Шарль Бодлер

Цветы зла

Сборник

Цветы зла

НЕПОГРЕШИМОМУ ПОЭТУ

всесильному чародею

французской литературы

моему дорогому и уважаемому

УЧИТЕЛЮ И ДРУГУ

ТЕОФИЛЮ ГОТЬЕ

как выражение полного преклонения

посвящаю

ЭТИ БОЛЕЗНЕННЫЕ ЦВЕТЫ

Ш. Б.

Вступление

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат

И душу нам гнетут, и тело разъедают;

Нас угрызения, как пытка, услаждают,

Как насекомые, и жалят и язвят.

Упорен в нас порок, раскаянье – притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

И Демон Трисмегист, баюкая мечту,

На мягком ложе зла наш разум усыпляет;

Он волю, золото души, испепеляет,

И, как столбы паров, бросает в пустоту;

Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья;

Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет

В вертепе нищенском иной гуляка праздный,

Мы новых сладостей и новой тайны грязной

Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод;

У нас в мозгу кишит рой демонов безумный,

Как бесконечный клуб змеящихся червей;

Вдохнет ли воздух грудь – уж Смерть клокочет в ней

Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.

До сей поры кинжал, огонь и горький яд

Еще не вывели багрового узора;

Как по канве, по дням бессилья и позора,

Наш дух растлением до сей поры объят!

Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих,

Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,

Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей,

Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих,

Нет криков яростных, но странно слиты в нем

Все исступления, безумства, искушенья;

Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье.

Оно поглотит мир одним своим зевком!

То – Скука! – Облаком своей houka[1] одета,

Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник.

Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник,

Ты знал чудовище утонченное это?!

Перевод Эллиса

Сплин и идеал

I

Благословение

Лишь в мир тоскующий верховных сил веленьем

Явился вдруг поэт – не в силах слез унять,

С безумным ужасом, с мольбой, с богохуленьем

Простерла длани ввысь его родная мать!

«Родила б лучше я гнездо эхидн презренных,

Чем это чудище смешное… С этих пор

Я проклинаю ночь, в огне страстей мгновенных

Во мне зачавшую возмездье за позор!

Лишь мне меж женами печаль и отвращенье

В того, кого люблю, дано судьбой вдохнуть;

О, почему в огонь не смею я швырнуть,

Как страстное письмо, свое же порожденье!

Но я отмщу за все: проклятия небес

Я обращу на их орудие слепое;

Я искалечу ствол, чтобы на нем исчез

Бесследно мерзкий плод, источенный чумою!»

И не поняв того, что Высший Рок судил,

И пену ярости глотая в исступленье,

Мать обрекла себя на вечное сожженье —

Ей материнский грех костер соорудил!

А между тем дитя, резвяся, расцветает;

То – Ангел осенил дитя своим крылом.

Малютка нектар пьет, амброзию вкушает

И дышит солнечным живительным лучом;

Играет с ветерком, и с тучкой речь заводит,

И с песней по пути погибели идет,

И Ангел крестный путь за ним вослед проходит,

И, щебетание услыша, слезы льет.

Дитя! Повсюду ждет тебя одно страданье;

Все изменяет вкруг, все гибнет без следа,

И каждый, злобствуя на кроткое созданье,

Пытает детский ум и сердце без стыда!

В твое вино и хлеб они золу мешают

И бешеной слюной твои уста язвят;

Они всего тебя с насмешкою лишают,

И даже самый след обходят и клеймят!

Смотри, и даже та, кого ты звал своею,

Средь уличной толпы кричит, над всем глумясь:

«Он пал передо мной, восторгом пламенея;

Над ним, как древний бог, я гордо вознеслась!

Окутана волной божественных курений,

Я вознеслась над ним, в мольбе склоненным ниц;

Я жажду от него коленопреклонений

И требую, смеясь, я жертвенных кошниц.

Когда ж прискучат мне безбожные забавы,

Я возложу, смеясь, к нему, на эту грудь

Длань страшной гарпии: когтистый и кровавый

До сердца самого она проточит путь.

