеч. пер.]

169

Таблицу небесных координат Солнца, Луны и планет Солнечной системы. – Примеч. пер.

170

См. мою работу «О психологии восточной медитации». [Рус. пер. – Юнг К. Г. О психологии восточных религий и философий. М., 1994. – Ред.]

171

См. мои работы «Об эмпирике процесса индивидуации» и «О символике мандалы». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Архетипы и коллективное бессознательное. М.: АСТ, 2021. – Ред.]

172

Область ионосферы Земли на высоте 90–120 км, обеспечивает хорошую проводимость средних и коротких радиоволн. Свое название получила в честь британского инженера, математика и физика О. Хевисайда, который теоретически предсказал существование этой области. – Примеч. пер.

173

Астрологические аспекты, т. е. особые взаиморасположения планет и других небесных тел в гороскопе. Аспекты различаются угловым расстоянием между ними в пределах воображаемой окружности (360 градусов): так, «троичный аспект» (тригон или трин) есть расстояние в 120 градусов, квадратура соответствует расстоянию в 90 градусов, квинтиль («пятая часть круга») соответствует расстоянию в 72 градуса, а секстиль («шестерной» аспект) – расстоянию в 60 градусов, и так далее. – Примеч. пер.

174

Я обязан этими сведениями профессору Максу Ноллю из Принстона, к лекции которого и отсылаю читателя. См.: Max Knoll, Wandlungen der Wissenschaft in unserer Zeit.

175

И. Кеплер считал, что погода на Земле определяется конфигурациями небесных тел. – Примеч. пер.

176

Ср. со статистическими результатами в работе: Krafft, Traite d’astrobiologie, p. 23 и далее.

177

Я игнорировал квадратичный и секстильный аспекты, а также отношения к Medium и Imum Coeli, которые, конечно, заслуживают рассмотрения, но это существенно затруднило бы изложение. В конце концов, важно не то, каковы аспекты брака, а то, возможно ли выделить их в гороскопах. [Среднее и Нижнее небо в астрологии – противоположные точки пересечения эклиптики с меридианом; это важнейшие величины при расчете гороскопа. – Примеч. пер.]

178

В астрологии допустимое отклонение от точного значения аспекта. – Примеч. пер.

179

Неизведанную территорию (лат.). – Примеч. ред.

180

Игра природы (лат.). – Примеч. ред.

181

Насколько необходима осторожность в таких вопросах, показывает следующий случай. Недавно мою коллегу попросили заняться распределением мест за столом званого обеда. Она подошла к делу старательно и деликатно. Но в последний момент неожиданно прибыл еще один гость, очень уважаемый человек, которого следовало непременно посадить на почетное место. Схема рассаживания гостей была полностью нарушена, и требовалось спешно придумать новую, причем долго раздумывать было некогда. Когда мы расселись за столом, в непосредственной близости от нежданного гостя сложилась следующая астрологическая картина:

Дама ( ) Дама () Гость () Дама ()

Дама ( ) Дама () Господин () Дама ( )

Моя коллега знала астрологические аспекты брака достаточно хорошо, а также успела ознакомиться с гороскопами приглашенных. Но спешка, в которой создавалась новая схема, не оставила ей времени на размышления, и бессознательное обрело полную свободу на тайное устройство «браков».

182

Конъюнкция Солнца и Луны (лат.). – Примеч. ред.

183

Злодей, колдун, малефик (лат.). – Примеч. ред.

184

Священный брак (греч.). – Примеч. ред.

185

Швейцарский физик, внесший вклад в развитие квантовой физики и физики частиц, ученик и помощник В. Паули. – Примеч. пер.

186

См.: Schmiedler, Personality Correlates of ESP as Shown by Rorschach Studies, p. 23 и далее. Автор указывает, что люди, признающие ЭСВ, получают результаты даже лучше ожидаемых, а те, кто не верит в ЭСВ, приходят к отрицательным результатам.

