Герман Гессе

Курортник (сборник)

Hermann Hesse

WANDERUNG

KURGAST

DIE NURNBERGER REISE

Перевод с немецкого: В. Курелла («Курортник»), С. Апта («Поездка в Нюрнберг»), Ю. Волковой и Н. Симон-Эристави («Странствие»)

© All rights reserved by Suhrkamp Verlag Berlin

© Перевод. В. Курелла, наследники, 2021

© Перевод. С. Апт, наследники, 2021

© Перевод. Ю. Волкова, 2021

© Перевод. Н. Симон-Эристави, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Герман Гессе (1877–1962) – выдающийся немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1946 года за вдохновенное творчество и блестящий стиль. Его проза, вдохновлявшая и продолжающая вдохновлять поколения интеллектуалов, не подлежит старению. Еее можно перечитывать бесконечно, снова и снова, совершая удивительные открытия.

Курортник

Предисловие

Праздность – мать всякой психологии.

Ницше

О швабах говорят, что они умнеют лишь к сорока годам, и сами, не очень-то самоуверенные, швабы подчас усматривают в этом нечто постыдное. Тогда как, совсем напротив, им оказывают великую честь, ибо подразумеваемый поговоркой ум (собственно, не что иное, как то, что молодежь именует также «стариковской мудростью», представление о великих антиномиях, о тайне круговорота и биполярности) даже у швабов, как они ни одарены, надо полагать, весьма редко встречается и среди сорокалетних. А вот поближе к пятидесяти, одарен ты или нет, эта самая мудрость, или стариковский склад ума, приходит сама собой, в особенности если этому еще способствует начавшееся телесное старение со всякими немощами и недугами. К наиболее распространенным из таких недугов относятся подагра, ревматизм и ишиас, и как раз эти заболевания и приводят нас, курортников, сюда, на воды в Баден. Так что окружающая среда как нельзя более благоприятствует тому складу ума, к которому приобщился сейчас и я, и здесь, как мне кажется, ты сам собой, ведомый genius loci[1], приходишь к некой скептической вере, простодушной мудрости, очень тонкому искусству все упрощать, очень интеллигентному антиинтеллектуализму, что наряду с теплом принимаемых ванн и запахом серной воды и составляет специфику Бадена. Словом, нам, курортникам и подагрикам, крайне важно сглаживать в жизни острые углы, смотреть сквозь пальцы, не строить себе больших иллюзий, но зато пестовать и лелеять сотни маленьких и утешительных. Нам, курортникам в Бадене, сдается мне, особенно необходимо представление об антиномиях, и чем неподвижнее становятся у нас суставы, тем настоятельнее требуется нам эластичный, двусторонний, биполярный образ мышления. Наши страдания бесспорно истинны, но они не принадлежат к тому роду героических и картинных страданий, которые страдалец, не теряя нашего уважения, вправе раздувать до мировых масштабов.

Когда я так говорю, когда собственный образ мышления пожилого человека и ишиатика возвышаю до типического, до общей нормы, когда делаю вид, будто выступаю здесь не только от своего имени, но и от имени целой категории людей и возрастной группы, то хотя бы мгновениями все же отдаю себе отчет, что это – великое заблуждение и что ни один психолог (разве что он мне брат и близнец по духу) не сочтет мою душевную реакцию на окружающий мир и судьбу нормальной и типической. Всего вероятнее, он, после краткого выстукивания, признает меня сравнительно одаренным, не требующим изоляции бирюком из семейства шизофреников. Тем не менее я преспокойно пользуюсь обычным правом всех людей, в том числе и психологов, и переношу не только на людей, но даже на окружающие меня вещи и явления, больше того – на весь мир свой образ мышления, свой темперамент, свои радости и горести. Считать свои мысли и чувства «правильными», считать их оправданными – этого удовольствия я не дам себя лишить, хотя окружающий мир ежечасно пытается убедить меня в обратном, да будь против меня большинство людей – мне все нипочем, я скорее сочту неправыми их, нежели себя. Тут я поступаю точно так же, как и с моим мнением о великих немецких писателях, которых почитаю, люблю и ценю не меньше оттого, что подавляющее большинство современных немцев поступает наоборот и предпочитает фейерверк звездам. Спору нет, ракеты красивы, ракеты восхитительны, да здравствуют ракеты! Однако звезды! Однако взор и мысль, озаренные их тихим сиянием, озаренные их уходящей в беспредельность музыкой вселенной, – это же, друзья мои, как хотите, нечто несравнимое!

И, берясь сделать набросок своего пребывания на водах, я, поздний маленький писатель, припоминаю десятки путешествий на воды и поездок в Баден, описанных и хорошими и плохими авторами, и восхищенно и почтительно думаю о звезде среди ракет, о золотом среди кредиток, о райской птице среди воробьев, о «Путешествии на воды доктора Катценбергера», что не мешает мне, однако, решиться запустить вслед звезде свою ракету, вслед райской птице своего воробышка. Лети же, мой воробышек! Взвивайся, мой маленький бумажный змей!

Курортник

Еще только поезд прибыл в Баден, еще только я кое-как, с трудом, спустился с подножки вагона, как магия Бадена не замедлила обнаружиться. Стоя на сырой бетонированной площадке перрона и высматривая гостиничного портье, я увидел, как с того же самого поезда, с каким прибыл я, сошло по меньшей мере трое или четверо коллег-ишиатиков, их легко было распознать по опасливому подтягиванию зада, нерешительной поступи и несколько беспомощной и плаксивой игре физиономии, сопровождавшей их осторожные движения. Хотя у каждого из них была своя особенность, своя разновидность болезни, а потому и своя манера ходить, замирать, быть скованным и прихрамывать и у каждого своя индивидуальная, особая игра физиономии, все же общее перевешивало, и я их всех с первого взгляда признал за ишиатиков, за своих братьев, своих коллег. Кто однажды познакомился с проделками nervus ichiadicus[2] не по учебнику, а на опыте, именуемом врачами «субъективные ощущения», у того глаз наметан. Я тотчас остановился и стал разглядывать этих заклейменных. И что же, все трое или четверо гримасничали еще страшнее, чем я, тяжелее опирались на палку, с большим трепетом подтягивали окорока, боязливее и нерешительнее переставляли ноги, все были больнее, несчастнее, достойнее жалости, чем я, и это подействовало на меня крайне благотворно, да и на протяжении всего моего пребывания в Бадене неизменно, вновь и вновь, мне служило неиссякаемым источником утешения то обстоятельство, что вокруг люди хромали, люди ползали, люди стонали, люди передвигались в креслах-каталках, были куда более больны, чем я, и имели куда меньше, чем я, оснований для хорошего настроения и надежд! Так я сразу, с первой же минуты, постиг один из главных секретов и магических свойств всех курортов и с истинным удовольствием наслаждался своим открытием: сообщество товарищей по несчастью, socios habere malorum.

А когда я наконец покинул платформу и с удовольствием позволил нести себя плавно спускавшейся под гору улице, ведущей к ванным заведениям, это ценное наблюдение с каждым шагом подкреплялось и усиливалось: всюду плелись курортники, устало и несколько скособочившись, они сидели на окрашенных зеленой краской скамьях для отдыха, группками проходили мимо, прихрамывая и болтая. В кресле-каталке провезли женщину, она устало улыбалась, держа в болезненной руке полузавядший цветок, а позади выступала пышущая здоровьем и энергией, цветущая сиделка. Пожилой господин вышел из лавки, где ревматики покупают открытки, пепельницы и пресс-папье (почему им требуется такая уйма этого добра, навсегда останется для меня загадкой), – и этот вышедший из лавки пожилой господин тратил на каждую ступеньку крыльца никак не меньше минуты и взирал на расстилавшуюся перед ним улицу, как усталый и потерявший в себе уверенность человек взирает на поставленную перед ним сложнейшую задачу. Молодой еще мужчина в защитного цвета военной фуражке на косматой голове, работая сразу двумя палками, настойчиво, но с трудом продвигался вперед. Ох уж одни эти палки, попадавшиеся здесь везде и всюду, эти чертовы увесистые больничные палки, оканчивающиеся толстенным резиновым наконечником и, словно пиявки или паразиты, присасывающиеся к асфальту! Я, правда, тоже ходил с палкой, изящной ротанговой тросточкой, – не скрою, очень мне помогавшей, – но при необходимости вполне мог обойтись без нее, и, уж во всяком случае, никто никогда не видел меня с такой мрачной дубинкой на резине! Нет, это совершенно очевидно и должно было каждому бросаться в глаза, как легко и непринужденно я фланировал по этой милой улице, как редко, скорее играя, пользовался ротанговой тросточкой, собственно предметом щегольства, простым украшением, как неприметно и безобидно у меня проявлялись, вернее, были лишь обозначены, лишь едва намечены признаки ишиаса, боязливое подтягивание бедер, да и вообще как подтянуто и ловко я шагал по тротуару, как был молод и здоров по сравнению со всеми этими дряхлыми, несчастными, увечными братьями и сестрами, чьи недуги так явно, так неприкрыто, так неумолимо представали взору! С каждым шагом я набирался уверенности, вкушал сознание своего превосходства, я уже чувствовал себя почти здоровым, во всяком случае неизмеримо менее больным, чем все эти несчастные. Уж если такие полукалеки и хромые еще надеются на исцеление, такие вот люди с палками на резине, если Баден способен помочь таким, тогда мое пустяковое, только начавшееся заболевание должно здесь исчезнуть, словно снег под горячим дуновением фена, тогда я для врача истинная находка, благодарнейший феномен, своего рода маленькое чудо исцелимости.

Дружелюбно смотрел я на эти ободряющие силуэты, преисполненный сочувствия и доброжелательности. Из кондитерской, переваливаясь, выползла пожилая дама; очевидно давно уже махнув рукой на всякие попытки скрыть свою немощь, она не отказывала себе ни в малейшем рефлекторном движении, прибегала к любому мыслимому облегчению, любой напрашивающейся игре вспомогательной мускулатуры и, размашисто пробиваясь на противоположную сторону улицы, вихляла, балансировала и плыла, точь-в-точь морская львица, только помедленнее. Всем сердцем я ее приветствовал и мысленно кричал ей «браво», я благословлял морскую львицу, благословлял Баден и счастливую свою судьбу. Ведь меня окружали соперники, окружали конкуренты, перед которыми у меня были все преимущества. Как хорошо, что я так своевременно сюда приехал, еще на самой первой стадии легкого ишиаса, еще при самых первых, слабеньких симптомах начинающейся подагры! И, обернувшись, опираясь на трость, я долго провожал глазами морскую львицу с тем знакомым каждому приятным чувством, которое доказывает нам, что язык не нашел еще слов для сложных душевных движений, ибо такие языковые противоречия, как злорадство и сострадание, здесь были теснейшим образом переплетены. Господи, несчастная женщина! Вот до чего можно докатиться!

Но даже в самый окрыляющий миг душевного подъема, даже среди блаженной эйфории этих радостных минут во мне не окончательно умолк докучливый голос, к которому мы так неохотно прислушиваемся и который, однако, так нам необходим, голос рассудка, и он неприятно трезвым тоном, тихо и с сожалением, указывал мне, что мои утешительные заключения зиждутся только на ошибке, на порочном методе, что хотя я, слегка прихрамывающий литератор с ротанговой тростью, благословляя судьбу, сравниваю себя с каждым колченогим, каждым сильно хромающим и скрюченным больным, но почему-то не принимаю в расчет бесконечную шкалу симптомов по другую сторону моей персоны и попросту не замечаю тех больных, кто моложе, прямее, подвижнее и здоровее меня. Вернее, я их замечал, но предпочитал не сравнивать с собой, более того, первые два дня я даже в простоте душевной думал, что все те, кого я встречал весело гуляющими, без палок и видимых телесных изъянов и хромоты, отнюдь не мои братья и коллеги, не курортники и конкуренты, а нормальные, здоровые местные жители. Что могут быть ишиатики, расхаживающие вовсе без палок и вовсе без судорожных телодвижений, что есть немало подагриков, по внешнему виду которых никто, в том числе и психолог, никогда не догадается об их болезни, что я, со своей слегка деформированной походкой и ротанговой тросточкой, отнюдь не нахожусь на первой, безобидной, низшей ступени нарушения обмена веществ, что я возбуждаю не только зависть настоящих хромых и колченогих, но и насмешливую жалость многочисленных коллег, служа им в свою очередь утешением и морским львом, – короче говоря, что мои проницательные наблюдения и сопоставления степеней болезни отнюдь не беспристрастное исследование, а единственно оптимистическое самообольщение, – сознание всего этого дошло до меня, как водится, лишь постепенно, по прошествии нескольких дней.

Итак, я черпал радость этого первого дня полной чашей, я предавался оргиям наивного самоутверждения и был прав. Всматриваясь в попадавшихся мне всюду курортников, более хворых своих братьев, польщенный видом каждого калеки, отзываясь радостным состраданием и участливым самодовольством на каждое встречное кресло-каталку, я легким шагом спускался по улице, этой удивительно покойной, удивительно удобно проложенной улице, по которой прибывающих больных катят с вокзала вниз к ваннам; плавно изгибаясь, с приятным ровным уклоном она ведет вниз к старому ванному заведению, чтобы там, подобно иссякающей реке, затеряться в подъездах курортных гостиниц. Исполненный благих намерений и радужных надежд, я приближался к «Святому подворью», где думал остановиться. Надо только выдержать здесь три-четыре недели, ежедневно принимать ванны, как можно больше гулять и по возможности избегать забот и волнений. Временами, вероятно, будет несколько однообразно, придется и поскучать, поскольку деятельная жизнь здесь противопоказана, и мне, старому нелюдиму, не терпящему и лишь с трудом способному переносить стадную и гостиничную жизнь, конечно, еще предстоит одолеть немало препятствий и не раз себя осаживать. Но, без сомнения, эта новая, совершенно мне непривычная жизнь, несмотря на, быть может, некоторый налет буржуазности и пошлости, позволит мне также узнать много забавного и интересного – и разве после долгих лет мирно-одичалой, деревенски уединенной жизни, заполненной одной только работой, мне не крайне необходимо на какое-то время вновь побыть среди людей? И главное: за всеми препятствиями, за начинающимися сегодня неделями курортного лечения, маячил день, когда, покинув гостиницу, я по этой самой улице бодро поднимусь в гору, день, когда помолодевший и здоровый, с эластично-подвижными коленями и бедрами, я распрощаюсь с Баденом и, приплясывая, направлюсь по этой приятной улице на вокзал.

Жаль только, что в ту самую минуту, когда я входил в гостиницу, принялся накрапывать дождь.

– Вы привезли нам плохую погоду, – отвечая на мое приветствие, с улыбкой пожурила меня необычайно любезная фрейлейн в конторе.

– Да, – растерянно ответил я.

Но как же так? Неужели это в самом деле я вызвал этот дождь, сотворил его и привез с собой в Баден? Что плоский здравый смысл отвергал такую возможность, не могло мне, теологу и мистику, служить оправданием. Ведь так же как судьба и характер лишь разные наименования одного понятия, так же как я в известном смысле сам избрал и сотворил свое имя и профессию, свой возраст, черты лица, свой ишиас и никого, кроме себя, не вправе считать за них ответственным, так же, видимо, обстояло и с этим дождем. Я был готов взять его на себя.

Сообщив это фрейлейн и заполнив листок для приезжих, я приступил к тем переговорам о номере, которые нормальному человеку просто неведомы, обо всем ужасе которых наивный счастливец даже не подозревает и чья беспросветность известна лишь попавшему на постоялый двор, привыкшему к уединению и полной тишине, страдающему бессонницей отшельнику и писателю.

Снять номер в гостинице – для нормальных людей сущий пустяк, самое обычное, не вызывающее никаких эмоций дело, с которым справляются за две минуты. Но для нашего брата, для подверженных бессоннице невротиков и психопатов, простейшее это дело перегружено такой бездной воспоминаний, эмоций и фобий, что становится подлинной мукой. Приветливый хозяин гостиницы, симпатичная женщина-администратор, в ответ на нашу робко-настоятельную просьбу показывающие и рекомендующие нам свою самую «тихую комнату», не представляют себе, какую бурю ассоциаций, опасений, иронии и самоиронии будят в нас эти роковые слова. О, как хорошо, как до ужаса знакомы, как известны нам эти тихие комнаты, место наших горчайших мук, наших жесточайших поражений и потаеннейшего нашего позора! Как фальшиво и вероломно, как демонически глядит на нас ее гостеприимная мебель, радушные ковры и веселые обои! Как зловеще, как уничтожающе щерится вон та заложенная дверь в соседний номер, будто назло имеющаяся в большинстве таких комнат и часто, в сознании неблаговидной своей роли, стыдливо прячущаяся за портьеру! Как страдальчески-покорно поднимаем мы глаза к побеленному потолку, который в минуты осмотра склабится в безмолвной пустоте, чтобы затем, вечером и утром, ходить ходуном под шагами живущих наверху постояльцев – ах, если бы только шагов, это знакомые и, стало быть, не самые страшные враги! Нет, наступает роковой час, и по бесхитростно белой плоскости, так же как сквозь тонкую дверь и стенку, прокатываются нежданные шумы и вибрации: тут и сброшенные башмаки, и уроненная на пол палка, и мощные ритмические сотрясения (указывающие на оздоровительную гимнастику), опрокинутые стулья, свалившаяся с ночного столика книга или рюмка, передвигаемые чемоданы и мебель. Добавьте еще человеческие голоса, диалоги и монологи, кашель, смех, храпение! И наконец, что всего хуже, непонятные, необъяснимые шумы, все те диковинные, призрачные звуки, которые мы не в состоянии определить, чье происхождение и чью возможную длительность никак не угадаешь, этот стук и возня домовых: треск, шепот, тиканье, вздохи, всхлипы, шуршание, стоны, скрипы, постукивания, пыхтение – одному Богу известно, какой разнообразный невидимый оркестр скрывается на нескольких квадратных метрах гостиничного номера!

Так что выбор комнаты для нашего брата чрезвычайно щекотливое, ответственное и притом довольно-таки безнадежное дело, тут надо не упустить из виду десятки вещей, сотни возможностей. В одной комнате стенной шкаф, в другой – отопительные трубы, в третьей – дудящий на окарине сосед готовит тебе акустические сюрпризы. И поскольку, как показывает опыт, ни об одной комнате нельзя с уверенностью сказать, что она обеспечит тебе желанный покой и мирный сон, ибо даже самая, казалось бы, покойная таит в себе сюрпризы (не поселился ли я однажды, ограждая себя сверху и с боков от беспокойных соседей, в одинокой каморке для прислуги на шестом этаже и, вместо отвергнутого современника, обнаружил на тряском чердаке под собой полчища резвящихся крыс), не лучше ли вообще отказаться от выбора и попросту очертя голову действовать наобум, предоставив все случаю? Чем мучиться и волноваться, чтобы спустя несколько часов с грустью и разочарованием все равно оказаться лицом к лицу с неизбежным, не разумнее ли предоставить все слепой судьбе и, не выбирая, брать первый же предложенный тебе номер? Несомненно, разумнее. Однако мы так не поступаем или же поступаем в редчайших случаях, потому что если б единственно разум и стремление избегать тревог руководили нашими поступками, что бы это была за жизнь? Разве не знаем мы, что судьба наша с рождения предопределена и неотвратима, и, зная это, тем не менее горячо и страстно цепляемся за иллюзию выбора, свободу воли? Разве каждый из нас, выбирая врача, когда заболевает, работу и место жительства, возлюбленную и невесту, не мог бы с одинаковым, а может, и большим успехом предоставить все случаю – и тем не менее каждый выбирает, каждый тратит на все это массу энергии, труда, душевных сил! Иной поступает так простодушно, с ребяческой увлеченностью, веря в свое могущество, убежденный в возможности повлиять на судьбу; другой, может, и скептически, глубоко убежденный в бесполезности своих усилий, но в той же мере убежденный, что действовать и стремиться, выбирать и мучиться лучше, жизненней, пристойнее или хотя бы забавнее, чем коснеть в бездеятельной покорности. Точно так же поступаю и я, наивный искатель комнат, когда, несмотря на глубокое убеждение в тщетности и комической бессмысленности своих усилий, всякий раз наново веду нескончаемые переговоры о будущем номере, добросовестно осведомляюсь о соседях, дверях одинарных и двойных… и прочем и прочем. Это игра, в которую я играю, своего рода спорт, когда в таком пустяковом и обыденном вопросе я вновь и вновь доверяюсь иллюзии, фиктивным правилам игры, будто к такого рода вещам вообще возможен разумный подход и они того достойны. Я действую тут так же умно или так же безрассудно, как ребенок при покупке сластей или игрок, делающий ставку на основе математических выкладок. В подобных ситуациях все мы хорошо знаем, что имеем дело с чистой случайностью, но, следуя глубочайшей внутренней потребности, действуем тем не менее так, будто случайности нет и быть не может и будто все и вся на свете подчинено нашему разумному мышлению и логике.

Итак, я подробно обсуждаю с услужливой фрейлейн все пять или шесть свободных комнат. Об одной я узнаю, что за стенкой живет скрипачка и ежедневно по два часа упражняется – как-никак нечто положительное, теперь, при сократившемся выборе, я руководствуюсь наибольшим удалением от этого номера и этажа. Впрочем, у меня и без того в отношении условий и возможностей гостиничной акустики такое чутье и дар предвидения, которые можно только пожелать многим архитекторам. Короче говоря, я поступил осмотрительно, поступил разумно, я действовал продуманно и добросовестно, как и подобает действовать человеку нервному при выборе номера, с тем обычным итогом, который можно сформулировать примерно так: «Хоть это и бесполезно и в выбранной комнате меня, без сомнения, ждут те же сюрпризы и разочарования, что и во всякой другой, все же я выполнил свой долг, я старался, ну а в остальном пусть уж будет воля Божья». Но одновременно, как всегда в таких случаях, где-то в самой глубине сознания другой голос, потише, мне шептал: «А не лучше ли было бы предоставить все Богу и отказаться от этой комедии?» Я и слышал привычный голос, и не слышал его, и, так как я находился в превосходном настроении, процедура прошла гладко, я с удовлетворением увидел, как мой чемодан исчез в 65-м номере, и, поскольку приближался час, когда мне следовало явиться к врачу, отправился на прием.

И что ж, здесь тоже все обошлось хорошо. Задним числом признаюсь, я несколько опасался этого визита, не потому, что меня страшил сокрушительный диагноз, а потому, что для меня врачи принадлежат к духовной иерархии, потому, что я отношу врача к высшему рангу и, разочаровавшись в нем, тяжело это переношу, тогда как если меня разочаровывает железнодорожный или банковский служащий или хотя бы адвокат, особенно, не расстраиваюсь. Сам не знаю толком почему, я жду от врача какого-то остатка того гуманизма, который предполагает знание латыни и греческого и известную философскую подготовку, гуманизма, увы, вовсе не нужного для большинства профессий и современной жизни. Вообще, от души радуясь всему новому и революционному, я в данном случае весьма консервативен, я требую от представителей образованного круга известного идеализма, известной готовности понять человека и поспорить с ним, не считаясь с материальной выгодой, короче говоря, проявления гуманизма, хотя знаю, что гуманизма этого в действительности давно уже не существует и даже видимость его скоро встретишь разве что в музеях восковых фигур.

После недолгого ожидания меня провели в кабинет; прекрасная, со вкусом обставленная комната сразу внушила мне доверие. Поплескав, как принято, водой в соседнем помещении, ко мне вышел врач, интеллигентное лицо обещало понимание, и мы приветствовали друг друга, подобно двум корректным боксерам перед боем, сердечным рукопожатием. Раунд начали осторожно, прощупывали друг друга, нерешительно пробовали первые удары. Пока мы все еще оставались на нейтральной почве, разговор шел об обмене веществ, питании, возрасте, перенесенных болезнях и был совершенно безобиден, лишь при отдельных словах взгляды наши скрещивались, возвещая готовность к бою. Врач пускал в ход обороты из медицинского тайного языка, которые я лишь весьма приблизительно расшифровывал, но они удачно расцвечивали его речь и давали ему надо мной ощутимое преимущество. Тем не менее уже спустя несколько минут мне стало ясно, что с этим врачом нечего бояться того жестокого разочарования, какое людям моего склада особенно огорчительно терпеть от врачей: когда за подкупающим фасадом ума и знаний наталкиваешься на закоснелую догматику, первое же положение которой постулирует, что взгляды, образ мышления и терминология пациента – чисто субъективные явления, а врача – напротив, обладают строго объективной ценностью. Нет, тут мне попался врач, с которым имело смысл сойтись в словесном поединке, он был не только эрудирован, как того требовала его профессия, он был мудр, в какой степени – я еще не мог определить, то есть способен ощущать относительность всех духовных ценностей. Среди образованных и умных людей сплошь и рядом случается, что каждый воспринимает склад ума и язык, догматику и верования другого как чисто субъективные, как всего лишь приближение, всего лишь ускользающую параболу. Но чтобы каждый признал то же самое и в себе самом и к себе самому приложил и каждый как за собой, так и за противником оставил право на только ему присущие, собственные, душевный склад, образ мышления и язык и чтобы, стало быть, двое людей, обмениваясь мыслями, постоянно отдавали бы себе отчет в ненадежности своего оружия, многозначности всех слов, недостижимости действительно точного выражения, а потому и необходимости всячески идти другому навстречу, обоюдной доброй воли и интеллектуального рыцарства – такие прекрасные, казалось бы, само собой разумеющиеся между двумя мыслящими существами отношения практически встречаются до того редко, что мы от души рады всякому, даже отдаленному их подобию, всякому, пусть частичному, их осуществлению. Но тут, с этим специалистом по болезням обмена веществ, во мне блеснула какая-то надежда на возможность такого понимания и общения.

Обследование – правда, еще без анализа крови и рентгена – дало обнадеживающие результаты. Сердце в норме, дыхание превосходно, кровяное давление вполне приличное, зато выявились несомненные признаки ишиаса, отдельные подагрические наросты и некоторая общая вялость всей мускулатуры. Пока доктор снова мыл руки, в нашей беседе наступила краткая пауза.

После того, как и следовало ожидать, произошел перелом, нейтральная почва была оставлена, и мой партнер двинулся в наступление осторожно акцентированным, будто невзначай предложенным вопросом:

– А вы не думаете, что ваша болезнь отчасти может вызываться также психикой?

Итак, ожидаемое, заранее предвиденное произошло. Объективные данные осмотра не отвечали полностью моим жалобам, налицо оказался подозрительный излишек восприимчивости, моя субъективная реакция на подагрические боли не соответствовала предусмотренной средней норме, и вот во мне признали невротика. Что ж, примем бой!

Так же осторожно и так же словно бы между прочим я пояснил, что не верю в болезни и недомогания, вызываемые «также психикой», что в моей собственной биологии и мифологии «психическое» является не каким-то побочным фактором рядом с физическим, а первичной силой и что, следовательно, я считаю любое наше состояние, любое чувство радости и печали, равно как и любую болезнь, любой несчастный случай и смерть, психогенными, порожденными душой. Если у меня на пальцах вырастают подагрические шишки, то это моя душа, это – высшее жизненное начало, «оно» во мне самовыражается в пластическом материале. Если душа болит, то она способна выражать это самыми различными способами, и что у одного принимает форму мочевой кислоты, готовя разрушение его «я», то у другого оказывает подобную же услугу, выступая в обличье алкоголизма, а у третьего уплотняется в кусочек свинца, внезапно пробивающего ему черепную коробку. При этом я согласился, что задача и возможности лечащего врача, как видно, в большинстве случаев должны поневоле ограничиваться установлением материальных, то есть вторичных, изменений и борьбой с ними материальными же средствами.

Я и сейчас вполне допускал, что доктор от меня попросту откажется. Пусть он не скажет напрямик: «Ну и чушь же вы городите, уважаемый!» – но, возможно, он с чуть излишне снисходительной улыбкой станет мне поддакивать, говорить банальности о влиянии настроений, особенно на артистическую душу, и помимо этих общих мест еще, того и гляди, вытащит на свет роковое словечко «фантазерство». Слово это – пробный камень, чувствительнейшие весы для духовных величин, которые заурядный ученый спешит окрестить фантазиями. Он прибегает к этому удобному словечку всякий раз, когда надо измерить и описать жизненные явления, для которых и наличные материальные измерительные приборы слишком грубы, и желание и способности говорящего недостаточны. Естествоиспытатель ведь, как правило, мало что знает; в частности, он не знает, что именно для летучих, подвижных ценностей, которые он именует фантазиями, вне естественных наук существуют старые, очень тонкие методы измерения и выражения, что и Фома Аквинский и Моцарт, каждый на своем языке, ничего другого и не делали, как с величайшей точностью взвешивали эти так называемые фантазии. Мог ли я ждать от курортного врача, будь он даже светилом в своей области, такой чуткости мысли? Но я поверил в него и не обманулся в своих ожиданиях. Меня поняли. Молодчина врач осознал, что в моем лице ему противостоит не чужая догматика, а некая игра, некое искусство, некая музыка, где нет и не может быть правоты и споров, а лишь ответное звучание или уж полное банкротство. И он не сплоховал, меня поняли и признали, признали, разумеется, не в качестве правого, каковым я не являюсь, да на что и не претендую, но ищущим, мыслящим, антиподом, коллегой с другого, очень отдаленного, но столь же полноправного факультета.

И тут мое хорошее настроение, поднятое уже отметками по кровяному давлению и дыханию, повысилось еще больше. Как бы ни обернулось теперь дело с дождливой погодой, с ишиасом и с лечением – главное, я не попал в руки к варвару, передо мной был человек, коллега, был врач с гибким и разносторонним мышлением! Не то чтобы я рассчитывал часто и подолгу с ним беседовать, обсуждать с ним всевозможные проблемы. Нет, в этом не было надобности, хотя, как приятная возможность, это меня и радовало; достаточно того, что человек, которому я на какой-то срок давал над собой власть и вынужден был довериться, обладал в моих глазах человеческим аттестатом зрелости. Пусть доктор на сегодняшний день считает меня хотя и мыслящим, но, к сожалению, несколько невротическим пациентом, возможно, придет час, когда он откроет и верхние этажи моего «я», и подлинная моя вера, личная моя философия вступит в игру, вступит в состязание с его мировоззрением. Тут и моя теория относительно невротиков, опирающаяся на Ницше и Гамсуна, может быть, немножко продвинется вперед. Впрочем, не так уж важно. Рассматривать невротический характер не как болезнь, а как некий пусть мучительный, но весьма положительный процесс сублимации – мысль заманчивая. Однако важнее с таким характером прожить, нежели его сформулировать.

Очень довольный, с длинным перечнем лечебных предписаний в кармане, я распрощался с врачом. Лежавшая у меня в бумажнике записка с рекомендациями – к выполнению их следовало приступить завтра же с раннего утра – сулила мне всевозможные полезные и занимательные вещи: ванны, питье минеральной воды, диатермию, кварц, лечебную гимнастику. Так что скучать особенно не придется.

И если вечер первого моего дня на курорте тоже прошел во всех отношениях хорошо и приятно, то в этом заслуга хозяина гостиницы. Ужин, к удивлению моему обернувшийся самым что ни на есть изысканным пиршеством, блистал такими лакомыми, давно не пробованными мною блюдами, как «гноччи» с гусиной печенкой, тушеная баранина по-ирландски, земляничное мороженое. А позднее я сидел, потягивая красное вино и оживленно беседуя с хозяином дома, в чудесной старинной гостиной, за старым массивным столом орехового дерева и радовался тому, что нахожу отклик у совершенно незнакомого человека, другого происхождения, другой профессии, других устремлений и другого образа жизни, что сам способен разделять его радости и горести и что он разделяет многие мои взгляды. Мы не пели друг другу дифирамбов, но быстро нашли точки соприкосновения и шли друг другу навстречу с той искренностью, которая легко переходит в симпатию.

Выйдя перед сном немного прогуляться, я видел звезды, отраженные в дождевых лужах, видел в ночном ветру над громко шумящим потоком несколько редкостно красивых старых деревьев. Они и завтра будут красивы, но в эту минуту они обладали той магической, неповторимой красотой, которая исходит из собственной нашей души и, по убеждению греков, вспыхивает в нас, лишь когда на нас взглянет Эрос.

Распорядок дня

Взявшись описать, как проходит день на курорте, я по справедливости беру самый обыкновенный, будничный день, день, ничем не примечательный, эдакий наполовину заволоченный, наполовину голубой нейтральный денек, без особых происшествий извне и без особых предзнаменований и обольщений изнутри. Ибо, разумеется, в зависимости от состояния и хода лечения, причем не только у нервных литераторов, но и у всего полка ишиатиков, здесь бывают дни боли и уныния и легкие светлые дни хорошего самочувствия и расцветающих надежд, дни, когда мы скачем, и такие, когда мы едва ползаем или, отчаявшись, остаемся лежать в постели.

Но, как бы я ни старался воссоздать такой умеренный, такой нормально-обывательский плюс-минус средний день, мне все же не избежать одного неприятного признания, поскольку любой день, а тем более лечебно-курортный, к сожалению, начинается с утра. Наверно, это у меня связано с моим глубочайшим недостатком и пороком, с плохим сном, да и вообще всячески отвечает моей натуре, моей философии, моему темпераменту и характеру, иначе как объяснить, что утро, воспетое в стольких чудесных стихах, для меня самое нелюбимое время дня? Конечно, это стыд и срам, и мне тяжело в этом признаться, но какой смысл в писательстве, если за ним не стоит стремление к истине? Утро, прославленное время свежести, обновления, молодого радостного задора, для меня плачевно, оно мне неприятно и мучительно, мы друг друга не выносим. Причем я отнюдь не лишен понимания, способности сопереживать ту лучезарную радость утра, которая так бодряще и светло звучит во многих стихах Эйхендорфа и Мёрике; в стихах, в картинах и в воспоминаниях я воспринимаю утро столь же поэтично, и с детства у меня даже сохранилось не совсем еще изгладившееся воспоминание о настоящем утреннем воздухе, хотя я, уж конечно, много лет ни разу не испытывал по утрам никакой радости. И даже в самой громогласной хвале свежему утреннему воздуху, какую я только знаю, в сочиненной Вольфом музыке к стихам Эйхендорфа «Утро – моя радость», мне слышится какая-то фальшивая нотка, и, как чудесно ни звучала бы музыка и как ни убеждает меня утреннее настроение самого Эйхендорфа, в утреннюю радость Гуго Вольфа я что-то не могу целиком поверить и склонен думать, что он разрешил себе здесь мечтательно-поэтическое, воображаемо-желанное, а не пережитое прославление утра. Все, что отягощает и усложняет мне жизнь, превращая ее в отпугивающую, даже неприятную повинность, заявляет о себе по утрам непомерно громко, встает передо мной непомерно большим. Все, что мою жизнь красит, услаждает, делает необыкновенной, все милости ее, все волшебство, вся музыка по утрам отступают и едва различимы, звучат издалека, скорее как сказание и легенда. Из чересчур мелкой могилы своего плохого, короткого, часто прерываемого сна я встаю по утрам не окрыленный и воскресший, а вялый, разбитый и нерешительный, безо всякой защиты и панциря против врывающегося внешнего мира, который сообщает моим восприимчивым утренним нервам все свои колебания, словно через мощный усилительный аппарат, обрушивает на меня все звуки как бы в мегафон. Лишь с полудня жизнь опять становится приемлемой и ласковой, а в счастливые дни, под вечер и вечером, – чудесной, лучезарной, воспаряющей, озаренной изнутри мягким Господним светом, в ней закон и гармония, волшебство и музыка, и она щедро вознаграждает меня за все скверные часы.

В дальнейшем я при случае думаю рассказать, почему муки бессонницы и утренней хандры представляются мне не просто болезнью, но также и пороком, почему я их стыжусь и, однако, чувствую, что так и должно быть, что я не вправе их ни отвергнуть, ни забыть, ни «исцелить» извне, а, напротив, нуждаюсь в них как в стимуле и постоянном пришпоривании для моей подлинной жизни и ее назначения.

В одном, правда, день на баденском курорте обладает для меня несомненным преимуществом над днями моей привычной жизни: во время курса лечения каждое утро начинается с важнейшей, основной утренней обязанности и дела, и дело это легкое и даже приятно выполнимое. Я имею в виду прием ванны. Когда я по утрам просыпаюсь, безразлично, в котором часу, в перспективе у меня, как первое и важнейшее дело, не что-либо обременительное, не одевание, или гимнастика, или бритье, или чтение почты, а ванна – теплое, приятное, умиротворяющее занятие. Ощущая легкое головокружение, я сажусь в постели, несколькими осторожными движениями вновь привожу в годность закостеневшие ноги, встаю, набрасываю халат и не спеша иду по полутемному, безмолвствующему коридору к лифту, который спускает меня сквозь все этажи в подвал, к ванным кабинам. Здесь внизу очень хорошо. Под каменными, очень старыми, гулкими сводами всегда стоит ровное чудесное тепло, потому что всюду кругом струится горячая вода из источников, и всякий раз меня здесь охватывает то согревающее ощущение пещерной потаенности, какое бывало у меня в детстве, когда я из стола, двух стульев, постельных ковриков или дорожек сооружал себе пещеру. В резервированной кабине меня ждет глубокий, утопленный в пол, цементированный бассейн, заполненный горячей водой, только что из источника, я медленно туда спускаюсь по двум каменным ступенькам, переворачиваю песочные часы и, по самый подбородок, погружаюсь в горячую, едкую воду, которая чуточку отдает серой. Высоко надо мной, под цилиндрическим сводом массивно сложенной кабины, очень напоминающей монастырскую келью, в оконце с матовыми стеклами сочится жидкий дневной свет; там наверху, на целый этаж выше меня, за молочным стеклом мир представляется далеким, млечным, ни единый его звук не доходит сюда. А кругом, облегая меня, играет чудесное тепло таинственной воды, которая уже тысячу лет бьет из неведомых кухонь земли и слабым током непрерывно вливается в мою ванну. Согласно предписанию, мне в воде полагается возможно больше шевелить руками и ногами, делать гимнастические и плавательные движения. По обязанности я так и поступаю минуты две-три, но потом неподвижно вытягиваюсь, закрываю глаза, впадаю в полудремоту и слежу за неслышно, непрерывно сыплющейся струйкой в песочных часах.

Занесенный ветром в окно увядший лист, маленький листик с дерева, чье название не приходит мне на память, лежит на краю бассейна, я гляжу на него, читаю письмена его ребер и жилок, вдыхаю тот особый запах тлена, перед которым мы все трепещем и без которого, однако, не существовало бы и красоты. Удивительно, как красота и смерть, радость и тлен необходимы друг другу и друг друга обуславливают! Явственно ощущаю я, словно нечто физическое, и вокруг себя, и в себе самом, границу между природой и духом. Как цветы преходящи и красивы, а золото неизменно и скучно, так и все движения природной жизни преходящи и прекрасны, тогда как неизменен и скучен дух. В этот миг я его отвергаю, рассматриваю дух отнюдь не как вечную жизнь, а как вечную смерть, как нечто косное, бесплодное, бесформенное, что может стать формой и жизнью, лишь отказавшись от бессмертия. Золото должно стать цветком, дух стать телом и душой, чтобы обрести жизнь. Нет, в эти минуты утренней разнеженности, между песочными часами и увядшим листом, я знать ничего не желаю о духе, хотя в другое время способен высоко его чтить, я хочу быть преходящим, хочу быть ребенком, цветком.

А что я преходящ, о том, после получасового лежания в теплой влаге, недвусмысленно напоминает мне момент вставания. Я звонком вызываю банщика, он является и расстилает на стуле подогретую купальную простыню. Я порываюсь подняться на ноги, и тут-то расслабляющее ощущение тленности разливается у меня по всему телу, потому что ванны эти очень утомляют, и, когда я, после тридцати-сорокаминутного лежания, хочу подняться, колени и руки лишь не скоро и плохо меня слушаются. Выбравшись из водоема, я набрасываю на плечи простыню, хочу как следует обтереться, хочу сделать несколько энергичных движений, чтобы себя подбодрить, но не могу и вместо того валюсь на стул, чувствуя себя двухсотлетним старцем, и лишь очень не скоро нахожу силы заставить себя встать, надеть рубашку и халат и двинуться в путь.

По тихим сводчатым коридорам, где тут и там за дверьми кабинок журчит вода, я, еле волоча ноги, медленно иду к серному источнику, который под стеклянным колпаком бьется и кипит среди покрытых желтоватым налетом камней. Нельзя не упомянуть загадочную историю, связанную с этим источником. На краю его каменного парапета, к услугам курортников, всегда стоят два стакана, вернее, и в том-то и дело, что они там не стоят, и каждый жаждущий напиться, подойдя к источнику, обнаруживает, что оба стакана опять исчезли. После чего больной обычно качает головой, в той мере, понятно, в какой курортник после ванны способен выполнить такое движение, и зовет персонал; на его зов прибегает то коридорный, то официант, то горничная или банщица, а то бой, состоящий при лифте, и все точно так же качают головами и ума не могут приложить, куда же опять подевались злополучные стаканы. Немедленно приносится новый стакан, больной его наполняет, пьет из него, ставит на место и уходит, а когда, два часа спустя, возвращается повторно выпить водицы, стакана опять нет. Служащие, которым загадочная история со стаканами наскучила и дает только лишнюю работу, выдвигают каждый свою собственную версию пропажи стаканов, но все они малоубедительны. Бой, например, наивно утверждает, будто курортники сами часто уносят стаканы к себе в номер. Но ведь тогда их всякий день находила бы там горничная! Короче говоря, дело остается нераскрытым, а ведь если взять одного лишь меня, то мне вынуждены были уже раз восемь или десять приносить новые стаканы. Поскольку в нашей гостинице около восьмидесяти постояльцев и курортники, все солидный пожилой народ, страдающий подагрой и ревматизмом, вряд ли воруют стаканы, я прихожу к выводу, что стаканы похищает либо патологический коллекционер, либо сказочное существо, дух источника, или дракон, может быть в наказание людям за эксплуатацию источника, и, может быть, когда-нибудь какой-нибудь заблудившийся счастливчик набредет на вход в потайную пещеру, где будут нагромождены целые горы стаканов, потому что, по самым скромным моим подсчетам, там за один только год должно бы накапливаться их не менее двух тысяч.

Из этого источника я наполняю себе стакан и с удовольствием пью теплую воду. Чаще всего я при этом снова присаживаюсь, и потом мне очень трудно заставить себя встать. Я тащусь к лифту с приятным сознанием исполненного долга и честно заработанного отдыха, ибо, разделавшись с ванной и питьем воды, я, по существу, выполнил важнейшие дневные процедуры. Но, с другой стороны, еще раннее утро, самое большее семь или полвосьмого, сколько еще остается часов до полудня, и, кажется, я все бы отдал за магическое заклинание, превращающее утренние часы в вечерние.