И сердце, полное последних трепетаний,

Как из гнезда – птенца, из груди вырву я,

И брошу прочь, смеясь, чтоб после истязаний

С ним поиграть могла и кошечка моя!» —

Тогда в простор небес он длани простирает

Туда, где Вечный Трон торжественно горит;

Он полчища врагов безумных презирает,

Лучами чистыми и яркими залит:

– «Благословен Господь, даруя нам страданья,

Что грешный дух влекут божественной стезей;

Восторг вкушаю я из чаши испытанья,

Как чистый ток вина для тех, кто тверд душой!

Я ведаю, в стране священных легионов,

В селеньях праведных, где воздыханий нет,

На вечном празднике Небесных Сил и Тронов,

Среди ликующих воссядет и Поэт!

Страданье – путь один в обитель славы вечной,

Туда, где адских ков, земных скорбей конец;

Из всех веков и царств Вселенной бесконечной

Я для себя сплету мистический венец!

Пред тем венцом – ничто и блеск камней

Пальмиры,

И блеск еще никем невиданных камней,

Пред тем венцом – ничто и перлы, и сапфиры,

Творец, твоей рукой встревоженных морей.

И будет он сплетен из чистого сиянья

Святого очага, горящего в веках,

И смертных всех очей неверное мерцанье

Померкнет перед ним, как отблеск в Зеркалах!»

Перевод Эллиса

II

Альбатрос

Во время плаванья, когда толпе матросов

Случается поймать над бездною морей

Огромных, белых птиц, могучих альбатросов,

Беспечных спутников отважных кораблей, —

На доски их кладут: и вот, изнемогая,

Труслив и неуклюж, как два больших весла,

Влачит недавний царь заоблачного края

По грязной палубе два трепетных крыла.

Лазури гордый сын, что бури обгоняет,

Он стал уродливым, и жалким, и смешным,

Зажженной трубкою матрос его пугает

И дразнит с хохотом, прикинувшись хромым.

Поэт, как альбатрос, отважно, без усилья

Пока он – в небесах, витает в бурной мгле,

Но исполинские, невидимые крылья

В толпе ему ходить мешают по земле.

Перевод Д. Мережковского

III

Полет

Высоко над водой, высоко над лугами,

Горами, тучами и волнами морей,

Над горней сферой звезд и солнечных лучей

Мой дух, эфирных волн не скован берегами, —

Как обмирающий на гребнях волн пловец,

Мой дух возносится к мирам необозримым;

Восторгом схваченный ничем не выразимым,

Безбрежность бороздит он из конца в конец!

Покинь земной туман нечистый, ядовитый;

Эфиром горних стран очищен и согрет,

Как нектар огненный, впивай небесный свет,

В пространствах без конца таинственно разлитый.

Отягощенную туманом бытия,

Страну уныния и скорби необъятной

Покинь, чтоб взмахом крыл умчаться безвозвратно

В поля блаженные, в небесные края!..

Блажен лишь тот, чья мысль, окрылена зарею,

Свободной птицею стремится в небеса, —

Кто внял цветов и трав немые голоса,

Чей дух возносится высоко над землею!

Перевод Эллиса

IV

Соответствия

Природа – строгий храм, где строй живых колонн

Порой чуть внятный звук украдкою уронит;

Лесами символов бредет, в их чащах тонет

Смущенный человек, их взглядом умилен.

Как эхо отзвуков в один аккорд неясный,

Где все едино, свет и ночи темнота,

Благоухания, и звуки, и цвета

В ней сочетаются в гармонии согласной.

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,

Как тело детское, высокий звук гобоя;

И есть торжественный, развратный аромат —

Слиянье ладана и амбры и бензоя:

В нем бесконечное доступно вдруг для нас,

В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!