187

Как показывает моя статистика, чем больше цифры, тем неопределеннее результат. Поэтому вполне вероятно, что при дополнительном материале итог оказался бы иным. Мы должны удовлетвориться этой уникальной lusus naturae, хотя ее уникальность ни в коей мере не противоречит фактам.

188

Речь о человеке, выбранном наугад, а не о том, кто обладает особыми способностями.

189

См. мою статью «Теоретические размышления о сущности психического» [Рус. пер. – Юнг К. Г. Динамика бессознательного. М.: АСТ, 2022. – Ред.]

190

Э. Сведенборг – шведский естествоиспытатель, натурфилософ и христианский мистик, утверждал, что вступал в мысленные контакты с жителями других планет. – Примеч. пер.

191

Подлинность этой истории неоспорима. См.: Kant, Träume eines Geistersehers.

192

Третьим членом сравнения (лат.). – Примеч. ред.

193

Здесь: уникальный (лат.). – Примеч. ред.

194

См. мои работы «Психология и алхимия», абз. 453, и «Дух Меркурий», абз. 273. Ср. с учением о цаньтунци Вэй Бояна (см.: Lu-Ch’iang Wu, An ancient Chinese treatise on alchemy, p. 241 и 251) и с учением Чжуан-цзы. [Цаньтунци, или «Единение триады» – даосский трактат-толкование «Книги перемен», составленный классиком даосизма Вэй Бояном. – Примеч. пер.]

195

См.: Wilhelm und Jung, Das Geheimnis der Goldenen Blute, p. 90 и далее (Рус. пер. – Юнг К. Г. Тайна золотого цветка. О психологии восточных религий и философий. М., 1994. – Ред.), а также: Wilhelm, Chinesische Lebensweisheit, p. 15.

196

Здесь и далее перевод Б. Виногродского. – Примеч. ред.

197

Дао есть условность, которую А. Шпайсер называет «сугубым ничто» (см.: Über die Freiheit). [А. Шпайсер – швейцарский математик и философ науки. – Примеч. пер.]

198

См.: Wilhelm, Chinesische Lebensweisheit, p. 15: «Связь между смыслом (Дао) и реальностью не может быть объяснена категориями причины и следствия»; а также p. 16–18.

199

См.: Там же, p. 19.

200

Автор не совсем точен: годы жизни Платона – 427–347 гг. до н. э., а годы жизни Чжуан-цзы – между 369 и 286 гг. до н. э. – Примеч. пер.

201

См.: Dos wahre Buch vom südlichen Blütenland. [Рус. пер. и источник цитат – Чжуан-цзы. М., 1995 / Перевод В. Малявина. – Ред.]

202

Древнекитайский философ, учил всеобщей беспристрастной любви и необходимости подчинять свои интересы интересам государства. – Примеч. пер.

203

Там же, p. 13, 17, 15, 29.

204

См.: La Pensee chinoise; также: Abegg, Ostasien denkt anders. Во второй работе превосходно описано синхронистическое мышление китайцев. [М. Гране – французский синолог, первым применил социологические методы к изучению истории и культуры Китая. – Примеч. пер.]

205

Профессор В. Паули любезно обратил мое внимание на тот факт, что Нильс Бор использовал «соответствие» как рабочий термин для выражения отношений между понятиями дисконтинуума (частица) и континуума (волна). Поначалу (1913–1918) он рассуждал о «принципе соответствия», но позднее (1927) придумал формулировку «обоснование соответствия».

206

«Единое слияние, единое дыхание, симпатия во всем; все части в своей совокупности и все части каждой части в отдельности для деятельности. От великого начала путь к крайней части; от крайней части путь к великому началу; одна природа – бытие и небытие». См.: De alimento, трактат, приписываемый Гиппократу. [Рус. пер. и источник цитаты – Гиппократ. О пище / Собрание сочинений: в 3 т. Т. 3. М., 1944 / Перевод В. Руднева. – Ред.]