По счастью, здесь мне опять приходит на помощь лечебное правило, предписывающее после ванны отдых в постели. Растомленный ванной, я ничего лучшего и не желаю, однако к тому времени гостиница давно ожила, половицы стонут под торопливыми шагами горничных и официанток, разносящих утренний завтрак, то и дело хлопают двери. Забыться на секунду забудешься, но о сне нечего и мечтать, поскольку еще не изобретены звукопоглощающие устройства, которые могли бы по-настоящему защитить сверхчуткий, искушенный слух человека, страдающего бессонницей.

Тем не менее приятно еще раз улечься, еще раз закрыть глаза, пока еще не думать о скучных обязанностях, которые налагает на нас утро: скучном одевании, скучном бритье, скучном повязывании галстука, пожеланиях доброго утра, чтении почты, решении, чем бы сегодня заняться, возобновлении всей автоматики жизни.

Итак, я лежу в постели, слышу, как соседи смеются, ругаются, полощут рты, слышу, как беспрерывно звенит в коридоре звонок и бегает прислуга, и вскоре убеждаюсь, что дольше оттягивать неизбежное бессмысленно. Ничего не попишешь! Я встаю, умываюсь, бреюсь, произвожу все сложные манипуляции, какие необходимы, чтобы влезть в одежду и ботинки, едва не душу себя воротничком, засовываю в жилетный карман часы, украшаю себя очками – и все это с ощущением каторжника, знакомого с тюремными правилами и порядками десятки лет и знающего, что все это пожизненно и навсегда.

Бледный, тихий постоялец, я в девять часов вхожу в столовую, сажусь за свой круглый столик, молча здороваюсь с хорошенькой, веселой подавальщицей, несущей мне кофе, одну булочку намазываю маслом, другую – прячу в карман, вскрываю лежащую возле прибора почту, завтрак запихиваю в свою утробу, письма в карманы пиджака, замечаю стоящего в коридоре скучающего курортника, который явно желает вступить со мной в разговор и еще издали вкрадчиво улыбается, даже начинает говорить, к тому же по-французски, недолго думая налетаю на него, бормочу «пардон» и выскакиваю на улицу.

Здесь и в курортном парке или в лесу мне удается скоротать остаток утра в желанном одиночестве. Иногда, если повезет, мне случается и поработать, то есть, усевшись на скамье в парке, спиной к солнцу и к публике, записать некоторые, оставшиеся во мне еще с ночи, мысли. Но обычно я иду гулять и радуюсь тогда припрятанной в кармане булочке, потому что одна из наибольших утренних радостей для меня (положим, «радостей» – это слишком сильно сказано) – раскрошив хлеб, скормить его бесчисленным синичкам и зябликам. При этом я принципиально не желаю думать о том, что в Германии, всего в немногих милях отсюда, даже богачам не подают к столу такого белого хлеба и тысячи людей вообще хлеба не имеют. Я отгоняю от себя эту саму собой напрашивающуюся мысль, но отогнать ее мне иногда стоит больших усилий.

Под солнцем или дождем, работая или гуляя, как-нибудь или где-нибудь, я все-таки наконец ухитряюсь убить утро, и тут наступает пик курортного дня – обед. Могу заверить, я не обжора, но и для меня, человека, знакомого с духовными радостями и аскетизмом, это праздничное и важное событие. Однако данный вопрос требует более тщательного рассмотрения.

Как уже отмечалось мною в предисловии, характеру и мышлению пожилого ревматика и подагрика свойственны: осознание невозможности прямолинейного объяснения мира, появление вкуса и почтения к антиномиям, признание необходимости противоположностей и противоречий. И немало подобных противоречий, не затрагивая, правда, их глубокой философской основы, с поразительной наглядностью являет курортная жизнь в Бадене. Образцов тому можно найти множество, упомяну только, за примером далеко ходить не нужно, расставленные в Бадене повсюду скамьи для отдыха: они зовут быстро устающих, не очень-то полагающихся на свои ноги курортников сесть и отдохнуть, и курортник охотно следует радушному приглашению. Но, не просидев и минуты, в страхе неуклюже взвивается, так как создатель всех этих многочисленных скамеек, проницательный философ и шутник, соорудил сиденья из металла, и присевший ишиатик самой уязвимой частью хворого своего тела ощущает мертвящую волну холода, от которого инстинкт немедля побуждает его бежать. Так скамейка напоминает ему, как нуждается он в отдыхе, а минуту спустя, не менее убедительно, заставляет вспомнить, что суть и источник жизни – движение и что неподатливым суставам не столько нужен покой, сколько тренировка.

Таких примеров можно привести сколько угодно. Но воистину монументально предстает дух Бадена, постоянно движущийся в антитезах, за обедом и ужином в столовой. Там собираются десятки больных людей, каждый со своим ишиасом или подагрой, и все приехали в Баден единственно в чаянии избавиться здесь от своего недуга. Простая, прямолинейная, юношески пуританская житейская мудрость должна бы, опираясь на ясные и простые данные химии и физиологии, настоятельно рекомендовать таким больным, наряду с теплыми ваннами, прежде всего спартански простую пищу, без мяса, алкоголя и острых приправ, а возможно, даже строгую лечебную диету. Но так юно, так простодушно и односторонне в Бадене не мыслят, и Баден уже сотни лет, не меньше чем своими водами, славится своей богатой и изысканной кухней; и в самом деле, мало еще найдется в стране городов и гостиниц, где бы люди так вкусно и плотно питались, как больные обменом веществ в Бадене. Там поливают нежнейший окорок бургундским, а сочнейшие шницели – бордо, между супом и жарким грациозно выплывает голубая форель, а за обильными мясными блюдами следуют чудесные пирожные, пудинги и кремы.

Предшествующие авторы по-разному пытались объяснить эту стародавнюю особенность Бадена. Оценить и одобрить высокую культуру здешней кухни легко; любой из тысячи курортников делает это дважды на дню; а вот объяснить ее намного труднее, ибо причины тут весьма сложного свойства. Важнейшие из них я в дальнейшем укажу, но сперва я хочу со всей решительностью отмести те плоско-рационалистические обоснования, с которыми сталкиваешься постоянно. Часто, например, приходится слышать от вульгарных мыслителей, будто превосходный стол в Бадене, явно противоречащий подлинным интересам курортников, стал таким в ходе истории и проистекает от конкуренции многочисленных курортных гостиниц, поскольку Баден, мол, исстари был известен своей хорошей едой и каждый трактирщик заинтересован в том, чтобы по крайней мере не отстать от конкурентов. Эта дешевая и поверхностная аргументация не выдерживает никакой критики уже потому, что обходит самое проблему и пытается подменить вопрос о возникновении хорошей баденской кухни ссылкой на традицию и прошлое. Еще меньше может удовлетворить нас нелепая мысль, будто жажда наживы трактирщиков повинна в хорошей баденской еде! Словно найдется трактирщик, который своей охотой станет увеличивать расходы на мясника, булочника и кондитера, да еще в Бадене, где у каждого содержателя гостиницы уже сотни лет в подвале имеется свой магнит, своя неотразимая, безотказная приманка для постояльцев в виде горячих минеральных источников!

Нет, мы должны копнуть намного глубже, чтобы дать теоретическое обоснование этому феномену. Разгадка лежит не в привычках и традициях прошлого и не в расчетах владельцев гостиниц, она лежит в глубинных основах мироздания, это одна из вечных, долженствующих быть принятой как данность антиномий. Будь еда в Бадене, по традиции, дурной и скудной, хозяева могли бы на две трети сократить свои расходы и все же не имели бы недостатка в постояльцах, потому что не еда привлекает сюда людей, их сюда гонит дерганье nervus ichiadicus. Но представим себе на миг, так только, на пробу, что в Бадене жили бы разумно, боролись с мочевой кислотой и склерозом не одними ваннами, а также воздержанием от спиртного и диетой – какие бы это имело вероятные последствия? Курортники выздоровели бы, и в недалеком будущем по всей стране вовсе бы исчез ишиас, который, однако же, подобно всем формам природы, тоже имеет право на жизнь и существование. Надобность в ваннах бы отпала, гостиницы пришли бы в упадок. И даже если счесть такой урон не столь важным или если бы его можно было как-то возместить, то отсутствие подагры и ишиаса в системе мироздания, бьющие впустую ценные источники не приведут к улучшению мира, а как раз наоборот.

А за этим скорее теологическим обоснованием следует и психологическое. Кто из нас, курортников, захотел бы, наряду с ваннами и массажем, наряду с тревогой и скукой, подвергать себя еще посту и умерщвлению плоти? Нет, пусть уж лучше мы выздоровеем лишь наполовину, но зато поживем мало-мальски приятно, будем хоть пить-есть в свое удовольствие, мы же не какие-нибудь юнцы, предъявляющие к себе и к окружающим бескомпромиссные требования, а пожилые люди, глубоко увязшие в житейских компромиссах и привыкшие на многое смотреть сквозь пальцы. И потом, поразмыслим серьезно над таким вопросом: хорошо ли и желательно, чтобы все мы, пройдя идеальный курс лечения, совершенно и окончательно исцелились и не должны были умирать? Если ответить на этот несколько щекотливый вопрос по совести, то наш ответ будет гласить: «Нет! Нет, мы не хотим совершенно исцелиться, мы не хотим жить вечно».

Конечно, не исключено, что каждый из нас, спрошенный в отдельности, скорее ответит «да». Если б меня, курортника и писателя Гессе, спросили, согласен ли я, чтобы писателя Гессе не коснулись болезнь и смерть, и считаю ли я для него вечную жизнь желательным и необходимым благом, то я, тщеславный, как все литераторы, возможно, сперва ответил бы на вопрос утвердительно. Но стоит задать мне тот же вопрос о ком-либо другом, о курортнике Мюллере, ишиатике Легране или голландце из 64-го номера, я не раздумывая решительно отвечу «нет». Нет, действительно не нужно, чтобы мы, пожилые и не очень-то уже привлекательные люди, хоть и без подагры, жили бесконечно. Это было бы даже очень неприятно, было бы очень тоскливо, очень мерзко. Нет, мы охотно умрем, когда-нибудь потом. А сегодня мы предпочитаем после утомительных ванн и старательно убитого утра немножко порадоваться, обглодать куриное крылышко, просмаковать хорошую рыбку, выпить стакан доброго красного вина. Таковы уж мы, старые себялюбцы, – трусливы, мягкотелы, падки на вкусненькое. Такова наша психология, и, поскольку душа наша, душа ревматиков и людей стареющих, вместе с тем и душа Бадена, мы и с этой стороны считаем баденскую кухонную традицию вполне оправданной.

Не хватит ли аргументов, не достаточно ли оправданий нашей сладкой жизни? Требуются ли еще доводы? Да их сотни. Приведу хотя бы один – простейший: минеральные воды «съедают» человека, то есть они возбуждают аппетит. И поскольку я не просто курортник и обжора и в другое время проповедую воздержание и не раз изведал радости поста, то без малейших угрызений совести, даже зная о царящей в мире нужде и в ущерб собственному обмену веществ, три недели предаюсь чревоугодию.

Но я уж очень отклонился. Вернемся к распорядку дня! Итак, я сижу за обеденным столом, вижу, как рыба, жаркое, фрукты сменяют друг друга, в перерывах долго и задумчиво гляжу на ноги подающих официанток – все они в черных чулках – и задумчиво, но не столь долго гляжу на ноги метрдотеля. Они (то бишь ноги метрдотеля) для всех нас, пациентов, вдохновляющее зрелище и великое утешение. Дело в том, что метрдотель, и вообще-то очень приятный господин, когда-то страдал тяжелым и мучительнейшим ревматизмом, так что совсем уже перестал ходить, но, пройдя курс лечения в Бадене, совершенно исцелился. Все мы это знаем, многим он самолично это рассказывал. Потому-то мы часто так задумчиво разглядываем ноги метрдотеля. Однако ножки молоденьких официанток в черных чулках безо всякого лечения, сами по себе, так стройны и подвижны, и последнее обстоятельство кажется нам достойным еще более глубоких раздумий.

Поскольку я держусь особняком, мне только во время общих трапез представляется случай несколько ближе познакомиться со своими собратьями-курортниками. Имен их я, правда, не знаю и лишь с немногими обменялся двумя-тремя словами, но, наблюдая, как они сидят, как едят, я многое о них узнаю. Голландец, мой сосед по комнате, – его голос всякое утро и вечер врывается сквозь стенку и часами мне не дает уснуть – здесь за столом беседует с женой чуть ли не шепотом, так что я так бы никогда и не узнал, какой у него голос, не живи он в 64-м номере. Ох уж этот мне тихоня!

Некоторые персонажи нашего обеденного спектакля ежедневно радуют меня четкостью рисунка, определенностью амплуа. В частности, есть тут одна великанша из Голландии, метра в два или больше росту и весьма грузная, величественная особа, достойная представлять нашу курфюрстину. Осанка у нее превосходная, но походка оставляет желать лучшего, и когда она вступает в зал, опираясь на тоненькую, хрупкую, почти игрушечную тросточку, которая, кажется, вот-вот переломится, то это выглядит до странности кокетливо и опасно, так что даже становится как-то не по себе. Но, может быть, тросточка из железа.

Есть тут и ужасно серьезный господин, уверен, что он по меньшей мере депутат, насквозь добродетельный, мужественный, патриотичный, с красноватыми и отвисшими нижними веками, как у верных собак на Сен-Бернаре, с широкой и тугой шеей, способной выдержать любой удар, лбом, полным морщин, бумажником, полным честно нажитых и хорошо пересчитанных банкнот, и грудью, полной безупречных, высоких, но нетерпимых идеалов. В одну ужасную ночь мне приснилось, будто человек этот – мой отец и я стою перед ним и должен держать ответ: во-первых, за недостаток патриотизма, во-вторых, за карточный проигрыш в пятьдесят франков и, в-третьих, за то, что соблазнил девушку. Наутро после убийственного сна мне не терпелось вновь, уже наяву, встретиться со строгим господином, перед которым я так во сне трепетал. Вид его меня наверняка успокоит, потому что действительность обычно оказывается куда безобидней образов, рисующихся нам в кошмарах, он, возможно, улыбнется, или кивнет мне, или станет шутить с официанткой, или хотя бы телесным своим обликом внесет кое-какие исправления в приснившуюся мне гротескную фигуру. Но когда наступил полдень и я увидел строгого господина за столом, то он не улыбнулся и не кивнул, он мрачно сидел перед своей бутылкой красного вина и каждой складкой на лбу и шее выражал неумолимую добродетель и непреклонность, и я ужасно его испугался и молился на ночь, чтобы он опять не привиделся мне во сне.

Зато как возвышен, как мил и прелестен господин Кессельринг, мужчина во цвете лет, профессия его мне неизвестна, но он несомненно гидальго или нечто подобное. Белокурые шелковистые волосы вьются над чистым лбом, нежно манит на щеке лукавая ямочка, мечтательно и восторженно глядят голубые, детские глаза, нежно и лирически поглаживает рука элегантный светлый жилет. Никакая фальшь не может гнездиться в этой груди, никакое низменное побуждение не помрачит благородство этих поэтических черт. С головы до мизинчика ноги весь розовый, словно девушка Ренуара, наш душка Кессельринг в юные годы, вероятно, не чурался шалостей Купидона. И даже слов нет выразить, как поразил и разочаровал меня этот херувимчик, показав мне однажды среди наступающих сумерек в курительной комнате карманную коллекцию непристойных открыток.

Но самой интересной и красивой приезжей, какую я когда-либо видел в этом зале, сегодня здесь нет, лишь один-единственный раз она тут сидела, сидела напротив меня за моим кругленьким столиком, вечером в течение какого-то часа, с веселым взглядом карих своих глаз и тонкими, умными руками – редкостный цветок, исполненный юности и блеска среди окружающих больных. Любимая, приезжай снова, чтобы вместе со мной полакомиться вкусной снедью, отведать хорошего вина и нашими сказками и нашим смехом немножко оживить этот зал!

Мы, постояльцы, как это вообще водится в местах отдыха, все друг за дружкой наблюдаем, только у нас мода и элегантность играют второстепенную роль. Тем пристальнее следим мы за состоянием здоровья наших собратьев, ибо в них мы видим собственное отражение, и если старик из шестого номера чувствует себя сегодня лучше и без посторонней помощи смог добраться от двери к столу, то это всех нас радует, и все мы огорченно качаем головами, если слышим, что фрау Флюри сегодня останется в постели.

Проведя час за хорошей едой и взаимным наблюдением, мы неохотно прерываем это приятное занятие и, ублаготворенные, покидаем зал. Тяжелейшая часть дня теперь для меня позади. В хорошую погоду я отправляюсь в гостиничный сад, где у меня в укромном уголке стоит шезлонг; со мной записная книжка, карандаш и томик Жан Поля. В три или четыре часа у меня по большей части «процедуры», то есть я должен идти к врачу и там его ассистентки пользуют меня по наиновейшим методам. Я сижу под кварцевой лампой, причем мне не терпится побыстрее испробовать на себе чудодейственную силу этого магического фонаря, потому-то я держу наиболее нуждающиеся в лечении части тела возможно ближе к свету. Несколько раз я уже обжегся. Затем неутомимая помощница доктора приглашает меня на диатермию. Она привязывает мне к запястьям маленькие подушечки, электрические полюсы, и пропускает сквозь них ток и одновременно двумя такими же подушечками обрабатывает мне шею и спину, а мне ничего не надо делать, только крикнуть, если будет чересчур жечь. Кроме того – дополнительная приманка, – во время этих процедур всегда может заглянуть врач и мы вступим с ним в разговор, и если даже такая удача выпадет лишь раз за двадцать дней, все же ее не следует скидывать со счетов.

Я решаюсь наконец на маленькую прогулку, но, проходя мимо ворот курортного парка, по царящему там оживлению заключаю, что наверху в курзале опять готовится один из бесчисленных концертов, которые постоянно здесь устраивают и ни на одном из которых я еще не был. Итак, я сворачиваю и нахожу в курзале многолюдное общество, впервые встречаю я здешних лечащихся и больных в полном сборе, так сказать, in corpore[3]. Сотни коллег мужского и женского пола сидят тут на стульях, одни за чашечкой кофе или чая, другие с книгой или вязаньем, и слушают маленькую группку музыкантов, которая с жаром играет где-то на отшибе, в глубине зала. Долго стою я у двери, наблюдаю и слушаю, потому что все места заняты. Я вижу, как стараются музыканты, они играют сложные вещи, большей частью неизвестных композиторов, и не в их умении дело, если вся эта затея мне крайне не по душе. Музыканты играют даже очень хорошо – и именно потому хочется, чтобы они исполняли настоящую музыку вместо этого штукарства, обработок да аранжировок. Но, если на то пошло, я и этого не хочу. Мне ничуть не было бы легче, если бы вместо развлекательного отрывка из «Кармен» или «Летучей мыши» исполнялся бы, например, квартет Шуберта или дуэт Генделя. Упаси Бог, это было бы даже много хуже. Мне однажды в сходных условиях уже довелось пережить такое. В наполовину пустом зале кафе первый скрипач исполнял тогда «Чакону» Баха, и, пока он играл, слух мой одновременно воспринимал следующие впечатления: двое молодых людей расплачивались с официанткой, и та отсчитывала им на стол сдачу мелкими монетами; энергичная дама запальчиво требовала в гардеробе зонтик; очаровательный четырехлетний карапуз забавлял целый стол своим звонким щебетом; кроме того, не смолкал хор бутылок и стаканов, чашек и ложек, а одна пожилая, подслеповатая старуха, к собственному ужасу, столкнула с края стола на пол вазочку с печеньем. Каждое из этих действий, взятое само по себе, было вполне законно и достойно моего сочувствия и внимания, но справиться с таким обилием разом свалившихся и взывавших ко мне впечатлений оказалось выше моих душевных сил. И повинна в том была единственно музыка, Бахова «Чакона», она одна являлась всему помехой. Нет, честь и слава музыкантам курзала! Но здешний концерт был лишен, по-моему, главного – смысла. Что две сотни людей скучают и ума не приложат, как скоротать время до ужина, на мой взгляд, недостаточная причина, чтобы оркестру хороших музыкантов играть аранжировки из знаменитых опер. Так что концерту недоставало, собственно, малого – сердца, нутра: необходимости, живой потребности, накала душ, ждущих от искусства освобождения. Но, может быть, я и ошибаюсь. По крайней мере я вскоре замечаю, что и эта, скорее безучастная, публика не представляет собой однородной массы, а состоит из множества отдельных душ и одна из этих душ очень сильно реагирует на музыкантов. Впереди, почти у самой эстрады, сидит страстный любитель музыки, господин с черной бородкой и в золотом пенсне; откинувшись на стуле с закрытыми глазами, он упоенно покачивает в такт музыке красивой головой и, когда пьеса кончается, испуганно распахивает глаза и первым открывает залп аплодисментов. Но ему мало хлопать в ладоши, он еще встает, подходит к эстраде, каким-то образом ухитряется привлечь внимание стоящего спиной дирижера и осыпает его, под продолжительные овации зала, восторженными похвалами.

Устав стоять и не столь увлеченный представлением, как бородатый энтузиаст, я во второй перерыв уже подумываю о том, чтобы уйти, но тут из соседнего помещения до меня доносятся какие-то загадочные звуки. Я осведомляюсь у соседа-ишиатика и узнаю, что там находится игорный зал. Обрадованный, я спешу туда. Действительно, пальмы по углам, круглые пуфы, а за большим зеленым столом, по всей видимости, играют в рулетку. Я подкрадываюсь к столу, его плотным кольцом обступили любопытные, из-за плеч которых мне удается частично понаблюдать за происходящим. Первое, что приковывает к себе взгляд, – это хозяин стола, бритый господин во фраке, без возраста, с каштановыми волосами и невозмутимым лицом философа, обладающий феноменальной способностью одной лишь рукой, при помощи изящной эластичной клюки или лопаточки, молниеносно перегонять монеты с любого квадрата стола на другой. Он орудует гибкой монетной лопаткой, будто опытный ловец форели английским стальным удилищем, а кроме того, умеет веером так бросать монеты в воздух, чтобы они точно падали в нужный квадрат. И при всех этих манипуляциях, ритм которых определяется возгласами его более молодого помощника, обслуживающего шарик, его невозмутимое, чисто выбритое и розовое лицо остается все таким же невозмутимым и спокойным. Долго гляжу я на него, наблюдая, как он неподвижно сидит на особом, специальном стульчике с косо поставленным сиденьем, как на невозмутимом лице движутся одни лишь быстрые глаза, как он левой рукой, играючи, разбрасывает талеры, а правой, играючи, с помощью лопатки вновь сгребает их и гонит в дальние углы. Перед ним стоят столбики крупных и мелких серебряных монет, у Стиннеса[4] их не могло бы быть больше. Без конца запускает его помощник шарик, падающий в нумерованную клетку, без конца выкрикивает цифру клетки, приглашает играть, сообщает, что ставки сделаны, предупреждает: «Rien ne va plus»[5], и без конца играет и работает невозмутимый господин за столом. Не раз я все это уже видел в былые годы, в далекое легендарное предвоенное время, в годы своих путешествий и странствий; во многих городах света видал я эти пальмы и пуфы, эти же самые зеленые столы и шарики, неизменно вспоминал прекрасные, гнетущие повести об игроках Тургенева и Достоевского и затем снова возвращался к своим делам и занятиям. Лишь одно поразило меня тут при ближайшем рассмотрении, а именно что вся игра велась только ради собственного удовольствия господина во фраке. Он бросал свои талеры, перемещал их с пятерки на семерку, с чета на нечет, отсчитывал выигрыши, загребал проигрыш – но это были все его собственные деньги. Никто из публики ничего не ставил; все курортники, преимущественно из сельских местностей, подобно мне, с радостью и глубоким восхищением следили за действиями философа и внимали холодным, будто замороженным, французским выкрикам помощника. А когда я, охваченный жалостью, положил два франка на краешек стола, до которого мне удалось дотянуться, на меня завороженно уставилось полсотни широко раскрытых глаз, и мне стало до того неловко, что, едва дождавшись, когда лопатка крупье загребет мои франки, я тут же поспешно удалился.

Вот и сегодня я опять провожу несколько минут перед витринами на Баденштрассе. Там множество магазинов, где курортники могут приобрести кажущиеся им столь необходимыми вещи, а именно: открытки с видами, бронзовых львов и ящериц, пепельницы с изображением знаменитостей (так что покупатель, например, волен доставить себе удовольствие ежедневно тыкать горящей сигарой в глаза Рихарду Вагнеру) и уйму всяких других предметов, о которых я не решаюсь высказаться, поскольку даже после пристального рассмотрения не смог раскрыть их природу и назначение; некоторые с виду похожи на предметы культа примитивных племен, но может быть, я и ошибаюсь, а все вместе наводят на меня грусть, ибо ясно показывают, что, при всей доброй воле к общению с людьми, я все-таки живу вне буржуазного и реального мира, ничего о нем не знаю и так же мало смогу когда-либо по-настоящему его понять, как и надеяться, несмотря на весь свой долголетний литературный труд, быть когда-либо понятым им. Когда я смотрю на эти витрины, где выставлены не товары бытового обихода, а так называемые предметы роскоши, подарки, шуточные изделия, меня ужасает чуждость этого мира; среди сотен предметов от силы найдется двадцать, ну, тридцать, назначение, смысл и способ употребления которых я мало-мальски смутно бы себе представлял, и нет ни одного, который желал бы иметь. Там есть вещи, рассматривая которые долго гадаешь: носят ли это на шляпе? В кармане? Кладут ли в пивную кружку? Или это принадлежность какой-то карточной игры? Тут имеются картинки и надписи, девизы и цитаты, порожденные совершенно незнакомым, недоступным моему пониманию миром представлений, и в то же время такое применение хорошо известных и почитаемых мною символов, которое я не способен ни понять, ни одобрить. Мне, например, было и будет дико, чуждо и тягостно, даже жутковато видеть резную фигуру Будды или китайского божества на рукоятке модного дамского зонтика; намеренным и сознательным богохульством это вряд ли может быть, но какие представления, потребности и душевное состояние побуждают предпринимателя делать, а покупателя покупать эти несуразные предметы – вот что я жаждал бы знать и чего никогда не узнаю. Или взять модное кафе, где в пять часов собирается избранное общество! Я вполне могу понять, что состоятельные господа находят удовольствие пить чай, кофе, шоколад и лакомиться дорогими пирожными со взбитыми сливками. Но почему свободные люди, находясь в здравом рассудке, позволяют назойливо-заискивающей, приторной музыке мешать им за едой, почему соглашаются совсем не по-господски сидеть тесно скученные в переполненных душных помещениях, украшенных к тому же без всякого чувства меры лепниной и позолотой, точнее говоря, почему все эти помехи, неудобства и противоречия не только не воспринимаются людьми как зло, а, напротив, нравятся и любимы ими – вот чего я никак не пойму и уже привык приписывать такое непонимание своему слегка шизофреническому, как было сказано, складу ума. Тем не менее это не перестает меня тревожить. И те же самые элегантные и состоятельные господа, что сидят в таких кафе, где липуче-сладкая музыка не дает думать, не дает беседовать, почти не дает дышать, окруженные тяжеловесной, аляповатой роскошью, обилием мрамора, серебра, ковров, зеркал, – те же самые люди вечером с видимым восхищением слушают доклад о благородной простоте японского быта и держат у себя дома на полках жития святых и речи Будды в прекрасных изданиях и переплетах. Я отнюдь не фанатик и не моралист, я и сам не прочь предаваться иным безумствам и опасным порокам и радуюсь, когда люди веселы и довольны, потому что с довольными людьми приятнее жить, – но разве они довольны? Окупается ли весь этот мрамор, взбитые сливки, музыка? Обслуживаемые официантами в ливреях и перед тарелками с кексом и пирожными, разве не читают эти самые господа в своих газетах бесчисленные сообщения о голоде, восстаниях, перестрелках, казнях? И разве за гигантскими зеркальными стеклами шикарных кафе не лежит мир жестокой нужды и отчаяния, сумасшествия и самоубийств, страха и ужаса? Ну да, я знаю, все это неизбежно, все в каком-то смысле правильно и Богу так угодно. Но я это только так знаю, как знают таблицу умножения. Знание это меня не убеждает. В действительности я нахожу все это вовсе не правильным и угодным Богу, а безумным и чудовищным.

Огорченный, я поворачиваю к лавкам, где выставлены открытки. Тут уж я достаточно хорошо разбираюсь и могу смело сказать, что всесторонне изучил баденские открытки, и всё единственно из стремления по этому показателю потребностей лучше ознакомиться со средним курортником и проникнуть в его душу. В витринах довольно много хороших открыток со старинными видами Бадена, в частности репродукции старинных полотен и гравюр, изображающих сцены купания, из которых явствует, что в прошлые столетия в Бадене жили и купались, пусть менее серьезно и благопристойно и, возможно, менее гигиенично, чем сейчас, но зато не в пример веселей. От этих старых картинок с их башнями и шпилями, национальными костюмами и нарядами, от всего этого тебя словно бы берет тоска по дому, хотя ты, разумеется, вовсе не хотел бы жить в те времена. Все эти городские виды, сценки купания, относятся ли они к шестнадцатому или восемнадцатому столетию, тихо и неприметно навевают ту светлую грусть, которая исходит от всех таких картин, ибо все на этих картинках прелестно, на всех природа и человек живут в мире между собой и между домами и деревьями не идет война. Все красиво, и все друг другу соответствует, от ольховой рощицы до наряда пастушки, от зубчатого венца на башне крепостных ворот до моста и колодца, вплоть до поджарой собачонки, что мочится на ампирную колонну. Иное на этих старинных картинках бывает смешным, глуповатым, тщеславным, но там не увидишь ничего безобразного, ничего кричащего; дома стоят друг подле друга, будто межевые камни или птицы, сидящие рядком на жерди, меж тем как в нынешних городах почти каждый дом кричит на соседа, тягается с ним, хочет его оттеснить.

Мне вспоминается, как однажды, на чудесном балу, где все кружились, наряженные в костюмы времен Моцарта, у моей возлюбленной вдруг навернулись на глаза слезы, и когда я в испуге стал допытываться, что с ней, она ответила: «Отчего же сейчас все так безобразно?» Тогда я старался утешить ее, доказывая, что наша жизнь ничуть не хуже, что она свободнее, богаче и значительнее, чем у наших прадедов, что под пышными париками скрывались вши, а за роскошью зеркальных залов и хрустальных люстр – голодающий и угнетенный народ и что-де вообще очень хорошо, что от того прежнего времени у нас сохранилась память именно о самом прекрасном, о его веселой, праздничной стороне. Но не всегда же рассуждаешь так разумно.

Вернемся к открыткам! Здесь в стране существует особая их разновидность, которой не откажешь в оригинальности. Здешняя местность именуется в просторечии свекольным краем, и вот имеется целая серия открыток со всевозможными народными сценками. Сценки в школе, в армии, семейные пикники, потасовки, и все люди на этих картинках изображены в виде бураков. Бураки – влюбленные, бураки – дуэлянты, бураки – депутаты. Эти открытки пользуются большой популярностью, несомненно с полным на то правом, но и они что-то не радуют. Помимо видов старого Бадена и бурачных картинок, следует еще упомянуть третью обширную категорию – открытки эротического содержания. В этой области, уж казалось бы, можно что-то создать, внеся в скучный мир витрин хоть какой-то темперамент, какую-то яркость и свежесть. Но с этой надеждой я вынужден был распроститься в первые же дни. К своему удивлению, я обнаружил, что в мире открыток именно любовным отношениям особенно не повезло. Все десятки и сотни открыток этой категории отличались вызывающей жалость стыдливостью и целомудрием, и тут я вновь увидел, насколько мой вкус расходится с общепризнанным, потому что если бы мне кто-нибудь заказал собирать картинки любовной жизни, я, право же, представил совсем другие, чем предложенные здесь. Тут не найдешь ни пафоса чистой эротики, ни поэтической игры кокетства, а безраздельно царит стыдливо-слащавая атмосфера помолвки, все до одной любовные парочки были тщательнейшим образом и по-модному одеты: жених, как правило, в сюртуке и цилиндре, с букетом цветов в руках, иногда при этом светил месяц, а под картинкой стишок пытался разъяснить происходящее, например:

О ангел чистый, месяца сиянье,

Прочел в очах я счастья обещанье.

Я был очень разочарован этой серией, изготовители подобных открыток, очевидно, восприняли в любовных отношениях лишь одну официальную и самую малоинтересную сторону. Тем не менее я записал себе несколько стишков как образец фольклора нашей эпохи, например такие:

С любимым существом рука с рукой —

Вот идеал, союз сердец святой.

Какими беспомощными ни кажутся нам эти вирши, они еще классика по сравнению с картинкой, под которой подписаны. Юная девица – лицо и прическа у нее явно позаимствованы у воскового манекена в витрине парикмахерской – сидит на скамье под деревьями, а перед ней стоит молодой человек в отличном костюме и то ли надевает, то ли снимает лайковые перчатки.

Перед этими открытками я и сегодня опять постоял некоторое время, ощущая такую безысходность и скуку и такое жгучее желание уйти от всего этого, может быть и достойного уважения, мира концертов, игроков, корректных женихов и невест и открыток с бураками, что закрыл глаза и от всего сердца стал молить Бога о спасении, так как, по всем признакам, был весьма близок к приступу глубокой разочарованности и отвращения к жизни, каковые приступы, будто назло, непременно приключаются со мной всякий раз, как я серьезно и с наилучшими намерениями пытаюсь покончить со своим отшельничеством и нелюдимостью и делить радость и горе с большинством своих ближних.

И Господь мне помог. Едва я закрыл глаза и отвратил сердце от курортного и бурачного мира, томясь по знаку или зову из других, более мне близких и священных сфер, как меня осенила спасительная мысль. В гостинице имелся не всем постояльцам известный укромный уголок, где наш хозяин – в нем много таких милых черт – держал двух пойманных молодых куниц в проволочной тюрьме гуманных размеров. Мне внезапно пришла охота взглянуть на куниц, и я, не рассуждая, поспешил обратно в гостиницу и прямиком направился к их темнице. Едва я их увидел, как все встало на место, я нашел именно то, что мне требовалось в эту критическую минуту. Обоих благородных и красивых зверьков, доверчивых и любопытных, как дети, без труда удалось выманить из спальной норы, и, опьяненные собственной силой и ловкостью, они стали бешеными скачками носиться по всей просторной клетке, потом внезапно остановились возле меня у сетки, усиленно втягивая воздух розовыми носиками и обдавая мою руку влажным теплом. Большего мне и не требовалось. Заглянуть в эти ясные зверушечьи глаза, увидеть эти облеченные в мех дивные творения божественной мысли, почувствовать их теплое живое дыхание, услышать их острый первозданный запах хищников – этого было достаточно, чтобы меня успокоить и убедить в нерушимом существовании всех планет и неподвижных звезд, всех пальмовых рощ и девственных лесов и рек. Куницы были мне порукой в том, чему достаточной порукой вполне могло бы служить созерцание любого облачка, любого зеленого листочка; но мне потребовалось более сильное доказательство.

Куницы оказались сильнее открыток, концерта, игорного зала. Пока есть еще куницы, пока есть еще аромат первозданного мира, есть еще инстинкт и природа, до тех пор мир будет еще приемлем для поэта, еще прекрасен и обольстителен. Вздохнув полной грудью, я почувствовал, как спадает гнет, посмеялся над собой, раздобыл для куниц кусочек сахару и с облегчением вышел пройтись на воздух. Вечерело. Солнце стояло почти у самой кромки лесистых гор, и прочерченная легкими золотистыми облачками голубизна младенчески ясно осеняла долину моих блужданий, с улыбкой почувствовал я близость блаженного часа, подумал о любимой, стал перебирать возникающие строки, ощутил музыку, ощутил дуновение разлитого в мире счастья и благости, просветленный, скинул с плеч груз прожитого дня и птицей, мотыльком, рыбой, облаком устремился в радостный, изменчивый, ребяческий мир форм и образов.

Об этом вечере – я тогда, усталый и счастливый, очень поздно возвратился домой – я не стану здесь рассказывать. Не то вся моя философия ишиатика пойдет прахом. Счастливый, усталый, что-то напевая, вернулся я ночью, и, гляди-ка, даже сон не бежал от меня сегодня, даже он, пугливейшая птица, доверчиво спустился и унес меня на синих своих крылах в рай.

Голландец

Долго увиливал я от написания этой главы. Но ничего не поделаешь.

Когда я две недели назад со всей тщательностью и осторожностью выбрал в гостинице свой 65-й номер, то, в общем, не прогадал. Светлая, оклеенная приятными обоями комната с альковом, где стоит кровать, порадовала меня непривычной, оригинальной планировкой; снаружи никакие строения не заслоняют света и даже открывается неплохой вид на реку и виноградники. Кроме того, комната на самом верхнем этаже, так что надо мной никто не живет и шум с улицы почти сюда не доходит. Словом, выбрал удачно. Тогда же я справился о соседях и получил самые успокоительные сведения. С одной стороны жила старая дама, которую в самом деле никогда не было слышно. Зато с другой, в номере 64, жил голландец! На протяжении двенадцати дней, на протяжении двенадцати горестных ночей господин этот владел всеми моими мыслями, ах, чуть не овладел всем моим существом, обратился для меня в некий мифический персонаж, в идола, демона, злого духа, которого я лишь несколько дней назад наконец поборол.

По его виду никогда этого не скажешь. Столько дней не дававший мне работать, столько ночей не дававший мне спать, господин из Голландии вовсе не какой-нибудь неистовый буян или одержимый музыкант, он не является домой в неурочные часы пьяный, не колотит жену и не ругается с ней, он не свистит и не поет, даже не храпит, во всяком случае не настолько громко, чтобы меня потревожить. Он солидный, благовоспитанный, не первой молодости человек, ведущий размеренную, как часы, жизнь, и не подвержен каким-либо из ряда вон выходящим дурным привычкам – так возможно ли, чтобы этот примерный гражданин заставлял меня так страдать?

Возможно и, к сожалению, факт. Две главные причины, два краеугольных камня моего несчастья заключаются вот в чем: между номерами 64 и 65 имеется дверь, хоть и заложенная, и столиком замаскированная, но отнюдь не звуконепроницаемая дверь. Это первое несчастье, к тому же неустранимое. Второе, худшее: у голландца есть жена, и дозволенными средствами ее тоже не уберешь ни со света, ни из 64-го номера. К тому же, на мою беду, соседи, подобно мне, принадлежат к сравнительно редкой категории гостиничных постояльцев, которые проводят большую часть времени у себя в комнате.

Был бы я здесь с женой, или был бы я учителем пения, или имей я рояль, скрипку, валторну, гаубицу или литавры, я бы еще мог вступить в борьбу с голландским соседом в надежде на успех. А так что же получается: чета голландцев за все двадцать четыре часа не слышит с моей стороны ни единого звука, я обхожусь с ними, можно сказать, как с коронованными особами или тяжелобольными, я непрестанно изливаю на них неизмеримое благодеяние полной и абсолютной тишины. А чем отвечают они на такое благодеяние? Они предоставляют мне, поскольку спят каждую ночь от двенадцати до шести, ежедневную передышку в шесть часов. Я волен по своему усмотрению употребить это время на работу или сон, на молитву или медитацию. А остальными восемнадцатью часами я не распоряжаюсь, они мне не принадлежат, они, эти каждодневные восемнадцать часов, проходят в известном смысле вовсе даже не у меня в комнате, а в 64-м номере. Восемнадцать часов на дню в 64-м номере болтают, смеются, делают туалет, принимают гостей. Нет, там не забавляются огнестрельным оружием, не увлекаются музыкой, не дерутся, это я признаю. Но там и не задумываются, не читают, не предаются размышлениям и не молчат. Неиссякаемым током текут разговоры, подчас там собирается до пяти-шести человек, а вечером супружеская чета болтает до половины двенадцатого. Потом следует звяканье стекла и фарфора, шурканье зубных щеток, передвижка стульев и мелодии полосканья. Потом трещат кровати, и потом настает и воцаряется тишина (это я опять-таки признаю), воцаряется до раннего утра, примерно часов до шести, когда один из супругов, не знаю, он или она, встает, идет, сотрясая паркет, принимать ванну и вскоре возвращается обратно; между тем и для меня настал час приема ванны, а после моего возвращения нить разговоров, шума, смеха, передвижка стульев и так далее уже не прерывается почти до полуночи.

Будь я рассудительным, нормальным человеком, как другие, я легко бы примирился со своим положением. Сдался бы, понимая, что двое сильнее одного, и, по примеру большинства курортников, проводил день где-нибудь вне номера, в читальне или курительной комнате, в коридорах, в курзале, в ресторане. Ночью же без помех спал. Но я одержим неуемной, безрассудной, изматывающей страстью просиживать днем по многу часов в одиночестве за письменным столом, напряженно думать, напряженно писать, часто лишь для того, чтобы затем уничтожить все написанное; а ночью, хоть я только и мечтаю уснуть, засыпание для меня дело сложное, полудремота длится часами, да и сон очень некрепок, очень легок и тонок, достаточно дуновения, чтобы его оборвать. И как бы я к десяти или одиннадцати часам ни уставал и как бы меня ни клонило ко сну, ничего не поможет, все равно я не смогу спать, если рядом голландцы принимают у себя гостей. И пока я, измученный, томлюсь, дожидаясь полуночи, дожидаясь, когда приезжий из Гааги, может быть, дозволит мне уснуть, от ожидания, прислушивания, мыслей о завтрашней работе я уже разогнал сон и настолько взвинчен, что проходит большая часть отпущенных мне шести часов отдыха, прежде чем я в конце концов ненадолго засыпаю.

Надо ли особо объяснять, что я прекрасно сознаю всю необоснованность своих претензий к голландцу – дать мне возможность выспаться? Надо ли говорить, что я прекрасно знаю, что не он виноват в моем плохом сне и в моих интеллектуальных пристрастиях, а лишь я один? Ведь пишу я свои заметки из Бадена не затем, чтобы кого-либо упрекать или себя выгораживать, а чтобы запечатлеть наблюдения, пусть даже нелепо преломленные наблюдения психопата. Другого, несравненно более запутанного вопроса о правомерности психопатии, этого страшного и ошеломляющего вопроса о том, не достойнее ли, благороднее, правильнее при известных исторических и духовных обстоятельствах сделаться психопатом, нежели, жертвуя всеми идеалами, приспосабливаться к этим историческим обстоятельствам, – этого трудного вопроса, вопроса всех независимых умов со времен Ницше, я здесь касаться не стану; он и без того является темой почти всех моих трудов.