207

См.: Philo Alexandrinus, De opificio mundi, 82.

208

Древнегреческий философ и естествоиспытатель. – Примеч. пер.

209

См.: Zeller, Die Philosophie der griechen, II, 2. Teil, p. 654.

210

Античный философ-идеалист, основоположник неоплатонизма. – Примеч. пер.

211

См.: Enneades, IV, 3, 8 и 4, 32. [Рус. пер. – Плотин. Эннеады. Киев, 1995–1996. – Ред.]

212

Итальянский мыслитель раннего Ренессанса, мечтавший о «примирении всех философий». – Примеч. пер.

213

«Во-первых, есть единство сущего, посредством коего всякая вещь едина сама себе, содержит себя и сочетается с собою. Во-вторых, есть единство, посредством коего одно создание воссоединяется с прочими, а все части мира сходятся в один мир. В-третьих, важнее всего то (единство), посредством коего все мироздание воссоединяется со своим Творцом, как войско с командиром». См.: Heptaplus, lib. VI, p. 40 и далее.

214

«Единое членится тремя способами, которые не нарушают его единства» (лат.).

215

Мистическим телом (лат.). – Примеч. ред.

216

«Рождающемуся человеку Отец дал семена и зародыши разнородной жизни»; см.: Opera omnia, p. 315. [Рус. пер. и источник цитаты – Мирандола П. делла. Речь о достоинстве человека // История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли: в 5 т. Т. 1. М., 1962 / Перевод Л. Брагиной. – Ред.]

217

Связующее звено (лат.). – Примеч. ред.

218

«Да сотворим человека по нашему образу, коий будет не четвертым миром или чем-то наподобие новой природы, но слиянием и соединением трех миров (наднебесного, небесного и подлунного)»; см.: Heptaplus, lib. V, cp. VI, p. 38.

219

«Господь… поместил человека посредине (мироздания) по своему подобию и во множестве форм».

220

Воззрения Пико полностью укладываются в средневековую теорию соответствия. Превосходное описание космологического и астрологического соответствия см. здесь: Alfons Rosenberg, Zeichen am Himmel: Das Weltbild der Astrologie.

221

См.: Dieterich, Eine Mithrasliturgie, p. 9.

222

Букв. «округлое» (лат.). – Примеч. ред.

223

Зосим (или Зосима) из Панополя (Панополит) – античный алхимик и гностик, которого считают одним из основоположников алхимии. – Примеч. пер.

224

См. примечание к работе «Теоретические размышления о сущности психического» [Рус. пер. – Юнг К. Г. Динамика бессознательного. М.: АСТ, 2022.]. – Примеч. ред.

225

«По общему мнению платоников, все вещи, находящиеся в создателе мира, присутствуют в мире телесном с той лишь разницей, что здесь они существуют другим способом, а именно, следуя природе подчинения, принимающей влияние и отпечатки. Так из элементов состоят не только все вещи здесь, внизу, но и сами небеса, звезды, духи, ангелы и сам Бог, который есть творец и создатель всех вещей». См.: De occulta philosophia Libri tres, I, cp. VIII, p. XII. [Рус. пер. и источник цитаты – Корнелий Агриппа. Оккультная философия. М., 1993 / Переводчик не указан. – Ред.]

226

Христианский богослов и философ-неоплатоник. – Примеч. пер.

227

Агриппа опирался на перевод Марсилио Фичино (Auctores Platonici, II, V). У самого Синезия (Пερὶ ἐνυπνίwν III B): θελγóμενoν, от θέλγειν – восхищать, привлекать, очаровывать. [М. Фичино – итальянский философ, астролог, один из ведущих мыслителей раннего Возрождения. – Примеч. пер.]

228

«Впрочем, не верю я в то, чтобы им был свыше дарован / Некий особенный дар заране предвидеть событья». См.: Georgica, I, 415 и сл. [Рус. пер. и источник цитаты – Вергилий. Георгики / Буколики. Георгики. Энеида. М., 1979 / Перевод С. Ошерова. – Ред.]