По изложенным выше причинам голландец сделался для меня настоящей проблемой. Мне не совсем ясно почему, и в мыслях и на словах, я всегда имею дело только с голландцем в единственном числе. Ведь это чета, их же двое. То ли я из инстинктивной галантности терпимее отношусь к жене, чем к мужу, то ли голос и тяжелые шаги мужчины в самом деле особенно меня раздражают, так или иначе, мучают меня не «они», а мучает именно «он», голландец. Отчасти же то, что я в своем чувстве ненависти инстинктивно обхожу женщину и мифологизирую мужчину, обращая его в своего врага и антипода, определяется весьма глубокими, стихийными импульсами: голландец, мужчина с крепким здоровьем, преуспевающим видом, внушительной осанкой и тугим кошельком, для меня, аутсайдера, по самому типу своему враждебен.

Это господин лет сорока трех, среднего роста, крепкого, коренастого сложения, производящий впечатление здоровья и нормальности. Лицо и фигура жирноваты и округлы, впрочем, не настолько, чтобы привлекать внимание. Тяжелые веки, крупная мощная голова, кажущаяся массивной и придавливающая фигуру, оттого что посажена на коротковатую шею, которую сразу и не разглядишь. Хотя двигается голландец размеренно и у него отличные манеры, здоровье и вес придают, к сожалению, его движениям и шагам нежелательную для его соседей грузность и громкость. Голос у него низкий и ровный, почти не меняющийся ни в тональности, ни в силе, и весь облик его, если подойти беспристрастно, вызывает ощущение солидности, надежности, успокоителен и скорее симпатичен. Несколько беспокоит то, что он склонен к легкой простуде (как, впрочем, все курортники в Бадене) и часто громко кашляет и чихает, выражая и в этих звуках свойственную ему мощь и избыток сил.

Так этот вот господин из Гааги, на свое несчастье, оказался моим соседом, днем – враг, бич и гонитель моих литературных трудов, а часть ночи – враг и гонитель моего сна. Конечно, не каждый день воспринимал я его существование как бремя и кару. Выпадали теплые и солнечные дни, когда мне удавалось работать на воле; укрывшись за кустами в гостиничном саду, с папкой на коленях, я строчил страницу за страницей, думал свои думы, предавался мечтам или с наслаждением читал любимого Жан Поля. Но в холодные и дождливые дни, а таких было предостаточно, я на целый день оказывался бок о бок с врагом; и в то время как я за письменным столом безмолвно и напряженно склонялся над работой, голландец за стенкой топал взад и вперед, лил в умывальнике воду, обхаркивал всю раковину, бросался в кресло, переговаривался с женой, хохотал с ней над анекдотом, принимал знакомых. Для меня это зачастую были очень трудные часы. Правда, у меня имелось могущественнейшее подспорье, а именно – моя работа. Я никакой не героический труженик и не заслуживаю наград за прилежание, но уж если я в какой-то степени дал себя увлечь и обворожить возникшему образу или ряду мыслей, если уж, внутренне противясь, поддался искушению и попробовал облечь эти мысли в форму, то ни за что не отступлюсь от задуманного и нет для меня ничего важней. Бывали часы, когда, празднуй вся Голландия карнавал в 64-м номере, меня бы это не тронуло, настолько я был околдован и поглощен оседлавшей меня одинокой, удивительной и опасной игрой-головоломкой; разгорячившись, судорожно сжимая перо, гнался я за своими мыслями, строил фразы, выбирал среди нахлынувших ассоциаций, упорно нащупывал подходящие слова. Читатель, возможно, посмеется, но для нас, пишущих, писание самое азартное, волнующее приключение – плаванье на утлой лодке по бурному морю, одинокий полет сквозь вселенную. Пока ищешь одно-единственное слово, выбирая из трех пришедших на ум, надо слышать и чувствовать всю фразу, которую строишь; пока куешь фразу, пока отрабатываешь избранную конструкцию и стягиваешь болты остова, каким-то таинственным путем всегда ощущать тон и пропорции всей главы, всей книги – какое это захватывающее занятие! Равное напряжение и концентрация мне, по собственному опыту, известны только еще при занятии живописью. Сходство тут полное. Тщательно и точно согласовывать каждый цвет с соседним легко и просто, этому можно научиться и затем сколько душе угодно практиковать. Но, помимо того, постоянно видеть перед собой и принимать в расчет все части картины, даже вовсе еще не написанные и невидимые, ощущать все хитросплетение перекрещивающихся тонов и полутонов – вот что невероятно трудно и редко удается.

Поэтому литературный труд требует от тебя такой концентрации, что при сильном творческом накале вполне мыслимо преодолеть внешние препятствия и помехи. Автор, которому кажется, будто он может работать только за удобным столом, при хорошем освещении, привычными письменными принадлежностями, на особой бумаге и т. п., мне подозрителен. Разумеется, инстинктивно ищешь всякие внешние удобства и облегчения, но если их нет, обходишься и без них. Так что мне частенько удавалось пером проложить расстояние или воздвигнуть глухую стену между собой и 64-м номером, позволявшие мне час-другой продуктивно поработать. Но едва я начинал уставать, чему немало способствовало постоянное недосыпание, помехи вновь возникали.

Много хуже, чем с работой, обстояло дело со сном. Я не намерен тут излагать свою чисто психологически обосновываемую теорию бессонницы. Скажу лишь, что временный иммунитет к Голландии, то отключение от 64-го номера, которое с помощью окрыляющих сил мне порой удавалось достичь в работе, не распространялось на мои попытки уснуть.

Страдающий бессонницей, если она преследует его длительное время, подобно большинству людей в состоянии нервной перегрузки, начинает испытывать отвращение, ненависть, даже кровожадность равно как к себе, так и к ближайшему своему окружению. А поскольку ближайшее окружение для меня представляла Голландия, то в бессонные ночи во мне постепенно накапливалось отвращение, злоба и ненависть к голландцу, которые не могли рассеяться за день, так как помехи и раздражение не прекращались и тут. Бывало, лежа по вине голландца без сна, чувствуя, что меня бьет лихорадка от переутомления и неутоленной жажды покоя, и прислушиваясь к самоуверенным, твердым, солидным шагам соседа, к его самоуверенным, бравым движениям, к мощным раскатам его голоса, я преисполнялся достаточно-таки острой ненавистью к нему.

Все же и в такой ситуации я всегда до известной степени сознавал всю абсурдность своей ненависти, сохранял способность в какой-то миг над ней посмеяться и тем самым ее притупить. Совсем уж плохо стало, когда эта, по сути дела, безличная ненависть, направленная только на лишавшие меня сна помехи, на собственную нервозность, на неплотную дверь, со дня на день стала все меньше поддаваться нейтрализации и разделению, постепенно становясь все более слепой, все более односторонней и личной. Я мог сколько угодно себе напоминать и доказывать личную непричастность голландца – под конец ничего уже не помогало. Я попросту его ненавидел, и совсем не только в те минуты, когда он мне действительно мешал, когда среди ночи его громкие шаги, разговоры, смех, может, и в самом деле были бесцеремонны. Нет, я ненавидел его теперь по-настоящему, той настоящей, примитивной, глупой ненавистью, какой незадачливый мелкий лавочник-христианин ненавидит евреев, той глупой, животной, бессмысленной и в основе своей трусливой или завистливой разновидностью ненависти, которую я постоянно осуждаю в других, которая отравляет политику, деловую и общественную жизнь и на какую я никак не считал себя способным. Я ненавидел уже не только его кашель, его голос, а его самого, всего реального человека, и когда, веселый и ничего не подозревающий, он встречался мне днем, это была для меня встреча с заведомым врагом и негодяем, всей моей философии хватало лишь на то, чтобы не давать волю своим чувствам. Его гладкое, улыбающееся лицо, толстые веки, толстые улыбающиеся губы, брюшко, обтянутое модным жилетом, его походка и манера держаться, все вместе было мне противно и ненавистно, а всего больше я ненавидел бесчисленные свидетельства его силы, здоровья и несокрушимости, его смех, благодушие, энергию движений, лениво-превосходительный взгляд, все эти свидетельства его биологического и социального превосходства. Конечно, легко быть здоровым и благодушным, легко разыгрывать из себя добряка, если днем и ночью живешь за счет сна и сил других людей, если днем и ночью пользуешься деликатностью, молчанием и выдержкой своих соседей, а сам без стыда и совести, когда вздумается, шумишь днем и ночью, сотрясая воздух и весь дом звуками и вибрациями. Чтоб его черти съели, этого господина из Голландии! Тут мне смутно представлялся Летучий голландец[6] – не был ли он тоже проклятым злодеем и мучителем? Но особенно припоминался мне голландец, которого изобразил когда-то писатель Мультатули[7], тот тучный сибарит и накопитель, чье богатство и сытое добродушие зиждилось на высасывании последнего сока из малайцев. Молодец, Мультатули!

Друзья, которым лучше известны мои чувства и образ мыслей, мои верования и взгляды, могут себе представить, как я страдал в этом недостойном положении, как должна была меня тревожить и мучить такая непроизвольная, всем сердцем отвергаемая мною ненависть к невинному – причем не из-за невиновности моего «врага» и несправедливости моего к нему отношения, но прежде всего из-за нелепости собственного образа действий, из-за глубокого, принципиального противоречия между моим реальным поведением и всем тем, что утверждали мой разум, мои убеждения, моя вера. Ведь самая глубокая моя вера, самое священное для меня убеждение заключается в единстве, в божественном единстве вселенной, все страдания, все зло происходит лишь из-за того, что мы, каждый в отдельности, перестали воспринимать себя как неразрывные части целого, что наше «я» преувеличивает свое значение. Много в своей жизни я страдал, много сотворил дурного, много натерпелся по собственной вине тяжелого и горького, но всегда и неизменно мне удавалось спастись, забыть свое «я» и поступиться им, почувствовать единство, признать иллюзией разлад между внутренним и внешним, между «я» и миром и с закрытыми глазами смиренно раствориться в единстве. Легко мне это никогда не давалось, меньше всего я гожусь в святые, и все же всегда и неизменно повторялось со мной чудо, которому христианские теологи дали прекрасное имя «благодати» – божественное состояние умиротворенности, непротивления, добровольного приятия, являющегося не чем иным, как христианским самоотрешением или индусским осознанием единства. И вот – увы и ах! – я опять оказался вне всякого единства, стал разобщенным, страдающим, ненавидящим, враждующим «я». Конечно, имелись и такие, я и тут не был одинок, существовало множество людей, вся жизнь которых была постоянной борьбой, воинственным самоутверждением своего «я» в противовес окружающему миру и которым мысль об единстве, любви и гармонии неведома и чужда, показалась бы глупостью и слабостью, да что там, вся практическая общепризнанная религия современного человека состоит именно в возвеличении своего «я» и его борьбы. Но хорошо себя чувствовать при таком выпячивании своего «я» и борьбе за него способны разве что натуры примитивные, сильные, нетронутые первобытные существа, тогда как знающим, через страданье прозревшим, через страданье одухотворившимся не дано найти в этой борьбе счастья, для них счастье мыслимо лишь в забвении себя, в ощущении единства. Эх, хорошо простакам, которые могут любить себя и ненавидеть своих врагов, хорошо патриотам, которым нет нужды сомневаться в себе, потому что сами они-де ни на столечко не виноваты в бедствиях и нищете своей страны, а, конечно же, только французы, или русские, или евреи, все равно кто, но всегда кто-то другой, всегда «враг»! Может, люди эти, девять десятых живущих на земле, в самом деле счастливы в своей варварской первобытной религии, может, им на зависть легко и весело живется в их панцире глупости или на редкость изобретательного умоненавистничества – хоть и это весьма сомнительно, ибо где взять общее мерило для счастья тех людей и моего собственного, для их и моего страданий?

Долгую, мучительно долгую ночь провел я в таких размышлениях. Жертва голландца, который рядом кашлял, харкал и топал взад и вперед по комнате, я лежал потный и изнемогающий в постели, глаза у меня ломило от долгого чтения (а что другое мне оставалось делать?), и я сознавал: довольно, надо немедленно положить конец этому состоянию, этой муке и позору. Но едва эта ясность, это убеждение или решение, озарила меня с холодной беспощадностью утреннего света, едва в душе ясно и твердо определилось: «Это нужно теперь же до конца выстрадать и разрешить», как поначалу выплыли обычные глупые фантазии, хорошо знакомые всякому нервному человеку в особо мучительные минуты. Лишь два пути, как казалось, могли вывести меня из моего жалкого состояния, и один из них мне предстояло избрать: либо покончить с собой, либо объясниться с голландцем, взять его за горло и победить. (Он тут как раз снова принялся внушительно кашлять.) Обе идеи были прекрасны и спасительны, хоть и несколько ребячливы. Прекрасна была мысль покончить с собой одним из общепринятых способов, которые не раз прикидываешь, с характерным для всех самоубийц ребячливым чувством: «Вот я себе сейчас горло перережу, вам же будет хуже!» Но прекрасна была и другая картина – разделаться не с собой, а с голландцем, задушить его или пристрелить и, оставшись в живых, восторжествовать над его грубым, неодухотворенным жизнелюбием.

Эти наивные фантазии уничтожения себя или своего врага скоро, впрочем, иссякли. Можно было какое-то время себя ими тешить, искать прибежище в картинах желаемого, которые, однако, быстро блекли и теряли свою привлекательность, ибо после краткого блуждания по такому лабиринту желание утрачивало силу, и я должен был признаться в том, что оно было лишь данью мгновенной экзальтации и что ни своей смерти, ни смерти голландца я на самом деле всерьез не желал. Его удаление отсюда вполне бы меня удовлетворило. Тогда я попытался облечь это удаление в конкретные образы, зажег свет, достал из ящика ночного стола железнодорожный справочник и не поленился составить для голландца безукоризненно расписанный маршрут, согласно которому ему завтра же чуть свет надлежало отсюда отбыть и возможно быстрее очутиться у себя на родине. Занятие это доставило мне некоторое удовольствие: я представлял себе, как голландец в холодной предрассветной тьме встает, видел и слышал, как он в последний раз совершает в 64-м номере утренний туалет, обувается, захлопывает за собой дверь, видел, как, поеживаясь, он едет на вокзал и отбывает, видел, как в восемь утра он в Базеле ругается с французскими таможенниками, и чем дальше я мысленно его спроваживал, тем легче мне становилось на душе. Однако уже в Париже воображение мне отказало, и еще задолго до того, как я доставил голубчика на голландскую границу, вся картина рассыпалась на части.

Все это было игрой, забавой. Так дешево и просто мне не одолеть врага – врага во мне самом. Ведь дело заключалось не в том вовсе, чтобы как-то отомстить голландцу, а в том, чтобы найти осмысленную и достойную меня позицию по отношению к нему. Задача была ясна: я должен побороть свою бессмысленную ненависть, должен полюбить голландца. Тогда, сколько бы он ни харкал и ни гремел, превосходство будет на моей стороне, я буду неуязвим. Если мне удастся его полюбить, ему уже не поможет никакое здоровье, никакая его энергия, тогда он в моей власти, тогда его образ не вступит в противоречие с моей идеей единства. Цель достойная, так за дело, надо с толком использовать бессонную ночь!

Задача была столь же простой, сколь и сложной, и я действительно потратил почти всю ночь на то, чтобы ее разрешить. Голландца надо было преобразить, переработать, из объекта моей ненависти, из источника моих страданий пересоздать, переплавить его в объект моей любви, участия, братских моих чувств. Не удастся мне это, не найду я в себе нужного для такой переплавки внутреннего жара, тогда я пропал, тогда голландец по-прежнему будет стоять у меня поперек горла, и я еще много дней и ночей буду давиться этой костью. То, что мне предстояло сделать, было всего лишь выполнением чудесной заповеди «любите врагов ваших». Я уже давно привык воспринимать все эти удивительно покоряющие евангельские речения не просто как мораль, как приказание, как «ты должен», а как дружеские советы истинного мудреца, который подмаргивает нам: «А ты хоть разик попробуй точно выполнить эту заповедь, увидишь, как тебе станет легко». Я понимал, что в этих словах заключено не только высшее из моральных требований, но и высшее и мудрейшее учение о душевном благополучии и что вся евангельская теория любви, помимо всех прочих ее значений, имеет значение и прекрасно продуманной душевной терапии. В данном случае это было совершенно очевидно, самый неискушенный психоаналитик, только что со студенческой скамьи, мог бы подтвердить, что между мной и спасением стояло единственное еще не выполненное требование – возлюбить врага своего.

Так вот, я преуспел, он не остался стоять у меня костью в горле, он был переплавлен. Но далось мне это нелегко, стоило больших усилий и труда, стоило двух-трех ночных часов огромного душевного напряжения. Но дело было сделано.

Начал я с того, что возможно яснее и отчетливее вызвал в душе пугающий образ голландца, вплоть до рук и каждого пальца на руке, вплоть до ботинок, бровей, каждой морщинки на висках, пока явственно не увидел его всего, внутренне полностью не овладел им и волен был заставить его ходить, сидеть, спать. Я представлял его себе утром чистящим зубы и вечером засыпающим в постели, видел, как у него устало смыкаются веки, видел, как вяло клонится шея и голова падает на подушку. Пожалуй, с час пришлось мне для этого с ним провозиться. Но я многого достиг. Полюбить что-то означает для писателя – вобрать в себя, в свою фантазию, греть и лелеять там, играя, поворачивать туда и сюда, вложить частицу собственной души, оживить собственным дыханием. Так я и поступил со своим врагом, покуда им не овладел и он не вошел в меня. Если б не его коротковатая шея, ничего бы, вероятно, не получилось, но меня выручила шея. Я мог сколько угодно одевать и раздевать голландца, совать его в шорты или сюртук, в байдарку или за обеденный стол, делать из него солдата, короля, нищего, раба, старика или ребенка, в любом, даже в самом измененном облике у него сохранялась короткая шея и несколько выпученные глаза. Эти признаки были его слабым местом, тут и следовало его атаковать. Долго не удавалось мне скинуть голландцу годы, увидеть его молодым супругом, увидеть женихом, студентом и школьником. Но когда мне наконец удалось превратить его в маленького мальчика – шея его впервые пробудила во мне участие. Через жалость и сострадание нашел он путь к моему сердцу – достаточно мне было увидеть, как у крепкого подвижного мальчика, к великой тревоге родителей, обнаружились первые признаки предрасположения к одышке. По тому же пути жалости и сострадания двинулся я дальше, и тогда не потребовалось особого искусства, чтобы набросать себе также будущие годы и ступени. А когда я достиг того, что наконец увидел, как постаревшего на десять лет беднягу хватил первый удар, то все в нем вдруг стало трогательно взывать ко мне: толстые губы, тяжелые веки, невыразительный голос – все заговорило в его пользу, и еще прежде, чем голландца в неуемной моей фантазии настигла воображаемая кончина, его человеческое естество, его слабость, неизбежная смерть стали мне до того по-братски близки, что я давно уже перестал питать к нему какое-либо зло. Тут я обрадовался, закрыл ему навеки глаза, смежил свои собственные, потому что уже светало, и, вконец разбитый долгими ночными муками творчества, я, как бледная тень, маячил над подушками.

На следующий день и в следующую ночь мне неоднократно представлялся случай убедиться в своей победе над Голландией. Сосед мог смеяться или кашлять, как угодно щеголять своим здоровьем, как угодно громко расхаживать по комнате, мог двигать стульями или отпускать шутки – меня уже ничто не выводило из равновесия. Днем я довольно сносно работал, а ночью довольно сносно спал.

Я торжествовал, но торжество мое длилось недолго. На вторые сутки после победоносной ночи голландец внезапно уехал, тем самым вновь одержав надо мной победу и оставив меня, как ни странно, даже несколько разочарованным, ибо моя трудно завоеванная любовь и неуязвимость не находили уже себе применения. Отъезд его, о котором я прежде страстно мечтал, чуть ли не огорчил меня.

Вместо него в 64-м номере поселилась маленькая, серенькая дама, опиравшаяся на палку с резиновым наконечником, впрочем, эту даму я редко когда видел или слышал. Идеальная соседка, она никогда мне не мешала, никогда не возбуждала во мне злобы и ненависти. Но теперь, задним числом, могу признаться. С неделю, а то и больше, новое соседство несло мне одно разочарование, я предпочел бы, чтобы за стеной вновь жил голландец, тот, кого я наконец оказался способен любить.

Уныние

Когда я сейчас думаю об оптимизме первых своих дней в Бадене, о тогдашних своих детски радужных надеждах, наивном доверии к здешнему водолечению и тем более о почти фривольном самообольщении и мальчишеском тщеславии, с какими я себя тогда почитал сравнительно молодым и бодрым, вполне обнадеживающим легким больным; когда я вспоминаю все это игриво-легкомысленное настроение тех первых дней, свою примитивно-дикарскую веру в Баден, в безобидность и излечимость своего ишиаса, свою веру в теплые источники, в курортного врача, в диатермию и кварцевую лампу – тогда я лишь с трудом удерживаюсь от искушения подойти к зеркалу и показать себе язык. Боже ты мой, и как же рассыпались эти иллюзии, как угасли эти надежды, что осталось от того стройного, эластичного, благожелательно улыбающегося приезжего, который, играя ротанговой тросточкой и любуясь самим собой, пританцовывая, спускался по Баденштрассе! Что же я был за дурак набитый! Более того, что осталось от столь оптимистичной, лакированной, приспособленческой, светской философии, которой я тогда играл и рисовался не хуже, чем своей ротанговой тростью!

Правда, трость пока какой была, такой и осталась. Не далее как вчера я с возмущением отверг предложение банщика насадить на мою изящную тросточку проклятый резиновый наконечник. Но кто поручится, что я не приму это предложение, если мне его повторят завтра?

У меня жуткие боли, и не только при ходьбе, я и сидеть не в состоянии, так что с третьего дня все больше лежу. Когда я утром вылезаю из ванны, две крохотные каменные ступеньки доставляют мне немало трудов – пыхтя и обливаясь потом, я подтягиваюсь за перила вверх, едва нахожу силы накинуть на себя купальную простыню и надолго поникаю на стуле. Надевание ночных туфель и халата стало ненавистной, тяжкой обязанностью, путь до серного источника, затем от источника к лифту и от лифта к спальне – кропотливейшим делом, нескончаемым, мучительным путешествием. Я пользуюсь в свое утреннее путешествие всеми доступными мне подсобными средствами, цепляюсь за банщика, за дверные косяки, за перила, держусь за стенки и, пренебрегая всякой эстетикой, двигаю ногами и ворочаю тазом в той же тяжеловесно-обреченной, полуплавающей манере, что была с насмешливым сочувствием подмечена мною когда-то (о, как бесконечно давно это было!) у старой дамы, которую я счел возможным сравнить с морской львицей. Если когда-либо фривольная шутка оборачивалась против самого шутника, но тут, без сомнения, это имело место.

Утром, когда я сижу на краю кровати, страшась болезненной задачи – нагнуться за ночными туфлями, или, смертельно усталый после ванны, оседаю в полудремоте на стуле, память подсказывает мне, что еще недавно, еще несколько недель назад, я, бывало, по утрам, едва вскочив с постели, энергично и точно выполнял дыхательные упражнения, расширял грудную клетку, доской втягивал живот и, уверенно и ритмично, как из гобоя, выпускал набранный в легкие воздух. Вероятно, это правда, но сейчас трудно поверить, что я когда-то мог на прямых ногах, не сгибая колен, подолгу пружинить на носках, медленно и низко приседать и выполнять всякие другие сложные гимнастические штуки!

Правда, меня в самом начале курса сразу же предупредили, что подобные обострения возможны, что ванны очень утомляют и у многих пациентов во время лечения боли сперва даже усиливаются. Ну что ж, кивал я. Но что усталость будет такой ужасной, боли настолько сильными и гнетущими, этого я никак не предполагал. Всего за неделю я превратился в дряхлого старика, рассиживающего в доме или на скамейке в саду, лишь с трудом встающего опять на ноги, неспособного уже подняться по лестнице и вынужденного прибегать к помощи боя, чтобы войти и выйти из кабинки лифта.

Внешний мир тоже припас мне возможные разочарования. Совсем рядом, в Цюрихе, живет много моих близких друзей, и они знают, что я болен и нахожусь здесь на лечении, двое даже твердо обещали меня проведать, когда я по пути сюда навестил их. А приехать – никто не приехал и, конечно, не приедет; что я на это рассчитывал и заранее радовался, опять-таки следует приписать моей неистребимой ребячливости. Нет, разумеется, они не приедут, я же знаю, как они заняты, все эти бедные, загнанные люди, и как поздно они почти ежедневно ложатся спать по возвращении из театра, ресторана, гостей; глупо было с моей стороны об этом не подумать и, как малое дитя, легковерно ожидать, что им доставит Бог весть какое удовольствие навестить меня, больного, скучного старика. Но я всегда предполагаю самое невероятное, жду самого несбыточного; едва познакомлюсь с человеком и найду его симпатичным, как уже приписываю ему все достоинства, мало того, требую их от него и бываю разочарован и огорчен, если мои ожидания не оправдываются. Так получилось у меня и с довольно красивой молодой дамой в нашей гостинице, с которой я несколько раз беседовал и которая мне очень понравилась. Правда, когда в качестве любимых своих книг она перечислила мне несколько пошлейших развлекательных романов, я на миг смутился, но тут же сказал себе, что я, специалист и знаток в вопросах литературы, не вправе предполагать в других подобной же осведомленности и понимания в этой области. Я проглотил книжные заглавия, осудил себя самого и продолжал ожидать от дамы лишь самых прекрасных и благородных слов и поступков. А вчера вечером в гостиной она совершила убийство! Такая милая, приятная, даже красивая дама, женщина, которая, уж конечно, в моем присутствии никогда бы не ударила ребенка и не стала мучить животное, усевшись за рояль, с ясным челом и невинными глазами, в моем присутствии, неумелыми, но сильными руками изнасиловала и прикончила прелестнейший менуэт восемнадцатого века! Я пришел в ужас, сидел подавленный, красный от стыда, но никому и в голову не пришло, что случилось что-то дурное, я был одинок в своих нелепых претензиях. О, как тосковал я по привычному одиночеству, по своей берлоге, которую мне вообще не следовало бы покидать, где хоть достаточно бед и страданий, но зато нет роялей, нет литературных разговоров, нет моих культурных ближних!

Да и все это лечение, весь этот Баден – до чего они мне опостылели. Большинство постояльцев нашей гостиницы, как мне известно, в Бадене не впервые, многие приезжают на здешние воды в шестой, а то и в десятый раз, и, по теории вероятностей, со мной будет то же, что и с ними, что и со всеми больными обменом веществ: болезнь от года к году будет прогрессировать, и надежда на выздоровление сменится более скромной надеждой – ежегодными поездками в Баден хоть на время получать какое-то облегчение. Правда, врач по-прежнему тверд в своих заверениях, но ведь такова уж его профессия, а что мы, пациенты, внешне хорошо выглядим и производим впечатление цветущего здоровья, то этому – в отношении объема – способствует роскошная пища, а в цветовом – кварцевая лампа, придающая нам декоративный загар, так что нас легко принять за только что спустившихся с гор альпинистов.

Вдобавок еще морально опускаешься в этой ленивой и расслабляющей курортной атмосфере. Те немногие добрые спартанские привычки, которые я прививал себе на протяжении многих лет, дыхательные упражнения и гимнастика, умеренность в еде, пошли прахом, причем с прямого благословения врача; точно так же почти вовсе угасло мое первоначальное намерение наблюдать и работать. Не то чтобы я сожалел об этой Psychologia balnearia, напротив, она с самого начала не являлась опусом, целеустремленной попыткой создать художественное произведение, а всего лишь занятием, маленькой ежедневной тренировкой для глаза и руки. Но и тут возобладала лень, я потребляю ныне мало чернил. Если б не победа над голландцем, которая тоже далась мне несоразмерно тяжело, я вынужден был бы прямо-таки констатировать застой и загнивание. И в некоторых отношениях мне ничего другого и не остается. Прежде всего мною овладели вялость, унылая лень, удерживающие меня от всего доброго и полезного, а именно от всякого, даже ничтожного, физического усилия. Я едва могу принудить себя совершить краткую прогулку, а после еды, так же как и после ванны и процедур, часами валяюсь в постели и в шезлонге; что же касается моего душевного состояния, то о нем я составлю себе более точное представление позднее, когда перечитаю когда-нибудь эти дурацкие заметки, над которыми, не полностью еще утратив чувство долга, время от времени просиживаю час-другой. Я весь сплошная вялость, тупая скука, сонливая лень.

Однако мне не миновать еще более постыдного признания. Что меня не тянет ни работать, ни думать, ни даже читать, что я духовно и физически утратил всякую бодрость и энергию – уже само по себе достаточно плохо, но есть нечто и похуже. Я начал входить во вкус именно самой что ни на есть поверхностной и оглупляющей, пустой и порочной стороны нашей праздной курортной жизни. За обедом, например, я съедаю все подаваемые нам деликатесы отнюдь уже не просто так, шутки ради, с ощущением внутреннего превосходства или по меньшей мере с иронией, как было поначалу, – нет, я ем, я жру, хотя давно забыл, что такое голод, расправляюсь со всем изысканным длиннейшим меню дважды в день с невоздержанной тупой прожорливостью скучающего человека, жирного, равнодушного буржуа, как правило, пью к ужину вино, а перед сном взял себе в привычку опоражнивать бутылочку пива, от которого почти двадцать лет назад совершенно отказался. Вначале я принимал пиво в качестве снотворного, мне его рекомендовали, но вот уже много дней пью его чисто по привычке и невоздержанности. Просто диву даешься, до чего быстро усваивается все дурное и неразумное и до чего легко превратиться в разленившегося пса и жирного борова – чревоугодника!

Но мои порочные наклонности отнюдь не ограничиваются обжорством и выпивкой, ничегонеделанием и лежанием на боку. Рука об руку с физической изнеженностью и ленью идет и духовная. То, что я никак не считал возможным, произошло: я не просто избегаю в духовной сфере всех трудных, неровных и опасных путей, но и в духовной сфере лениво и прожорливо ищу те самые пошлые, извращенные, идиотски помпезные и бессодержательные развлечения, каких всегда избегал и которые ненавидел и за пристрастие к которым постоянно обвинял и презирал буржуа, и особенно горожанина, наше время, да и всю нашу цивилизацию. Я теперь настолько приблизился к среднему уровню курортника, что не только не ненавижу и не избегаю этих развлечений, а сам ищу их и в них участвую. Еще немного, и я начну читать списки приезжих на воды (из всех времяпрепровождений пациентов последнее для меня самое загадочное), буду часами обсуждать с фрау Мюллер ее ревматизм и все виды помогающих от этой болезни травяных настоев, буду посылать друзьям открытки с новобрачными или отважными людьми-бураками.

Теперь я часто посещаю концерты в курзале – долгое время я старательно их избегал, – сижу, как и все остальные, на стуле, слушаю, как течет и течет легкая музыка, и с удовольствием ощущаю, как с ней, слышимо и ощутимо, протекает отрезок времени, отрезок того самого времени, которого у нас, курортников, в таком избытке. Подчас меня завлекает и околдовывает сама музыка, чисто чувственное воздействие нескольких хорошо звучащих инструментов, причем ни характер, ни содержание исполняемых вещей вовсе не доходит до моего сознания. Пустые пьески, весь стиль и почерк которых всегда вызывал во мне отвращение, я теперь безропотно выслушиваю до конца. Я сижу четверть, а то и полчаса, усталый и обмякший, среди толпы других скучающих людей, тоже слушаю, как течет время, тоже делаю скучающее лицо, тоже бездумно почесываю себе шею или затылок, упираю подбородок в набалдашник тросточки или зеваю, и лишь в отдельные мгновения душа моя испуганно и непокорно вздрагивает, будто пойманный степной хищник, внезапно пробудившийся в неволе, но вскоре вновь погружается в дремоту, и спит, и грезит дальше, подспудно, без меня, потому что я отделился от души с тех пор, как рассиживаю на этих концертных стульях.

И лишь теперь, когда я сам целиком и полностью сделался частью толпы, средним курортником, скучающим, усталым обывателем, лишь теперь я сознаю, как смехотворно и легкомысленно было на первых страницах этих заметок разыгрывать из себя нормального представителя этого мира и этой психологии. Я иронизировал, и лишь теперь, когда в самом деле принадлежу к этому нормированному, обезличенному миру повседневности, когда без души сижу в зале, вкушая легкую музыку, как кушают чай или пильзенское пиво, лишь теперь я снова целиком и полностью сознаю, как сильно, как люто ненавижу этот мир. Ибо сейчас я ненавижу, презираю и высмеиваю в нем не что иное, как самого себя. Нет, быть заодно с этим миром, к нему принадлежать, пользоваться в нем признанием и чувствовать себя хорошо – сейчас я это ощущаю всеми фибрами своего существа – не для меня, заказано мне, есть грех против всего доброго и святого, что мне известно и участвовать в чем для меня счастье. И лишь потому, лишь из-за того, что я сейчас совершаю этот грех, из-за того, что я заодно с этим миром и его приемлю, мне сейчас так тошно! И все же я ничего не предпринимаю, инертность сильнее сознания, жирное, ленивое брюхо сильнее робко скулящей души.

Теперь я иногда позволяю другим постояльцам гостиницы втянуть меня в разговор; мы задерживаемся после трапезы где-нибудь в коридоре и высказываем совершенно одинаковые мнения о положении в политике и на бирже, о погоде и лечении, а также о житейской философии и семейных заботах. Что молодежь, как ни верти, нуждается в авторитетах и очень даже иногда полезно столкнуться с трудностями и проглотить горькую пилюлю, и еще много такого, с чем я заранее охотно соглашаюсь и чему с желудком, набитым хорошей пищей, выражаю полное свое одобрение. Время от времени душа вздрагивает, слово во рту оборачивается желчью, и я вынужден поспешно и бесцеремонно спасаться бегством, ища уединения (о, как трудно его здесь найти!), но в общем и целом я повинен и в этом преступлении против духа, грешу глупой, пустой болтовней, ленивым, бездумным поддакиванием.

Другое развлечение, к которому я здесь стал привыкать, – это кинематограф. Я провел несколько вечеров в кино, и если в первый раз пошел туда лишь затем, чтобы как-то уединиться, избежать докучливых разговоров и вырваться из-под наваждения голландца, то во второй отправился туда уже ради удовольствия, ради рассеяния (вот я и приучился к словечку «рассеяние», раньше вовсе отсутствовавшему в моем лексиконе!). Я был там неоднократно и, совращенный соблазнительной для глаз сменой картин, утратив всякую разборчивость, не только безропотно мирился с самым возмутительным и неряшливо состряпанным суррогатом искусства и псевдодраматизмом, наряду с ужасающей музыкой, но терпел и зловредную, как физически, так и духовно, атмосферу зрительного зала. Я начинаю все терпеть, проглатываю все, даже самое глупое, самое безобразное. Я часами сидел на бесконечно длинном фильме, и мне показывали императрицу Древнего мира, вкупе с театром, цирковой ареной, храмом, вкупе с гладиаторами и львами, святыми и евнухами, и я терпел, когда высочайшие ценности и символы, трон и скипетр, мантия и ореол святого, крест и держава, наряду со всеми вообразимыми и невообразимыми свойствами и состояниями человеческой души, с сотнями людей и зверей валились в одну кучу и выставлялись напоказ ради никчемной цели и все это само по себе нелепое зрелище, обесцененное длиннейшими идиотскими титрами, отравленное ложным драматизмом и униженное бессердечной и безголовой публикой (в том числе и мной), превращалось в балаган. Минутами это было просто ужасно, и не раз я готов был убежать, но ишиатикам не так-то легко бегать, я остался и досмотрел эту пошлятину до конца и, вероятно, завтра или послезавтра снова отправлюсь в тот же самый зал. Несправедливо было бы отрицать, что я видел в кино также и прелестные вещи, в частности обаятельнейшего французского акробата и юмориста, чьим находкам могли бы позавидовать большинство писателей. Если я что обвиняю, если что вызывает у меня досаду и отвращение, так это не кино, а единственно я сам, его посетитель. Кто заставляет меня туда ходить, выносить отвратительную музыку, читать идиотские титры, слышать гогот своих более простодушных братьев? В упомянутом выше боевике я видел, как волокли по песку окоченелые трупы целой дюжины красавцев львов, которых мы всего две минуты перед тем видели живыми, и слышал, как половина зала встретила это гнусное и печальное зрелище громким хохотом! Неужели в здешних термальных водах содержится нечто такое, какая-нибудь соль, кислота, известь, нечто нивелирующее человека, тормозящее в нем все высокое, благородное, ценное и, напротив, стимулирующее низменное и пошлое? Что ж, склоняюсь и стыжусь, а на будущее, ко времени возвращения в свою степь, даю себе несколько обетов.

Кончается ли на этом перечень моих дурных привычек и благоприобретенных пороков? Нет, еще не кончается. Я приобщился также к азартным играм, неоднократно с удовольствием и увлечением играл за зеленым столом и развлекался у автомата, которому через маленькие отверстия даешь заглатывать серебряные франки. К сожалению, играть по-настоящему я не могу, для этого у меня мало денег, но что мне по карману, я все же всадил туда, и дважды мне посчастливилось играть целый час кряду и в конечном итоге потерять не более одного-двух франков. Разумеется, это не были переживания настоящего игрока, но все же я и тут, так сказать, нюхнул пороху и должен признаться: игра доставила мне большое удовольствие. Должен также признаться, что не испытывал при этом никаких моральных угрызений, как на концертах, при разговорах с курортниками и знакомстве с кинольвами, напротив, предосудительный и антибуржуазный душок данного порока мне весьма нравился, и я искренне сожалею, что не могу сорвать более солидные куши.

Мои ощущения при игре были примерно следующие: сперва я некоторое время стоял у края зеленого стола, глядя на поля с цифрами и слушая голос человека у рулетки. Цифра, которую выкликал этот человек, избранная катящимся шариком цифра, еще секунду назад слепая и бессмысленная среди множества других, вдруг жарко и светло вспыхивала в голосе человека, в занятой шариком клетке, в ушах и сердцах публики. «Quatre», – называл он, или «cinq», или «trois», и не только в моих ушах и сознании, не только на круглой вогнутой колее шарика вспыхивала цифра, но и на зеленом столе. Когда вышла семерка, чопорно подтянутая черная цифра семь в отведенном ей зеленом поле на секунду празднично засияла, оттеснив в безвестность все остальные цифры, потому что все другие были всего-навсего возможностями, и лишь она стала осуществлением, действительностью. Осуществление возможного, ожидание этого и сопричастность – вот в чем была душа игры. Стоило мне несколько минут понаблюдать и послушать, начать интересоваться игрой, как наступил первый восхитительный и сладостно волнующий миг: выкликнули шесть, и цифра эта меня нисколько не удивила, она возникла так закономерно, так естественно, так реально, словно я ее наверняка ждал, больше того, словно я сам ее выкликнул, ее сделал, ее сотворил. С этой секунды я всей душой принадлежал игре, предугадывал судьбу, чувствовал себя на дружеской ноге со случаем, а это, скажу прямо, блаженное чувство, в нем стержень и магнетическая сила всей игры. Итак, я услышал, как вышла семерка, потом единица, потом восьмерка, не почувствовал себя ни удивленным, ни разочарованным, поверил, что именно эти цифры я и ожидал, и вот уже связь установилась, меня втянуло в поток, и я ему доверился. Теперь я смело оглядывал зеленую гладь стола, читал цифры, и какая-нибудь из них меня притягивала, я слышал, как она тихонько зовет (иногда это были даже две сразу), видел, как она украдкой мне кивает, и ставил свои франки на эту цифру. Если она не выходила, я не огорчался и не разочаровывался, я мог ждать, моя шестерка или девятка непременно еще выскочит. И она выскакивала, во второй или в третий раз она в самом деле выскакивала. Сам момент выигрыша чудесен. Ты воззвал к судьбе и положился на нее, тебе кажется, ты сопричастен великой тайне, у тебя как бы смутное предчувствие, что ты с ней в союзе и в дружбе, – и что же, это правда, это подтверждается, твое робкое, затаенное предположение, твоя маленькая сокровенная мечта вспыхивает, происходит чудо, предчувствие обращается в действительность, твоя цифра избирается всемогущим стеклянным шариком, человек у колеса громко ее выкликает, и крупье бросает тебе веером горсть сверкающих серебряных монет. Это необыкновенно хорошо, это чистое счастье, и дело тут не в деньгах, поскольку пишущий эти строки из всех выигранных франков не сохранил ни единого, рулетка все их вновь поглотила, и тем не менее прекрасные мгновения выигрыша, эти удивительно непосредственные, по-детски цельные и насыщенные осуществления светятся все так же ярко и восхитительно, каждое было сияющей, пышно украшенной рождественской елкой, каждое было чудом, каждое – праздником, причем праздником души, подтверждением, признанием, взлетом сокровеннейшего, глубочайшего жизненного инстинкта. Конечно, можно ощутить ту же радость, то же несказанное счастье на более высоких уровнях, в более благородных и утонченных формах: при озарении глубокой жизненной истиной, в момент внутренней победы над собой и особенно в минуты творчества, в минуту нахождения, блеснувшего наития, торжествующе нащупанной цели в работе художника, все это в более высоких сферах сходно с ощущением выигрыша, подобно образу и отражению. Но как редко переживает такие высокие, божественные минуты даже счастливец, даже талант, как редко зажигается в нас, усталых поздних людях, удовлетворение, насыщающее чувство счастья, которое по силе и великолепию могло бы сравниться с радостными переживаниями детства! За этими-то переживаниями и гонится игрок, пусть с виду его привлекают деньги. Эту райскую птицу радости, ставшую столь редкой в нашей плоской, пресной жизни, он и старается добыть, к ней устремлена пылающая в его взоре страсть.

Теперь игра шла с переменным счастьем, временами мы были с ним едины, я сам сидел в катящемся шарике, выигрывал, и меня ознобом пробирал восхитительный трепет возбужденны. Потом высшая точка была пройдена. В брючном кармане у меня бренчала солидная пригоршня выигранных монет, я раз за разом продолжал ставить, но прежняя уверенность постепенно стала меня покидать, выскочила единица, затем четверка, которых я никак не ждал, явно враждебные и словно бы издевавшиеся надо мной. Я стал неспокоен и боязлив, ставил на цифры, не испытывая никакого смутного предчувствия, долго колебался между четом и нечетом, но, будто по принуждению, продолжал ставить, пока не просадил всех выигранных денег. И не спустя какое-то время, а тут же, еще играя, я ощутил всю глубину сравнения, увидел в игре картину жизни, где происходит буквально то же самое, где необъяснимое, неразумное предчувствие дает нам в руки сильнейшие чары, развязывает могущественнейшие силы и где, когда добрые инстинкты ослабевают, вмешиваются здравый смысл и рассудок, какое-то время лавируют и сопротивляются и в конечном итоге происходит то, что и должно произойти, безо всякого нашего участия и вовсе помимо нас. Переваливший за высшую свою точку и все же неспособный остановиться, ослабевший духом игрок, не руководимый никакой интуицией, никакой глубокой верой, точь-в-точь походит на человека, который, не видя выхода в серьезных жизненных вопросах, вместо того чтобы подождать и закрыть глаза, неизбежно попадает впросак от излишних расчетов, стараний и мудрствований. Вернейшее правило игры за зеленым столом следующее: если видишь, что какой-нибудь усталый и невезучий игрок много раз кряду ставит то на одну, то на другую цифру и затем все-таки отступается – смело ставь на цифру, которую он долго и безуспешно осаждал и, отчаявшись, бросил, она непременно выскочит.

Игра на деньги до странности отличается от всех прочих городских и курортных развлечений. Здесь за зеленым столом и книжек не читают, и не ведут пустопорожних разговоров, и не вяжут чулок, как на концертах и в парке, тут не зевают и не почесывают себе шею, даже ревматики и те не думают здесь садиться, а стоят, подолгу и с трудом, прямо-таки героически стоят на собственных, обычно столь щадимых ногах. Здесь, в игорном зале, не услышишь ни шуток, ни разговоров о своих болезнях или о Пуанкаре[8], тут почти никогда не смеются, обступившая стол толпа зрителей серьезна и разве что перешептывается, приглушенно и торжественно звучит голос помощника крупье, приглушенно и нежно звенят друг о друга монеты на зеленом столе, и уж это одно, это благоговение и относительная сдержанность и достоинство, придает в моих глазах игре неизмеримое преимущество над другими видами развлечений, при которых люди ведут себя так шумно, так развязно и необузданно. Здесь, в игорном зале, царит строгая торжественность и праздничность, посетители входят сюда словно в храм, тихо и несколько робея, говорить решаются лишь шепотом, благоговейно взирают на господина во фраке. А тот ведет себя выше всяких похвал, не как живой человек, а как бесстрастный носитель высокой должности или сана.

Я не стану здесь разбирать психологические причины такого праздничного настроения и прекрасной, благотворной торжественности, поскольку давно отказался от фикции, будто моя Psycholigia balnearia повествует о чьей-либо посторонней, а не моей собственной психике. По-видимому, исполненная достоинства и набожности атмосфера шепчуще-молитвенной святости в игорном зале вызвана просто тем, что здесь дело идет не о музыке, драмах и прочих ребячествах, а о самом важном, любимом и святом в представлении людей – о деньгах. Но, как сказано, я не намерен в это вникать, последнее не входит в мою задачу. Я только отмечаю, что, в противоположность другим публичным увеселениям, здесь, в игорном зале, атмосфера не лишена благочестия. И если, например, в кино публика не очень-то стесняется и словесно, да и всякими иными способами, выражает свое одобрение и неодобрение, здесь даже главный персонаж, игрок, в минуты наисильнейшего, обоснованнейшего и вполне дозволенного волнения, а именно при выигрыше или проигрыше денег, почитает себя обязанным проявлять выдержку и достоинство. Я вижу, как люди, сопровождающие при ежедневной карточной игре потерю несчастных двадцати сантимов взрывами досады, бранью, проклятиями, проигрывают здесь в сотни раз больше, не хочу сказать «не моргнув глазом», потому что глаза даже очень моргают, но не поднимая голоса и не докучая окружающим непристойным выражением своих чувств.

Поскольку мудрые правительства заботятся обо всем, могущем способствовать подъему народного просвещения, и поощряют и поддерживают все служащие тому учреждения, я возьму на себя смелость, хоть я и совершенный профан в данной области, указать специалистам на тот факт, что из всех игр, развлечений и забав ничто так не воспитывает в участниках самообладание, спокойствие и благопристойность, как азартная игра в открытых игорных залах.

Но какой бы привлекательной и даже благотворной ни казалась мне игра, я все же нашел возможность поразмыслить также и над ее теневыми сторонами, точнее, испытать их на собственном опыте. Горячо и с морализующим пафосом выдвигаемые политэкономами возражения против рулетки, с моей точки зрения, сплошь несостоятельны. Что игроку грозит опасность слишком легко разбогатеть и потому утратить всякое уважение к святости труда, что, с другой стороны, ему грозит потеря всех собственных денег и, в-третьих, что, долго наблюдая круговращение шариков и талеров, он может даже лишиться основы основ всей экономической буржуазной морали – безграничного почтения к деньгам, – пусть это и справедливо, но я не могу признать все эти опасности такими уж серьезными. Мне как психологу представляется, что для очень многих душевнобольных людей быстрая потеря всего состояния и крушение их веры в святость денег означали бы отнюдь не несчастье, а вернейшее, даже единственно возможное спасение, и совершенно так же мне представляется, что при теперешней нашей жизни, в противовес исключительному культу работы и денег, было бы весьма желательно приятие случая, доверие к прихотям судьбы и ее превратностям, чего всем нам очень недостает.

Нет, если что является, по-моему, недостатком азартной игры и, несмотря на ее положительные стороны, все же превращает ее в конечном счете в порок, это нечто чисто духовное. По моему личному, весьма приятному опыту, ежедневное двадцатиминутное погружение в азарт рулетки и нереальную атмосферу игорного зала всегда радостно возбуждает. Для скучающей, оскудевшей, усталой души это истинный бальзам, лучший из всех, мною испробованных. Недостаток лишь в том (и этот недостаток азартная игра разделяет с таким же весьма приятным алкоголем) – недостаток в том, что при игре это возбуждение идет извне и оно чисто механическое и материальное; вот тут-то и возникает большая опасность: положившись на такое безотказное механическое возбуждение, начнешь пренебрегать, а затем и вовсе забросишь собственную тренировку и душевную активность. Приводить душу в движение не размышлением, не мечтами, не фантазированием или медитацией, а чисто механически – рулеткой – все равно что для тела пользоваться ванной и услугами массажиста, но отказаться от собственных усилий, от спорта и тренировки. На том же обмане основывается и возбуждающий механизм кинематографа, подменяющий собственную творческую работу глаза, открытие, выбор и запоминание прекрасного и интересного, чисто материальным зрительным кормом.

Нет, так же как помимо массажиста ты нуждаешься в гимнастике, так и душа, вместо или наряду с рулеткой и всеми этими прекрасными возбудителями, нуждается в собственных усилиях. Поэтому во сто крат предпочтительнее азартной игре любая активная тренировка души: дисциплинированное, четкое упражнение ума и памяти, упражнение по воспроизведению с закрытыми глазами виденных предметов, вечернее припоминание всего случившегося за день, свободное ассоциирование и фантазирование. Я это добавляю также для ревнителей народного благополучия и, возможно, во исправление данного выше дилетантского совета – ибо в данной области, в области чисто душевного опыта и воспитания, я отнюдь не дилетант, а старый, чуть ли не слишком опытный профессионал.

Вот я и опять далеко отклонился от темы, но таков уж, видно, удел этих заметок, что, неспособные довести до разрешения ни одной проблемы, они скорее ассоциативно и случайно нанизывают приходящие в голову мысли. Но, быть может, думается мне, это как раз и присуще психологии курортника.

Я отвлекся от своей темы, своей весьма неутешительной темы, ради небольшого панегирика азартным играм, каковой панегирик я склонен был бы еще продолжить, ибо возвращение к теме дается мне нелегко. Но ничего не поделаешь. Вернемся же к курортнику Гессе, взглянем еще раз на этого расслабшего пожилого господина, на его поникшую, усталую фигуру, ковыляющую походку! Он нам не нравится, этот субъект, мы не можем его полюбить, не можем искренне, от всего сердца, пожелать ему долгого, а тем более бесконечного продления его и необразцовой и неинтересной жизни. Мы не будем возражать, если этот господин однажды сойдет со сцены, где давно не представляет отрадного зрелища. Если он, например, однажды утром ненароком уснет в ванне, нырнет под воду и захлебнется, мы не станем особенно по этому поводу горевать.

Однако если мы с таким безразличием высказываемся о вышеупомянутом курортнике, то относится это исключительно к его нынешней жизнедеятельности, его сегодняшнему агрегатному состоянию. Нам нельзя упускать из виду никогда не исчезающую возможность того, что состояние его изменится, что существо его будет приведено к новому знаменателю. Такое чудо, не раз уже пережитое, может произойти ежечасно. Когда мы, покачивая головой, глядим на курортника Гессе и считаем его созревшим для исчезновения, то не следует забывать, что исчезновение, в какое мы можем верить, подразумевает не уничтожение, а лишь метаморфозу, ибо основой и питательной почвой всех наших взглядов, а следовательно, и нашей психологии является вера в Бога – в единство, а единство, как путем озарения, так и познания, даже в самых безнадежных случаях всегда может быть восстановлено. Нет такого больного, который одним-единственным шагом, пусть даже шагнув через смерть, не мог бы обрести исцеления и вернуться к жизни. Нет такого грешника, который одним-единственным шагом, возможно даже через казнь, не мог бы очиститься и обрести божественность. И нет такого хмурого, сбившегося с пути и, казалось бы, пропащего человека, которого внезапное озарение не могло бы в один миг обновить и превратить в счастливое дитя. Эту мою веру, это мое убеждение, не следует никогда забывать ни пишущему, ни читающему эти строки. И автор этих строк действительно не знал, откуда бы ему черпать мужество, право, решимость для своих порицаний и настроений, пессимизмов и психологий, если бы всему этому в душе его постоянно не противостояла вера в единство как в некое нерушимое равновесие. Напротив, чем больше я себе позволяю и дальше захожу по одну сторону, чем беспощаднее порицаю, чем легче поддаюсь настроениям, тем ярче сияет по другую, противоположную сторону свет примирения. Не будь этого бесконечного, постоянно колеблющегося равновесия, откуда взял бы я мужество сказать хоть слово, судить о чем-либо, чувствовать и выражать любовь и ненависть и хотя бы час прожить на земле?

Выздоровление

Курс лечения приходит к концу. И, слава Богу, мне лучше, мне уже совсем хорошо. Целую неделю я погибал, пал духом, погрузился с головой в свою болезнь, свою усталость, свою хандру и самому себе вконец опротивел. Еще немного, и я попросил бы приделать к трости резиновый наконечник. Еще немного, и я стал бы читать список приезжих. Еще немного, и я слушал бы легкую музыку не четверть и не полчаса, а вкушал весь часовой или даже двухчасовой концерт полностью и вечером вместо одной бутылки пива выпивал две. Еще немного, и я спустил бы в курзале все наличные деньги. К тому же я поддался обаянию своих соседей по столу в гостинице, милых, приятных людей, достойных всякого уважения, от которых я мог бы многое узнать, если б не совершил обычной ошибки, не попытался этого достичь путем разговоров. А разговоры с людьми, если у тебя нет с ними глубокой внутренней близости, за редким исключением, всегда крайне бессодержательны и только разочаровывают. Вдобавок незнакомые люди, вступая со мной в разговор, к сожалению, всегда видят во мне писателя и считают себя почему-то обязанными заводить со мной речь о литературе и искусстве и, разумеется, несут всякую чепуху, так что очаровательнейших людей узнаешь как раз с той стороны, с какой они ничем не отличаются от самых дюжинных.

Потом еще боли и дурная погода, из-за которой я ежедневно заново простужался (теперь мне понятно, откуда у голландца его вечные простуды), и страшная усталость от процедур – словом, ряд денечков, которыми мне гордиться нечего. Но, как это бывает, однажды им все-таки пришел конец. Наступил день, когда мне все настолько опостылело, что я вообще остался лежать в постели и даже не пошел принимать каждодневную ванну. Я забастовал, попросту остался лежать в постели, правда, всего на один день, а на следующий мне уже стало лучше. День, когда наступил перелом, мне очень памятен, потому что перелом и перестройка произошли очень уж внезапно и неожиданно. Человек, если только захочет, может выйти из любого, даже самого мерзкого положения; так вот и я, даже в самые безотрадные и гнетущие дни лечения, хоть и впал в хандру, никогда не сомневался в том, что выкарабкаюсь и из этого болота. Выкарабкивание, медленное, трудное преодоление внешнего мира, медленные поиски и нахождение разумнейшей позиции – это был, как я хорошо знал, всегда открытый, весьма проторенный, весьма рекомендуемый путь разума. Но по прежнему опыту мне был известен также другой путь, тот, который нельзя искать, а можно только найти, путь счастья, благодати, чуда. Но что чудо так от меня близко, что я выйду из унизительного состояния последних жутких дней не запарившийся и пыльный по проселку разума, сознательной тренировки, а окрыленный, по устланному цветами пути благодати – о такой удаче я даже не смел и мечтать.

В день, когда я очнулся от оцепенения и решил продолжать лечиться и жить, я, правда, чувствовал себя несколько отдохнувшим, но настроение у меня было не из лучших. Ноги болели, спину ломило, шея одеревенела, мне было трудно встать с постели, трудно тащиться к лифту и к ванной кабине, трудно возвращаться обратно. Но вот наконец наступил полдень, и я, не в духе, безо всякого аппетита, поплелся в столовую; и тут я вдруг увидел себя со стороны, сделался вдруг не только курортником, на негнущихся ногах и с недовольным видом спускавшимся по гостиничной лестнице, а одновременно как бы сторонним наблюдателем самого себя. Произошло это внезапно на одной из многих ступенек, я вдруг как бы расщепился надвое, наблюдая за собой, видел, как этот ничуть не проголодавшийся курортник плетется вниз по лестнице, видел, как он беспомощно опирается рукой о лестничные перила, видел, как он проходит мимо приветствующего его метрдотеля в ресторан. Мне уже часто приходилось переживать подобное состояние, и я сразу воспринял как добрый знак то, что оно вдруг опять возникло в такую бесплодную и неблагоприятную для меня пору.

Я уселся в высоком светлом зале за свой отдельный круглый столик и в то же время наблюдал со стороны, как я сажусь, как поправляю под собой стул и чуть закусываю губу, потому что движение причинило мне боль; как потом машинально беру в руку вазу с цветами и переставляю к себе поближе, как медленно и нерешительно вытягиваю салфетку из кольца. Один за другим входили другие постояльцы, рассаживались за свои столики, будто гномы в «Белоснежке», и выдергивали салфетки из колец. Однако курортник Гессе был главным объектом моего наблюдающего «я». Курортник Гессе с невозмутимым, но глубоко скучающим лицом налил в стакан немного воды, отломил кусочек хлеба – всё одного времяпрепровождения ради, – потому что вовсе не собирался ни пить воду; ни есть хлеб; он рассеянно вычерпал ложкой суп, обвел тупым взглядом другие столики в большом зале, обвел взглядом расписанные ландшафтами стены, поглядел на метрдотеля, как тот проворно снует по залу, и на хорошеньких официанток в черных платьицах с белыми фартучками. Некоторые постояльцы сидели компанией или парами за столами больших размеров, но в массе своей, подобно вышеназванному, сидели в одиночку перед единственным прибором, с невозмутимыми, но глубоко скучающими лицами, не спеша наливали себе в стаканы воду или вино, отщипывали хлеб, обводили тупым взглядом другие столики, обводили взглядом расписанные ландшафтами стены, глядели вслед спешащему метрдотелю и хорошеньким официанткам в черных платьицах и белых фартучках. На стенах дружелюбно, бесхитростно и чуть сконфуженно дожидались красивые ландшафты, а с потолка – фантазия давно забытого художника-декоратора, – дружелюбно и не конфузясь, глядели четыре раскрашенные головы слонов, в прошедшие дни доставлявшие мне много радости, ибо я друг и поклонник индусских богов и видел в каждом из этих изображений мудрого и лукавого бога Ганеша[9] со слоновьей головой, которого весьма почитаю. И часто, глядя со своего столика вверх на слонов, я размышлял над тем, отчего мне в детстве внушали, будто преимущество христианства прежде всего состоит в том, что оно не признает никаких богов и идолов, тогда как я, чем старше и мудрее становлюсь, вижу главный недостаток этой религии как раз в том, что, за исключением чудесной католической девы Марии, она, по существу, не имеет никаких богов и божественных изображений. Я бы многое дал, чтобы, например, апостолы, вместо скучноватых и внушающих страх проповедников, были богами, наделенными той или иной могущественной силой и атрибутами природы, и вижу хоть и слабое, но все же приятное возмещение тому в животных наших евангелистов[10].

А тот, кто наблюдал за мной и другими, за всем происходящим, за скучливо жующим Гессе, скучливо жующими постояльцами гостиницы, был не курортник и ишиатик Гессе, а старый, довольно-таки неприязненно относящийся к обществу отшельник и чудак Гессе, старый любитель странствий и поэт, друг бабочек и ящериц, древних книг и религий, тот Гессе, который решительно и твердо противопоставлял себя миру и которому мучительно было идти к властям за удостоверением о гражданстве или даже просто заполнить листок переписи. Этот старый Гессе, это в последнее время несколько отдалившееся и утраченное «я», вдруг снова пожаловал и наблюдал за нами. Он видел, как курортник Гессе безо всякого аппетита, нехотя ковыряя вилкой, разделывал прекрасную рыбу и, не испытывая голода, тем не менее кусок за куском отправлял в недовольно кривившийся рот; он видел, как тот безо всякой необходимости и безо всякого смысла передвигал с места на место стакан и солонку и то вытягивал, то подбирал ноги под стул; как другие постояльцы поступали совершенно так же, как метрдотель и хорошенькие девушки-официантки внимательно и заботливо обслуживали и кормили этих скучающих людей, хотя никто из них не был голоден, и как снаружи, за торжественно-высокими сводчатыми окнами зала в другом мире, по небу проплывали облака. Все это тайный наблюдатель видел, и внезапно зрелище это показалось ему ужасно странным, нелепым и комическим или даже жутковатым, какой-то пугающий, застывший кабинет восковых фигур нереально существующих людей, – этот скучный, без аппетита обедающий Гессе, эти скучные его сотрапезники. До чего же смехотворным, до чего же дурацким был этот исполненный бессмысленной торжественности спектакль, вся эта уйма пищи, фарфора и хрусталя, вина, хлеба, прислуги – и все для горстки давно сытых курортников, чью скуку и хандру не могли исцелить ни еда, ни питье, ни вид плывущих в вышине облаков.

Но только курортник Гессе поднял стакан, просто так, со скуки, поднес ко рту и даже как следует не отхлебнул, добавив ко всем нерешительным и машинальным призрачным жестам трапезы еще один, как произошло слияние обоих «я», обедающего и наблюдающего, и мне пришлось поспешно поставить стакан, такое меня разобрало изнутри внезапное желание расхохотаться, чисто детская веселость, внезапное понимание безмерного идиотизма всего происходящего. На какой-то миг мне представилось, что в этом зале, полном больных, скучающих, изнеженных и вялых людей (причем, по моему предположению, в их душах творилось то же, что и в моей), как в зеркале, отражена вся наша цивилизованная жизнь, жизнь без сильных побуждений, принудительно катящаяся по установленным рельсам, безрадостная, лишенная всякой связи с Богом и с облаками на небе. Я подумал о сотнях тысяч кафе с закапанными мраморными столиками и сладкой, переперченной, будящей похоть музыкой, о гостиницах и конторах, обо всей архитектуре, музыке, привычках, в которых живет нынешнее человечество, и все показалось мне сходным по значению и ценности с ленивым ковырянием праздной моей руки рыбной вилкой, с неудовлетворенным, пустым блужданием моего равнодушного взгляда по залу. Но все вместе, столовая и наш мир, курортники и человечество, показалось мне на какой-то миг отнюдь не ужасным и трагическим, а всего лишь невероятно смешным. Достаточно лишь засмеяться – и чары рассеются, вся хитрая механика рассыплется, и Бог, и птицы, и облака поплывут сквозь скучный наш зал, а мы из угрюмых постояльцев за курортным столом обратимся в веселых постояльцев Господа за красочным столом вселенной.

Поспешно поставил я, как уже говорилось, в эту секунду стакан – такой меня разбирал и тряс изнутри смех. Мне стоило большого труда этот смех обуздать, не дать ему вырваться. Ах, как часто случалось с нами в детстве, сидишь где-нибудь за столом, где-нибудь в классе или в церкви и по самый нос и глаза заряжен сильнейшим, законнейшим желанием рассмеяться, а смеяться нельзя, и ты как-то должен со смехом справиться, из-за учителя, из-за родителей, из-за порядка и правил. Неохотно верили и повиновались мы этим учителям, этим родителям, и нас очень удивляло и продолжает удивлять, что для подкрепления своих порядков, вероучений и нравоучений они в качестве авторитета ссылались на того самого Иисуса, который как раз детей-то и назвал безгрешными. Неужели же он имел в виду только примерных детей?

Но и на сей раз мне удается с собой справиться. Я сижу тихо, и ощущаю только, как мне распирает горло и щекочет в носу, и страстно ищу какую-нибудь отдушину или выход, дозволенный и приемлемый выход тому, что меня душит. Может, легонько ущипнуть за ногу метрдотеля, когда он опять пройдет мимо меня, или обрызгать водой из стакана официанток? Нет, нельзя, все под запретом, та же история, что и тридцать лет назад.

Пока я так размышлял и смех подбирался мне к самой гортани, глаза мои были устремлены прямо перед собой на соседний столик и в лицо незнакомой женщины, седовласой, болезненного вида дамы; рядом с ней к стенке была прислонена палка, а она развлекалась тем, что крутила кольцо от салфетки, так как ждали следующего блюда и каждый прибегал к привычному средству, чтобы заполнить паузу. Один увлеченно читал старую газету; видно было, что он давно изучил ее от корки до корки и тем не менее со скуки в который раз проглатывал сообщение о болезни господина президента и отчет о деятельности ученой комиссии в Канаде. Сидящая неподалеку старая дева размешивала два порошочка в стакане – лекарство, чтобы принять его сразу же после еды. Она немного напоминала одну из тех устрашающих пожилых дам в сказках, которые намешивают волшебное зелье во вред другим, более привлекательным особам. Элегантный и утомленный с виду господин, будто сошедший со страниц романа Тургенева или Томаса Манна, с грустным изяществом рассматривал один из стенных ландшафтов. Всех более мне еще понравилась, пожалуй, наша великанша: держась безукоризненно прямо и в хорошем настроении, как почти всегда, она сидела перед пустой тарелкой и не выглядела ни злой, ни скучающей. Зато строгий добродетельный господин с морщинами и крепкой шеей восседал на стуле, словно целый суд присяжных, и строил такое лицо, будто только что приговорил к смертной казни собственного сына, тогда как всего-навсего съел перед тем полную тарелку спаржи. Господин Кессельринг, наш розовый паж, и сегодня выглядел все таким же возвышенным и розовым, хоть и несколько постаревшим и подзапылившимся; видимо, ему сегодня нездоровилось, и ямочка на его младенческой щеке казалась сейчас столь же невероятной и неуместной, как и пачка пикантных открыток в его нагрудном кармане. Как все это было странно и нелепо! Почему мы все бездеятельно тут сидим, ждем и склабимся? Почему едим и ждем следующего блюда, когда давно сыты? Почему Кессельринг приглаживает свою поэтическую шевелюру крохотной карманной щеточкой, почему носит те идиотские открытки в кармане и почему карман этот подбит шелком? Все было так необъяснимо и неправдоподобно. И все чудовищно смешно.

Итак, я уставился в лицо старой дамы. И тут она вдруг отложила кольцо от салфетки и посмотрела на меня, и, пока мы друг на друга пялились, смех добрался до моего лица, и я ничего не мог поделать, я дружелюбнейше ухмыльнулся даме всем скопившимся во мне смехом, и он растянул мне губы и брызнул из глаз. Что она обо мне подумала – не знаю, но реагировала она превосходно. Сперва она быстро опустила веки и поспешно опять взяла в руку свою игрушку, но лицо ее утратило спокойствие, и под моим любопытным взглядом оно все больше и больше дергалось и кривилось самыми причудливыми гримасами. Она смеялась! Гримасничая и давясь, она боролась с приступом смеха, которым я ее заразил! И так мы сидели оба, в представлении других постояльцев почтенные пожилые люди, сидели, будто два школьника за партами, глядели прямо перед собой, косились друг на друга, и лица у нас дергались и морщились от мучительного усилия совладать со смехом. Двое-трое из обедающих это заметили и тоже стали весело и несколько насмешливо улыбаться; и тут, словно разбили оконное стекло и к нам влилось бело-голубое небо, по всему залу на несколько минут распространилось радостно-насмешливое настроение, эдакая ухмылка, словно каждый вдруг тоже заметил, до чего тупоумно и идиотски мы сидим в своей курортной важности и хмурой скуке.

С этой минуты мне снова стало хорошо, я уже не просто курортник, специализировавшийся на своей болезни и лечении, а болезнь и лечение вновь стали чем-то второстепенным. Больно мне по-прежнему, тут никуда не денешься. Ну и Бог с ним, что больно; я предоставляю болезнь самой себе, не для того же я существую, чтобы весь день с ней нянчиться.

После обеда со мной заговорил один из наших постояльцев, весьма мне несимпатичный господин с обилием мнений, который уже неоднократно предлагал мне газеты и навязывался с разговорами; еще недавно в длиннейшей и скучнейшей беседе о школьном образовании и воспитании я безоговорочно и малодушно вторил всем его испытанным принципам и мнениям. И вот он опять ко мне направлялся, этот тип, из обычной своей засады в коридоре и заступил мне дорогу.

– Добрый день, – сказал он. – Вы сегодня, кажется, чем-то очень довольны!

– Конечно, доволен. За обедом я видел, как плыли по небу облака, а поскольку до сих пор я предполагал, что облака эти из бумаги и входят в архитектурное украшение зала, то очень обрадовался, обнаружив, что это самый настоящий реальный воздух и облака. Они у меня на глазах унеслись и не были занумерованы, и ни на одном не висел ярлык с продажной ценой. Действительность еще существует, и это в Бадене! Великолепно!

О, с каким злым лицом выслушал этот господин мои слова!

– Так, так, – произнес он врастяжку, на что ему потребовалась почти целая минута. – Значит, вы считали, что действительности больше не существует! Тогда разрешите спросить, что же вы подразумеваете под действительностью?

– О, философски, – сказал я, – это сложный вопрос. Но практически я могу ответить на него очень просто. Под действительностью, сударь, я понимаю примерно то же самое, что обычно также называют «природой». Во всяком случае, я понимаю под действительностью не то, что нас постоянно окружает здесь в Бадене, не курортные сплетни и истории болезней, не ревматические романы и подагрические драмы, не променады и концерты, меню и программы, не банщиков и курортников.

– Как, стало быть, и курортники не являются для вас действительностью? Например, я, человек, который сейчас с вами разговаривает, не действительность?!

– Весьма сожалею, я, конечно, отнюдь не желаю вас обидеть, но вы в самом деле лишены для меня действительности. Вы лишены, как мне представляется, тех убедительных черт, которые обращают для нас воспринятое в пережитое, происходящее в действительное. Вы существуете, сударь, этого я отрицать не стану. Но существуете в плоскости, которой в моих глазах недостает временно-пространственной действительности. Вы существуете, сказал бы я, в бумажной плоскости, плоскости денег и кредита, морали, закона, духа, почтенности, вы сотоварищ по времени и пространству добродетели, категорическому императиву и разуму и, может быть, даже сродни вещи в себе или капитализму. Но в вас нет той действительности, в какой меня сразу убеждает любой камень или дерево, любая жаба, любая птица. Я могу вас, сударь, беспредельно одобрять, уважать, могу соглашаться с вами или отвергать, но мне невозможно вас почувствовать и уж совершенно невозможно вас любить. Вы разделяете тут судьбу ваших родственников и уважаемых близких – добродетели, разума, категорического императива и прочих идеалов человечества. Вы замечательны. Мы вами гордимся. Но вы не действительны.

У господина глаза полезли на лоб.

– Ну а если вы сейчас ненароком ощутите на своем лице мою ладонь, вы тогда убедитесь в моей действительности?

– Если вы решитесь на такой эксперимент, то, во-первых, вам же будет хуже потому, что я сильнее вас и в данную минуту удивительно свободен от всяких моральных тормозов; а кроме того, вы своим столь любезно предложенным доказательством никак не достигнете цели. Я хоть и ответил бы на ваш эксперимент всем данным мне прекрасно слаженным аппаратом самосохранения, но нападение ваше отнюдь не убедило бы меня в вашей действительности, в существовании у вас личности и души. Когда я рукой или ногой заполняю пространство между двумя электрическими полюсами, то также подвергаю себя разряду, однако же, мне не придет в голову принимать электрический ток за личность, за существо того же порядка, что и я.

– Вы артистическая натура, что ж, таким многое дозволено. По-видимому, дух и абстрактное мышление вам ненавистны, и вы с ними воюете. Пожалуйста, сделайте одолжение. Но как это согласуется у вас, писателя, со многими другими вашими высказываниями? Мне известны заявления, статьи, книги, в которых вы проповедуете как раз обратное и объявляете себя сторонником разума и духа, а не лишенной разума и случайной природы, где вы выступаете в защиту идей и признаете духовное высшим началом. Как же это так получается, а?

– Разве? Я так поступаю? Что ж, весьма возможно. Беда моя, видите ли, в том, что я постоянно сам себе противоречу. Действительность всегда так поступает, а вот дух – нет, и добродетель – нет, и вы тоже, весьма малоуважаемый сударь. Например, после прогулки быстрым шагом по жаре я могу быть одержим мыслью о кружке воды и объявить воду величайшим благом на свете. А четверть часа спустя, утолив жажду, потерять всякий интерес к еде и питью. Так же обстоит и с едой, со сном, с мышлением. Мое отношение к так называемому «духу», например, совершенно сходно с моим отношением к еде и к питью. Временами нет ничего на свете, что меня бы так привлекало и казалось необходимым, как дух, как возможность абстракции, логика, идея. А потом, когда я ими насытился и нуждаюсь, жажду противоположного, меня от всякого духа мутит, будто от испорченной пищи. Я знаю по опыту, что подобное поведение якобы говорит о бесхарактерности и считается сумасбродным, более того, непозволительным, но я так никогда и не мог понять отчего. Потому что совершенно так же, как я постоянно вынужден сменять еду и пост, сон и бодрствование, совершенно так же вынужден я постоянно раскачиваться туда и сюда между природным и духовным, между опытом и платонизмом, между порядком и революцией, католицизмом и духом реформации. Чтобы человек всю свою жизнь всегда и неизменно мог почитать дух и презирать природу, неизменно мог быть революционером и никогда консерватором или же наоборот, представляется мне хоть и весьма добродетельным, хоть и признаком характера и стойкости, но столь же ужасным, отвратительным и безумным, как если бы человек всегда только хотел есть или всегда только хотел спать. И, однако же, все объединения, политические и духовные, религиозные и научные, основываются на предположении, будто такое безумное поведение возможно, будто оно естественно! Вот и вы, сударь, считаете неправильным, что в одно время я страстно влюблен в дух и считаю его всесильным, а в другое – дух ненавижу и его изрыгаю и вместо него обращаюсь к безвинности и изобилию природы! Почему же? Почему вы считаете природное отсутствием характера, здоровое и естественное – непозволительным? Если вы сумеете мне это объяснить, я охотно и устно и письменно засвидетельствую, что разбит по всем пунктам. Тогда я признаю за вами столько реальности, сколько в моих силах, окружу вас целым ореолом действительности. Но, видите, вы ведь не можете мне этого объяснить! Вы стоите тут, и под вашим жилетом хоть, без сомнения, имеется обед из пяти блюд, но нет сердца, и в вашем искусно подделанном черепе хоть и есть дух, но нет природы. Эх вы, ревматик, курортник, никогда не видал я ничего более смехотворно-нереального, чем вы! Да у вас, милейший, бумага просвечивает сквозь петлицы, из всех швов сочится дух, внутри ничего, кроме газеты и налоговой квитанции, Канта, Платона да процентной таблицы! Стоит мне дунуть, и вы исчезнете! Стоит мне подумать о моей возлюбленной или даже самой простенькой желтой примуле, и этого достаточно, чтобы вовсе вытеснить вас из реальности! Вы не вещь, вы не человек, вы – идея, скучная абстракция!

И в самом деле, когда я, несколько разгорячившись, но в прекрасном настроении, выбросил вперед кулак, чтобы доказать схеме ее нереальность, кулак прошел через него насквозь, и он исчез. Только тут, остановившись, я заметил, что вышел из дому без шляпы и оказался на пустынном берегу реки; я стоял один под прекрасными деревьями, а вода неслась и шумела. И вновь я был страстно предан противоположности духа, был глубоко и без памяти влюблен в глупый, беспорядочный мир случая, в игру света и тени на розоватом песке, в бесконечные мелодии бегущей воды. Ах, то были знакомые мелодии! Мне припомнилась река, на берегу которой я однажды сидел в Индии, возле товарища моего, старика перевозчика, имя его не приходит мне на память, тысячу лет назад, упоенный мыслью о единстве и не менее упоенный игрой многообразия и случая. Я подумал о своей возлюбленной, об ушке, мило выглядывающем из-под пряди ее волос, и от всего сердца был готов отречься и разрушить все алтари; воздвигнутые мною когда-либо разуму и идее, и построить новый алтарь во славу этой наполовину видимой таинственной ушной раковины. Тому, что мир есть единство и тем не менее исполнен многообразия, что красота возможна лишь в преходящем, что благодать дано испытывать лишь грешнику, – этому и сотням других глубочайших и вечных истин могло бы служить символом и священным свидетельством, наравне с Изидой, Вишну, цветком лотоса, и это прелестное ушко.

Как шумел подо мной в каменистом ложе поток, как пело полуденное солнце, пробегая вверх и вниз по пятнистым стволам платанов! Как хорошо жить! Прошло и забыто напавшее на меня в столовой безумное желание смеяться, в глазах у меня стояли слезы, вещим напоминанием звучал для меня шум священной реки, и сердце мое было исполнено мира и благодарности. Лишь теперь, после долгой прогулки под платанами, мне открылась вся бездна ипохондрии и путаницы, страданий и глупости, в которой я жил все последнее время! Господи, какое жалкое зрелище я собой представлял, как мало требовалось, чтобы превратиться в омерзительного, малодушного труса! Небольшое недомогание и боль, две-три недели курортной жизни, период бессонницы, и вот уже я по горло увяз в хандре и отчаянии. И это я, слышавший голоса индусских богов! Как хорошо, что злые чары наконец рухнули, что меня опять окружает воздух, солнечный свет и действительность, что я опять слышу божественные голоса, опять чувствую в сердце любовь и благоговение!

Внимательно перебрал я в памяти эти унизительные дни, расстраиваясь и дивясь, печалясь, но и посмеиваясь над всей той чепухой, что меня опутала. Нет, теперь мне незачем больше ходить в курзал и даже в столь исполненный достоинства игорный зал; теперь я не затруднял себя вопросом, куда употребить свое время. Чары рассеялись.

И когда я сейчас, всего за несколько дней до конца лечения, задумываюсь над тем, как же это могло случиться, когда ищу причину своего падения и всех постыдных своих переживаний, мне достаточно прочесть любую страницу этих записок, чтобы ясно увидеть причину. Не мои фантазерство и мечтательность, не мой недостаток морали и буржуазности были в том повинны, а как раз напротив. Я именно был чересчур морален, чересчур разумен, чересчур буржуазен! Старая, вечная моя ошибка, которую я сотни раз совершал и всегда горько в ней раскаивался, приключилась со мной и на сей раз. Я хотел подладиться под норму, хотел выполнить требования, которые никто мне не ставил, хотел быть или представиться тем, кем вовсе не был. Вот и получилось снова, что я совершил насилие над собой и над жизнью.

Хотел быть тем, чем не был. Каким образом? Я сделал из своего ишиаса специальность, играл роль ишиатика, курортника, подлаживающегося под буржуазное окружение постояльца гостиницы, вместо того чтобы просто оставаться самим собой. Я придал чрезмерное значение Бадену, лечению, окружающей меня среде, болям в суставах; я вбил себе в голову претерпеть этот курс лечения и непременно выздороветь. Путем покаяния, епитимьи, ханжества, посредством ванн и омовений, врача и браминских чар я хотел достичь того, что может быть достигнуто лишь путем озарения.

Вечно со мной та же история. И эта знаменитая ванная психология, которую я себе придумал, лежа в теплой воде, – тоже такой фокус, попытка мысленно овладеть жизнью; она неизбежно должна была кончиться провалом и за себя отомстить. Никакой я не представитель некоей особой философии ишиатиков, как одно время воображал, да такой философии и не существует вовсе. И нет также мудрости пятидесятилетних, о которой я фантазировал в предисловии. Возможно, мое нынешнее мышление несколько отличается от свойственного мне лет двадцать назад, но чувства и сущность, желания и надежды не изменились, не стали ни умнее, ни глупее. Сейчас, как и тогда, я могу быть то ребенком, то стариком, то двухлетним, то тысячелетним. И мои попытки подладиться к нормированному миру, изображать пятидесятилетнего ишиатика остались столь же бесплодны, как и моя попытка примириться с ишиасом и Баденом посредством моей психологии.

Есть два пути к спасению: путь праведности для праведников и путь благодати для грешников. А я, грешник, опять совершил ошибку, попытавшись достичь чего-то праведностью. Никогда у меня ничего с ней не получится. Бальзам – для праведников, для нас, грешников, праведность – яд, она нас озлобляет. Видно, мне суждено опять предпринимать такие попытки, делать такие промахи, так же как в духовной области мне, писателю, суждено всякий раз наново пытаться овладеть миром не силой искусства, а мыслью. Опять и опять отправляюсь я в эти дальние и трудные одинокие путешествия, настойчиво пытаюсь чего-то достичь разумом, и всегда это кончается болью и потерянностью. Но всегда за этой смертью вновь рождаешься на свет, всегда на меня нисходит озарение, и боль и потерянность уже переносимы, блуждания были не напрасны, поражения были драгоценны, ибо они отбросили меня на лоно матери, вновь дали мне возможность испытать озарение.

Итак, я прекращаю читать себе мораль, не стану хулить свои умозрительные и психологические попытки, свои попытки вылечиться, поражение и подавленность, не стану ни о чем жалеть и не стану больше обвинять себя. Все было к лучшему. Я вновь слышу голос Божий, все хорошо.

Когда я сейчас оглядываю свой 65-й номер, со мной творится что-то странное; при мысли о близком расставании я испытываю к этой комнате какую-то нежность, и расставание заранее причиняет мне боль. Как часто я здесь, за этим самым столиком, исписывал страницу за страницей, иногда с радостью и сознанием того, что я делаю нечто ценное, иногда – впав в уныние и неверие и все же полностью отдаваясь работе, пытаясь понять и объяснить или хотя бы чистосердечно исповедаться! Как часто я в этом кресле читал Жан Поля! Сколько часов и ночей провел без сна на этой кровати в алькове, погруженный в себя, споря с собой, оправдываясь, воспринимая себя и свои страдания как притчу, как ребус, смысл и разгадка которых мне когда-нибудь непременно откроются! Сколько писем я здесь получил и написал, писем от незнакомых и к незнакомым, которым мое отраженное в книгах «я» показалось родственным, которые в вопросах и утверждениях, обвинениях и исповедях человеку, показавшемуся им родственным, искали того же, что и сам я ищу в своих признаниях и творчестве: ясности, утешения, оправдания и новой радости, новой чистоты, новой любви к жизни! Сколько мыслей, сколько настроений, сколько грез посетили меня в этой комнате! Здесь, пересиливая хмурую утреннюю разбитость, я заставлял себя встать, чтобы принять ванну, и в ноющих, негнущихся суставах заранее предчувствовал смерть, различал пугающие знаки бренности; здесь я во многие хорошие вечера фантазировал или сражался с голландцем. Здесь, в тот счастливый день, прочел своей возлюбленной предисловие к «Психологии» и видел, как ее обрадовала маленькая почесть, оказанная Жан Полю, которого и она очень любит. И ведь в конце-то концов, время, проведенное в Бадене, это лечение, этот кризис, потеря и обретение внутреннего равновесия были для меня важным этапом.

И как жаль, что я не сумел полюбить эту гостиничную комнату и к ней привязаться еще три или четыре недели назад! Но тут ничего уже не поделаешь. Хорошо, что я хотя бы сейчас оказался способен принять и полюбить эту комнату и гостиницу, голландца и лечение и сроднился с ними. Теперь, когда срок моего пребывания в Бадене подходит к концу, я вижу, что на курорте совсем неплохо. Мне кажется, я мог бы месяцами здесь жить. Да мне, собственно, и следовало бы – с тем, чтобы хотя бы загладить многие мои здешние грехи, совершенные против себя, против разума, против курортной жизни, против своих соседей по комнате и по столовой. Разве в некоторые особенно пессимистические дни я не сомневался даже в докторе, в искренности его заверений, в цене надежд, которые он мне подавал? Нет, многое следовало бы тут загладить. И что, например, давало мне право возмущаться тайной картинной галереей господина Кессельринга? Что я за моралист такой? Словно у меня самого нет собственных причуд, которые тоже не всякий одобрит. И почему я усмотрел в том добродетельном господине с морщинами непременно буржуа, эгоиста и самонадеянного судью над другими? Я совершенно так же мог бы сделать из него римлянина, стилизованного под монумент трагического героя, гибнущего от собственной твердости, страдающего от собственной справедливости. И так далее; надо бы загладить сотни упущений, покаяться в сотнях грехов, в сотнях жестокостей – если б я только что не покинул этот путь и не предоставил все озарению. Так что пусть грехи так и остаются грехами, и будем рады, если нам посчастливится в ближайшее время не нагромоздить новых!

Склоняясь еще раз над бездной прошедших недобрых дней, я вижу в глубине, совсем далеким и крохотным, призрачное видение: курортник Гессе, бледный и скучный, с брезгливой миной сидит за трапезой, бедняга, лишенный юмора и фантазии, серый от недосыпания, равнодушный, больной человек, который не только не держит в узде свой ишиас, а сам им одержим. Содрогаясь, я отворачиваюсь, довольный, что бедняга этот наконец умер и никогда уже мне больше не встретится. Мир праху его!

Если воспринимать евангельские речения не как заповеди, а как выражения необычайно глубокого знания тайн человеческой души, то мудрейшее из всего когда-либо сказанного, суть всей жизненной мудрости и учения о счастье, заключено в словах: «Люби ближнего твоего, как самого себя!», встречающихся уже и в Старом завете. Можно любить ближнего меньше самого себя – тогда ты эгоист, стяжатель, капиталист, буржуа, и хотя можно стяжать себе деньги и власть, но нельзя этого делать с радостным сердцем, и тончайшие и самые лакомые радости души будут тебе заказаны. Или же можно любить ближнего больше самого себя – тогда ты бедолага, проникнутый чувством собственной неполноценности, стремлением любить все и вся и, однако же, полный терзаний и злобы на себя самого и живешь в аду, где сам же себя день за днем и поджариваешь. И как прекрасно, напротив, равновесие в любви, способность любить, не оставаясь в долгу ни тут, ни там, – такая любовь к себе, которая ни у кого не украдена, такая любовь к другому, которая, однако же, не ущемляет и не насилует собственное «я»! Тайна истинного счастья, истинного блаженства заключена в этом речении. А если хочешь, можно повернуть его и на индусский лад и толковать так: люби ближнего, ибо это ты сам! – христианский перевод изречения «тат твам аси»[11]. Ах, истинная мудрость так проста, была уже так давно, так точно и недвусмысленно высказана и сформулирована! Почему же она нам доступна только временами, только в хорошие дни, а не всегда?