229

См.: Die «Seele» als elementarer Naturfaktor, p. 80, 82.

230

Подражаний (лат.). – Примеч. ред.

231

См. мою статью «Теоретические размышления о сущности психического», абз. 392 и сл.

232

Словами Агриппы (op. cit., I, cp. XIV, p. 29): «Quoddam quintum super ilia [elementa] aut praeter ilia subsistens» («Единая мировая душа называется квинтэссенцией. Она не происходит ни от одного из четырех элементов, но является как бы пятым, который стоит над ними и который существует без них»).

233

Зоолог А. К. Харди делает сходный вывод: «Возможно, наши представления об эволюции изменятся, если нечто, схожее с телепатией – безусловно, бессознательное – проявит себя как фактор, определяющий образцы поведения у различных видов. Найди мы такую неосознаваемую схему группового поведения, распространенную между отдельными существами и их объединяющую, нам придется вернуться вспять, едва ли не к идеям Сэмюела Батлера о подсознательной расовой памяти, правда, применительно, скорее, к группе, а не к индивидууму». См.: The Scientific Evidence for Extra-Sensory Perception, p. 328. [А. К. Харди – британский зоолог и морской биолог, по своим убеждениям эволюционист, но склонный к витализму. С. Батлер (не нужно его путать с тезкой-поэтом, автором сатирической поэмы о Гудибрасе), – британский романист, приверженец теории о живых организмах как «продолжениях» своих родителей и сторонник популярной в Великобритании в конце XIX столетия идеи расового отбора. – Примеч. пер.]

234

См.: op. cit., II, cp. IV – cp. XIV.

235

См.: Theatrum chemicum (1602), II: Dailoqus inter manuram et filium philosophiae, p. 123. [Э. де Вади (Жюль Дюве) – французский или фламандский музыкант и алхимик, подвизался в Англии как учитель и был причастен к созданию «прототипа» Английской академии наук. – Примеч. пер.]

236

Шкале измерений (лат.). – Примеч. ред.

237

См. о символике «Золотого горшка» Э. Т. А. Гофмана: Aniela Jaffe, Bilder und Symbole aus E.T.A.Hoffmanns Marchen «Der goldene Topf» в: Jung, Gestaltungen des Unbewusten и Jung, Aion (von Franz, Die Passio Prepetuae).

238

См.: Paracelsus als geistige Erscheinung, par. 148.

239

См.: Das Buch Paragranum, ed. Strunz, p. 35 и далее; а также: Labyrinlhus medicorum, ed. Sudhoff, XI, p. 204 и далее.

240

Там же, p. 34.

241

Сходные идеи находим у Якоба Беме, см.: De signatura rerum, I, 7: «Человек и вправду образует в себе самом все три мира, ибо есть он точное подобие Божие или Сущности всех сущностей…». [Рус. пер. – Беме Я. De signatura rerum, или О рождении и обозначении всех сущностей. Уфа, 2020. – Ред.] [Я. Беме – немецкий христианский мистик, обратился к философии под влиянием видений. – Примеч. пер.]

242

«Тройственная интервенция». – Ред. См.: Opera omnia, I (1610).

243

Возникая инстинктивно и без рассуждения (лат.). – Примеч. ред.

244

Божественного внушения, к рассуждению причастного (лат.). – Примеч. ред.

245

Слияния лучей (лат.). – Примеч. ред.

246

Лучах… голосах (лат.). – Примеч. ред.

247

В расположениях небесных (лат.). – Примеч. ред.

248

Не качественно, но астрономически и численно (лат.). – Примеч. ред.

249

Небесный характер (лат.). – Примеч. ред.

250

В присутствие… в анцеденте характера (лат.). – Примеч. ред.

251

Точках важнейших (лат.). – Примеч. ред.

252

Точке рождения (лат.). – Примеч. ред.

253

Душу земную (лат.). – Примеч. ред.

254

Способность формообразующую (лат.). – Примеч. ред.

255

См. стр. 334 и далее о сновидениях.

256

См.: Opera omnia, V, p. 254, 270, VI, а также p. 178 и сл. «Formatrix facultas est in visceribus terrae, quae feminae praegnantis more occursantes foris res humanas veluti eas videret, in fissibilibus lapidibus exprimit, ut militum, monachorum, pontificum, regum et quidquid in ore hominum est».

257

Там же, II, p. 642. «Quod scl. principatus causae in terra sedeat, non in planetis ipsis».

258

Там же, II, p. 643: «…ut omne genus naturalium vel animalium facultatum in corporibus Dei quandam gerat similitudinem». Этими разысканиями о Кеплере я обязан доктору Л. Фрей-Рон и доктору М.-Л. фон Франц.

259

См.: Kleinere philosophische Schriften, VI: Zweite erläuterung der Systems über den Verkehr zwischen den Substanzen, p. 68. [Рус. пер. и источник цитаты – Лейбниц Г. В. Размышления о жизненных началах и о пластических натурах / Собрание сочинений: в 4 т. М., 1982. Т. 1 / Перевод Н. Грота. – Ред.]: «…все до сих пор признавали, будто жизненные начала изменяют ход движения тел или по крайней мере дают Богу случай изменить его, а между тем, по моей системе, этот ход движений вовсе не изменяется в порядке природы, ибо он Богом как следует предусмотрен». Профессор Паули любезно привлек мое внимание к возможности того, что Лейбниц заимствовал теорию о согласованности часов у фламандского философа Арнольда Гелинка (1625–1699). В его работе «Metaphysica vera» (часть III) имеется примечание к Octava scientia, где говорится: «…horologium voluntatis nostrae quadret cum horologio motus in corpore» («часы нашей воли согласованы с часами нашего физического движения»). См.: Arnoldi Geulincx Antverpiensis opera philosophica, II, p. 194 и сл. В другом примечании объясняется: «Voluntas nostra nullum habet influxum, causalitatem, determinationem aut efficaciam quamcunque in motum… cum cogitationes nostras bene excutimus, nullam apud nos invenimus ideam seu notionem determinationis. …Restat igitur Deus solus primus motor et solus motor, quia et ita motum ordinat atque disponit et ita simul voluntati nostrae licet libere moderatur, ut eodem temporis momento conspiret et voluntas nostra ad projiciendum v. g. pedes inter ambulandum, et simul ipsa ilia pedum projectio seu ambulatio» («Наша воля не обладает влиянием, лишена причинной и определяющей силы, не оказывает никакого воздействия на любые наши движения… Если тщательно изучить собственные мысли, мы не найдем у себя ни единого представления о предопределенности… Значит, лишь Господь есть первопричина, главная и единственная, ибо он располагает и упорядочивает движение, свободно сочетает оное с нашей волей, так что воля желает двинуть наши ноги, и единовременно с тем случается движение и сам шаг». В примечании к Nona scientia отмечается: «Mens nostra… penitus independens est ab illo (scl. corpore)… omnia quae de corpore scimus jam praevie quasi ante nostram cognitionem esse in corpore. Ut ilia quodam modo nos in corpore legamus, non vero inscribamiis, quod Deo proprium est» («Наш разум… нисколько не зависит от тела… все, что мы знаем о теле, уже присутствует в нем еще до нашего помышления. Потому мы можем читать самих себя по нашим телам, но не можем поместить в них себя самих. Сделать это способен лишь Бог»). Эта картина явно предвосхищает лейбницево сопоставление двух часов.

260

См.: Die Monadologie, par. 7, p. 151. [Рус. пер. и источник цитаты – Лейбниц Г. В. Монадология / Собрание сочинений: в 4 т. М., 1982. Т. 1 / Перевод Е. Боброва. – Ред.]: «Монады вовсе не имеют окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти… Итак, ни субстанция, ни акциденция не может извне проникнуть в монаду».