Оглядываясь назад

Эту последнюю страницу я пишу уже не в Бадене. Я уже покинул его и, полный новых попыток и планов, опять у себя в степи, в своем уединении и затворничестве. Курортник Гессе, слава Богу, умер, и нам нет больше до него дела. Вместо него появился совсем новый Гессе, правда, тоже человек с ишиасом, но этот ишиас – его принадлежность, а не он принадлежность ишиаса.

Когда я покидал Баден, мне и в самом деле было грустно с ним расставаться. Я привязался здесь ко многим вещам и людям, и нити эти пришлось рвать; привязался к своей комнате, к хозяину гостиницы, к деревьям на берегу реки, к врачу, который в прощальную аудиенцию опять оказался на высоте; к куницам, к приветливым и хорошеньким официанткам Резли, Труди и другим; к игорному залу, к лицам и внешнему облику многих своих собратьев – больных. Прощай, приветливая, всегда веселая, всегда услужливая, сестра в процедурной! Прощай, великанша из Голландии, и ты, светлокудрый герой, Кессельринг!

Очень мило прошло прощание с хозяином «Святого подворья». С улыбкой выслушал он мою благодарность, мои похвалы его гостинице, а затем спросил, остался ли доктор доволен мною и моим лечением; и когда я ему рассказал, что врач меня очень похвалил и я надеюсь на полное выздоровление, так что могу теперь спокойно покинуть Баден, улыбка моего хозяина сделалась лукаво-благодушной, и, дружески положив мне руку на плечо, он сказал:

– Вот и хорошо, поезжайте с легким сердцем! Поздравляю. Но, видите ли, я знаю кое-что, чего вы, может быть, не знаете: вы вернетесь!

– Я вернусь? Сюда, в Баден? – спросил я.

Он весело рассмеялся.

– Да-да. Все возвращаются, выздоровевшие и невыздоровевшие; пока что все возвращались. В следующий раз вы уже будете у нас завсегдатаем.

Я не забыл этих прощальных слов. По всей вероятности, он прав. По всей вероятности, я вернусь однажды, а может быть, и не однажды. Но никогда я уже не буду тем, чем был в этот приезд. Я буду опять принимать ванны, меня будут опять лечить электризацией, опять отменно кормить, может, я опять буду впадать в депрессию и приходить в уныние, пить вино или играть в рулетку, и, однако, все будет по-другому, совершенно так же, как нынешнее мое возвращение к себе в глушь отличалось от каждого предыдущего. В отдельности все будет таким же, все очень схожим, но в целом будет по-новому и по-другому, будет протекать под другими звездами. Потому что жизнь не арифметическая задача и не геометрическая фигура, а чудо. Так было на протяжении всей моей жизни: все опять повторялось, те же печали, те же желания и радости, те же соблазны; опять и опять расшибал я себе лоб о ту же притолоку, сражался с теми же чудовищами, гнался за теми же мотыльками, постоянно попадал в те же положения и обстоятельства, и, однако, всегда это была новая игра, всегда наново восхитительная, наново опасная, наново захватывающая. Тысячи раз я бывал самонадеян, тысячи раз смертельно уставал, тысячи раз был ребячлив, тысячи раз стар и бесстрастен – и ничто долго не длилось, все повторялось опять и, однако, никогда не было тем же самым. Единство, чтимое мною за этой множественностью, не скучное, не серое, умозрительное, теоретическое единство. Оно есть сама жизнь, полная игры, боли, смеха. Оно изображено в пляске бога Шивы, пляшущего и в пляске разносящего вдребезги мир, да и во многих других картинах; оно не чурается никакого изображения, никаких сравнений. Ты волен во всякое время в него вступить, оно твое с того мгновения, как ты отказался от времени, пространства, знания, незнания, как вышел из круга условностей, как ты в любви и служении принадлежишь всем богам, всем людям, всем мирам, всем эпохам. В такие мгновения ты испытываешь вместе единство и множественность, видишь проходящих мимо тебя Будду и Иисуса, беседуешь с Моисеем, ощущаешь на своей коже тепло цейлонского солнца и видишь закованные в лед полюсы. Десятки раз я уже там побывал после своего возвращения из Бадена.

Итак, я не «выздоровел». Мне лучше, врач мною доволен, но я не излечился, это может повториться в любое время. Помимо действительного улучшения, я привез из Бадена еще нечто весьма ценное, я перестал слишком уж беспощадно преследовать свой ишиас. Я понял, что он моя принадлежность, что он мною благоприобретен, как начинающаяся седина у меня на висках, и что неразумно пытаться просто его уничтожить или изгнать его здешней магией. Постараемся жить с ним в мире, завоюем его уступчивостью!

И если я однажды снова вернусь в Баден, то буду по-другому входить в теплую воду, по-другому страдать от соседей, по-другому мучиться и забавляться, по-другому писать. По-новому буду грешить и новыми путями приходить в согласие с Богом. И всегда буду думать, что это я действую, думаю, живу, тогда как знаю, что это Он.

Когда я сейчас оглядываюсь на эти несколько проведенных на курорте недель, во мне возникает, как и при всяком взгляде на прошлое, та приятная иллюзия превосходства, понимания и проницательности, какими в молодости так искренне наслаждаешься на каждой новой своей жизненной ступени. Страдания моего недавнего «я», физическая боль и душевные муки остались позади, мучительный этап пройден, и тот Гессе, который недавно столь нелепо вел себя в Бадене, кажется мне стоящим неизмеримо ниже озирающегося на него сейчас мудрого Гессе. Я вижу, как курортник Гессе преувеличенно реагирует на смешные мелочи, понимаю забавную механику его скованности и комплексов и забываю, что мелочи эти кажутся мне мелкими и смешными лишь потому, что они теперь позади.

Но что значит мелко или велико, важно или неважно? Психиатры объявляют человека душевнобольным, если он болезненно и бурно реагирует на мелкие беспокойства, мелкие раздражения, мелкие оскорбления, ранящие самолюбие, тогда как тот же человек, возможно, стойко выносит беды и потрясения, которые большинству кажутся ужасными. И человек считается здоровым и нормальным, когда ему можно сколько угодно наступать на ногу и он этого даже не замечает, когда он безропотно и не жалуясь выносит отвратительнейшую музыку, сквернейшую архитектуру, испорченнейший воздух, но стучит кулаком по столу и чертыхается, проигрывая в карты сущий пустяк. В гостиницах мне частенько приходилось видеть и слышать, как добропорядочные господа, считающиеся вполне нормальными и достойными уважения, проиграв партию в карты, особенно если они пытались свалить вину на партнера, так грубо и безобразно ругались и неистовствовали, что во мне вспыхивало желание обратиться к ближайшему врачу и потребовать госпитализации этих несчастных. Существуют самые различные мерила, которые все можно признать обоснованными; но считать какое-либо из них, будь это даже мерило науки или общепринятой в данный момент морали, для себя священным я решительно неспособен.

И человек, который, возможно, посмеется над автопортретом курортника Гессе и сочтет его смешным чудаком (в чем будет прав), очень бы удивился, доведись ему прочитать точное и детальное описание и анализ какого-нибудь своего собственного хода мыслей, какой-нибудь своей собственной привычной реакции на окружающий мир. Как под микроскопом что-то обычно невидимое или гадкое, комочек грязи, может обратиться в прекрасное звездное небо, точно так же под микроскопом истинной психологии (пока еще не существующей) малейшее движение души, каким бы ни было оно дурным, или глупым, или безумным, стало бы священным, торжественным зрелищем, ибо мы увидели бы в нем лишь пример, лишь аллегорическое отражение самого священного, что мы знаем, – жизни.

Было бы самонадеянностью с моей стороны сказать, что все мои литературные попытки уже много лет не что иное, как поиски, как нащупывание этой далекой цели, слабое, робкое предчувствие той истинной психологии всевидящего ока, под чьим взором ничто не бывает мелким, или глупым, или безобразным, или злым, а все свято и достойно. И тем не менее это так.

И когда сейчас, прощаясь с этими страницами, я обозреваю напоследок все мое пребывание в Бадене, во мне возникает неудовлетворенность, досада, грусть. Грусть не по поводу собственных глупостей, нетерпеливости, нервозности, своих чересчур поспешных и резких суждений, – короче говоря, не по поводу тех человеческих недостатков и ошибок, которые, как я знаю, имеют свое глубокое основание и необходимость. Нет, моя грусть, чувство пустоты и боль вызваны этими заметками, этой попыткой возможно более правдиво и честно раскрыть крохотный кусочек жизни. Я стыжусь и меня огорчают, надо сказать прямо, не мои грехи и пороки, а исключительно неудача, постигшая мой языковой эксперимент, весьма малый результат моих литературных усилий.

Причем есть вполне определенная причина для такого разочарования. Попытаюсь объяснить это на примере.

Будь я музыкантом, я без труда мог бы написать двухголосную мелодию, мелодию, состоящую из двух линий, из двух тональностей и нотных рядов, которые бы друг другу соответствовали, друг друга дополняли, друг с другом боролись, друг друга обуславливали, во всяком случае, в каждый миг, в каждой точке ряда находились бы в теснейшем и живейшем взаимодействии и взаимосвязи. И всякий умеющий читать ноты мог бы прочесть мою двойную мелодию, всегда бы видел и слышал к каждому тону его противотон, брата, врага, антипода. Так вот, то же самое, эту двухголосность и вечно движущуюся антитезу, эту двойную линию я и стремлюсь выразить в своем материале – с помощью слов, бьюсь над этим, и все напрасно. Я пытаюсь снова и снова, и если что заставляет меня работать увлеченно и меня подталкивает, так это единственно упорное стремление достичь невозможного, ожесточенная борьба ради недосягаемого. Я хотел бы найти выражение для двуединства, хотел бы написать главы и периоды, где постоянно ощущалась бы мелодия и контрмелодия, где многообразию постоянно сопутствовало бы единство, шутке – серьезность. Потому что единственно в том и состоит для меня жизнь, в таком раскачивании между двумя полюсами, в непрерывном движении туда и сюда между двумя основами мироздания. Постоянно хотел бы я с восхищением указывать на благословенную многокрасочность мира и столь же постоянно напоминать, что в основе этой многокрасочности лежит единство; постоянно хотел бы раскрывать, что прекрасное и уродливое, свет и мрак, грех и святость всегда лишь на мгновенье предстают как противоположности, что они беспрерывно переходят друг в друга. Для меня высшее из всего сказанного человечеством – те скупые речения, где эта двоякость выражена как бы в магических знаках, те немногие афоризмы и притчи, в которых великие противоречия мироздания постигнуты и как необходимость, и как иллюзия. Китаец Лао-цзы составил много таких афоризмов, в которых оба полюса жизни в мгновенной вспышке словно бы соприкасаются. Еще благороднее и проще, еще сердечнее то же чудо сотворено во многих притчах Иисуса. Разве поистине не потрясающе, что религия, учение, теория тысячелетиями все тоньше и строже разрабатывает учение о добре и зле, правде и неправде, ставит все более высокие требования праведности и покорности, чтобы в конце концов, достигнув вершины, прийти к магической истине, что девяносто девять праведников меньше перед Богом, нежели один кающийся грешник!

Но, может быть, большая ошибка и даже грех с моей стороны считать, будто я должен служить глашатаем этих великих прозрений. Быть может, несчастье нашего времени в том и состоит, что эта высшая мудрость предлагается на всех углах, что всякая признанная государством церковь наряду с верой во власть предержащую, в денежный мешок и национальную исключительность проповедует веру в чудо Христово и что Евангелие, кладезь ценнейшей и опаснейшей мудрости, можно купить в любой лавке, а миссионеры раздают его совсем задаром. Быть может, такие неслыханные, дерзостные, даже ужасающие истины и прозрения, какие содержатся во многих речах Иисуса, следовало бы тщательно скрывать и хранить за семью замками. Быть может, было бы хорошо и правильно, чтобы человек, дабы узнать хотя бы одно из этих могучих слов, вынужден был тратить долгие годы и рисковать жизнью, подобно тому как делает это в жизни ради других высших ценностей. Если это так (а временами мне кажется, что это именно так), тогда последний кропатель развлекательных романов поступает правильнее и лучше, чем тот, кто тщится выразить вечное.

Вот стоящая передо мной дилемма и задача. Можно много говорить об этом, а вот разрешить нельзя. Пригнуть оба полюса жизни друг к другу, записать на бумаге двухголосность мелодии жизни мне никогда не удастся. И все-таки я буду следовать смутному велению изнутри и снова и снова отваживаться на такие попытки. Это и есть та пружина, что движет мои часы.

1925

Поездка в Нюрнберг

Автор этих дорожных воспоминаний не имеет счастья принадлежать к тем людям, которым отчетливо видны ясные причины их поступков; не имеет он и счастья верить в такие причины, будь то у себя или у других. Причины, мне кажется, всегда неясны. Причинности в жизни не бывает, она бывает только в мыслях. Человек совершенно духовный, совсем оторвавшийся от природы, сумел бы, конечно, найти в своей жизни непрерывную причинную связь и был бы вправе считать доступные его сознанию причины и мотивы единственными, ведь он состоял бы целиком из сознания. Но такого человека или такого бога я еще не встречал, а что касается нас, всех прочих, то позволю себе скептически относиться ко всяким обоснованиям какого-либо поступка или случая. Нет людей, которые совершают поступки по каким-то «причинам», они это только воображают и особенно – из тщеславия и добродетели – стараются внушить это другим. За собой, во всяком случае, я всегда замечал, что мотивы моих поступков лежат в таких областях, которых ни мой разум, ни моя воля не достигают. И, задаваясь сегодня вопросом, что, собственно, было причиной моей осенней поездки из Тессина в Нюрнберг – поездки, продолжавшейся два месяца, – я теряюсь в догадках, и, чем пристальнее вглядываюсь, тем больше разветвляются, расщепляются и разделяются причины и мотивы, уходя в конце концов в далекие годы прошлого, но не линейным каузальным рядом, а многопетельной сетью таких рядов, отчего эта сама по себе незначительная и случайная поездка кажется и вовсе предопределенной бесчисленными обстоятельствами прежней моей жизни. Ухватить я могу лишь какие-то самые грубые узлы этой ткани. Когда я год назад недолго был в Швабии, один из моих швабских друзей, живущий в Блаубойрене, посетовал на то, что я не навестил его, и я обещал ему при следующей поездке в Швабию исправить свое упущение. Таков был с внешней стороны первый толчок к поездке. Но уже это обещание имело, как я отчетливо увидел потом, свою подоплеку. Как ни приятно мне повидаться со старым другом, который будет рад моему приезду, я человек все-таки тяжелый на подъем, домосед, нелюдим, меня не очень-то вдохновляет мысль о передвижении маленькими захолустными участками железных дорог. Нет, не только дружба, а тем более вежливость заставили меня дать это обещание, за ним стояло и другое, в названии «Блаубойрен» были тайна и прелесть, наплыв отголосков, воспоминаний, соблазнов. Блаубойрен – это был, во-первых, милый швабский городок со швабской монастырской школой типа той, где я учился в детстве. Кроме того, в Блаубойрене, как раз в этом самом монастыре, можно было увидеть знаменитые и драгоценные вещи, в частности готический алтарь. Впрочем, эти искусствоведческие аргументы вряд ли привели бы меня в движение. Но в самом слове «Блаубойрен» звучало еще что-то другое, что-то и швабское, и поэтичное вместе, полное для меня необыкновенной прелести: возле Блаубойрена находился знаменитый Клётцле Блай[12] (Свинцовый Пень), а в Блаубойрене в Блаутопфе[13] (Синем Горшке) жила когда-то красавица Лау, и эта красавица Лау, переплывая под землей из Блаутопфа в Погреб Монахинь, появлялась там в открытом колодце «по грудь в воде», как сообщает повествователь ее истории. И в прелестных фантазиях, овевавших волшебные имена Блау и Лау, пробудилась моя тоска по Блаубойрену. Лишь много позднее я, рассудив, понял, что тянуло-то меня увидеть синий горшок и красавицу Лау, и ее купалище в погребе и что отсюда проистекала моя готовность поехать в Блаубойрен. Я всегда убеждался, что не только мною, но и теми достойными зависти людьми, которые умеют приводить причины для объяснения своих поступков, на самом деле движут вовсе не эти причины, а всегда какие-то влюбленности, и я ничего не имею против того, чтобы в этой влюбленности признаться, ибо в мои юные годы она была одной из самых сильных и самых прекрасных. Две женские фигуры из поэзии правили в юности моими поэтическими и чувственными фантазиями как образцы прелести, обе были прекрасны, таинственны и объяты водой – прекрасная Лау из «Старичка-лесовичка» и прекрасная купальщица Юдифь из «Зеленого Генриха»[14]. Об обеих я много, очень много лет не вспоминал, не произносил их имен, не перечитывал их историй. И вдруг теперь, при мысли о слове «Блаубойрен», я снова увидел прекрасную Лау, по грудь в воде, опирающуюся белыми руками на каменный парапет колодца, и улыбнулся, и понял, что побуждает меня поехать туда. И кроме прекрасной Лау, встретить которую в ее прежнем обиталище я вряд ли мог надеяться, с этими звуками и фантазиями сливались воспоминания о моей юности и ее бурных мечтаниях, о писателе Мёрике, о старинных швабских речениях, играх и сказках, о языке и пейзаже моего детства. Ни отцовский дом, ни город, где прошли мои детские годы, не обладали для меня подобным волшебством, я слишком часто видел их снова, слишком основательно потерял. Но здесь, в картинах, возникших при звуке «Блаубойрен», сосредоточивалось все, что во мне еще оставалось от душевных связей с юностью, родиной и народом. И все эти связи, воспоминания и чувства пребывали под знаком Венеры, прекрасной Лау. Более сильного волшебства нельзя было и представить себе.

Однако все это еще дремало во мне, не доходя до моего сознания, и вся поездка была пока лишь обещанием – я мог осуществить ее и через два года, и через десять лет. Но вот как-то весной пришло приглашение на литературный вечер в Ульм. Застань оно меня в другой момент, я поступил бы с ним так же, как с прочими, уладив дело открыткой с вежливым отказом. Но ульмское приглашение пришло не в какой-то там момент, а в особый, в такую пору, когда жилось мне необычайно трудно, когда кругом я видел одни только заботы, только тяжесть и уныние без просвета, когда всякая мысль об изменении, о перемене, о бегстве была мне отрадна. Поэтому я не написал той вежливой открытки, а прочел приглашение еще раз, теперь уже с забрезжившей мыслью, что ведь от Ульма-то до Блаубойрена рукой подать, и оставил его на письменном столе на день-другой. А потом принял приглашение, с единственным условием, чтобы вечер состоялся не среди холодной зимы, а осенью или весной. Ульмцы назначили его на начало ноября, и я согласился, впрочем не без той маленькой reservatio mentalis[15], с какой смотрю на всякое данное на далекое будущее обещание, не без тайного чувства: «Когда дойдет до дела, я ведь всегда могу отменить свое публичное выступление телеграммой».

Итак, была весна, до ноября было еще далеко, и я не очень-то много думал об этой договоренности. Хватало других мыслей и забот, более близких, более насущных, и если я и вспоминал об ульмской затее, то думал о ней скорее с некоторой досадой, что вот, мол, опять я дал втянуть себя в предприятие, в ценность которого сам не верил и которое в конце концов станет для меня тяжкой обязанностью. Певцам, виртуозам или актерам, чья профессия в том и состоит, чтоб выступать перед публикой, приходится мириться с этим обременительным порядком, их жизнь на полугодия и даже на целые годы вперед расписана по дням и часам, в их профессию входит также не зависеть от минутного настроения и демонстрировать свое искусство в любое время. Но для писателя, тихого, мало ездящего сельского жителя, кабинетного человека, мысль, что двенадцатого числа через месяц с лишним он непременно должен выступить перед публикой в том или ином городе, бывает порой ужасна. Ведь вполне можно как раз и заболеть в это время! Ведь вполне может случиться, что как раз тогда и настанет благоприятная для работы пора, что придет тот добрый час, которого так долго напрасно ждешь, – и в самый разгар работы надо будет все отложить на несколько дней, укладывать чемодан, изучать расписание поездов, ехать, спать на гостиничных кроватях в чужих городах и читать чужим людям свои стихи, стихи, с которыми ты сейчас, может быть, никак не связан, которые кажутся тебе отжившими свое и глупыми! Вот и приходится писателю горько расплачиваться, если он из тщеславия, корыстолюбия или любви к путешествиям дал соблазнить себя на публичное выступление.

Люди, выполняющие регулярную, организованную работу, привыкшие ежедневно начинать работу в восемь и в два, быстро отправляться из-за какой-нибудь телеграммы в дальние поездки, люди, для которых свободная вторая половина дня – уже маленький рай, которые отдаются своим развлечениям с часами в руке, – эти люди ведь и понятия не имеют о том, как праздно, сумбурно, прихотливо, в каком расточительстве времени влачит свое сомнительное существование поэт! Есть, конечно, такие, которые усердно, с какой-то регулярностью и усидчивостью, отдаются работе, часами не отрываясь от письменного стола, сев за него утром в определенное время, такие, которые вырабатывают в себе нечувствительность к метеорологическим и акустическим помехам, а также к собственному настроению и собственной лени, героические, благородные люди, я готов развязывать им шнурки башмаков, но подражать им было бы для меня безнадежным делом. Что касается меня, то, думаю, ни один порядочный и работящий человек не подал бы мне руки, если бы знал, как мало ценю я время, как теряю попусту дни и недели, даже месяцы, на какое баловство растрачиваю свою жизнь. Никакой начальник, никакая служба, никакое правило не предписывают мне, когда надо встать утром, а вечером лечь в постель, когда я должен работать и когда – отдыхать, никаких сроков для моей работы не установлено, и никому дела нет, уйдет ли у меня на стихотворение из трех строф предвечерняя половинка дня или четверть года. Если день кажется мне слишком прекрасным, чтобы тратить его на работу, я чту его прогулкой, писанием акварелей или бездельем. Если день мне кажется слишком пасмурным или слишком душным, слишком холодным или слишком жарким, чтобы работать, я провожу его за чтением на диване или рисую цветными карандашами фантастические узоры и вообще не встаю с постели, особенно зимой и если к тому же еще что-то болит. Если мое вечное перо куда-то запропастилось, или я чувствую потребность поразмышлять об отношениях между индийской и китайской мифологией, или если на утренней прогулке мне встретилась красивая женщина, тогда о работе вообще нечего думать. Однако, хотя работа и не моя сильная сторона, хотя она мне по сути противна, стремление к постоянной готовности к ней – высший мой долг. У меня хоть и есть время для ничегонеделанья, но нет времени для поездок, общения, рыбной ловли и прочих славных вещей – нет, я должен всегда быть возле своего рабочего места, в одиночестве, чтобы никто не мешал, в любую минуту готовым к возможной работе. Если меня пригласили на завтрашний вечер в Лугано на ужин, то это мешает мне, ибо откуда мне знать, не прилетит ли завтра вечером одно из тех чудных, тех редких мгновений, когда мне поет волшебная птица, когда кричит сладострастье работы. Для лентяя такого рода, который втайне постоянно и каждодневно хочет быть все же в состоянии рабочей готовности, нет ничего противнее, чем знать заранее, что в тот-то и тот-то назначенный день он должен явиться туда-то и выполнить такую-то работу.

Если бы я оправдывал свою беспорядочную и растраченную жизнь, я мог бы, конечно, привести какие-то извиняющие меня соображения. Я мог бы сказать, что в момент настоящей работы, хотя бы и лишь несколько раз в году, для меня не существует ни погоды, ни здоровья, ни препятствий, ни дня, ни ночи, что тогда я с фанатизмом факира, забывая мир и себя, бросаюсь в водоворот работы, из которого потом выхожу опустошенный, ничтожный, надломленный. Мог бы я упомянуть и то, что мой перевод времени – это не просто леность и беспорядочность, но и сознательный протест против самого безумного и самого священного догмата современного мира – мол, время – деньги. Сам по себе этот догмат верен, время вполне можно превратить в деньги, как можно электрический свет превратить в тепло. Безумно и подло ведь в этом глупейшем из всех человеческих догматов лишь то, что «деньги» непременно служат обозначением высшей ценности. Но я не собираюсь оправдываться. Я действительно, вопреки всем мнимым доказательствам обратного, которые можно привести, бездельник, лентяй, лодырь, не говоря уж о других пороках. Пусть меня за это презирают, пусть из-за этого завидуют мне – никто, кроме меня, не знает, как дорого я плачу за свои пороки. Итак, лучше оставим это.

Зато я должен сказать еще несколько слов по поводу «время – деньги», потому что это теснейшим образом связано с историей моей поездки. Мое отвращение к этому догмату веры современного мира и к самому этому современному миру столь велико, что я, где только возможно, отказываюсь приспосабливаться к законам этого мира. Если, например, сегодня считается достижением проехать по железной дороге тысячу и больше километров за один день, то я считаю недостойным человека находиться в движущемся вагоне больше четырех-пяти часов, и на поездку, которую другой совершает за сутки, мне требуется неделя. Для друзей, там и сям оказывающих мне гостеприимство во время моих поездок, это порой довольно обременительно, ибо, стоит мне немного прижиться на каком-нибудь месте, я иногда по нескольку дней противлюсь продолжению поездки, упаковке вещей, утомительной суете на вокзалах и в поездах. Многие мудрецы держатся правила: живи каждый день так, словно это последний твой день. Ну кому же хочется в свой последний день дышать сажей, таскать чемоданы, протискиваться через заграждения на перроны и выполнять все дурацкие манипуляции, неизбежные при поездке по железной дороге? Единственно ведь славное в ней – скучиться наудачу с другими людьми, но, как это ни славно, через несколько часов это обычно теряет свое волшебство. И если случится счастье и ты окажешься рядом с человеком, которому суждено стать твоим закадычным другом и без которого тебе уже и жизнь не в жизнь, ты будешь недотепой, коли тебе не удастся уговорить его выйти с тобой и на какой-нибудь милой станции вместе посмотреть, существуют ли еще на свете трава и цветы, голубое небо и облака. Не стану отрицать, путешествуя по моему способу, не очень-то быстро продвигаешься вперед и, может быть, опускаешься на ступень Средневековья; решись я когда-нибудь поехать в Берлин (до сих пор мне удавалось этого избегать), на дорогу мне понадобилось бы по меньшей мере двенадцать дней. Надо быть совсем уж несовременным человеком, чтобы согласиться с моим методом и увидеть его большие преимущества. Конечно, у него есть и недостатки: путешествовать по моему способу, например, довольно дорого; зато мои поездки доставляли мне всякие развлечения, получить которые современным методом было бы невозможно. А ради таких развлечений я готов и тряхнуть мошной, я ценю их необычайно высоко, будучи вообще невообразимо падок на развлечения. Это судьба многих людей – ощущать жизнь в целом как страдание и боль, не только в идее, не в каком-то литературно-эстетическом пессимизме, а физически и на самом деле. У этих людей, к которым я, к сожалению, принадлежу, больше таланта ощущать боль, чем ощущать радость; дыхание и сон, еда и пищеварение и все простейшие животные отправления скорее доставляют им боль и труд, чем удовольствие. Но поскольку они тем не менее, следуя воле природы, инстинктивно стараются утверждать жизнь, считать боль благом, не складывать оружия, люди эти необыкновенно охочи до всего, что может немного развеселить, немного осчастливить и согреть, и придают всем этим славным вещам такую ценность, которой те не обладают для людей обыкновенных, здоровых, нормальных и работящих. Природа создает этим путем даже нечто весьма сложное и прекрасное, к чему почти все люди питают известное уважение, – юмор. Ведь в тех страждущих, в тех слишком мягких, слишком неловких, слишком падких на развлечения, жаждущих утешения людях возникает порой то, что называют юмором, кристалл, который растет только в глубокой и длительной боли и который все-таки принадлежит к лучшему, что создало человечество. Этот юмор, придуманный страждущими для того, чтобы они могли все-таки выносить и даже славить тяжкую жизнь, забавным образом действует на тех, других, здоровых, нестраждущих, всегда как своя противоположность, как взрыв безудержной жизнерадостности и веселости; здоровые хлопают себя по ляжкам и ржут и бывают всегда озадачены и немного обижены, читая время от времени новости вроде той, что очень любимый и преуспевающий комик Икс непонятным образом с тоски утопился.

Пусть не сетуют на меня за то, что у меня так много лишнего времени и я перескакиваю с одного на другое, сейчас я вернусь к своей теме. А если это и не удастся, то спрашивается: так ли уж важно, что расскажет о своей поездке такой человек, как я, человек, который отвергает железную дорогу и все же ею пользуется, который бьет баклуши в постоянном ожидании развлечений и баловства, который принимает приглашение выступить перед публикой, хотя смотрит на эту деятельность крайне скептически, и для которого отрицание и высмеивание серьезной, настоящей, современной, деятельной, трудовой жизни стало каким-то гадким спортом? Нет, вовсе не имеет значения, что скажет о своей поездке такой романтик, и уж кому охота слушать этого шута, пусть слушает его с риском, что тот, по образцу юмористов, снова потеряет из виду свою якобы тему и будет искать ее с великим трудом. Возможно, что он из юмористов, а для юмористов, что бы там они ни писали, все их заглавия и темы только предлог, на самом деле у всех у них всегда только одна-единственная тема: удивительная печаль и, да позволят сказать, загаженность человеческой жизни – и удивление по поводу того, что эта жалкая жизнь может все-таки быть такой прекрасной и дивной.

А с моей поездкой дело обстояло так: пришло лето, мелодия моей текущей жизни не стала радужнее, заботы извне угнетали меня, а старые мои любимые утешения и развлечения, рисование и чтение, утратили многое от былого счастья, ибо я страдал от постоянной боли в глазах, хоть и знакомой, мне уже по прежним годам, но новой для меня по остроте и длительности. Я ясно чувствовал, что снова подошел к печальному концу исполнившегося желания и что моя жизнь должна теперь вступить в какую-то новую полосу, чтобы снова обрести смысл. За много лет и со многими жертвами мне удалось наконец создать себе пустынь, где я, скрытно и совершенно один, мог сидеть в своей келье и предаваться своим забавам и порокам – размышлять, фантазировать, читать, рисовать, пить вино, писать, – и вот это желание исполнилось, эта попытка исчерпала себя, а глаза болели, а работа, вместе с чтением и рисованием, больше не доставляла счастья, и из этого состояния должно было, как только оно станет нестерпимым и дожарит меня на своем огне, возникнуть какое-то новое состояние, новая попытка жизни, новое перевоплощение, как то со мной уже довольно часто случалось. Теперь надо было выстрадать, закрыть глаза, унизиться и принять судьбу. С этой точки зрения поездка в Ульм, назначенная, стало быть, на начало ноября, была мне очень кстати. Даже не принеси она ничего другого, она принесла бы перемену, новые картины, новых людей. Она прерывала одиночество, принуждала к участию, к вниманию, поворачивала к внешнему миру. Словом, она была мне кстати. Я уже начал строить планы. Перед ульмским литературным вечером я хотел посетить Блаубойрен, непременно перед этим вечером, я никак не хотел приносить туда, к прекрасной Лау и к моему другу, уныние и отвращение, часто нападающие на меня после таких чтений. Итак, я должен был выехать в конце октября. Но от моей тессинской деревни до Блаубойрена было далеко, мне следовало разбить эту длинную поездку на короткие приятные отрезки, сделать ее приемлемой, удобоваримой. На всякий случай я решил остановиться в Цюрихе, у меня там были друзья, и там я мог, избавив себя от ужасов жизни в гостинице, немного развлечься городской жизнью, хорошим вином, кино, быть может, театром. Однако при подсчетах оказалось, что эта поездка обойдется довольно дорого, а гонорар за ульмский вечер не был рассчитан на человека, который в поездке легко превращает дни в недели. Поэтому я ничего не имел против, когда вдруг пришло еще приглашение выступить перед публикой в Аугсбурге. Аугсбург находился, как я знал, всего в каких-нибудь двух часах езды от Ульма, не требовалось, значит, даже никакой промежуточной остановки. Я назначил аугсбургское чтение на два дня позднее, чем ульмское, и на том мы сошлись. Теперь моя поездка стала уже намного важнее и вероятнее, ибо теперь я увижу, думалось, не только Ульм и Аугсбург, старые швабские города, но и съезжу, конечно, из Аугсбурга в Мюнхен, где у меня было немало друзей и где я когда-то много лет назад, задолго до войны, провел немало славных, веселых дней.

Предварительно я связался с друзьями в Цюрихе, Ульме и Мюнхене, радушные ответы и приглашения усилили мою охоту к путешествию, и после долгих размышлений мне показалось даже возможным проехать участок Цюрих – Блаубойрен за один день. Из Цюриха, правда, нужно было тогда выехать в семь или восемь часов утра, а это казалось мне для конца октября огорчительно ранним часом, но могу же я в конце концов и принести небольшую жертву; улыбаясь, я выписал себе подходящие поезда.

В летние месяцы главное мое занятие – не литература, а живопись, и я довольно прилежно, насколько это позволяли глаза, сидел под каштанами на наших прекрасных опушках и писал акварельными красками веселые тессинские холмы и деревни, насчет которых я уже десять лет назад воображал, что никто на свете не знает их так хорошо, как я, и которые я с тех пор узнал намного лучше. Моя папка с картинками делалась толще, и так же исподволь, незаметно, как каждый год, становились желтее поля, холоднее рассветы, фиолетовее вечерние горы, и к своему зеленому я примешивал все больше желтого и красного. Внезапно нивы опустели, красная земля потребовала капут-мортуума и краплака, а кукурузные поля стали золотыми и светло-желтыми, наступил сентябрь, и пришла ясность бабьего лета. Ни в какое другое время не слышу я так, как в эти дни, зов бренности, ни в какое другое время года так не впиваю в себя краски земли, так жадно и вместе с тем бережно, как выпивает пьяница последний стакан благородного вина. Да и по части живописи, в которой я немного честолюбив, у меня были маленькие удачи: несколько листов я продал, а один германский ежемесячник согласился, чтобы я иллюстрировал статью одного писателя о тессинском ландшафте я уже видел оттиски картинок, получил гонорар как художник и заигрывал с мыслью, что, может быть, мне все-таки еще удастся совсем уйти от литературы и кормиться более симпатичным мне ремеслом живописца. Это были хорошие дни. Но когда я на радостях перенапряг глаза, так что и рисовать больше не мог, а осень заявила о себе множеством знаков, на меня нашло беспокойство. Раз уж теперешняя моя полоса жизни идет на спад, раз уж я решился на перемену, на переключение, на путешествие, то не было смысла долго ждать. В конце сентября я решил тронуться в путь.

И вот появилось вдруг много дел. Если я отправлюсь уже теперь, надо уложить вещи в расчете на несколько недель, но я не собирался все эти недели вести жизнь путника, а намерен был по пути удобно устраиваться в разных местах, может быть, писать. Принадлежности для живописи и хороший набор книг я, во всяком случае, хотел взять с собой. Надо было привести в порядок одежду и белье, пришить пуговицы, заштопать и залатать дыры. В последний момент оказалось, что черный костюм для выступлений не в лучшем состоянии, и пришлось принять всякие нужные меры. И еще не был закрыт чемодан, как пришло еще одно приглашение выступить с чтением, из Нюрнберга, с предложением приехать туда прямо из Аугсбурга. Это нужно было обдумать. Нюрнберг как нельзя лучше вписывался в мою поездку, это было для образованного путешественника по городам совершенно необходимое дополнение к Ульму и Аугсбургу. И я согласился, но не на следующий после Аугсбурга день, а на пять дней позднее. Этого времени должно было, наверно, хватить, чтобы преодолеть расстояние между Аугсбургом и Нюрнбергом достойным образом.

И вот я мог тронуться. Цюрих был моей первой целью. Оттуда я собирался заехать в Баден-на-Лиммате, где находятся целебные серные источники, и полечиться там. Но когда большой чемодан уехал и я остался с мелкой кладью, сентябрьское солнце сияло так мощно, а виноградники так красовались спелыми синими кистями, что грех было бы отправиться сейчас в прохладный серый Цюрих. Как мог я не подумать о сборе винограда, который теперь упущу! Распаковывать вещи, остаться, еще раз уползти в изжившее себя состояние – об этом нечего было и думать. Но в Локарно у меня были друзья, которых я не видел целую вечность. Там я мог начать новую жизнь, не прощаясь с солнцем и виноградом. Я поехал в Локарно.

Здесь меня приняли городок и местность, где я издавна знал наизусть долинку каждого ручья и каждую каменную ограду с ее трещинами, полными папоротников и гвоздик-травянок, местность, которая во время войны трижды давала мне надолго приют, утешала меня и вновь наполняла радостью и благодарностью. Жители Локарно пребывали в прекрасном настроении, Локарно только что избрали местом дипломатической конференции, и город обновлялся и украшался. Это было великолепно, и если господин Штреземан[16] во время моего пребывания в Локарно садился на одну из красивых скамеек на пьяцце, его костюм был, считай, погублен – их все заново покрасили масляной краской.

Я поступил правильно, Локарно был хорошим началом моей поездки. Я объел министров еще на несколько фунтов сладкого винограда на лучших, самых солнечных склонах Брионы и Гордоны и вновь, после долгого одиночества, насладился сидением с друзьями и болтовней, когда уста и глаза выражают то, что живет в человеке какими-то мгновениями и на пути через перо всегда теряет все лучшее и самобытнейшее. Ни в одном искусстве я не чувствовал себя до такой степени дилетантом и новичком, как в искусстве общения, но ни одно не восхищает меня больше, чем это, в те редкие часы, когда я могу заниматься им в доброжелательном окружении. Над Тамаро восходил один сияющий день за другим, и хотя чудесная прибрежная дорожка Ривапьяны уже утратила то волшебство уединенности и заброшенности, которым можно было там насладиться двадцать и даже еще десять лет назад, этот водный уголок все еще остается любимым убежищем. А едва удалившись от гостиницы, оставив позади несколько облюбованных экскурсантами улиц и проникнув в дикий горный край, оказываешься вне Европы и вне времени, среди камней и кустов, ящериц и змей, в бедной, но теплой и приветливой стране, полной красок и милых маленьких прелестей. Здесь я в прежние годы изучал бабочек и ящериц, ловил скорпионов и богомолов, сделал первые свои этюды кистью и в сопровождении приблудного пса по имени Рио бродил в жару целыми днями по бездорожью. Везде еще сохранились тогдашние запахи, везде вдруг знакомые мелочи, угол дома, забор сада, напоминали мне часы успокоения и выздоровления, которые я обрел там в самую тяжелую пору прежней моей жизни. Настоящее чувство родины вызывали у меня всю жизнь, кроме моего родного города в Шварцвальде, только, в сущности, эти места вокруг Локарно, и что-то от этого еще сохранилось во мне и меня радовало.

Четыре или пять дней я пробыл в Локарно и уже на третий день почувствовал одно из благ поездки, о котором прежде совсем и не думал. Я не получал почты! Все заботы, приносимые почтой, все притязания и все требования, предъявляемые моим глазам, моему сердцу, моему настроению, внезапно исчезли! Я знал, конечно, что это лишь роздых и что в следующем месте, где я пробуду дольше, все-таки опять придется попросить переслать мне всю эту дребедень, хотя бы письма. Но сегодня, сегодня и завтра, и послезавтра почты не будет, я человек, я дитя Божье, мои глаза и мысли, мое время и мое настроение принадлежат мне, мне одному, и моим друзьям. Ни редакций, напоминающих мне о себе, ни издателей, требующих корректур, ни собирателей автографов, ни молодых поэтов, ни гимназистов, просящих совета насчет их сочинений, ни писем с угрозами и бранью от каких-то германских союзов фанатиков, ничего такого, ничего, кроме тишины, кроме покоя! Боже мой, только прожив несколько дней без почты, понимаешь, какую кучу дряни, сколько неудобоваримой гадости проглатываешь ты всю жизнь изо дня в день. Это совершенно так же, как если некоторое время не читаешь газет (я поступаю так уже много лет) и потом со стыдом видишь, на какую чепуху тратишь каждый день утренние часы и какой дрянью – от передовицы до биржевого бюллетеня – портишь себе душу и сердце. И как приятно, когда отсутствие почты поддерживает меня во всем, о чем мне как раз хотелось думать, что хотелось забыть или представить себе! Когда тебе то и дело не напоминают о литературе, о том, что ты представитель некоего сословия, некоей профессии, профессии подозрительной и не совсем приличной, а потому и малоуважаемой, о том, что когда-то, в непонятном безумии юности, ты совершил ошибку, сделав из какого-то таланта профессию. Так вот, этим роздыхом я наслаждался, можно сказать, сознательно и осторожно, часто задаваясь мыслью, нельзя ли создать себе это состояние надолго, как-то ухитриться стать недостижимым, лишиться адреса и вновь обрести то счастье, которым бездумно наслаждается любая бедная птица в небе, любой бедный червяк в земле, любой ученик сапожника, – не быть известным, не быть жертвой идиотского культа, не жить в этой грязной, лживой, удушливой атмосфере публичности! О, я уже не раз пытался оградиться от этого надувательства и каждый раз убеждался, что мир неумолим, что от писателя ему требуются не произведения и мысли, а адрес и личность, чтобы чтить ее, отбрасывать, украшать и вновь раздувать, наслаждаться ею и снова плевать на нее, как это делает какая-нибудь избалованная девочка со своей куклой. Однажды, с помощью псевдонима, мне удавалось почти целый год выражать свои мысли и фантазии под чужим именем, не обременяя себя славой и враждой, не боясь, что на меня наклеят ярлык, – но потом это кончилось, меня выдали, журналисты все выяснили, мне приставили револьвер к груди, и я вынужден был признаться. Короткая моя радость кончилась, и с тех пор я снова стал известным литератором Гессе, и единственное, что я мог сделать в отместку, – это стараться писать только такие вещи, которые могли прийтись по вкусу лишь очень немногим, благодаря чему жизнь моя стала с тех пор несколько спокойнее.

Начисто избавиться от воспоминаний о литературе мне, однако, не довелось. Один книгочей, с которым я познакомился, восторженно приветствовал меня как автора «Петера Каменцинда». Я стал краснеть. Что должен был я сказать ему? Что я уже не помню той книги, что уже пятнадцать лет ее не перечитывал, что моя память часто путает ее с «Зекингенским трубачом»[17]? Что, впрочем, ненавистна мне не сама книга, а только воздействие, которое она оказала на мою жизнь, что из-за ее совершенно неожиданного успеха меня навсегда втянуло в литературу, выбраться откуда мне, несмотря на отчаянные усилия, так и не удалось? Он ничего из этого не понял бы, он воспринял бы мое отвращение к собственному литературному имени (я знал это по печальному опыту) как притворство и кокетничанье скромностью. При всех обстоятельствах он понял бы меня неправильно. Я, стало быть, ничего не сказал, покраснел и незаметно скрылся при первой возможности.