261

Дополнение к комментариям на словарь Бейля; см.: Kleinere philosophische Schriften, XI, p. 105.

262

Die Monadologie, par. 56: «…вследствие такой связи, или приспособленности всех сотворенных вещей к каждой из них и каждой ко всем прочим, любая простая субстанция имеет отношения, которыми выражаются все прочие субстанции, и, следовательно, монада является постоянным живым зеркалом универсума».

263

Die Monadologie, par. 78.

264

Die Monadologie, par. 83; см. также: Theodicee, par. 147. [Рус. пер. – Лейбниц Г. В. Теодицея / Собрание сочинений: в 4 т. М., 1982. Т. 4. – Ред.]

265

Die Monadologie, par. 79.

266

Die Monadologie, par. 15.

267

Die Monadologie, par. 14.

268

См.: Die in der Vernunft begründeten Principien der Natur und der Gnade, par. 4. [Рус. пер. – Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме / Собрание сочинений: в 4 т. М., 1982. Т. 1. – Ред.]

269

Die Monadologie, par. 14. См. также доклад доктора М.-Л. фон Франц о сне Декарта в «Zeitlose Dokumente der Seele». [М.-Л. фон Франц – швейцарский ученый, доктор философии, ближайшая соратница К. Г. Юнга. – Примеч. пер.]

270

Die Monadologie, par. 48; см. также: Theodicee, par. 149.

271

Снова считаю себя обязанным указать, что связь между телом и душой может пониматься как синхронистическая. Если эта гипотеза верна, то мое текущее представление о синхронистичности как довольно редком явлении нуждается в исправлении. Ср. наблюдения Майера (Zeitgemasse Probleme der Traumforschung, p. 22).

272

Общество было основано в Лондоне 1882 г. врачом У. Барретом, журналистом Э. Роджерсом, медиумом У. Стэйнтоном Мозесом, адвокатом Ч. Мэсси, филологом Х. Веджвудом, психологом Э. Гарни и литератором Ф. Майерсом. Цель декларировалась как «изучение психических проблем без пристрастий и предрассудков». – Примеч. пер.

273

С учетом того, что синхронистичность – не только психофизический феномен, что она может проявлять себя и без участия человеческой психики, я бы хотел пояснить, что в данном случае мы говорим не о смысле в буквальном значении этого слова, а о тождестве или соответствии.

274

Один из виднейших математиков своего времени, младший брат российского физика Б. С. Якоби. – Примеч. пер.

275

За заслуги перед наукой (математикой, физикой, астрономией) был удостоен неофициального титула «короля математиков». – Примеч. пер.

276

Но в одном письме (1830) Гаусс отмечал: «Мы должны смиренно признать, что, будь число сугубым творением нашего разума, пространство обладало бы реальностью за пределами нашего постижения» (см.: Leopold Kronecker, Über den Zahlenbegriff, Werke, III, p. 252.) Герман Вейль тоже принимает число за плод разума (см.: Wissenschaft als symbolische Konstruktion des Menschen, p. 375), но Маркус Фирц больше склоняется к платоновской идее (см.: Zur physikalischen Erkenntnis, p. 434). [Г. Вейль (Вайль) – немецкий математик и физик, его труды по линейной алгебре легли в основу программирования. – Примеч. пер.]

277

Согласно правилам истолкования сновидений, этот господин А. воплощает собой animus, который, будучи персонификацией бессознательного, отнимает пластинки, поскольку сознанию нет до них дела, поскольку для него это всего лишь lusus naturae.

278

Возвращение сновидения указывает на упорное стремление бессознательного донести содержание сна до сознательного разума.

279

Антропарион, или «металлический человек». [В переводе с греческого слово anthroparion означает то же, что и латинское homunculus, – маленький человек. О создании искусственного человека алхимики грезили еще со времен Зосима Панополитанского (см. выше). – Примеч. пер., ред.]