Когда я потом продолжил путь, решившись энергично расстаться наконец с летом и югом и доехать до Цюриха без перерывов, мне было приятно почувствовать и другое благо поездки, а именно – что, настроившись на езду, легко прощаешься. Раньше, когда я покидал своих локарнских друзей, чтобы вернуться домой, это всегда происходило с таким чувством, что увидимся мы опять не скоро, и прощание давалось мне тяжело и угнетало меня. Я несовременный человек и в том отношении, что не отвергаю, не презираю всякие сантименты, а спрашиваю себя: чем же мы, собственно, живем, как не чувствами, где еще ощущаем жизнь? Что проку мне в полной сумке денег, в хорошем банковском счете, в эффектной складке на штанах и в самой смазливой девице, если моя душа не волнуется? Нет, как ни ненавистны мне сантименты у других, у себя самого я их люблю и, пожалуй, немного им потакаю. Чувство, нежность, легкая возбудимость – это же мое приданое, на это я должен жить. Если бы я зарабатывал на жизнь силой своих мышц и был бы борцом и боксером, никто не потребовал бы от меня, чтобы я считал силу мускулов чем-то второстепенным. Если бы я был мастер считать в уме и заведовал большой конторой, никто не потребовал бы, чтобы я презирал ловкость в устном счете как некую неполноценность. А от поэта нынешнее время требует, а иногда молодые поэты и сами требуют от себя ненавидеть то, что как раз и делает человека поэтом: отзывчивость души, способность влюбляться, способность любить и пылать, увлекаться, испытывать небывалые и необыкновенные чувства, – требуют ненавидеть именно эту свою силу, стыдиться ее и защищаться от всего, что может быть названо «сентиментальным». Что ж, пусть требуют; я в этом не участвую, мне мои чувства в тысячу раз милее, чем все удальство мира, и только они уберегли меня в годы войны от того, чтобы разделять сентиментальность удалых и восторгаться стрельбой.

Итак, я уезжал с легким сердцем. В таком прощании, когда едешь не домой, в свою келью, а в гущу мира, нет ничего угнетающего, чувствуешь даже какое-то превосходство над остающимися, без всякой заминки обещаешь скоро вернуться, да и веришь в это, ты ведь и так уже в пути, в плаванье. Эта легкость прощания была во мне последним отзвуком Локарно, когда я ехал через Сен-Готард. И я решил попросить, чтобы почту мне и на цюрихские дни не пересылали, а посылали ее только в Баден.

Много на этой дороге станций, игравших в моей жизни какую-то роль: Гёшенен, Флюэлен, Цуг и особенно Бруннен, где этим летом закончил свою «Пентесилею» Отмар Шёк – сияющим воспоминанием остался во мне тот ранний вечер у рояля в его комнатке. Мимо всего этого я проехал и, прибыв в Цюрих, с готовностью окунулся в город. То есть «Цюрих» тоже такое слово, которое для каждого может означать что-то другое. Для меня оно уже много лет означает что-то азиатское, у меня там есть друзья, проживите много лет в Сиаме, и в их-то доме, среди множества воспоминаний об Индии, о море и дальних краях, я и остановился, встреченный благоуханием риса и карри, в сиянии золотого сиамского шкафа-храма, под взглядом тихого медного Будды. Вылезать из этого экзотического логова в город, в современность, игривость, элегантность, ходить на музыку, в театр, да и в кино, снова было для меня несколько дней чистым удовольствием.

К городу у меня и по сей день отношение совершенно детское. Мне трудно составить себе общее представление, меня везде поглощают и занимают частности, я заглядываю в лица в трамвае, читаю плакаты, восхищаюсь каким-нибудь монтером или подмастерьем, едущим на велосипеде, руки в карманах, по людным улицам, стараюсь узнать песенку, которую он напевает, долго наблюдаю за полицейским, который стоит среди сутолоки на перекрестке и рукой в большой белой перчатке дирижирует безумным движением, меня притягивают анонсы кинотеатров, я рассматриваю витрину за витриной и поражаюсь множеству книг, игрушек, мехов, сигар и других прекрасных вещей, забираюсь потом в боковые улицы, к фруктовым и зеленным лавкам, ветошникам, маленьким мутным витринам с запыленными листами, полными старых почтовых марок, снова выхожу на какую-нибудь транспортную артерию и подвергаю опасности свою жизнь среди автомобилей, вскоре после чего, устав, бываю рад где-нибудь присесть, причем не в кафе, не в современном ресторане, а где-нибудь в квартале рыбаков или ветошников, в каком-нибудь дымном кабачке, где почтальоны и посыльные в блузах сидят за небольшими кружками белого вина и едят крендельки, колбаски или крутые яйца, во множестве лежащие наготове на всех столах. Будь то Милан или Цюрих, Мюнхен или Генуя, я обычно оказываюсь в таких местах, в мрачноватых и замызганных боковых улочках, в кабачках, где единственное украшение составляет банка с двумя золотыми рыбками или букет бумажных цветов, а на стене висит пожелтевшая фотография Наполеона Третьего или пригородного клуба атлетов и где что-то напоминает мне первые запретные посещения пивных в школьные мои годы. Там пьют белое местное вино из толстостенных стаканов, доброе вино, заедая его разложенной на столах снедью, смешным печеньем, усыпанным тмином, соломкой, толстыми колбасками. В этих местах слышишь чистую и мощную речь страны и народа и по платью, по форменной одежде людей видишь, какого они сословия. Входит шофер в меховой шубе, стоя выпивает у буфета рюмку водки и, строя из себя барина, хлопает хозяина по спине и дает пинка собаке, вытирает рот и громко захлопывает за собой дверь. Входит бледная женщина в заношенной одежде, униженно стоит минуту у двери, тихонько подкрадывается к хозяйке, показывает из-под полы пустую бутылку, вступает шепотом в переговоры, уходит ни с чем. Молодой человек просовывает в дверь голову и кричит: «Роберт здесь?» Хозяин качает головой: «Он же сегодня в пятьдесят седьмом». Входит посыльный, нагруженный стулом с обивкой из красного плюша и комнатной пальмой в горшке. Он прислоняет стул к стенке, ставит пальму на стол, садится под ней и заказывает двойную кружку молодого вина. По причинам, исследовать которые я пока не удосужился, все эти события мне интересны, я долго могу наблюдать за ними, в течение двух, в течение трех стаканов.

Мой не очень благородный вкус позволяет мне захаживать и в кино, где я принадлежу к самым искренним и, как тешу себя, самым понимающим почитателям Чаплина. Очень люблю я и итальянца Мачисту[18], а вот больших пышных фильмов с костюмами исторических династий я избегаю: они назидательны.

Побывал я и на международной выставке искусства и порадовался тому, как прекрасно и сильно выделяются среди всего этого хаоса картины Карла Гофера. Затем посидел с несколькими художниками и литераторами в кафе и за короткое время узнал все новости из мира искусства, так что и в этой области оказался на некоторый срок на высоте.

После каждого из этих походов я, довольный, возвращался в Сиам и отдыхал под Буддой среди китайских чаш. Это же для отшельника и работяги-домоседа самое прекрасное в путешествии – снова быть гостем, чувствовать тепло и доброжелательность, с кем-то болтать, с кем-то серьезно беседовать, с кем-то смеяться, с кем-то чокаться. Надолго мне никогда не удавалось примкнуть к какому-то кругу, с кем-то объединиться и жить общей жизнью, достичь какого-то постоянного симбиоза с другими. Зато мне всегда, к счастью, удавалось находить на короткие промежутки милых друзей, и я наслаждаюсь возможностью говорить откровенно, не осторожничать, выкладывать все как есть. В том, что мои друзья, в том числе и те, кто знает меня довольно близко, во всех моих глупостях и странностях, все-таки мне верны, я усматриваю единственное убедительное оправдание своей немного смешной жизни.

Этими цюрихскими днями мое путешествие на некоторое время кончилось, в Бадене я остановился в Веренахофе на длительный срок, настроившись писать и рисовать, и там действительно ждала меня почта, от которой я на десять дней удрал. Пришлось мне снова писать всякие открытки такого рода: «Глубокоуважаемый сударь! Очень благодарен за Ваше любезное приглашение сотрудничать, но, к сожалению…»

Были опять и приглашения выступить перед публикой, одно даже заинтересовало меня: просьба прочесть лекцию о тяготении современной Европы к Востоку, к Индии, Китаю. Об этом можно было бы кое-что сказать, и если бы место выступления не находилось так далеко на севере Германии, и если бы я вообще обладал талантом читать лекции, то для меня было бы, в сущности, удовольствием проявить эту любовь к Азии таким простым способом. Но читать лекции – не мое дело, я однажды попробовал, и с грехом пополам получилось, но волновался я в тот день больше, чем во всех важных и торжественных случаях за всю мою остальную жизнь. Нет, спасибо. «Глубокоуважаемые господа, с большим интересом прочел я ваше предложение выступить с лекцией о Западе и Востоке, но, к своему огорчению…»

Пришло и несколько рукописей молодых писателей, и сперва я решил, хоть и со вздохом, так уж и быть, просмотреть их. Но, покончив на второй день с чтением почты, я вконец переутомил глаза и сидел со страшной болью и охлаждающими компрессами. Кроме того, письмо, которым один из этих писателей сопроводил свою рукопись, вызвало у меня крайнюю антипатию, оно было пропитано такой подхалимской лестью, такой фальшивой почтительностью, что отказ мне дался легко. Всем троим я написал, однако, по нескольку вежливых строчек – что я, мол, страдая глазной болезнью и не имея секретаря, к сожалению, не в состоянии прочесть их рукописи. Затем, снабдив толстые рукописи адресами и марками, волей-неволей признал, что десятидневный отдых не удался и что снова нужно тщательно беречь глаза. Тем охотнее отправился я на лечение в Баден.

Лечение это я уже описал в другом месте и повторяться считаю ненужным. Немало славных часов провел я со своим врачом, и не раз по вечерам ресторатор, к чьим друзьям смею себя причислять, спрашивал меня: «Господин Гессе, как насчет бутылочки поммара?» Бывали у меня и гости. Появился мой старый друг Писториус, которого я много лет не видел, он за это время линял и менялся не меньше моего, я с благодарностью входил с ним опять в темно-пламенный, полный священных символов мир его души, показывая ему, что стало тем временем со мной и с теми зачатками, о которых мы размышляли когда-то. Появился как-то и Луи Жестокий мимолетно, с дорожной сумкой в руке, только на несколько часов. Он направлялся на Балеарские острова, чтобы там писать, очень звал туда меня, я с тех пор ничего о нем не слышал.

Гораздо быстрее, чем я думал, кончилась моя баденская передышка; и на сей раз, как всегда, я взял с собой слишком много чтения и работы. Опять надо было складывать вещи. Тащить с собой в Германию все книги и использованное белье показалось мне ненужным; со стонами уложив все лишнее в большой чемодан, я отправил его назад, но, когда я в последний день стал собираться, оставшиеся вещи не вошли в сумку. Мне пришлось затолкать черный костюм в картонную коробку и обвязать ее шпагатом. Вообще уже последние ночи я спал скверно, мне было совсем не по душе снова пускаться в путь. Выехать в Блаубойрен я должен был в семь или около восьми часов, так сообщил я тамошнему своему другу. Теперь, нагрузив себя этой проклятой коробкой да еще обнаружив, что кое-что необходимое для дальнейшего путешествия я все-таки тоже сунул в большой чемодан, я снова изведал, что это значит – легкомысленно раздавать обещания. Завтра в семь утра мне надо быть в Цюрихе, а я еще в Бадене и так сыт сборами, что с удовольствием сейчас же залег бы еще на три недели в серную воду. Затем, после бессонной ночи (как можно принять веронал, если уже с петухами надо подняться?), я должен завтра проделать весь путь до Блаубойрена с пересадкой в Тутлингене, приехать в Блаубойрен разбитым и мрачным, и все это только для того, чтобы через два дня в Ульме читать незнакомым людям свои стихи, а потом в Аугсбурге, а потом в Нюрнберге! Надо было обезуметь, чтобы пойти на такое! Нет, сейчас я снова поеду в Цюрих, чтобы там переночевать, а там обсужу эту дурацкую затею с друзьями и сочиню три чудесные телеграммы – мол, из-за сильной простуды господин тенор приехать не может. Ну, слава Богу.

Я поехал в Цюрих, попросив жену своего друга явиться на вокзал, и, поджидая ее, сидел со скверными чувствами в вокзальном ресторане за бутылкой макона трехлетней выдержки, обремененный картонной коробкой, обремененный своими дорожными заботами. Было прохладно, я простудился, охрип, жалел, что не остался в Бадене, жалел, что давно не вернулся домой, в Тессин. Пришла Алиса, мы поехали к ней, Будда насмешливо смотрел на меня сверху, когда я излагал свои заботы и сомнения. Приятельница была за то, чтобы я продолжал свою поездку; мне потом будет жаль, если я спасую из-за своего дурного настроения. Хорошее дело «дурное настроение», думал я, вы, нормальные люди, понятия не имеете, каково нашему брату, когда он должен завтра безумно рано встать, просидеть несколько часов в поезде, выполнять какие-то программы и обязательства. Я защищался и, когда диалог стал резче, наотрез отказался встать завтра рано и отправиться в путь. Что ж, мне уступили. Итак, до завтрашнего утра я высплюсь, и тогда еще останется время послать телеграммы.

Я облегченно вздохнул, ночь и утро были выиграны. Вернулся домой мой друг, мы пообедали, выпили по стакану вина, я позволил себе принять веронал и объявился наутро лишь в разумное время, между десятью и одиннадцатью. Вместо картонки я получил напрокат удобный чемоданчик с красивыми нашлепками из Сиама, Сингапура и с Явы и после обеда, наполовину смирившись со своей участью, двинулся к германской границе. Теперь, задним числом, я увидел, что с самого начала было ошибкой добираться до Блаубойрена в один прием и с глупым героизмом осмеливаться ехать ранним утренним поездом. Вместо того чтобы ехать до Блаубойрена, я доеду только до Тутлингена, чтобы переночевать там и с Божьей помощью, на день позже условленного, пожаловать в Клётцле-Блай и к своему другу. Я покорно сидел в купе, напротив меня, закутав колени одеялом, спал какой-то дородный коммерсант, а за окнами пробегала местность, знакомая мне по годам, прожитым на Боденском озере; появились Рейн и Рейнский водопад, появились таможенник и человек, интересующийся паспортами, показались горы Хегау, и всплыли старые времена, когда эти места были моей родиной. Остановились на станции Зинген, и мне вдруг подумалось, что нехорошо с моей стороны просто проезжать мимо, когда здесь еще живут мои друзья прежних времен. Но мне было вполне понятно, почему я, составляя план своего путешествия, не подумал ни о Зингене, ни об этих друзьях: у меня были основательные причины, по которым я не любил вспоминать годы, прожитые на Боденском озере. Когда я в Зингене отворил окно и выглянул на перрон, вежливо подошел человек в форме и сообщил, что поезд простоит здесь сорок минут. Что ж, я вышел, позвонил в город, друзья мои прибежали, муж, жена и сын, студент, которого я в последний раз видел маленьким мальчиком. Таким образом, и это удалось, и, когда сорок минут истекли, я мог продолжать путь с чистой совестью. Прежде чем мы приблизились к Тутлингену, настала ночь, и, когда зажигали свет, мой коммерсант, саксонец, проснулся и заговорил. Он был недоволен, он возвращался из Италии, и в Швейцарии многое вызывало нарекания, и вообще…

– Понимаете, – сказал он, – меня не проведешь, я знаю что к чему, да уж. Жизнь – это сплошной обман, вот как, и можете говорить что угодно.

Что касается смысла его речи, то я был совершенно согласен, не одобрял я только тона, я помалкивал и обрадовался, когда мы прибыли в Тутлинген. И вот я был в Швабии, на своей родине, и мне предстояло снова переночевать в швабском городке. На станции ждал посыльный из гостиницы, я пошел с ним и оказался в хорошей старой гостинице, и как раз перед тем, как я вошел туда, над широкой, прямой как стрела улицей взошла полная луна. Она, значит, встречала меня здесь снова, это было приятно мне. Я нашел солидную, старую, почтенную гостиницу и удобную комнату, смочил всегда горящие глаза холодной водой и заказал себе на ужин куриный суп. Суп был хорош, и, поскольку я еще не знал Тутлингена, мне захотелось пройтись по городу перед сном. Я поднял воротник пальто, закурил сигару и отправился. Главную улицу я уже знал, она, на мой взгляд, была не очень близка к идеалу вечернего швабского городка, поэтому я свернул в первый переулок, пробрался, спотыкаясь о какой-то хлам, по дернистому спуску, и вдруг опять показалась луна, отражавшаяся в удивительно тихой ночной воде, в бледное небо вонзались острия крыш, кругом ни души, где-то во дворе за забором лаяла собака. Медленно ходил я по переулкам вверх и вниз, через мост и обратно, вода дышала холодом, острые крыши были такие же, как в моем родном городке, и, пока я думал о своей родине, о своей дурацкой жизни и одиноком старении, над ущельями крыш опять поднялась луна, уже белая и маленькая, и в этот миг на меня нашло одно воспоминание детства. Мне вспомнилась минута, которая, может быть, заставила меня стать поэтом (хотя я и раньше уже писал стихи). Случилось это так. У нас, двенадцатилетних гимназистов, была в ходу хрестоматия с обычными стихами и историями, с анекдотами о Фридрихе Великом и Эберхарде Бородаче, все это я любил читать, но среди всех этих вещей находилось нечто иное, нечто чудесное, колдовское, самое прекрасное, что мне встречалось когда-либо. Это было стихотворение Гёльдерлина, фрагмент «Ночь». О, эти несколько строк, как часто я читал их тогда, каким удивительным, таинственным, обжигающим и пугающим было чувство: это поэзия! Это поэт! Как звучал здесь, для моего слуха впервые, язык моей матери и моего отца, как глубоко, как священно, как мощно, как веяло от этих невероятных стихов, лишенных для меня, мальчика, настоящего содержания, магией ясновидения, тайной поэзии!

… приходит Звездная ночь, и, чужда нашим заботам земным, Над вершинами гор печальным и царственным блеском Дивная светит луна.

Хотя я и в юности читал много и с великим восторгом, никогда поэтическая речь не очаровывала меня так, как очаровали тогда мальчика эти стихи. И позднее, когда я в двадцать лет впервые читал «Заратустру» и тоже был очарован, мне сразу вспомнилось то гёльдерлиновское стихотворение из хрестоматии и то первое удивление детской души перед искусством.

Значит, эта поездка в Швабию, рожденная смутными воспоминаниями о прекрасной Лау и поэте Мёрике, была мне все-таки суждена, чтобы вернуть меня к звукам моей ранней поры и показать мне, как все нерасторжимо срослось. И даже если эта поездка ничего, кроме разочарования, не принесет мне, эта минута под тутлингенской луной с внезапно воскресшим гёльдерлиновским словом будет уже достаточным результатом.

Наш брат мало чем бывает доволен, да и доволен бывает лишь самым высоким. Услышать между болью, отчаянием и удушливым отвращением к жизни вдруг, на какой-то священный миг, внезапное «да» в ответ на вопрос о смысле этой трудновыносимой жизни, даже если уже в следующий миг оно будет снова захлестнуто мутной волной, – этого нам довольно, этим мы долго живем дальше, и не только живем, не только выносим жизнь, но и любим, но и славим ее.

От гёльдерлиновской луны и спящих у воды улиц я возвратился в гостиницу, взволнованный, но и утешенный неожиданной встречей с одной из святынь моей юности. Долго звучали во мне в ночи эти стихи, долго еще слышал я доносившийся из глубокого колодца моей юности голос. Ах, куда не заманивал меня этот голос, в какие дали не уводил за много лет от всего, что для других, неотмеченных, важно и ценно! Сколько глубоких, непередаваемых, одиноких блаженств доставляли мне и как глубоко запутывали меня в страданиях и сомнениях этот волшебный голос, эта опасная песнь о более высокой жизни, более благородной человечности, чем те, что нам даны от рождения! К разладу и раздору со всякой действительностью приводил он меня, к леденящему, неизлечимому одиночеству, ввергал в отвратительные бездны презрения к себе, в божественные экстазы смирения. И если сегодня, под возрастающим гнетом моей жизни, я, хотя бы лишь на короткий час перехода на какую-то другую ступень, убегаю в юмор и смотрю на так называемую действительность с ее шутовской стороны, то и это не что иное, как «да» в ответ тому священному голосу, как попытка на миг перекинуть хрупкие разводные мосты над пропастью между ним и действительностью, между идеалом и опытом. Ведь трагизм и юмор – это не противоположности или, вернее, противоположности лишь потому, что один так неумолимо требует другого.

Если я на следующее утро, после позднего завтрака, нашел городок Тутлинген явно расколдованным, то причина была не только во мне и в моей неспособности урывать что-то от мира в утренние часы, нет, солидные свидетели подтверждают, что Тутлинген можно назвать городом, в общем-то, трезвым. Меня это не смутило, я все-таки опять прошел к той воде и к тем острым крышам и застал все на своих местах, не было только луны и благодати того ночного часа. Значит, накануне я явился сюда как раз вовремя, в тот единственный, бесконечно редкий, благословенный час, когда Тутлинген был таинственным, сказочным городом. Покинуть это место было теперь легко; я купил бутерброд, нашел свой сиамский чемодан на вокзале и, довольный, сел в поезд, переполненный воскресный поезд, въехавший вскоре в красивую долину Дуная. При виде раскинувшихся под ярким солнцем Бойрона[19] и Веренвага[20] я испытал сильное желание сойти и прокрасться поближе к этим манящим местам, но, памятуя о друге в Блаубойрене, который был разочарован уже вчерашним моим отсутствием и с нетерпением ждал меня, я превозмог свой порыв. Поезд въехал в густой туман, на каком-то повороте долины синева и солнце исчезли, я едва разбирал на вокзалах названия мест. Серо и туманно было и в Блаутале, куда я прибыл вскоре после полудня. Мой друг, опоздав на минуту, прибежал по широкой скучной дороге, ведущей в маленький Блауталь и к тайнам Блаубойрена, подозревать о которых она не позволяет приезжему. Мы стояли, всматриваясь в отнюдь не похорошевшие с годами лица, и оба, я думаю, испытывали глубокую искреннюю радость. Для меня по крайней мере, вот уже двадцать лет живущего вдали от родины моей юности, есть в этом что-то необычайно приятное и согревающее, когда я время от времени вижу, что действительно еще осталось на свете несколько человек, которые были вместе со мной мальчиками, зовут меня школьным прозвищем и знают меня как облупленного. И как трогательно, как смешно каждый раз отмечать, что люди, которых я знал в ранней юности, совсем не меняются! Так было и с моим другом. Наша дружба началась в ту пору, когда нам было по четырнадцать лет, и, в моем представлении, он так и жил с тогдашним своим детским лицом, и если теперь у него озабоченная профессорская походка и большие усы, и немного усталые щеки, и первая седина в волосах, то все это не может ни обмануть меня, ни поразить, для меня он до гроба будет однокашником, лет пятнадцати, как, наверно, и я для него. Отметить это было приятно, мы в хорошем настроении зашагали по скучной дороге к долине, сразу же увлекшись разговором, и незаметно вошли в чудесный городок, полный задумчивых старых домов с фахверковыми фронтонами и богатыми крышами, а потом вышли к тихим монастырским угодьям. Тут вдруг мне снова вспомнилась прекрасная Лау, и, напомнив ее историю своему другу, я сказал ему, что самое важное для меня в Блаубойрене – увидеть этот погреб и это купалище и чтобы он сводил меня туда в удобное время. Но мой друг ничего не знал ни о Погребе Монахинь, ни о купалище, отчего и я усомнился: не просто ли это красивая выдумка Мёрике. Тут мы встретили какого-то человека, оказавшегося кастеляном монастыря и одновременно смотрителем, усердным хранителем и знатоком блаубойренских драгоценностей. Я рассказал ему о своем желании, описав ситуацию по стихотворению Мёрике, и лицо его посветлело. Да, конечно, этот погреб существует, и подземный водоток связывает его с Блаутопфом, и, когда у меня будет время, он сводит меня туда. Мы договорились на определенный час завтра и вошли в бывший монастырь, где живет мой друг; нас встретила и тотчас повела обедать уже поджидавшая нас хозяйка дома. Швабский картофельный салат, прекрасное легкое безигхеймерское вино – и вот наконец я в Швабии, на родине, сам говорил снова по-швабски, не был уже каким-то проезжим господином, а был братом, перестал быть нелепым затворником, отвечал на расспросы и слушал рассказы – о соучениках, о давних учителях, об их сыновьях, дочерях. Сына бывшего директора моей гимназии я встречу здесь в монастыре, он профессор, другой школьный товарищ будет здесь завтра, он сельский священник, в здешней школе учится его сын. Я смотрел на своего гостеприимца – как он размеренно ел, как вытирал свои большие усы, как обменивался разумно-чинными фразами с женой, – смотрел на морщинки у его глаз, но от этого ничего не менялось: он оставался для меня мальчиком Вильгельмом.

Два дня прожил я в Блаубойрене, в архитектурно ужасной, но очень полюбившейся мне новой пристройке монастыря. Не всегда я чувствовал себя хорошо, я не спал ночами, страдал от всяких помех, с тоской думал о предстоящем Ульме, со страхом вспоминал свой скит на юге, смотрел иногда с чистейшей завистью на своего друга, у которого есть служба, разумная деятельность, каждодневные обязанности, – но все это происходило лишь попутно и не было важно; необычайно важно было все другое. Прекрасны были встречи с учениками монастырской школы, для которых я представлял некую достопримечательность; сам некогда ученик такой школы, недолго выдержавший в монастыре в свои пятнадцать лет и сбежавший оттуда, я еще как-то фигурировал в ходивших по этим заведениям легендах. Но как же так? Неужели этим красивым мальчикам с гладкими, милыми, детскими лицами было действительно столько же лет, сколько нам, когда мы учились в монастыре? Возможно ли, чтобы за этими лбами и светлыми вихрами кипели те же проблемы, что некогда в нас, та же диалектика, та же готовность философствовать, те же пламенные идеалы? Мой друг тоже считал, что эта сегодняшняя молодежь, чья жизнь в монастыре была, кстати сказать, куда легче, чем наша, что эта молодежь гораздо менее сложна, чем мы, и живет легче. Но когда он это говорил, моему милому Вильгельму уже не было пятнадцать лет, и мне тоже не было, и вокруг глаз у нас хватало морщин, и седина в наших волосах бесстыдно лезла на свет.

Прекрасен и значителен был наш первый поход к Блаутопфу, под деревьями по сказочной воде плавали желтые листья, пруд и ручей были полны гусей и уток, глубоко на дне сидела и посылала наверх синеватую улыбку прекрасная Лау, одиноко и безнадежно стоял рядом трогательно-смешной памятник какому-то давнему королю. Все пахло родиной, Швабией, ржаным хлебом и сказками, и опять я подивился тому, как мало известен этот замечательно живой, совершенно особенный пейзаж новейшим немецким художникам. Всюду таилась Лау, все дышало юностью и детством, мечтами и медовыми пряниками, и не менее Гёльдерлином и Мёрике, и я не жалел, что никаких памятников им здесь не поставили. Это было понятно, у швабов всегда было больше поэтов, чем королей.

А наш поход в Погреб Монахинь! По крутой лестнице и через сумрачные сводчатые сени наш проводник привел нас в высокий, прочно и красиво сложенный каменный погреб, показал нам страны света, показал, откуда шел подземный водоток, а когда я нетерпеливо спросил о купальщице, он осветил фонариком угол этого торжественного покоя, и мы увидели обычное безобразие – гладкое, сравнительно недавно зацементированное пятно. Вот где, значит, было купалище Лау! Под этим проклятым цементным пятном текла таинственная, прохладная вода, в которой плавала красавица, по грудь в воде. К счастью, эти зодчие оставили хоть дыру в цементе, покрытую тоже цементной крышкой, которую мы и подняли, и тогда в бледном луче света слабо блеснула черная вода, после чего мы снова закрыли дыру, как закрывают поруганный труп.

Сейчас я вспомнил, что забыл сообщить об одном маленьком событии, относящемся к баденским дням. Как-то в приемной врача я познакомился там с одним жителем Ульма, и он пригласил меня пожить у него, и вот он стоял на перроне, а с ним один мой старый ульмский знакомый, который когда-то, больше двадцати лет назад, впервые показал мне этот город. Я попал в приветливый дом, с детьми, с милыми людьми, это не была чужбина, я находился еще в Швабии. Зато теперь начиналось исполнение обязанностей. Едва приехав, я должен был переодеться и подумать о своем публичном выступлении, а такого желания у меня не было, хоть я и сейчас не могу полностью понять причины своего поведения. Но надо все-таки по возможности разобрать доступные моему пониманию причинные связи.

Против публичного чтения я не только из-за легко преодолимого при случае страха, живущего в одиночестве перед светскими сборищами, нет, я сталкиваюсь здесь с принципиальными, глубокими несообразностями и противоречиями. Коренятся они, говоря грубо и коротко, в моем недоверии к литературе вообще. Они мучат меня не только при публичных выступлениях, но еще гораздо больше за работой. Я не верю в ценность литературы нашего времени. Я признаю, конечно, что у каждого времени должна быть своя литература, как должны у него быть своя политика, свои идеалы, свои моды. Но я никак не могу отделаться от убеждения, что немецкая литература нашего времени – дело непрочное, безнадежное, посев на скудной, неухоженной почве, она, спору нет, интересна и полна проблем, но вряд ли способна дать что-то зрелое, полноценное, долговечное. Поэтому попытки нынешних немецких писателей (включая, конечно, и мои собственные) создать настоящие полотна, подлинные произведения всегда кажутся мне какими-то несостоятельными, эпигонскими; везде видится мне что-то от шаблона, от ставшего неживым образца. А ценность промежуточной литературы, поэзии проблематичной, потерявшей уверенность, я вижу в том, что она исповедально, с максимальной откровенностью говорит о своих собственных бедах и бедах своего времени. Вот почему я не могу уже принять и одобрить многих прекрасных и на совесть сработанных произведений нынешних писателей, а иные шероховатые и сыроватые работы молодых вызывают у меня симпатию именно как попытка безудержной откровенности. И это противоречие проходит через мой собственный маленький мир, через мою собственную литературу. Я люблю немецких писателей последней великой эпохи, до 1850 года, люблю всей душой Гёте, Гёльдерлина, Клейста, романтиков, их произведения для меня нетленны, я снова и снова читаю Брентано, Гофмана, Штифтера, Эйхендорфа, так же как снова и снова слушаю Генделя, Моцарта и всю немецкую музыку до Шуберта. Произведения эти всегда совершенны, даже там, где они давно уже не выражают наших чувств и проблем, они законченны по форме, отрешены от времени, по крайней мере еще для несметного множества ныне живущих. По этим произведениям я научился любить поэзию, ее мелодии для меня естественны, как воздух и вода, ее пример сопровождал мою юность. Но я сам давно прекрасно знаю, что бесполезно подражать этим высоким образцам (хотя то и дело безнадежно предпринимаю такие попытки). Я знаю, что ценность того, что пишем мы, нынешние, не в том, что из этого может сегодня и надолго возникнуть какая-то форма, какой-то стиль, какая-то классика, а в том, что в наших бедах у нас нет другого прибежища, кроме предельной откровенности. Между этим требованием откровенности, исповеди, последней самоотдачи и тем другим, знакомым нам с юности требованием прекрасной формы – между этими двумя требованиями отчаянно шарахается туда и сюда вся поэзия моего поколения. Ведь даже если мы готовы к последней искренности до полной самоотдачи – где найти нам для нее форму? Наш книжный язык, наш школьный язык ее не дает, наш почерк отчеканен давно. Кажется, что отдельные отчаянные книги, такие, как «Ессе homo» Ницше, показывают дорогу, но на поверку они еще яснее показывают бездорожье. Вспомогательным средством казался нам психоанализ, и он принес успехи, но еще ни один автор, ни психоаналитик, ни прошедший психоаналитическую школу писатель, до сих пор не освободил эту разновидность психологии от панциря слишком узкого, слишком догматического, слишком тщеславного академизма.

Довольно, проблема обрисована в достаточной мере. Так вот, когда я как писатель, приглашенный почитать из своих сочинений, стою со своими бумагами в руке перед людьми, проблема эта встает передо мной в концентрированном виде, превращает листки в моей руке в макулатуру, делает мое стремление к откровенности без оглядки на красоту вдвое более жгучим. Тогда мне больше всего хочется погасить свет и сказать людям: «Мне нечего читать и нечего сказать, кроме того что я стараюсь освободиться от лжи. Помогите мне в этом, и давайте разойдемся по домам».

Несмотря на эту помеху, я доводил до конца те немногие публичные выступления, на которые давал подбить себя, почти все к достаточному удовлетворению устроителей. Но я каждый раз удивлялся, что столь небольшой труд – час чтения вслух – может утомить человека до такой степени, порой до полного изнеможения.

Если бы перед публикой сидел абстрактный или идеальный писатель, не вышло бы вообще ничего, дело приняло бы совершенно трагический оборот и могло бы кончиться только самоубийством писателя или тем, что слушатели побили бы его камнями. Однако в эмпирическом мире все выглядит несколько иначе, здесь есть место для маленьких подтасовок, место прежде всего для старого посредника между идеалом и действительностью – юмора. На таких вечерах я вовсю пользуюсь им, юмором всякого рода, особенно же юмором висельника. Попробуем тоже свести к сокращенной формуле это преломление чистых лучей, это жалкое приспособление к действительности!

Итак: писатель, в глубине души сомневающийся в себе и в ценности своих поэтических усилий, стоит перед залом, наполненным слушателями, которые в свою очередь понятия не имеют об этих сложных процессах в душе господина чтеца. Как же этому писателю удается прочесть все-таки свои листки, вместо того чтобы убежать и повеситься? Удается это прежде всего благодаря тщеславию писателя. Хотя ни самого себя, ни публику он не может принять всерьез, он все-таки тщеславен, ибо тщеславен каждый человек – и аскет, и сомневающийся в себе. Говорю это не для кокетства, думаю, что, когда нужно, мое умение абстрагироваться от собственной персоны превышает обычный в Европе уровень: лучше, чем кому бы то ни было, знакомо мне состояние, когда вечная наша суть наблюдает за нашим смертным «я» и глядит на его ужимки и гримасы сочувственно, насмешливо и нейтрально. Как иначе смог бы я выставить свое «я» на посмешище менее сведущим читателям? Но именно потому, что в данном пункте я сведущ несколько выше среднего уровня, сведущ порой до невыносимого, именно поэтому я могу довольно холодно учитывать и писательское тщеславие. Оно больше, чем того следовало бы ждать от человека мыслящего, но считать, что способность мыслить и тщеславие исключают друг друга, – это ошибка. Напротив: никто так не тщеславен, никто так не жаждет отклика и одобрения, как именно человек умственный, и ему действительно позарез нужны одобрение и отклик. Это тщеславие, которое развито у меня не сильнее, чем у любого писателя, но имеет все-таки различные количества лошадиных сил, – оно-то и помогает мне в той отчаянной ситуации перед публикой, когда мне, собственно, нечего ей дать, а она чего-то от меня ждет. Что-то во мне, что-то состоящее на две трети из тщеславия, противится тому, чтобы спасовать перед этими собравшимися в зале людьми и признать свою никчемность. Что-то во мне делает желательным для меня добиться от этой человеческой массы не поступков, даже не аплодисментов, а только внимания, безмолвного слушания моих мыслей и стихов, настроение которых прямо противоположно настроению публики. Итак, я напрягаюсь, сжимаю зубы, а поскольку в делах духовных отдельное лицо всегда сильнее, чем масса, то я и побеждаю в борьбе. Меня слушают затаив дыхание, я произвожу впечатление человека, у которого действительно есть что сказать. Так протянуть удается почти час, потом я выдыхаюсь и прекращаю чтение.

Но на тусклом уровне эмпирического мира помогает мне не только глупое мое тщеславие, это животное и все же забавное стремление моей персоны добиться успеха. Помогает мне также публика и мое отношение к ней. В этом пункте я сильнее многих моих коллег. Публика как таковая мне совершенно безразлична. Даже случись между публикой и мною самое неприятное, даже если бы я совершенно провалился и меня освистали, меня бы это не очень-то задело. Кто-то внутри меня резко свистел бы вместе со слушателями. Нет, сидящие в зале люди не страшат меня, и не жду я от них многого. Я уже немолод, у меня тут есть опыт. Я довольно точно знаю, сколько человек из этих слушателей обратятся ко мне потом, лично или в письме, с частными, вполне своекорыстными делами. Я знаю тип людей, которые отвешивают поклоны знаменитому гостю, а потом брызжут на него ядом. Я знаю тип честолюбцев, которые в лицо нагло хвалят и превозносят тебя, не гнушаясь сильнейшими преувеличениями, а заметив, что их усилия не получают ответа, поспешно отворачиваются. Знаю я и злорадство, с каким духовно маленький человек констатирует, что представители общественности и духа тоже люди, что у них есть смешные черты, что они бывают тщеславны или застенчивы. Все это мне знакомо, я уже не новичок, воображающий, что все эти люди собрались здесь ради него, ради его неповторимой личности. Я знаю, вместо меня здесь вполне мог выступать какой-нибудь квартет мастеров тирольского пения. Я знаю, речь Людендорфа[21] собрала бы в сто раз больше людей, а бокс – и в тысячу раз. А поскольку сам-то я живу вне гражданского общества, в котором бываю только как гость, то уважение и успех в этом обществе (пока не задето мое первичное тщеславие) безразличны мне совершенно. Тут на моей стороне все преимущества аутсайдера и отшельника, человека, который всегда одной ногой в Индии, которому нельзя ничего дать, у которого нельзя ничего отнять, и эти свои преимущества я знаю.

Но не только движущая сила тщеславия, не только безразличие аутсайдера к публике позволяют мне, несмотря на сильнейшие внутренние помехи, время от времени проводить чтения. Замешано тут, слава Богу, и нечто другое, нечто лучшее, единственное, что есть на свете хорошего, – любовь. С виду это противоречит всему, что я сказал о своем равнодушии к слушателям, и все же это так. Ведь, спасая себя приобретенным благодаря опыту подленьким безразличием к публике, я с тем большей любовью, с тем большей теплотой устремляюсь к отдельному человеку. Если этот отдельный человек, которого я могу любить и для которого готов напрячься, действительно сидит в зале, в облике, например, какого-нибудь моего друга, то я вообще обращаюсь только к нему, направляю все свое выступление на одного только этого человека. Если же его нет, если я ничего не знаю о нем, то я его воображаю себе, вижу мысленно, думая о каком-нибудь далеком друге, или о какой-нибудь возлюбленной, или о своих сестрах, или же о ком-нибудь из моих сыновей, или же выделяя какое-нибудь лицо в зале, которое мне симпатично. За это лицо я и держусь, я люблю его, я направляю на него все свое тепло, все свое внимание, все свое старание быть понятым. И это талисман, который мне помогает.

В Ульме это было нетрудно. Мало того что в зале оказалось несколько приятных и знакомых лиц, я и вообще находился среди друзей, в Швабии, дома, и поэтому все прошло легко. Мы сидели в очень красивом доме, городском музее, заведующий которым все это устроил; он пригласил меня осмотреть его музей завтра и вместе с другими зашел к моим хозяевам посидеть за стаканом вина, чтобы от несколько проблематичных вещей, мною прочитанных, не осталось, чего доброго, неприятного осадка. Я очень устал и очень радовался, что это было позади.

И вот осталось почти два дня на Ульм, и тут выяснилось, что с памятью на прекрасные вещи дело обстоит сомнительно и у тех, кто считает, что обладает необходимым даром и воспитанием. Ведь однажды уже, в молодости, я видел этот необычайно красивый и оригинальный город и многое, оказалось, забыл. Не забыл я городскую стену и Мясницкую башню, а также монастырские хоры и ратушу, все эти картины накладывались на оставшиеся в памяти образы и мало отличались от них; зато появилось несметное множество новых картин, которые я видел словно впервые: древние кособокие дома рыбаков среди темной воды, карликовые домики на городском валу, гордые бюргерские дома на улицах, то оригинальный фронтон, то благородный портал. Кроме того, будучи уже не слишком восприимчив ко всему знаменитому и классифицированному, я с прежней зрительной радостью вбирал в себя множество мелочей – собачку болонку, швабские лица за полузавешенными окнами, немного уже по-рождественски нагроможденные безделушки в лавках, где обычно торгуют открытками с видами, и – всегда для меня нечто пленительное и неисчерпаемое – вывески. Читать имена и фамилии торговцев и ремесленников в чужом городе – неизменная моя потребность и радость, также и в романах, которые я читал, имена всегда были мне очень важны и порой многое открывали. И каждый раз мне бывало любопытно, казалось настоящим событием впервые встретить в жизни имя, которое я знал только по литературе. Меня, например, прямо-таки потрясло, когда я однажды, много лет назад, встретил в Эльзасе имя Арбогаст[22], это прекрасное, сказочное имя, о котором я долгие годы думал, что Мёрике изобрел его специально для своей новеллы о кладе. Читая вывески, не только узнаешь, преобладают ли среди местных жителей католики или протестанты, много ли в городе евреев, узнаешь, особенно по католическим именам, и кое-что о духе, о происхождении здешнего населения, об его пристрастиях, об его святых-заступниках. И повсюду звучала крепкая родная швабская речь, повсюду я слышал словечки, которых давно не слыхивал… Это все равно как встретить где-нибудь снова известняк или песчаник, деревья или цветы из мира своей памяти, ощутить вдруг снова вкус какой-то воды, какого-то вина, какого-то яблока, какого-то лекарства или услышать какой-то запах, которого не слышал годами и с которым связана тысяча безымянных воспоминаний. Я ходил среди этих запахов, в этих облаках анонимных воспоминаний. Мне рассказывали ульмские анекдоты и истории, я побыл с детьми своих хозяев, показал им сказку, которую читал накануне, она написана от руки, и от руки же сделаны цветные картинки к ней – в годы инфляции такие самодельные книжечки помогли мне продержаться. Несколько послеполуденных часов мы провели у профессора Баума в его музее, где побывать стоит.

Я пил кофе и ел пирожные у одного знакомого, который когда-то в молодости впервые показал мне Ульм, в уютных комнатах, полных прекрасных и любопытных предметов. Там я снова тесно соприкоснулся с Мёрике, ибо у моего знакомого было множество вещей, хранивших память о Мёрике: книг с его заметками и отчеркнутыми любимыми местами, записей о семенах, которые он собирался посеять будущей весной у себя в саду – там было мало овощей и много цветов; появилась на свет и патриархальная, расшитая по канве дорожная сумка, с которой его преподобие Мёрике некогда отправлялся в поездки. В этом доме было много маленьких сокровищ, и здесь они были на месте. В этот дом я вошел переутомленный, нервный, измученный – ибо если мне и так-то почти неведомо по-настоящему хорошее самочувствие, то в поездках и вовсе, – но вскоре на душе у меня стало легко и спокойно.

В последний ульмский вечер, ложась спать, я думал обо всем, что встретилось мне в моей швабской поездке, думал о Зингене, о Тутлингене, о Блаубойрене, об Ульме, о прекрасном музее, и вдруг я увидел, как все это отмечено прошлым, сколько мертвых в этом участвовало, увидел, что самым живым из всего были они. Это был Гёльдерлин, это был Мёрике с прекрасной Лау, Арним и «Стражи короны» тоже часто напоминали мне здесь о себе, это были создатели всех алтарей, клиросов, надгробий, великолепных зданий. И так же, как в этой поездке, мертвые, вернее бессмертные, были вокруг меня всегда и везде. И все эти давно умершие люди, чьи слова оставались для меня живыми, чьи мысли воспитывали меня, чьи произведения делали этот скучный мир прекрасным и сносным, – разве не были все они и особыми, страдающими, трудными людьми, творцами от горя, не от счастья, зодчими от отвращения к действительности, не от согласия с ней? Разве и в самом деле горожане Средневековья, которые были, в общем-то, пекарями и торговцами, довольными, здоровыми, дородными людьми, – разве и в самом деле они строили эти соборы, жаждали их? Не были ли они принуждены к этому недовольством тех, других, тех немногих? И если действительность права, если наш брат – всего только бедный неврастеник, если лучше и правильнее быть мещанином, хозяином дома, налогоплательщиком, делать дела и плодить детей, если фабрика, автомобиль, бюро – это для людей действительно нормальная, истинная, естественная сфера, зачем же они устраивают такие музеи? Почему ставят смотрителя, чтобы берег блаубойренский алтарь? Зачем выставляют большие витрины с чертежами и рисунками и даже тратят на это государственные деньги? Зачем почитать, собирать, охранять, выставлять эти глупости, эту чепуху, эти больные забавы нуждающихся в утешении художников, зачем читать о них лекции, если в этих забавах нет чего-то существенного, какого-то смысла, какой-то истинной ценности жизни? Почему фабриканты, выйдя из своих бюро и автомобилей и желая немного рассеяться, покупают иллюстрированные монографии о старых монастырях, картины умерших мастеров, у которых при жизни не было и сотой доли того, чего стоит сегодня какая-нибудь их картина? Почему высшая похвала, которую я слышал здесь в Ульме по поводу современной архитектуры, состояла в том, что она, мол, пристойно вписывается в старую картину города? И почему все сегодняшнее так безобразно? От Цюриха до Ульма, везде, где земля изменена и застроена человеком, не было ничего красивого, кроме нескольких крошечных островков старинных зданий. Остальное составляли вокзалы, фабрики, доходные дома, универсальные магазины, казармы, почтамты, все как на подбор безобразные и безотрадные, способные вызвать у человека омерзение и мысль о самоубийстве.

Я задавал свой вопрос не затем, чтобы уяснить себе причины этого безобразия, этой безотрадности, меня не интересовали ни прирост населения (который следовало бы всеми средствами ограничивать, а не поощрять, как то делают государство и общество), ни законы экономики (которые во времена, когда строились готические соборы, были те же, что сегодня), занимал меня только один вопрос: ты, сумасшедший поэт-путешественник, и вправду сумасшедший? Ты только потому болен, потому страдаешь от жизни и часто не хочешь больше жить, что не сумел приспособиться к действительности, «какова уж она есть»?

И снова, при всей готовности быть объективным даже себе в ущерб, я отвечал так, как уже не раз отвечал себе: нет, ты тысячу раз прав в своем протесте против этого мерзкого мира, «каков уж он есть», ты прав, умирая и задыхаясь в этом мире, но не признавая его.

И вновь я почувствовал дрожь между полюсами, почувствовал над пропастью между действительностью и идеалом, между действительностью и красотой качание легкого мостика – юмор. Да, с юмором это можно вынести, даже вокзалы, даже казармы, даже литературные выступления. Смеясь, не принимая действительность всерьез, постоянно помня о ее бренности, вынести это можно. Машины когда-нибудь ринутся друг на друга как одержимые, арсеналы разрядят свой инвентарь, и когда-нибудь там, где сегодня высится город, будет снова расти трава, будут шмыгать куницы и ласки. Нет, не надо оказывать честь этому смешному миру, принимая его всерьез.

На другой день после обеда я попрощался, пообещал приехать еще, сел в поезд. Сегодня вечером, в начале десятого, мое второе выступление уже пройдет, и несколько дней я буду свободен. Ах, эти вокзалы! Эти грязные, темные залы, эти лестницы с несчастными, спешащими, волочащимися, пугливыми людьми, эти дурацкие перронные заграждения, эти жалкие будки с человеком внутри, который, нацепив пенсне, собирает свои билеты. Не принимать всерьез!

Гостиничный автобус в Аугсбурге подвез меня к стеклянному турникету, за ним звучала чайная музыка, это остроумное изобретение современности, благодаря которому и в короткие минуты покоя и отдыха можно не говорить, не слушать, не думать, не собираться с мыслями. Я подошел к портье, попросил номер, меня повел туда бой, все вокруг было очень современно: ресторан, холл, гардероб. Бой поехал со мной на второй этаж, открыл дверь лифта, и вдруг я оказался в просторном старом палаццо: тихие великолепные коридоры, высокие могучие двери, над каждой резной расписной герб, роскошная лестница. Одна из дверей распахнулась передо мной, открылась высокая прекрасная комната, окно выходило в зеленый зимний сад. Я обрадованно вступил во владение самым оригинальным и самым красивым отелем, какой когда-нибудь встречал в большом немецком городе. Телефон в комнате был единственным, что мне мешало, эти аппараты опасны. Ну, в крайнем случае его можно отвинтить или разбить. Но сначала я воспользовался им и сообщил своему хлебодателю, что артист, выступающий сегодня вечером, прибыл. Затем я отдохнул, вынул из сумки кое-какие вещи, переоделся, попросил принести немного молока и коньяку. В кармане пальто у меня был «Симплициссимус»[23], и я прочел в нем одно из рингельнатцевских писем с дороги, которые очень люблю; но когда потом постучали в дверь, чтобы доставить меня к месту моего выступления перед публикой, я заметил, что умудрился вздремнуть. Было темно и холодно, по широкой гордой улице меня привели в концертный зал, на этот раз я даже не успел как следует почувствовать обстановку и включить привычный психологический аппарат, однако вскоре мне опять удалось выудить в массе лицо, к которому я мог обратиться, и я прилично прочел свои вещи, отпивая время от времени по глотку превосходной воды, и все предприятие кончилось раньше, чем я успел проникнуться протестом против него. Что ж, тем лучше для меня. Я убежал в свою гардеробную, накинул пальто и закурил сигару. Пришли люди, я приготовился к привычным любезностям, радуясь, в сущности, что никого в этом городе не знаю, но вот уже передо мной очутилась какая-то краснощекая дама, она улыбнулась мне и сказала по-швабски: «Что, не узнаете меня?» Это была шварцвальдка из моего родного городка, она училась с моими сестрами в школе, а за нею появилась ее дочь, хорошенькая веселая девушка, тоже с цветущими щеками, и мы, смеясь, решили побыть еще немного вместе сегодня. Что сегодня вечером мне недостает собранности, я вскоре все же заметил: какой-то господин подал мне одну из моих книг с просьбой надписать ее для его жены. Я в ту минуту думал о Нюрнберге, о том, что остался, к счастью, только один город, и, написав что-то на книжке, вернул ее с любезной улыбкой. Он прочел и тотчас протянул ее обратно: я написал «На память о вечере в Нюрнберге»! Пришлось стирать и исправлять. Затем мы пошли в мой отель выпить вина, и моя землячка говорила о Кальве, и мы обсудили всех кальвских жителей, которых могли вспомнить, а дочка ее сидела с нами и забавлялась, глядя на нас, стариков, и вдруг с нами оказался еще и уроженец Нойенбурга, и я почувствовал, что нахожусь все еще в Швабии. Поздно поднялся я по великолепной лестнице в свой номер. Легкое, в сущности, это дело – зарабатывать свой хлеб такими выступлениями. Не хватало мне, однако, не хлеба, а воздуха, воздуха умения жить, удовлетворенности, веры в свою профессию и в свою деятельность, этим воздухом не веяло и в Аугсбурге, подобный гонорар не платили и здесь. Напротив (потому Бог и наделил теноров и виртуозов этим гениальным излишком тщеславия), когда так, наподобие тенора и барда, разъезжаешь по городам, выступая на литературных вечерах, это наилучший способ убедить напыщенного, уверенного в своей важности артиста как раз в противоположном – в его ненужности, в том, что его персона и его занятие не имеют ровно никакого значения. Слушают ли люди из литературного общества Томаса Манна или Герхарта Гауптмана, барона Мюнхгаузена или тенора Гессе, читает ли им берлинский профессор лекцию о Гомере или мюнхенский о Маттиасе Грюневальде, это всем совершенно безразлично, все это каждый раз лишь черточка в узоре, ниточка в ткани, а ткань называется образовательное мероприятие, и ни целое, ни любая отдельная его часть никакой ценности не представляет собой. Господи, не дай мне потерять юмор, дай мне еще немного пожить! И дай мне принять участие в каком-нибудь труде, каком-нибудь деле, более осмысленном, более ценном, чем эта ярмарка! Дай мне, пусть в роли самого ничтожного слуги, посодействовать тому, чтобы Германия снова закрыла наконец свои государственные школы, чтобы Европа энергично занялась уменьшением у себя рождаемости! Дайте мне вместо денег за эти выступления, вместо почета, вместо лести хороший глоток воздуха для дыхания!

Скептики уверяют, что никто еще не умирал от разбитого сердца. Они будут также отрицать, что литератор может умереть от недостатка воздуха. Как будто литератор не может дышать чем угодно, как будто не может перегнать в статью любой газ, любое зловоние.

На следующий день погода была хорошая, и, выйдя посмотреть Аугсбург, я увидел, что сегодня рыночный день. Я никогда особенно не занимался историей, а черпал свои знания у поэтов и если о тайнах Блаубойрена был благодаря Мёрике осведомлен лучше, чем даже тамошние профессора, то к Аугсбургу был как нельзя лучше подготовлен памятью об арнимовских «Стражах короны», а к Нюрнбергу – Вакенродером и Э. Т. А. Гофманом. Незачем здесь уверять, что Аугсбург очень красивый город. Но одно понравилось мне там и было особенно приятно. На еженедельном рынке, где выставлялись напоказ вдохновляющие груды масла, сыров, фруктов, колбас и тому подобного, я увидел множество крестьян, но особенно крестьянок – были среди них и дети, – носивших еще старые, неподдельные национальные костюмы. Первой из увиденных я от радости чуть не бросился на шею, я долго ходил за ней по старинным улицам. Корсажные ткани в цветочек, оригинально присборенные рукава со шнуровкой, забавные чепцы – о, как все это напоминало мне времена моего детства и скотные рынки в Кальве, куда съезжались сотни крестьян и крестьянок, все сплошь в национальных костюмах, и где крестьян разных округов, из лесных и зерновых мест, можно было уже издали точно определить по цвету их кожаных штанов!

Последние мои часы в Аугсбурге были самыми прекрасными. Мне повезло в этом городе, вчера вечером я был очень несправедлив к нему, спутав его с Нюрнбергом. Кроме всего красивого и милого, что мне уже встречалось здесь, случилась еще одна особая неожиданность. В Аугсбурге жила некая супружеская чета, которая четырнадцать лет назад прочла одну мою книгу, послала мне тогда письмо и назвала свою первую дочь, тогда же родившуюся, именем одной из героинь моей книги, и вот теперь эта чета объявилась, пригласила меня на обед и, с любовью угостив меня сперва изысканными блюдами, за час-другой с помощью автомобиля показала мне самое важное и самое красивое в старом Аугсбурге. Хоть мне и очень стыдно было, что всей этой любовью, всем этим вниманием я обязан какой-то книге, которая сегодня казалась мне никудышной, это были все-таки славные часы. Ах, какие прекрасные, необыкновенные вещи увидел я в этом сказочном городе! В ризнице Санкт-Морица – собрание старинных облачений, таких роскошных, что казалось, будто ты в Риме; совсем рядом, в часовне, четыре сидящих епископа, не какие-нибудь деревянные или каменные фигуры, а сами тела, мумии, в богатом убранстве. Прекрасней всего показалась мне медная дверь кафедрального собора, а внутри этого почтенного храма открылось другое зрелище. Там я увидел человека сельского вида, с окладистой светло-русой бородой, в выцветшей зеленоватой одежде, с заплечным мешком на спине. Сперва я увидел, как он входил (он вошел в церковь как раз передо мной), затем увидел, как он ходил по могучему храму, чего-то ища, наконец, нашел и опустился на колени перед часовней с обнаженной головой, с устремленными к иконе глазами, он широко раскинул руки с умоляюще раскрытыми ладонями и молился, молился глазами, ртом, коленями, распростертыми руками, раскрытыми ладонями, молился телом и душой, ничего вокруг себя не видя и не слыша, ему ничуть не мешали мы, безбожные зеваки в храме, искавшие здесь романскую бронзу и готические стеклянные окна, вместо того чтобы искать Бога. Этот молельщик и женщины в народных костюмах – они-то и есть картины, которые я добыл в Аугсбурге для своей остающейся в сердце книжки с картинками, а не золотой зал, не гордые фонтаны и бюргерские дворцы, не фуггеровские реликвии[24].

Вечером я поехал в Мюнхен, теперь в моем распоряжении было несколько дней, чтобы отдохнуть, дать улечься сумятице картин и пожалеть, что придется ехать еще и в Нюрнберг. Один из вечеров оказался для меня почти опасен, я навещал директора своего отеля, и, зная меня по другим местам этой планеты как ценителя хороших вин, он для забавы поставил мне несколько отборных старых бутылок из своего погреба. Будучи человеком хоть и пьющим, но к большим дозам не привыкшим, я должен был под конец немного напрячься, но с задачей справился. И – если только это не был приятный обман опьянения – вдруг рядом очутился и мой друг-трактирщик из Бадена-на-Лиммате, он смеялся и чокался со мной. Чтобы пополнить свое образование, я на следующий день сходил в редакцию одной большой газеты, но в этих комнатах мне стало нехорошо, и я не выдержал там больше четверти часа. Но о Мюнхене мне нельзя особенно распространяться, совесть у меня там всегда была не совсем чиста. Там живет множество людей, некогда близких мне и хорошо меня знавших, которых я любил, и всех их мне, собственно, следовало навестить. Но это было бы слишком большое предприятие, а что бы тут ожидало меня? Тридцать человек приветливо расспрашивали бы меня, хорошо ли мне живется, чем я занимаюсь, доволен ли я своей жизнью, своим здоровьем, своей деятельностью, и задавали бы подобные мучительные вопросы, а я сидел бы, приветливо улыбался и кивал головой, а это ужасно утомительно. Но некоторых из них, кого могу всерьез причислить к своим друзьям, я все-таки повидал, не у них дома, с их женами и детьми, а вечером, в каком-нибудь погребке, где мы рассуждали об экономическом спаде и за стаканом вальдульмского или аффентальского вспоминали прежние годы, летние месяцы на Боденском озере, поездки в Италию, погибших на войне друзей. Настроение у меня в эти дни было не самое лучшее, не только потому, что мне осточертела литература и я много отдал бы за то, чтобы уже не ехать в Нюрнберг, но и по другим причинам.

Мое путешествие постепенно приближалось к концу, за шесть недель я постепенно пробрался из Тессина почти уже к своей конечной станции, и всегда во время пути, хотя до моего сознания это не очень-то доходило, душа моя задавалась вопросом: что будет теперь? Что ты нашел, чего достиг благодаря поездке? Ты снова вернешься к своей работе, к своему затворничеству, снова будешь с болью с глазах сидеть один в своей библиотеке или предпримешь что-то другое? И вопрос этот все еще не был решен. Я выступал перед публикой, наслаждался любовью друзей и душевными разговорами с ними, пил там и сям хорошее вино, проводил приятные часы в приятном кругу, с отвращением разделывался в промежутках со всякой докукой, надолго забывался при зрелище старинных зданий (больше всего опьяняясь готическими сетчатыми сводами), а иной раз, в минуты дорожной усталости, после слишком долгой болтовни, испытывал мимолетную тоску по моей дальней обители, – но ничего не изменилось, ничто не пришло в порядок. Гнет этого состояния я чувствовал все сильней и сильней, и потому, поехав в Нюрнберг, уже окончательно, я не находил в себе ни восприимчивости, ни благодарности, и в том, что все-таки поехал, все-таки решил проявить глупый героизм, вместо того чтобы освободить себя от него телеграммой, – в этом мне пришлось раскаяться. Ибо Нюрнберг оказался для меня большим разочарованием.

Ехал я в хмурый день, со снегом и дождем вперемежку, проехал опять Аугсбург, видел возвышающийся над городом кафедральный собор и Санкт-Мориц, затем пошли незнакомые места, а на последнем перегоне началась дикая, дремучая, безлюдная и великолепная местность с сосновыми лесами, вершины которых качала метель. Это было красиво и таинственно, но меня, южанина, в то же время угнетало и пугало. Если так ехать дальше, думалось мне, пойдет, пожалуй, все больше сосен, все больше и больше снега, а потом – глядишь, Лейпциг или Берлин, а там уже скоро Шпицберген и Северный полюс. Бог ты мой, не хватало мне принять еще приглашение в Дрезден! Это нельзя было и вообразить. Езда и так была достаточно долгой, страшно долгой, и я был рад, когда прибыл в Нюрнберг. Втайне я ждал в этом готическом городе всяких чудес, надеялся на встречи с духом Э. Т. А. Гофмана и Вакенродера, но из этого ничего не вышло. Город произвел на меня ужасное впечатление, в чем виновен, конечно, не город, а только я один. Я видел действительно очаровательный Старый город, богаче Ульма, оригинальнее Аугсбурга, увидел Св. Лоренца и Св. Зебальда, видел ратушу с двором, где стоит несказанно прелестный фонтан. Я все это видел, и все было очень красиво, но все это было обстроено большим, равнодушным, скучным деловым городом, оглушалось треском моторов, обвивалось автомобилями, все тихо дрожало от темпа другого времени, которое не строит сетчатых сводов и не умеет ставить в тихих дворах прелестные, как цветки, фонтаны, все, казалось, вот-вот рухнет, потому что потеряло душу и смысл. Какие прекрасные, какие восхитительные вещи видел я в этом невероятном городе! Не только знаменитые достопримечательности, церкви, фонтаны, дом Дюрера, крепость, но и массу тех мелких, случайных вещей, которые мне, в сущности, милее. Аптеку под названием «Шар», где я купил себе новые очки для купанья, крепкий, красивый старый дом, где в витрине было выставлено чучело только что вылезшего из яйца крокодильчика вместе с яичной скорлупой, и много тому подобного. Но ничего не помогло. Все я увидел только окутанным выхлопными газами этих проклятых машин, все было подточено, вибрировало от жизни, на мой взгляд не человечной, а дьявольской, все было готово умереть, рассыпаться в прах, жаждало рухнуть, погибнуть от отвращения к этому миру, устав от стояния без толку, от красивости без души. Не помогли ни приветливость, с какой меня приняли в литературном объединении, ни облегчение, когда я разделался с последним (надолго, может быть, навсегда) выступлением. Все было безотрадно. В гостинице – перегретое паровое отопление, которое не остывало всю ночь при невозможности открыть окно из-за шумного уличного движения, вдобавок опять этот гнусный аппарат в номере, телефон, который после бессонной ночи, при страшной боли, лишил меня утром последнего часа покоя. Люди, зачем вы меня так мучаете, лучше уж даруйте мне скорую смерть!

Между тем наблюдатель во мне принял все это с привычным спокойствием, любопытствуя, взорвется ли бедняга на сей раз или все-таки еще выдержит. Наблюдатель во мне (фигура, к персонажам этого повествования не принадлежащая), который к случайным радостям и страданиям разъезжающего барда никакого отношения, кроме того что фиксирует их, не имеет, при этом присутствовал и в другой раз выскажется об этих событиях объективнее. Сегодня говорит только разъезжающий тенор, случайный во мне человек со случайными впечатлениями и страданиями.

Именно в Нюрнберге, где я чувствовал себя девяностолетним, умирающим стариком, где у меня не было другого желания, кроме как быть похороненным, – именно здесь я имел дело главным образом с молодыми людьми. Один из них, гимназист или студент, привел меня после моего чтения в замешательство. Он попросил меня сделать ему надпись на книге и, поскольку мне ничего не приходило в голову (да и как могло что-то прийти при таких обстоятельствах?), предложил, чтобы я написал несколько греческих слов, цитату из Нового завета, встречающуюся у меня в одной из моих книг. Я уже больше двадцати лет не выводил ни одной греческой буквы; Бог весть какая у меня вышла надпись! Другой молодой человек, с которым я провел большую часть тех коротких нюрнбергских часов и на которого не мог нарадоваться, был молодым поэтом. Он уже раньше вызвал у меня симпатию, отчасти умной статьей обо мне, где прекрасно показал тщетность моих поэтических опытов и ее причины, отчасти же маленькой поэмой, воистину очаровательной, где герой – поэт Граббе. С этим молодым поэтом мы вместе ходили по Нюрнбергу, и хоть он и был трезвенник, терпеливо сидел со мной в вечерних кабачках; при его приятном лице и маленьких нежных руках он минутами казался мне ангелом, которому велено оберегать меня в этом городе от опасностей.

Чувствовал я там себя, во всяком случае, довольно растерянно и уныло, одно лишь было мне ясно – что нужно как можно скорее уехать. У меня есть в Мюнхене приятель из породы добрых и надежных людей, я телеграфировал ему, что не могу больше выдержать здесь и чтобы он ждал меня в Мюнхене с ближайшим скорым поездом. Кое-как затолкав свое добро в чемодан, я добрался от гостиницы до вокзала и, побитый, но счастливый своим избавлением, покинул Нюрнберг, обреченный, как мне казалось, на гибель. Поезд был хороший, он шел до Мюнхена без остановок, однако ехал я очень долго, прошла целая вечность, прежде чем я наконец прибыл туда, девяностолетний, расстроенный, с горящими глазами и подгибающимися коленями. Это был, вероятно, самый прекрасный миг моего путешествия. Я был опять в Мюнхене, был еще жив, все осталось позади, мне больше не нужно нигде выступать перед публикой. И вот наконец мой приятель, рослый и сильный, со смеющимися глазами, взял мой чемодан и без долгих расспросов и разговоров сказал, что в таком-то и таком-то ресторанчике нас ждут наши знакомые. Я предпочел бы лечь в постель, но ресторанчик – это было тоже неплохо, и я согласился. За столиком сидели и ждали нас корифеи литературы и критики, было подано воистину благородное мозельское, я слушал интереснейшие разговоры и дискуссии и был очень доволен, ибо все это совершенно меня не касалось, ничего от меня не требовало, было просто интересно и я мог сидеть при этом, глядеть на взволнованные и умные лица, пить мозельское, чувствуя, как меня клонит ко сну, и при желании я мог завтра вообще не вставать, пролежать хоть весь день, хоть год, хоть сто лет, никто ничего от меня не потребует, никакой поезд не просвистит для меня, никакая трибуна не будет заботливо освещена для меня и украшена бутылкой с водой, и не надо мне больше выводить ни греческих, ни каких-либо других букв.

У своего приятеля, в сельской местности под Мюнхеном, я задержался еще на некоторый срок, чтобы отдохнуть и уяснить себе технику обратного пути. Здесь во мне заговорила совесть, вернее, страх перед возвращением, и я решился затребовать пришедшие за это время письма. Присланная кипа бумаг задала мне работу на несколько дней, и среди несущественного оказалось и кое-что интересное, например длинное письмо от молодого автора, которому мне пришлось вернуть его рукопись. Тогда меня покоробило от его очень уж неискреннего, льстивого письма, а теперь он обрадовал меня беспримерной откровенностью, сообщив мне в сплошь точных, с энергией и любовью выбранных выражениях, до чего пошлым, глупым и противным я всегда представлялся ему. Браво, юный собрат, так и продолжай! Искренности, не словесных красот ждем мы от молодой литературы.

Самого любимого из моих баварских друзей мне посчастливилось вытащить из его верхнебаварской деревни на один славный, душевный вечер, которого я никогда не забуду. Теперь, когда я снова стал частным лицом, у меня и к литературе появилось более наивное отношение, и я отважился лично приблизиться к некоторым коллегам, что со мной случалось только раз-другой за всю жизнь. Я провел очень плодотворный час с Йозефом Бернгартом; протестант и католик не могут сблизиться больше, чем сблизились мы тогда. Один вечер я был у Томаса Манна, я хотел показать ему, что моя любовь к его манере не прошла, да и хотелось посмотреть, как живется этому человеку, который делает свою работу так добросовестно и добротно и в то же время, кажется, прекрасно знает всю сомнительность и все отчаяние нашей профессии. До поздней ночи сидел я у него за столом, он провел нашу встречу прекрасно, с безупречным вкусом, в хорошем настроении, полудушевно-полунасмешливо, защищенный своим прекрасным домом, защищенный своим умом и хорошими манерами. За этот вечер тоже я благодарен. Теперь мне захотелось увидеть и человека, который пишет «Письма художников» в «Симплициссимусе», Иоахима Рингельнатца, и он любезно уделил мне вечер, мы пили славные вина в подвале ратуши и были очень довольны. По окончании нашей встречи я пошел к трамвайной остановке, поехал домой и, усталый, лег спать. А Рингельнатц в этот час только начинал работу, ему надо было еще выступать в своем варьете, в чем я ему не завидовал.

За городом, в Нимфенбурге, мне жилось хорошо, меня баловали, я мог целыми днями опускать глаза в холодную воду или ходить взад-вперед под старыми торжественными деревьями и смотреть, как весело носятся на ветру увядшие листья, маленькие наши братья. Глядя на них, я часто предавался печали, а часто глядел на них и смеялся. Так же как они, ношусь я, сегодня в Мюнхен, завтра в Цюрих, потом снова обратно, в погоне за чем-то, стремясь убежать от страдания, стремясь еще немного отсрочить смерть. Я огорчался: почему мы так сопротивляемся? Я смеялся: потому что в этом состоит игра жизни.

И поскольку смех казался мне делом хорошим, очень желательным, я спросил своего друга, есть ли сейчас в Мюнхене снова настоящий классический комик, каких я уже прежде здесь видывал. Да, мой друг знал такого, фамилия его была Валентин, и, просмотрев газеты, мы обнаружили, что по вечерам он играет в Камерном театре свою пьесу «Рыцари-разбойники». Однажды мы отправились туда. До десяти часов в этом маленьком театре играли Стриндберга, потом наступала очередь Валентина. Он играл с маленькой труппой «Мюнхенские рыцари-разбойники» замечательную пьесу, необыкновенную чушь. Смысл пьесы состоял в том, чтобы дать повод Валентину расхаживать в виде часового с длинной саблей и делать или говорить смешные вещи. Иногда это бывало и до слез грустно, например, когда он, сидя в холодных сумерках у городской стены, играл на гармошке и задумывался о своей молодой жизни, о войне и о смерти. Или когда он задумчиво рассказывал о сне, в котором он был уткой и чуть не сожрал длинного червяка. Тут в простейшей форме была потрясающе передана ограниченность человеческой способности познания. И это трагическое место тоже, как и то, с гармошкой, вызывало громкие взрывы смеха, никогда я не видел более довольной публики. Как, однако, все люди любят смеяться! Несмотря на холод, они приходят из дальних предместий, платят деньги, долго ждут, возвращаются домой только за полночь, чтобы какое-то время посмеяться. Я тоже смеялся вовсю, по мне эта пьеса могла бы продолжаться до утра. Бог весть когда еще доведется смеяться. И чем крупнее комик, чем страшней и беспомощней сводит он нашу глупость, нашу глупую, жуткую судьбу к комической формуле, тем больше смеешься! В зрительном зале за мной сидела молодая женщина, она положила мне оба локтя на плечи. Я обернулся, подумал, что она, может быть, влюбилась в меня, но это был только смех, от которого она сотрясалась, как бесноватая. Память о Валентине – одна из драгоценностей этой поездки.

Но я уже загостился в Мюнхене и за столом моего друга. Будь мужчиной, велел я себе и решил уехать. Теперь это было уже не так, как когда-то в Локарно, теперь прощаться было уже нелегко, теперь я уезжал не в манящую даль и не мог смотреть на остающихся с превосходством, теперь путь лежал назад, в клетку, в холод, в ссылку. Ну да, лист сопротивляется ветру и все же летит туда, куда ветер его несет. Куда я поеду теперь? И на сколько дней мне удастся оттянуть возвращение домой? Может быть, я буду еще долго ездить, может быть, всю зиму, может быть, всю жизнь. Везде я в конце концов найду какого-нибудь друга, чтобы посидеть вечер за вином, и когда-нибудь в сумерках, глядишь, вернутся ко мне мои добрые гении и святыни моей молодости. И везде я буду волен не только грустить по поводу холодного ветра и несущихся листьев, но и смеяться. Может быть, во мне, как я иногда полагал, таится все-таки что-то от юмориста, а в таком случае дела мои хороши. Он во мне только еще не вполне развился, мне еще не было достаточно плохо.

1927

Странствие

Сельский дом

Возле этого дома я прощаюсь. Долго не видать мне больше таких домов. Ведь я приближаюсь к альпийскому перевалу, а здесь кончаются северные, немецкие постройки, а вместе с ними и немецкие пейзажи, и немецкий язык.

Как же чудесно – переходить такие границы! Странник – во многих отношениях человек примитивный, как кочевник примитивнее крестьянина. Однако преодоление оседлости и презрение границ все же делает людей моей породы путеводителями в будущее. Если было бы много таких, в ком живет столь глубокое презрение межгосударственных границ, как во мне, тогда не было бы больше ни войн, ни блокад. Нет ничего более злобного, чем границы, ничего более глупого, чем границы. Они вроде пушек, вроде генералов: пока царят благоразумие, гуманность и мир, о них ни слова не слышишь, над ними смеешься; но лишь стоит грянуть войне и безумию, они делаются святыми и важными. Какой пыткой, каким острогом стали они для нас, странников, в военные годы! Черт их побери!

Я рисую дом в своем блокноте, и мой взгляд прощается с немецкой крышей, с немецкой системой балок и фронтоном, с изрядной долей задушевного и родимого. Еще раз люблю я все это родное с усиленной сердечностью, потому что прощаюсь. Завтра я буду любить другие крыши и другие домишки. Я не оставлю здесь, как то именуется в любовных письмах, своего сердца. О нет, я возьму свое сердце с собой, оно будет мне нужно и там, по ту сторону гор, ежечасно. Ведь я кочевник, а не крестьянин. Я почитатель неверности, перемен, фантазии. Я отнюдь не стремлюсь пригвоздить свою любовь к какому-либо клочку земли. Я принимаю то, что мы любим, всегда лишь за аллегорию. Когда наша любовь где-то застревает и превращается в верность и добродетель, меня берут сомнения.

Да здравствует крестьянин! Да здравствует имущий и оседлый, верный, добродетельный! Я могу его любить, я могу его почитать, я могу ему завидовать. Но я полжизни потерял, стремясь равняться на его добродетели. Я хотел быть тем, кем я не был. Я хотел быть поэтом, но при этом еще и обывателем. Я хотел быть художником и человеком фантазий, но при этом еще и наслаждаться добродетелью и родиной. Долго же не ведал я, что быть и тем и другим, иметь и то и другое нельзя, что я кочевник, а не крестьянин, искатель, а не хранитель. Долго бичевал я себя богами и законами, а ведь они были для меня лишь идолами. То было мое заблуждение, моя пытка, мое соучастие в страдании мира. Я приумножал мировую вину и пытку, самого себя подвергая насилию, не смея пойти тропой избавления. Тропа избавления ведет ни влево, ни вправо, она ведет к собственному сердцу, и только там Бог, и только там мир.

С гор дует мимо меня нисходящий влажный ветер, на той стороне глядят синие островки неба на другие земли внизу. Под этими небесами я буду часто счастлив и часто буду тосковать о родине. В полной мере человек моего склада, истинный странник, не должен ведать тоски по родине. А мне она знакома, я не совершенен, да и не стремлюсь таковым стать. Я хочу смаковать свою тоску по отчизне, как смакую свои радости.

Этот ветер, которому я поднимаюсь навстречу, дивно пахнет той стороной и чужбиной, водоразделом и языковой границей, горами и югом. Он полон предвестия.

Будь здоров, сельский домик и родимый пейзаж! Я прощаюсь с тобой, как юноша с матерью: он знает, ему пора от матери прочь, знает и то, что никогда не позабудет ее совсем, даже если хотел бы.

Сельское кладбище

Вьется плющ по скорбным спинам скошенных крестов.

Нежность солнца, гуд пчелиный, аромат цветов.

Вы, взращенные на здешней ласковой земле,

Сколь блажен приют ваш смертный, —

здесь, в подземной мгле.

Безымянно, мирно, тихо воротясь домой,

Точно в лоне материнском, вы нашли покой!

Но в ушах гудит ток крови, шумен пчел полет,—

Жажду жизни он мне славит, бытие поет.

И мечты корней ростками потянулись ввысь,

И останки древних тварей к свету прорвались,

И обломки прежних жизней, вновь желая жить,

Изменяются тихонько, в жадной жажде быть,

И колышется, рожая, наша Мать-Земля,

Новой жизнью одаряя горы и поля.

Сладок сон в глуби могильной, – но всего лишь сон:

И не крепче дрем полночных, и не дольше он.

Смертный сон – лишь дым летучий,

только мутный дым,

И, пылая, жизни пламя кроется под ним.

Горный перевал

Вдоль по смелой дорожке гуляет ветер. Деревья и кустарник остались позади, здесь растут только камень да мох. Делать тут нечего, ни у кого тут нет имущества, для крестьян тут, наверху, нет ни сена, ни дров. Но даль манит, влечение жжет, они и проложили по камню и болоту, по снегу эту добрую дорожку, что ведет к другим долинам, другим домам, к другим языкам и людям.

На вершине перевала я останавливаюсь передохнуть. По обеим сторонам вниз уходит дорога, по обеим сторонам течет вода, то, что здесь, наверху, стоит бок о бок и рука об руку, прокладывает себе путь вниз в два разных мира. Лужица, что чуть задевает мой ботинок, струится к северу, ее вода вливается в далекие холодные моря. А крохотный остаток сугроба рядом стекает каплями на юг, его вода стремится к Лигурийским или Адриатическим берегам, к тому морю, что граничит с Африкой. Однако все воды мира снова встречаются. Полярные моря и Нил смешиваются во влажном полете облаков. Старая добрая аллегория освящает мой час. Даже нас, странников, все дороги ведут домой.

Пока еще мой взор волен выбирать, пока ему принадлежат и север, и юг. А через пятьдесят шагов мне будет открываться один лишь только юг. Как загадочно дышит он из голубоватых долин! Как бьется ему навстречу мое сердце! Предчувствие озер и садов, аромат вина и миндаля, старое святое предание о влечении и паломничестве в Рим.

Из моей юности доносится воспоминание, будто звон колоколов с отдаленных долин: исступленный восторг моей первой поездки на юг, упоенное вдыхание пахучего садового воздуха на синих озерах, вечернее стремление прислушаться поверх бледнеющих снежных гор к далекой родине! Первая молитва пред священными колоннами древности! Первый сказочный пейзаж с пенным морем за коричневыми скалами!

Исступленного восторга больше нет, нет больше и потребности показать всем близким прекрасную чужбину и свое счастье. В моем сердце больше нет весны. Там лето. Иначе доносится до меня приветствие чужих краев. Его отголосок в моей груди звучит спокойнее. Я не бросаю шляпу в воздух. Я не пою песен.

Но я улыбаюсь, и не только ртом. Я улыбаюсь душой, глазами, всей кожей и предлагаю благоухающим землям не то чувство, что в первый раз, а более нежное, более спокойное, более отчетливое, более опытное, к тому же более благодарное. Все это принадлежит мне сегодня сильнее, чем в тот раз, говорит со мной красноречивее и с куда большим количеством нюансов. Мое упоенное влечение теперь не рисует завуалированную чужбину яркими красками, мой глаз рад тому, что есть, ведь он научился видеть. Мир с тех пор стал прекраснее.

Мир стал прекраснее. Я один, и не страдаю от одиночества. Я не желаю ничего иного. Я готов позволить солнцу изжарить меня. Я жажду стать зрелым. Я готов умереть, готов возродиться.

Мир стал прекраснее.

Вечерний моцион

Тени стен легли на землю косо и обильно.

Поздним вечером бреду я по дороге пыльной,

И сквозь лозы винограда бледный, тихий,

Робкий

Лунный свет, – я вижу, – льется над ручьем

и тропкой.

Песни, что когда-то пел я, вспоминаю снова

И тихонько напеваю, – ну, и что ж такого.

Тени многих прежних странствий смутно

и сторожко

Темнотой пересекают тихую дорожку.

В прошлом были дождь и бури, вьюги над

горами,

Жаром солнечным палило и секло ветрами.

Были в прошлом ночи лета, синих молний

стрелы,

Были дали и дороги, – все-то пролетело.

Ощущаю, в лунном свете на дорожке стоя,

Как прожарен и просолен жизни полнотою,

Снова тянет прочь от тиши, мира и покоя,

Чтоб дорога оборвалась только вечной тьмою.

Деревня

Первая деревня на южной стороне от гор. Вот тут-то и начинается жизнь странника, какой я ее люблю, бесцельное блуждание, солнечные привалы, свободное бродяжничество. Я весьма склонен жить лишь тем, что есть в рюкзаке, да с бахромой на брюках.

Пока мне на улицу несут вино из кабака, на ум вдруг приходит Феруччо Бузони. «Вы смотритесь так по-деревенски», – сказал мне милый человек с оттенком иронии, когда мы виделись в последний раз – совсем недавно, в Цюрихе. Звучала симфония Малера, Андрэ дирижировал, мы сидели вместе в знакомом ресторане, я снова радовался призрачно-бледному лицу Бузони и бойкой убежденности этого завзятого врага филистеров, по сей день живущего среди нас. С чего бы вдруг это воспоминание?

Я знаю! Я размышляю вовсе не о Бузони, и не о Цюрихе, и не о Малере. Это обычные трюки памяти, как только что-то начинает беспокоить, она охотно выталкивает на первый план картинки, которые тут совсем ни при чем. Теперь я знаю! В том ресторане сидела и молодая женщина, белокурая и очень краснощекая, мы не сказали друг другу ни слова. О ангел! Смотреть на нее было отрадой и пыткой, как любил я ее весь этот час! Мне было вновь восемнадцать лет.

Внезапно все делается ясно. Красивая, белокурая, веселая женщина! Я не помню твоего имени. Я любил тебя целый час, и нынче люблю снова, на залитой солнцем улочке в горной деревне, целый час. Никто не любил тебя больше, чем я, никто никогда не дарил тебе столько сил, сколько я, безусловных сил. Но я обречен на неверность. Я из породы ветреников, что любят не женщину, а только любовь.

Мы, странники, все такими созданы. Наша страсть к странствиям и бродяжничеству – в значительной мере любовь, эротика. Романтика путешествий – наполовину не что иное, как ожидание приключений. Вторая половина – бессознательное стремление преобразовывать и распутывать эротичность. Мы, странники, искушены в том, чтобы беречь любовь как раз-таки из-за ее несбыточности, а ту любовь, что вообще-то должна бы принадлежать женщине, играючи раздариваем деревне и горе, озеру и оврагу, детям на дороге, попрошайке на мосту, коровам на лужайке, птице, бабочке. Мы отделяем любовь от ее предмета, одной любви нам предостаточно, так же, как во время странствий нам важнее не поиск цели, а лишь прелесть самого странствия, быть в пути.

Молодая женщина со свежим лицом, я не желаю знать твоего имени. Свою любовь к тебе я не желаю беречь и взращивать. Ты – не цель моей любви, ты импульс. Я раздарю эту любовь, цветам по пути, отблеску солнца в винном бокале, красной маковке церковной башни. Из-за тебя я влюблен в целый мир.

Ах, глупая болтовня! Нынче ночью, в горной хижине, мне снилась белокурая женщина. Я был без памяти в нее влюблен. Я отдал бы остаток своей жизни, вместе со всеми радостями странствия, лишь за то, чтобы она была со мною рядом. О ней я думаю сегодня целый день. За нее пью вино и ем хлеб. Для нее рисую деревню и башню в своей книжице. Ради нее благодарю я Бога – за то, что она есть, за то, что мне было позволено ее видеть. Для нее сложу я песню и напьюсь этим красным вином.

Стало быть, так мне суждено, что моя первая остановка на безоблачном юге посвящается страсти к белокурой женщине по ту сторону гор. Как прекрасен был ее свежий рот! Как прекрасна, как глупа, как зачарована эта бедная жизнь!

Потерянный

Бреду сквозь ночь, ощупывая шагом

Траву лесной тропы, листву оврага,

Волшебный свет мне светит. Равнодушен

К веленьям жизни, я себе послушен.

Реальность – та, в которой все вы жили,—

Не раз меня будила и манила,

И к жизни пробуждался я с испугом,

Но вновь скрывался за волшебным кругом!

Вы дома теплого меня лишали,

Мечтой любовной дерзко обольщали,

Но, даже удалясь почти навеки,

Я вновь пришел к себе, как к морю – реки.

Ручьи мне путь указывают пеньем,

Мечты, как птицы, блещут опереньем,

Песнь детства вновь слышна, – и, в птичьем

писке,

В пчелином гуле, сладостном и низком,

Рыдаю я в коленях материнских.