280

Ср. с идеями Кеплера, изложенными выше.

281

Если кому-либо эти сны покажутся непостижимыми, такие люди почти наверняка заподозрят в них какой-то иной смысл, более соответствующий их предубежденному мнению. О снах, в конце концов, можно фантазировать в той же степени, что и обо всем прочем. Лично я предпочитаю как можно строже следовать содержанию сна и стараюсь истолковывать его в соответствии с явно выраженным значением. Если соотнести сон с осознанной ситуацией в жизни сновидца невозможно, тогда я честно признаю, что не понимаю данное сновидение, а также воздерживаюсь от желания совместить его с какой-либо готовой теорией.

282

См.: Jantz und Beringer, Das Syndrom des Schwebeerlebnisses unmittelbar nach Kopfverletzungen, p. 202.

283

Ср. с отчетом в: Tyrrell, The Personality of Man, p. 197 и далее. Там же, p. 199 и далее, приводится еще один случай такого рода.

284

См.: Aus dem Leben der Bienen, p. 111 и далее.

285

Бельгийский биолог и философ. – Примеч. пер.

286

См.: La Morphogenese dans la cadre de la biologie generale. Ср. с приведенным выше сходным выводом зоолога А. Харди.

287

См.: Physics and Philosophy, p. 127.

288

Оставляем вне рассмотрения идею Дирака о многомерности времени. [П. Дирак – английский физик, один из создателей квантовой механики. – Примеч. пер.]

289

См. мою статью «Попытка психологического истолкования догмата о Троице» (рус. пер. – Юнг К. Г. Бог и бессознательное. М., 1998. – Ред.).

290

Сэр Джеймс Джине (см.: Physics and Philosophy, p. 215) считает возможным, что «пружины событий в этом субстрате [то есть континууме пространства и времени] захватывают и нашу умственную деятельность, а потому будущий ход событий может отчасти зависеть от умственной деятельности». Этот довод в пользу каузальности не кажется мне слишком убедительным.

291

Также Мария Пророчица, женщина-алхимик, упоминания о которой сохранились в отрывках из сочинений Зосима Панополитанского. Подробнее об «аксиоме Марии» см. работу Юнга «Психология переноса». – Примеч. пер.

292

См. мою работу «Психология и алхимия».

293

См.: Theatrum chemicum (1602), I: De tenebris contra naturam, p. 518 и сл. [Бернард из Тревизо – легендарный итальянский алхимик. М. Майер – немецкий врач, политик и пользовавшийся немалой славой алхимик. – Примеч. пер., ред.]

294

См.: M.-L. von Franz, Die Parabel von der Fontina des Grafen von Tarvis. Я имел возможность прочесть этот текст в рукописи.

295

См. статью Паули в сборнике «Объяснение природы и психического».

296

Здесь: трехчленное сравнение (лат.). – Примеч. ред.

297

См.: Über die Freiheit, p. 4 и сл.

298

Там же, p. 5 и сл.

299

Так у автора; сегодня чаще говорят о «дискретностях». – Примеч. пер.

300

См.: Soal, Science and Telepathy, p. 5. [С. Соул – британский математик, увлекавшийся парапсихологией; совместно с К. Голдни провел ряд экспериментов с ЭСВ, но позднее было доказано, что результаты этих экспериментов отчасти сфальсифицированы. Дж. Хатчинсон – британский ученый-энциклопедист, «отец современной экологии», интересовавшийся в том числе философией, психологией, религией и антропологией. – Примеч. пер.]

301

См.: Grimm, Deutsche Mythologie, I, p. 347. [Рус. пер. – Гримм Я. Германская мифология. М., 2019. – Ред.] Предметы, исполняющие желания, – это изготовленные цвергами магические орудия, будь то Гунгнир, копье Одина, Мьольнир, молот Тора, или меч Фрейи. (См. также II, р. 870.) Желание есть «божественная сила»: «Бог дал ей желание и орудие его исполнения – чудесный жезл». Выражение «Beschoenen mit wunsches gewalte» означает «придать красоту силой желания» (III, р. 51 и 53). Ср. санскр. Manoratha, букв. «колесница разума» = психическое (см.: Macdonell, A Practical Sanskrit Dictionary, s. v.).

302

Непрерывное творение считается не только последовательностью актов творения, но и вечным присутствием единого творческого акта в том смысле, что Бог «всегда был Отцом и рождал Сына» (Origen, De principiis, lib. I, cp. 2, 3 – semper patrem fuisse, et geniuses verbum) или что ему суждено быть «воистину вечным Творцом умов» (Augustine, Confessions, lib. XI, cp. 31 – aeternus creator mentium). Бог воплощен в собственном творении, «неведома Ему потребность в трудах Своих, как если бы место для обитания; пребывает Он в Своей вечности, где и сотворяет все, что Ему угодно, на небе и на земле» (Augustine, Ennaratio in Ps. CXIII). Все, что происходит последовательно во времени, в Боге происходит одновременно: «Неизменный порядок сплетает изменчивое в узор, и в этом порядке все, что не одновременно во времени, существует единовременно вне времени» (Prosperus Aquitainus, Sententiae ex Augustino delibatae, XLI). «Смена во времени не ведает времени в безмерной мудрости Божией» (там же, LVII). До Творения времени не было, оно началось только вместе с сотворенным: «Ибо время восстало из сотворенного мира, а не сотворенный мир из времени» (там же, CCLXXX). «До времени не было времени, и время явилось заодно с миром» (Anonymus., De triplici habitaculo, cp. V).

303

Ощущение дежавю (фр.). – Примеч. ред.

304

Отсылки к источникам см. в тексте предыдущей работы в данном сборнике. – Примеч. ред.

305

См. книгу В. Годдарда «Загадка угрозы» (The Enigma of Menace, 1959). – Примеч. ред.

306

Немецкий синолог, сын китаиста Р. Вильгельма, который перевел на немецкий «Книгу перемен» и другие классические трактаты древнего Китая (см. о нем и его достижениях работы Юнга из сборника «О психологии восточных религий и философий» [М., 1994] и «Феномен духа в искусстве и науке [М., 1992]. – Ред.). Вильгельм-младший составил немецко-китайский словарь и выпустил несколько научных работ, посвященных «Книге перемен». – Примеч. пер.

307

См. примечание 3 на стр. 273 в настоящем издании. – Примеч. ред.

308

То есть месяц так называемого платоновского года, который должен длиться около 36 000 календарных лет. Протяженность такого месяца составляет около 3000 календарных лет. – Примеч. пер.

309

Материал набирался из разных источников. Мы работали с обыкновенными гороскопами супружеских пар, не предпринимая никакого отбора. Фактически это были все доступные нам на ту пору супружеские гороскопы.

310

Для авторизованного английского перевода работы «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» профессор М. Фирц заново пересчитал и исправил в сторону уменьшения эти цифры, а сам К. Г. Юнг внес значительные дополнения (10 абзацев) в текст работы. – Примеч. пер.

311

См. предыдущую работу автора в настоящем издании. – Примеч. ред.

Content

Карл Густав Юнг
Реальное и сверхреальное

Общие вопросы психологии сновидений

Общие вопросы психологии сновидений

О сущности сновидений

О сущности сновидений

Психологические основания веры в духов

Психологические основания веры в духов

Основные положения аналитической психологии

Основные положения аналитической психологии

Реальное и сверхреальное

Реальное и сверхреальное

Душа и смерть

Душа и смерть

Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи

Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи

Предисловие

А. Экспозиция

B. Астрологический эксперимент

C. Предвестники идеи синхронистичности

D. Заключение

О синхронистичности

О синхронистичности

Примечания