Мост

По мосту дорога тянется через горный ручей и мимо водопада. По этой дороге я уже шел однажды – хаживал не раз, не раз, но в особенности тогда. То было во время войны, и мой отпуск подходил к концу, и мне надо было снова уезжать, и поторапливаться на дорогах и железнодорожных станциях, чтобы в положенное время снова быть на месте и на службе. Война и обязанность, отпуск и призыв, красные и зеленые карточки, ваши превосходительства, министры, генералы, кабинеты – что за неправдоподобный, призрачный то был мир, однако он жил, и имел власть отравлять землю, и протрубить мне, простому страннику и художнику-акварелисту, команду покинуть мой приют. Тут раскидывались луг и виноградник, а под мостом – дело было вечером – всхлипывал во тьме ручей да подрагивал сырой кустарник, над ними бледно розовел свод угасающего вечернего неба; близилось время светлячков. Нет здесь ни единого камня, что я тогда не любил бы. Ни капли в водопаде, которой я не был бы благодарен, все как одна являлись прямо из Божьей обители. Но все это ничего не значило, и моя любовь к пригнувшемуся сырому кустарнику была сентиментальной, а действительность – совсем другой, она звалась война и трубила изо рта генерала или фельдфебеля, а мне следовало бежать, и из прочих долин во всем мире должны были бежать тысячи других, и наступало великое время. Мы, бедные, славные звери, бежали быстро, а время становилось все более великим. Однако во мне всю дорогу пела песню всхлипывающая вода под мостом, и звучала сладкая усталость прохладного вечернего неба, и все было так безрассудно и грустно.

Теперь мы снова идем, каждый у своего ручья и по своей дороге, и смотрим на старый мир, на кустарник и покрытый лугом склон, спокойными, усталыми глазами. Мы думаем о друзьях, которых похоронили, и знаем одно: так должно было быть, и несем свое горе.

Но прекрасная вода, как прежде, синеет и белеет, сбегая вниз по коричневой горе, и поет старую песню, а в зарослях полно дроздов. Издали больше не слышен рев труб, великое время состоит опять из дней и исполненных магии ночей, из утра и вечера, из полудней и сумерек, а терпеливое сердце мира продолжает стучать. Если лечь на лужайку, прижавшись ухом к земле, или пригнуться с моста к воде, или долго смотреть в светлое небо, то услышишь большое спокойное сердце, это сердце матери, а мы ее дети.

Когда я думаю теперь о том вечере, о том, как шел тогда здесь, прощаясь, то печаль звучит уже будто издалека, из краев, чьи аромат и синева не ведают ни боя, ни крика.

А когда-нибудь ни капли не останется от того, что коверкало и терзало мою жизнь, что не раз наполняло ее тягостным страхом. Когда-нибудь с остатком усталости явится покой, и мать-земля заключит меня в свои объятия. То будет не конец, а возрождение, то будет купание и дрема, в которые погрузится старое и увядшее, а новое и юное вздохнет с новой силой.

Тогда я снова, думая иные думы, буду ходить по таким вот дорогам, прислушиваться к ручьям, внимать вечернему небу, снова и снова.

Дивный мир

Будь юн иль стар, я помню, будто ноне:

Гор абрис тьмой одет,

И дама на балконе,—

Она молчит. Дорога тихо вьется

Сквозь лунный свет;

И кажется, что сердце разорвется.

О, женщина, балкон и ясный свет,

И платье белое, и лай собак в долине,

И поезд, что тревожил дальним гулом,—

Вы предали меня и обманули,

Но все ж в душе и ныне,

Ведь вы – мой сладкий сон, мне милый бред.

Порою пробираюсь робко я

В тот ужас, что Реальностью зовется,

Где пресса, моды, суд и курс валют,—

Но очень скоро ноги вновь несут

В свободно-одинокие края,

Где сны цветут, где вымысел смеется.

Цыганка смуглая, шум листьев на ветру,

Поэзии мир глупый и блаженный,

Мечты моей полет,

Мир дивный, коему я предан неизменно,

Покуда не умру,—

Ведь из него твой голос мне поет!

Дом священника

Бредешь мимо этого чудесного дома, и душу трогает едва заметное влечение к затишью, спокойствию и обывательской жизни, тоска по родине с ее добротными кроватями, садовой скамьей и ароматами вкусной еды, еще с рабочим кабинетом, да с табаком, да со старыми книгами. Как отчаянно презирал и высмеивал я в юности теологию! А ведь она, насколько мне известно теперь, – кладезь знаний, исполненный благообразия и колдовства, она не имеет ничего общего ни с пустяками вроде метров и центнеров, ни с гнусной мировой историей и ее вечной стрельбой, криками «ура» да предательством, она занимается нежно и утонченно вещами задушевными, приятными и благостными, с их пощадой и освобождением, с ангелами и таинствами.

Как дивно было бы, живи человек вроде меня, здесь, в этом доме, в роли священника. Да, именно, человек, вроде меня! Не я ли, как никто иной, расхаживал бы в изысканном черном платье туда и сюда, холил бы в саду подпорки для груш, опять же всегда лишь духовно и аллегорично, успокаивал бы умирающих в деревне, читал бы старые латинские книги, мягко отдавал бы кухарке распоряжения, а в воскресенье с благой проповедью в голове шел бы по мощенной каменными плитами дороге к церкви на той стороне?

В плохую погоду я от души топил бы и прислонялся бы то к одной, то к другой зеленой или голубоватой изразцовой печи, а в промежутках подходил бы к окну да качал бы головой на плохую погоду.

В солнечные дни, напротив, я проводил бы много времени в саду, обрезал и подвязывал бы ветви на подпорках, или стоял бы у раскрытого окна, наблюдал бы горы, как они из серо-черных опять делаются розовыми и сияющими. Ах, я с глубоким участием глядел бы вослед всякому страннику, что проходил бы мимо моего тихого дома, я провожал бы его нежными и благожелательными мыслями, а еще тоскливыми, ведь он избрал лучшую участь, и ходит по земле как истинный и честный паломник и гость, а не разыгрывает из себя, подобно мне, человека оседлого, хозяина.

Вот таким священником я, возможно, был бы. Или, быть может, другим, коротал бы ночи во мраке кабинета с тяжелым бургундским, терзаемый тысячей дьяволов, или в ужасе просыпался бы от ночных кошмаров, измученный угрызениями совести из-за тайных грехов, что совершал с приходившими на исповедь девицами. Или я держал бы свои зеленые садовые ворота на замке, пономарю велел бы звонить в колокола, а сам послал бы к черту и службу, и деревню, и целый мир, лежал бы себе на широком канапе, курил бы и до невозможности лентяйничал. Вечером мне было бы слишком лень раздеваться, а утром – слишком лень вставать.

Короче говоря, я в этом доме был бы, собственно, вовсе не священником, а, как теперь, тем же непостоянным и безобидным странником, я ни за что не был бы священником, а был бы то фантастическим теологом, то гурманом, то страшным лентяем среди бутылок вина, то большим охотником до молоденьких девушек, то поэтом и мимом, то человеком, страдающим тоской по дому со страхом и болью в бедном сердце.

А потому сейчас неважно, рассматриваю ли я зеленые ворота и деревья с подпорками, чудесный сад и симпатичный дом священника снаружи или изнутри, и то, направлено ли мое влечение с улицы сквозь окно внутрь к спокойному и набожному человеку, или же глядит ли это влечение в окно из дома, с тоской и завистью к странникам. Совершенно неважно, кто я – священник или же бродяга на улице. Все совершенно неважно, исключая немногое, что мне в любом случае крайне дорого. То, как во мне пульсирует жизнь – будь то на языке или на подошвах, будь то в сладострастии или в мучении, – то, что душа моя так гибка и может принимать сотню игр фантазии, сотню форм – господина священника и странника, кухарки и убийцы, детей, животных, в частности, птиц, деревьев; это важно, ведь я этого хочу, мне это нужно, чтобы жить, а если когда-нибудь этого больше не будет, и мне пришлось бы попасть в зависимость от жизни в так называемой «действительности», тогда уж лучше умереть.

Я прислонился к колодцу и срисовал дом священника с зеленой дверью, которая мне, собственно, нравится больше всего, с церковной башней на заднем плане. Вероятно, дверь у меня вышла более зеленой, чем на самом деле, а башню я вытянул в длину. Но главное в том, что этот дом в течение четверти часа был моей родиной. Когда-нибудь я затоскую по этому дому священника, который видел только снаружи и в котором ни души не знал, как по родному дому, как по настоящей родине, как по тем местам, в которых я был ребенком и бывал счастлив. Потому что и здесь, целых четверть часа, я тоже был ребенком и был счастлив.

Усадьба

Когда я снова вижу этот благословенный край у подножия Южных Альп, то на душе всегда делается так, будто я возвращаюсь домой из ссылки, будто я вновь на правильной стороне от гор. Солнце здесь светит сердечнее, горы краснеют ярче, растет каштан и виноград, миндаль и инжир, а люди славные, благонравные и приветливые, хоть и бедные. И все, чем бы они ни занимались, смотрится так славно, правильно и приветливо, как будто все это взращено самой природой. Дома, каменные ограды, лестницы виноградников, дорожки, посадки и террасы – все ни новое, ни старое, все такое, словно никто ничего не изобретал, не мудрствовал, не выманивал у природы хитростью, а будто бы все само по себе возникло, как скала, дерево и мох. Стена вокруг виноградника, дом и его крыша – все сделано из одного и того же бурого камня гнейс, все по-братски друг другу подходит. Ничто не смотрится чуждым, враждебным, не выбивается воинственно из общей картины, все кажется душевным, веселым, близким.

Садись, куда хочешь, на каменную ограду, камень или пень, на траву или землю: повсюду будешь окутан поэзией и живописью, повсюду мир вокруг будет петь в счастливой и чудной гармонии.

Здесь, в этой усадьбе, живут бедные крестьяне. У них нет коров, только свиньи, козы да куры, тут выращивают виноград, кукурузу, фрукты и овощи. Весь дом из камня, даже полы и лестницы, во двор ведет вытесанная ступень между двумя каменными колоннами. Куда ни глянь, везде увидишь внизу, между растений и камня, синь озера.

Такое чувство, будто тревоги и мысли остались лежать по ту сторону снежных гор. В окружении измученных людей и всяких уродств приходит так много тревог и мыслей! Там так сложно и так отчаянно важно найти оправдание существованию. А как же еще можно было бы жить? От сплошного несчастья становишься глубокомысленным. А здесь никаких проблем, существование не нуждается в оправдании, а мысли оборачиваются игрой. Ощущаешь: мир прекрасен, а жизнь коротка. Не все мечты навек остаются мечтами; я хотел бы еще одну пару глаз, еще одно легкое. Я топлю ноги в траве и мечтаю, чтоб они стали длиннее.

Я хотел бы быть великаном, тогда я лежал бы головой возле снега на горном пастбище среди коз, а пальцы ног плескались бы в глубоком озере. Так лежал бы я и вовек бы больше не вставал, сквозь пальцы рук рос бы кустарник, в волосах – альпийские розы, колени были бы предгорьем, на туловище мостились бы виноградники, дома и часовни. Так лежу я себе десять тысяч лет, щурюсь на небо, щурюсь на озеро. Когда я чихаю, случается гроза. Дыхну, и тает снег, танцуют водопады. Если умру, умрет и целый мир. Тогда я отправлюсь за мировой океан, чтобы достать новое солнце.

Где заночую я этим вечером? Все равно! Что творится в мире? Изобрели ли новых богов, новые законы, новые свободы? Все равно! Но то, что здесь, наверху, еще цветет первоцвет, а на его листьях серебрятся шубки, то, что тихий сладкий ветер там, внизу, поет в тополях, то, что между моими глазами и небом зависла в воздухе жужжащая темно-золотая пчела, – вот это не все равно. Она жужжит песню счастья, песню вечности. Ее песнь – моя мировая история.

Дождик

Дождик теплый, дождик летний

Шелестит в кустах и кронах,

Слушаю его приветно,

От фантазий утомленный.

Слишком долго был снаружи,

Там, где шум, и свет, и тесно,—

Только мир души мне нужен,

Незнакомцам нет в нем места.

Ничего не надо брать мне!

Собираю звуки детства,

Чтоб скорей домой добраться

И красою снов согреться.

Чтоб бродить в дождливом шуме,

Позабыв, как сердце ранит,—

Чтоб не ведать и не думать,

Чтоб лишь дождик – да дыханье.

Деревья

Деревья всегда были для меня убедительнее любого проповедника. Я их глубоко уважаю, живи они хоть среди народов и семейств, хоть в лесах или рощах. Я уважаю их еще сильнее, когда они стоят особняком. Они, как одиночки. Не отшельники, что удалились из-за каких-то слабостей, а как великие, уединенные люди, вроде Бетховена или Ницше. В их макушках шелестит вселенная, корни покоятся в бесконечности; они сами по себе, и это их не губит, напротив, они стремятся всей силой своей жизни лишь к одному: исполнить свой собственный, в них живущий закон, принять свою собственную форму, выразить только себя. Нет ничего более святого, ничего более образцового, чем красивое сильное дерево. Если дерево спилить, и солнцу покажется его голая смертельная рана, то по светлому кругляшу пня и надгробного памятника можно прочесть всю его историю: в годичных кольцах и зонах прироста точно запечатлена вся борьба, все горе, все болезни, все счастье и процветание, скудные годы и благодатные годы, выдержанные нападения, пережитые бури. И каждый крестьянский мальчишка знает, что самая прочная и ценная древесина – та, кольца которой плотнее всего прижаты друг к другу, что самые несокрушимые, сильные и образцовые стволы растут высоко в горах и в беспрестанной опасности.

Деревья – святилища. Кто умеет с ними беседовать, их слушать, тот узнает правду. Они проповедуют не учения, не рецепты, они проповедуют, не заботясь о частностях, первобытный закон жизни.

Дерево говорит: во мне кроется сущность, искра, мысль, я – жизнь вечной жизни. Уникальны попытка и конечный итог эксперимента, на которые решилась, создавая меня, вечная мать, уникальны моя форма и прожилки моей кожи, уникальна малейшая игра листьев на моей макушке и малейший рубец моей коры. Мое призвание – являть и формировать в этой сугубой уникальности вечное.

Дерево говорит: моя сила в вере. Мне ничего неизвестно о моих предках, мне ничего неизвестно о тысяче потомков, возникающих от меня каждый год. Я проживаю тайну своего семени до самого конца, все остальное меня не заботит. Я верую, что Бог во мне. Я верую, что моя миссия священна. Этой верой я и живу.

Когда мы грустим, и больше не в силах выносить жизнь, к нам может обратиться дерево: спокойно! Спокойно! Взгляни на меня! Жизнь ни легка, ни трудна. Эти мысли – ребячество. Позволь Богу заговорить внутри тебя, и они умолкнут. Ты напуган, ведь твой путь уводит тебя прочь от матери и родины. Но каждый шаг и день ведет к новой встрече с матерью. Родина не здесь или там. Родина в тебе самом, или нигде.

Влечение к странствиям рвет мне сердце, когда я прислушиваюсь к деревьям, что шелестят на вечернем ветру. Если вслушиваться тихо и долго, то и влечение странника покажет свою сущность и смысл. Оно – отнюдь не желание убежать от страданий, как это казалось. Оно – влечение к родине, к воспоминаниям матери, к новым аллегориям жизни. Оно ведет домой, каждый шаг – рождение, каждый шаг – смерть, каждая могила – мать.

Так шелестит дерево вечером, если нас охватывает страх перед собственными ребяческими мыслями. У деревьев мысли длинные, пространные и тихие, ведь и жизнь у них длиннее, чем наша. Они мудрее нас, пока мы их не слышим. Но стоит нам только научиться прислушиваться к деревьям, как тут же дарят нам наши мысли неслыханную радость, именно потому, что они коротки, быстры и по-ребячески торопливы. Кто научился слушать деревья, ничего не желает сильнее, чем быть деревом. Ничем он больше не желает быть, только самим собой. Это и есть родина. Это и есть счастье.

Радости художника

Зерно в полях немалых денег стоит,

Луга заборы перегородили,

За жадностью людской слежу с тоскою,—

Везде вокруг порядок утвердили!

Но в голове живет иной порядок,

На мир иной я внутренне взираю:

В нем пурпур и багрец без стен и грядок,

Я чистую их песню повторяю.

Вот желтый с желтым, вот и желтый с алым,

В лазури ясной отблеск красно-синий,—

От мира к миру свет и цвет качало

И на волнах любви его носило.

Дух лечит раны, мягок и бесшумен,

И зелен шум весны новорожденной,

И снова мир прекрасен и разумен,

И весел я душою исцеленной.

Дождливая погода

Собирается дождь, над озером висит серо и боязливо сонный воздух. Я иду по берегу, недалеко от постоялого двора.

Бывает такая дождливая погода, которая бодрит и радует. Сегодняшняя другая. Влажность густого воздуха постоянно то растет, то падает, тучи то и дело рвутся на части, но тут же возникают новые. На небе царят нерешительность и хандра.

Этот вечер я представлял себе куда приятнее: поужинаю и заночую в рыбной таверне, пройдусь по пляжу, искупаюсь в озере, возможно, поплаваю в лунном сиянии. Вместо этого хмурое и недоверчивое небо уныло и нервно льется на землю своенравным затяжным дождем, а я, не менее нервно и удрученно, крадусь по видоизмененной местности. Быть может, я выпил вчера вечером слишком много вина, или слишком мало, или же мне снились тревожные сны. Бог его знает, в чем дело. Настроение ни к черту, воздух густой и невыносимый, мои мысли – мрачные, мир лишен живости.

Нынче вечером я велю запечь себе рыбы и выпью к ней без меры местного красного вина. Вернем миру немного живости, чтобы жизнь казалась сноснее. В таверне разожжем камин, чтобы больше не слышать, не видеть ленивого, тяжелого дождя. В придачу я курю хорошие длинные сигары «Бриссаго» и держу бокал с вином против огня, чтобы он сверкал кровавыми отблесками. Переживем. Вечер пройдет, я смогу заснуть, а завтра все будет иначе.

По мелкой прибрежной воде шлепают дождевые капли, прохладно-влажный ветер ворошит сырую листву деревьев, что мерцают свинцовым блеском, как мертвые рыбины. В суп будто плюнул сам черт. Все не так. Все звучит вразнобой. Ничто не радует, не греет. Все дрянно, пустынно, мрачно. Все струны расстроены. Все краски фальшивы.

Я знаю, почему все так. Дело не в вине, которое я пил вчера. И не в скверной кровати, на которой спал, даже не в дождливой погоде. Просто тут побывали дьяволы, это они, визжа, расстроили во мне струну за струной. Снова вернулся страх, страх из детских сновидений, из сказок, из судеб пареньков-школьников. Страх быть охваченным безысходностью, меланхолия, отвращение. Как пресен мир на вкус! Как мерзко то, что завтра надо снова вставать, снова есть, снова жить! И для чего же тогда жить? Для чего быть настолько бессмысленно добродушным? Почему бы давно не лежать в озере?

Против этого не найти целебных трав. Нельзя быть бродягой и художником, а при этом еще и обывателем, и приличным, здоровым человеком. Хочешь опьянения, так получай же и похмелье! А если говоришь «да» прелестным фантазиям, тогда говори «да» грязи и мерзости! Все это в тебе, золото и дрянь, желание и мука, детский смех и смертельный ужас. Говори «да» всему, ни от чего не увиливай, не стремись отделаться ложью! Ты не обыватель, но и не грек, ты не умиротворен и не сам себе господин, ты птица в шторм. Пусть штормит! Пусть тебя уносит прочь! Как же много ты лгал! Как разыгрывал ты из себя тысячу раз, даже в своих стихах и книгах, гармоничного и мудрого, счастливого, благоразумного! Точно так же во время войны, нападая, они разыгрывали из себя героев, а у самих поджилки тряслись! Боже мой, что за жалкие очковтиратели и дураки – мы, люди, особенно художники, особенно поэты, особенно я!

Я велю запечь себе рыбы и буду пить «Нострано» из толстостенного бокала, а в придачу дымить длинными сигарами и плевать в каминный огонь, думать о матери и пытаться выжать из своих страха и грусти хоть каплю сладости. Потом буду лежать на скверной кровати у тонкой стенки, слушать ветер и дождь, бороться с колотящимся сердцем, желать смерти, бояться смерти, взывать к Богу. Пока все не пройдет, пока отчаянье не выбьется из сил, пока опять не поманит что-то вроде успокоения и сна. Все было так же, когда мне было двадцать лет, и теперь так, и впредь будет так же, пока не наступит конец. Вновь и вновь мне придётся платить такими вот днями за свою милую, прекрасную жизнь. Вновь и вновь будут являться подобные дни и ночи, страх, отвращение, отчаяние. И все равно я буду жить, и все равно буду любить жизнь.

О, как ничтожно и злобно висят тучи над горами! Как металлически фальшиво отражается унылый свет в озере! Как глупо и безотрадно все, что приходит мне в голову!

Часовня

Должно быть, алую часовню с небольшим навесом строили славные, чуткие люди, люди очень благочестивые.

Мне часто говорили, мол, благочестивых людей теперь больше нет. С таким же успехом можно было бы утверждать, что больше нет музыки или синего неба. А я считаю, что благочестивых много. Я и сам благочестив. Но не всегда таким был.

Путь к благочестию у каждого, пожалуй, свой. Мой пролегал через множество заблуждений и мук, через многочисленные самобичевания, через серьезные глупости, непролазные дебри глупостей. Я был вольнодумцем и полагал, будто благочестие – душевный недуг. Я был аскетом и вгонял себе в плоть гвозди. Не ведал я, что быть благочестивым, значит быть здоровым и радостным.

Быть благочестивым – не что иное, как вера. С верой живут простые, здоровые, безвредные натуры, ребенок, дикарь. Наш же брат, что не был ни прост, ни безвреден, должен был прийти к вере окольными путями. Вера в себя самого – это начало. Не расплатой, виною и нечистой совестью, не самоистязанием и жертвами достигается вера. Все эти потуги обращены к богам, что живут вне нас. Бог же, в которого следует веровать, у нас внутри. Тот, кто себе самому говорит нет, не в состоянии сказать да Богу.

О милые, душевные часовни этого края! Вы храните знаки и надписи Бога, которого я не считаю своим. Ваши верующие читают молитвы, слов которых я не знаю. Однако и я могу в вас молиться, так же, как в дубовом лесу или на горной лужайке. Вы стоите во всем цвету среди зелени, желтые, белые или розовые, будто вешние песни юношества. Всякая молитва в ваших стенах дозволена и священна.

Молитва так же священна, так же целительна, как песня. В молитве вера, обоснование. Кто воистину молится, тот не молит, а всего лишь рассказывает о своем состоянии, о нужде, он поет сам себе свою песнь и свою благодарность, как напевают себе под нос малые дети. Так молились в своем оазисе среди косуль блаженные отшельники, что изображены на кладбище в Пизе, на прекраснейшей картине в мире. Так же молятся и деревья, и звери. На полотнах хороших художников молится каждое дерево, каждая гора.

Тот, кто родом из благочестивого протестантского дома, вынужден проделывать долгий путь в поисках этой молитвы. Ему знакомы адские муки совести, ему известно, как убийственно жгучи укусы разлада с самим собой, он страдает раздвоением личности, он познал мучение и отчаяние всякого рода. В самом конце пути он с изумлением видит, каким по-детски простым и естественным оказалось счастье, что он разыскивал столь тернистыми путями. Однако и тернистые пути преодолел он не даром. Вернувшийся домой – это совсем другой человек в сравнении с тем, кто никогда и не уходил из дома. Он любит сильнее, он свободнее от праведности и самообмана. Праведность – это достоинство тех, кто оставался дома, давнее достоинство, достоинство первобытных людей. Мы, более молодые, можем обходится и без него. Нам ведомо лишь одно счастье – любовь, и лишь одно достоинство – вера.

Вам, часовни, я завидую, ведь у вас есть верующие, у вас есть приход. Сотня богомольцев жалуются вам на свои беды, сотня детей плетут венки, чтоб увенчать ими ваши двери, да приносят вам свечи. Наша же вера, благочестие тех, кто так много бывает в пути, полны одиночества. Приверженцы старой веры не желают быть нам товарищами, все течения этого мира обходят наши островки стороной.

Я рву цветы на соседнем лугу – первоцвет, клевер и лютики – и кладу их в часовне. Я сажусь на парапет под навесом крыши и напеваю благочестивую песню в утренней тиши. Моя шляпа лежит на коричневом каменном ограждении, на нее садится бабочка. В отдаленной долине свистит тонко и нежно железная дорога. На кустарнике еще поблескивает тут и там утренняя роса.

Непостоянство

С древа жизни облетает

За листком листок.

Буйный мир, – кружась, порхая,

Как ты изнемог!

Как ты сыт и пьян по горло,

Как раззявил рот,—

Что сегодня светит гордо,

Завтра все умрет.

Ветер над моей могилой

Станет завывать.

Мать над малышом склонилась…

Повидать бы мать!

Взгляд ее звездой мне светит,

Прочему ж – летать.

Умирает все на свете,—

Остается мать,

Из которой каждый вышел…

Ты ж, созданье сна,

На ветру, играя, пишешь

Наши имена.

Полуденный привал

Опять ясно смеется небо, надо всем танцует обилие воздуха. Далекие чужие края снова принадлежат мне, чужбина превратилась в родину. Под деревом над озером нынче мое место, я нарисовал сарай со скотом и несколько облаков. Я написал письмо, которое не отправлю. И вот достаю из мешка еду: хлеб, колбасу, шоколад, орехи.

Поблизости – березовая роща, в ней я видел землю, всю устланную сухими ветками. У меня возникает желание развести костерок, чтобы он мне составил компанию, чтобы посидеть с ним рядом. Я иду на ту сторону, набираю приличную охапку хвороста, кладу под него бумагу и разжигаю огонь. Тонкая струйка дыма устремляется ввысь легко и весело, светло-красное пламя диковинно смотрит в полуденный солнечный свет.

Колбаса хороша, завтра я снова такую куплю. Была бы на то Божья воля, была бы у меня пара каштанов, и я бы их пожарил!

После еды я расстилаю на траве куртку, кладу на нее голову и наблюдаю, как моя крохотная жертва всесожжения улетает в ясную высь. Сюда бы немного музыки и праздничного веселья. На ум приходят песни Эйхендорфа, которые я знаю наизусть. Вспоминаются лишь немногие, в некоторых позабылись отдельные строки. Я полунапеваю песни на мелодии Хуго Вольфа и Отмара Шёка. «Кто хочет пойти на чужбину» и «Милая, верная лютня», это самые красивые. Песни исполнены тоски, но тоска – всего лишь летнее облако, а позади него – солнце и вера. В этом весь Эйхендорф. И в этом смысле он стоит выше Мёрике и Ленау.

Будь моя мать еще жива, я думал бы о ней и попытался бы ей все сказать, во всем сознаться, что ей обо мне следовало бы знать.

Вместо этого приходит черноволосая девочка лет десяти, смотрит на меня и на мой костерок, берет у меня орех и кусочек шоколада, садится ко мне на траву и вот рассказывает о своей козе и о старшем брате, со всей серьезностью и достоинством, свойственными детям. Какие же мы, старики, болваны! Вот ей уже нужно домой, она носила еду отцу. Она прощается серьезно и учтиво и продолжает путь, шагая в своих деревянных сандалиях и красных шерстяных чулках. Зовут ее Аннунциата.

Костер догорел. Солнце незаметно продвинулось дальше. Мне хотелось бы пройти сегодня еще приличный отрезок пути. Пока я укладываю вещи и застегиваю пряжки мешка, на ум приходит еще кое-что из Эйхендорфа, и я пою, стоя на коленях:

Наступит тишина – и, сон маня,

Я отдохну, и встанет надо мною,

Огромно, одиночество лесное,

И в нем никто не будет знать меня.

Я впервые ощущаю, что тоска даже в этом милом куплете – всего лишь тень облака. Эта тоска – не что иное, как нежная музыка бренности, без которой красота нас не трогает. Эта тоска лишена боли. Я беру ее с собой в поход и, довольный, легко иду в гору, продолжая путь, подо мной, глубоко внизу, синеет озеро, я прохожу мимо мельничного ручья с каштановыми деревьями и уснувшим колесом и шагаю дальше, в тихий синий день.

Движение к смерти

Однажды ты придешь,

Тебе не позабыть,—

И сгинут боль и ложь,

И оборвется нить.

Далекою сестрой,

Печально-дорогой,

Холодною звездой

Стоишь ты надо мной.

В огне ль придешь, Бог весть,—

Но я вскричу с тоской:

«Смерть милая, я здесь,

Возьми меня, я твой!»

Озеро, дерево, гора

Жило-было озеро. Над синим озером и синим небом высилось зелено-желтое вешнее дерево. Небеса на той стороне тихо покоились на горбатой горе.

У подножия дерева сидел странник. Желтые лепестки свисали ему на плечи. Утомленный, он закрыл глаза. Сойдя с желтого дерева, его окутал сон.

Странник был маленьким, мальчуганом, и слышал, как за домом в саду поет его мать. Он смотрел, как летит бабочка, желтая и славная, весело-желтая в синем небе. Он побежал вслед за нею. Он бежал по лугу, бежал через ручей, прибежал на озеро. Тут бабочка полетела дальше высоко над светлой водой, мальчуган полетел ей вослед, паря легко и светло, он летел счастливо через синий простор. На его крылья светило солнце. Он летел вслед за желтенькой, над озером и над высокой горой, а там, на облаке, стоял и пел Бог. Его окружали ангелы, один из ангелов походил на мать мальчугана и держал наклоненную лейку над грядкой с тюльпанами, так, чтобы дать им напиться. К нему и полетел мальчуган, и он сам тоже был ангелом, и обнял свою мать.

Странник потер глаза и вновь их закрыл. Он сорвал красный тюльпан и приколол его матери на грудь. Он сорвал тюльпан и воткнул его ей в волосы. Ангелы и бабочки летали, и там были все птицы, и звери, и рыбы земли, и те, которых мальчуган окликал по имени, вплывали ему в руку, принадлежали ему, давали себя гладить, расспрашивать, отправлять прочь.

Странник проснулся и подумал об ангеле. Он слышал, как на дереве шелестят нежные листья, и слышал, как внутри дерева струится золотыми ручьями вверх и вниз тихая, нежная жизнь. С высоты на него глядела гора, к ней прислонясь, пел Бог в своей коричневой мантии. Его песня доносилась через стекло озерной шири. То была простая песня, она сливалась и звучала вместе с тихими ручьями жизненных сил в дереве, и с тихими ручьями крови в сердце, и с тихими золотыми ручьями, что являлись из сна и струились по всему его нутру.

Тут он и сам затянул песню, медленно и протяжно. Его песня была лишена мастерства и походила на воздух и шум прибоя, то было лишь напевание, лишь пчелиное гудение. Эта песня звучала в ответ поющему вдали Богу, и поющему потоку в дереве, и струящемуся напеву в крови.

Долго пел странник себе под нос, как поет колокольчик на вешнем ветру, как кузнечик устраивает концерт в траве. Он пел целый час или целый год. Он пел по-детски и по-божески, он пел бабочку и пел мать, он пел тюльпан и пел озеро, он пел свою кровь и кровь в дереве.

А когда он отправился дальше и бездумно продолжил свой путь в глубь теплого края, мало-помалу снова вспомнилось ему, куда он идет, и какую преследует цель, и свое собственное имя, и что сегодня вторник, и что железная дорога на той стороне бежит к Милану. Лишь очень издалека все еще доносилось до него пение, с того берега, через ширь озера. Там стоял Бог в коричневой мантии и все еще пел, но до странника его голос долетал все менее и менее различимо.

Магия цветов

Дышит Бог свободно, весел,

Небо сверху, снизу, – жарко.

Свет поет десятки песен,

Бог стал миром красок ярких,

Черный, белый, тусклый, ясный,—

Бесконечны обновленья,—

Хаос сотворит ужасный

Новой радуги рожденье.

А потом по душам нашим

В муке, в счастье разольется

Вечный Божий свет творящий,—

Назовем его мы «Солнце».

Облачное небо

Среди скал цветут низкорослые карликовые растения. Я лежу и смотрю в вечернее небо, что несколько часов кряду неспешно затягивается маленькими, тихими, взъерошенными облачками. Там, в вышине, должно быть, гуляют ветра, которых здесь совсем не ощущаешь. Они и плетут облачные нити, точно пряжу.

Так же, как протекают в известной ритмичности процессы испарения и очередного выпадения воды на землю в виде дождя, так же, как времена года или прилив и отлив случаются в определенное время и с определенной последовательностью, так и перемены у нас внутри происходят согласно неким законам и ритмам. Некто профессор Флис высчитал последовательности чисел, чтобы описать цикл жизненных событий и их повторов. Походит на каббалу, однако, наверно, и каббала – это наука. А то, что немецкие профессора над нею смеются, еще и как говорит в ее пользу.

Темная волна в моей жизни, которой я страшусь, является тоже с определенной закономерностью. Дат и чисел я не знаю, я никогда не вел дневник непрерывно. Не знаю и не хочу знать, связано ли это с числами 23 и 27 или с какими-то другими. Знаю одно: время от времени в моей душе вздымается, без внешних причин, темная волна. На мир ложится тень, будто тень облака. Радость звучит фальшиво, музыка пошло. Царит хандра, смерть милее жизни. Меланхолия, что наваливается время от времени, будто приступ, не знаю, с какой периодичностью, медленно затягивает мое небо тучами. Все начинается с тревоги в сердце, с предчувствия страха, возможно, со снов по ночам. Люди, здания, краски, звуки, которые вообще-то мне нравились, вдруг кажутся сомнительными, фальшивыми. От музыки болит голова. Все письма причиняют боль и таят в себе завуалированные шпильки. Случись в такую минуту быть втянутым в беседу, она превращается в пытку и неизбежно приводит к сценам. Из-за таких-то минут и не стоит иметь при себе огнестрельное оружие, ведь именно в эти мгновения им больше всего хочешь воспользоваться. Гнев, печаль и упрек выплескиваются на все вокруг, на людей, на животных, на погоду, на Бога, на бумагу книги, которую читаешь, и на материю одежды, что на тебе надета. Но гнев, нетерпение, упрек и ненависть относятся не к окружающим предметам, они отовсюду возвращаются к тебе самому. Я – тот человек, что заслужил ненависть. Это я несу в мир разлад и уродство.

Я отдыхаю нынче от такого вот дня. Я знаю, что теперь могу ожидать пору затишья. Я знаю, как прекрасен мир, и что в эти часы он для меня бесконечно прекраснее, чем для всякого другого, что краски звучат слаще, воздух струится счастливее, свет парит нежнее. Я знаю и то, что за все это обязан платить днями, в которые жизнь нестерпима. Есть хорошие средства против хандры: пение, благочестие, распитие вина, музицирование, сочинение стихов, странствование. Этими средствами я и живу, как отшельник живет молитвой. Порой мне кажется, что одна чаша моих весов перевешивает, что хорошие часы случаются слишком редко и что недостаточно они хороши, чтобы тягаться с мрачными. А иной раз, наоборот, я полагаю, будто я преуспел, будто хороших часов стало больше, а скверных убавилось. Чего я отроду не желал, даже в недобрые часы, так это среднего состояния между хорошим и плохим, этакой половинчатой середины. Нет, лучше уж еще один крутой поворот и его преодоление, лучше уж более тягостное страдание, но зато и более лучистые минуты счастья!

Мало-помалу неудовольствие уходит, жизнь снова прекрасна, снова чудесно небо, а странствие исполнено смысла. В подобные дни возвращения меня охватывает чувство, похожее на выздоровление: усталость, хоть и сама боль прошла, покорность, лишенная горечи, благодарность без самоунижения. Мало-помалу кривая жизни вновь устремляется вверх. Ты снова поешь куплет из песни. Снова срываешь цветок. Снова беседуешь с прогулочной тростью. Ты все еще жив. Снова уцелел. И уцелеешь еще раз, а, может, еще многократно.

Было бы невозможно точно сказать, отражается ли это облачное, спокойно перемещающееся, многоструйное небо в моей душе, или же наоборот, читаю ли я по этому небу лишь отражение того, что происходит у меня внутри. Порой все это бывает так в высшей степени неопределенно! Бывают дни, когда я готов поклясться, что никто другой на земле не может наблюдать определенные переживания облаков и воздуха, определенное звучание красок, определенные ароматы и скачки́ влажности настолько чутко, точно и преданно, как я со своей старой, нервной восприимчивостью поэта и странника. А потом снова, как сегодня, я вдруг начинаю сомневаться, видел ли, слышал ли, учуял ли вообще хоть что-нибудь, или же все, что я ощущаю, всего лишь выплеснутая наружу картина моей внутренней жизни.

Красный дом

Красный дом, из твоего маленького сада и виноградника пахнет, по-моему, всем альпийским югом! Не раз проходил я мимо тебя, и, начиная с самого первого раза, трепетно напоминает мне моя страсть к путешествиям о своей полной противоположности; тут начинается игра с давними, многократно звучавшими мелодиями: вот бы иметь родину, домик в зеленом саду, кругом тишина, а внизу чуть поодаль деревня. В комнатке, в восточной ее части, стояла бы моя кровать, собственная кровать, в южной стороне комнатки – мой стол, и там же я бы повесил миниатюрную Мадонну, что как-то раз, во времена прежних поездок, купил в Брешии.

Как день между утром и вечером, точно так же между тягой к странствиям и жаждой родины протекает и время моей жизни. Быть может, когда-нибудь я дойду до того, что поездки и чужбина станут частью моей души, что их картинки поселятся там навек, и больше не будет нужды осуществлять их. Быть может, однажды доживу я до того, что родина будет у меня внутри, тогда конец заигрываниям с садами и красными домишками. Родина внутри!

Насколько другой была бы жизнь! В ней обозначалась бы середина, а из середины проистекали бы все силы.

Однако пока в моей жизни нет середины, вместо этого она трепетно парит среди верениц полюсов и их противоположностей. Влечение к дому тут, влечение к путешествиям там. Потребность в одиночестве и монастыре тут и тяга к любви и общности там! Я коллекционировал картины и книги и раздавал их. Я оберегал роскошь и порок и ушел от них к аскетизму и самобичеванию. Я доверчиво почитал жизнь как материю, а пришел к тому, что могу любить и принимать ее лишь как функцию.

Но не моя это задача – переделывать себя. То задача чудесных сил. Кто ищет чудо, кто манит его к себе, кто хочет ему помочь, от того оно лишь ускользает. Моя задача – парить средь обилия резких противоположностей да быть готовым к тому, что чудо меня настигнет. Моя задача – быть недовольным и страдать от неугомонности.

Красный дом среди зелени! Тебя я уже познал и не смею желать познать тебя снова. В свое время у меня уже была родина, я построил дом, измерял стены и крышу, прокладывал дорожки в саду, развешивал на собственных стенах собственные картины. У каждого смертного есть к этому тяга, и мне выпало счастье повторить этот путь! Я претворил в жизнь многие свои мечты. Я хотел быть поэтом, и стал поэтом. Я хотел построить дом, и построил. Я хотел обзавестись женой и детьми, и они у меня были. Я хотел говорить с людьми, влиять на них, и делал это. Всякое осуществление быстро оборачивалось насыщением. Но чувство сытости – это то, чего я не мог выносить. Сомнительным стало для меня стихосложение. Тесно сделалось в доме. Ни одна из достигнутых целей не была целью, всякий путь был окольным путем, всякий привал порождал новое влечение.

Много окольных путей предстоит мне еще пройти, много осуществлений меня еще разочаруют. А когда-нибудь все откроет свой смысл.

Там, где гаснут противоположности, там нирвана. Мне светят они еще ярко, милые звезды влечения.

Вечерами

Вечерами, где б ты только ни был,

Парочки влюбленные гуляют,

Лавочник подсчитывает прибыль,

Женщины прически расплетают,

Горожанин новости читает

В очень респектабельной газете,

Кулачки горячие сжимая,

Разметавшись, спят в кроватках дети.

Следуют судьбе определенной,

Долгу безграничному послушны,

Гражданин, младенец и влюбленный…

Ну, а я-то сам их разве лучше?

Но! Вечерних правил свод безбожный,

Коему покорен, как и все, я,

Мировому духу виден тоже,

Так что даже он свой смысл имеет.

Так что я тащусь, в душе танцуя,

И мотивчик модный напеваю.

Вместе Бога и себя хвалю я,

Пью вино. Порой воображаю

Самого себя пашой турецким.

Беспокоят почки сон героя…

Выпей, улыбнись! Ты слышишь сердце?

(Что-то барахлит оно порою).

А паук на паутине боли

В такт стихам мелодию играет.

Видишь месяц, звезды? Ты доволен?

Смысл их и значенье познавая,

Вместе с ними двигайся отважно,—

Где, куда? А это и не важно.

1920

Примечания

1

Местный гений (лат.).

2

Седалищный нерв (лат.).

3

В полном составе (лат.).

4

Речь идет о династии немецких торговцев и промышленников Стиннесов, обладавших огромным состоянием.

5

Больше не ставить (фр.).

6

Летучий голлландец – главный герой одноименной оперы Р. Вагнера.

7

Мультатули – псевдоним голландского писателя Э. Д. Деккера (1820–1887).

8

Раймон Пуанкаре (1860–1934) – французский государственный деятель, трижды занимавший пост премьер-министра и президента Франции.

Ганеша – древнеиндийский бог мудрости и благополучия.

10

В религиозной символике символом Матфея является ангел, Луки – бык, Марка – лев, Иоанна – орел.

11

Это ты (санскр.).

12

Клётцле Блай (Свинцовый Пень) – по преданию, камень, способный делать людей невидимками.

13

Блаутопф (Синий Горшок) – обильный родник, исток реки Блау на юге Германии.

14

Юдифь – героиня романа Г. Келлера «Зеленый Генрих», воплощение красоты и естественности.

15

Задняя мысль (лат).

16

Густав Штреземан (1878–1929) – немецкий политик, рейхсканцлер и министр иностранных дел Веймарской республики.

17

Речь идет о лирической повести в стихах немецкого писателя Й. Шеффеля (1826–1886).

18

Мачиста, правильнее Мацист – древнеримский раб, роль которого исполнил актер Бартоломео Пагано в фильме «Кабирия».

19

Бойрон – легочный курорт в долине Дуная.

20

Веренваг – замок в долине Дуная.

21

Эрих Людендорф (1865–1937) – немецкий генерал, один из идеологов германского милитаризма.

22

Арбогаст – персонаж новеллы Э. Мёрике «Клад».

23

«Симплициссимус» – немецкий сатирический еженедельник с иллюстрациями.

24

Речь идет о крупнейшем купеческом и банкирском доме Германии в XV–XVII вв., которым владело семейство Фуггеров.

Content

Герман Гессе
Курортник (сборник)

Курортник

Предисловие

Курортник

Распорядок дня

Голландец

Уныние

Выздоровление

Оглядываясь назад

Поездка в Нюрнберг

Странствие

Сельский дом

Сельское кладбище

Горный перевал

Вечерний моцион

Деревня

Потерянный

Мост

Дивный мир

Дом священника

Усадьба

Дождик

Деревья

Радости художника

Дождливая погода

Часовня

Непостоянство

Полуденный привал

Движение к смерти

Озеро, дерево, гора

Магия цветов

Облачное небо

Красный дом

Вечерами

Примечания