Перевод Эллиса

V

«Я полюбил нагих веков воспоминанья…»

Я полюбил нагих веков воспоминанья:

Феб золотил тогда улыбкой изваянья;

Тогда любовники, и дерзки и легки,

Вкушали радости без лжи и без тоски;

Влюбленные лучи им согревали спины,

Вдохнув здоровый дух в искусные машины,

И плодоносная Кибела без числа

Своим возлюбленным сынам дары несла;

Волчица с нежностью заботливо-покорной

Пьянила целый мир своею грудью черной;

Прекрасный, дерзостный и мощный человек

Был признанным царем всего, что создал век, —

Царем невинных дев, рожденных для лобзанья,

Плодов нетронутых, не знавших увяданья!..

Поэт! Когда твой взор захочет встретить вновь

Любовь нагой четы, свободную любовь

Первоначальных дней, перед смятенным взором,

Холодным ужасом, чудовищным позором

Пронизывая грудь, возникнет пред тобой

Уродство жалкое, омытое слезой…

О дряблость тощих тел без формы, жизни, красок!

О торсы жалкие, достойные лишь масок!..

Вас с детства Пользы бог, как в латы, заковал

В пеленки медные, – согнул и изломал;

Смотрите: ваших жен, как воск, бледны ланиты;

Все ваши девушки пороками повиты:

Болезни и разврат отцов и матерей

У колыбели ждут невинных дочерей!

Мы, извращенные, мы, поздние народы,

Ждем красоты иной, чем в девственные годы:

Пленяют нас тоской изрытые черты,

Печаль красивая и яд больной мечты.

Но музы поздние народов одряхлелых

Шлют резвой юности привет в напевах смелых:

– О Юность чистая, святая навсегда!

Твой взор прозрачнее, чем светлая вода;

Ты оживляешь все в тревоге беззаботной;

Ты – синий небосвод, хор птичек перелетный;

Ты сочетаешь звук веселых голосов,

И ласки жаркие, и аромат цветов!

Перевод Эллиса

VI

Маяки

О Рубенс, лени сад, покой реки забвенья!

Ты – изголовие у ложа без страстей,

Но где немолчно жизнь кипит, где все – движенье,

Как в небе ветерок, как море меж морей!

О Винчи, зеркало с неясной глубиною,

Где сонмы ангелов с улыбкой на устах

И тайной на челе витают, где стеною

Воздвиглись горы льдов с лесами на хребтах;

О Рембрандт, грустная, угрюмая больница

С Распятьем посреди, где внятен вздох больных,

Где брезжит зимняя, неверная денница,

Где гимн молитвенный среди проклятий стих!

Анджело, странный мир: Христы и Геркулесы

Здесь перемешаны; здесь привидений круг,

Лишь мир окутают вечерней тьмы завесы,

Срывая саваны, к нам тянет кисти рук.

Пюже, печальный царь навеки осужденных,

Одевший красотой уродство и позор,

Надменный дух, ланит поблеклость изможденных,

То сладострастный фавн, то яростный боксер;

Ватто! О карнавал, где много знаменитых

Сердец, как бабочки, порхают и горят,

Где блещет шумный вихрь безумий, с люстр излитых,

И где орнаментов расцвел нарядный ряд!

О Гойя, злой кошмар, весь полный тайн бездонных,

Проклятых шабашей, зародышей в котлах,

Старух пред зеркалом, малюток обнаженных,

Где даже демонов волнует страсть и страх;

Делакруа, затон кровавый, где витает

Рой падших Ангелов; чтоб вечно зеленеть,

Там лес тенистых пихт чудесно вырастает;

Там, как у Вебера, звучит глухая медь;

Все эти жалобы, экстазы, взрывы смеха,

Богохуления, Te Deum, реки слез,

То – лабиринтами умноженное эхо,

Блаженный опиум, восторг небесных грез!

То – часового крик, отвсюду повторенный,

Команда рупоров, ответный дружный рев,

Маяк, на тысячах высот воспламененный,

Призыв охотника из глубины лесов!

Творец! вот лучшее от века указанье,

Что в нас святой огонь не может не гореть,

Что наше горькое, безумное рыданье

У брега вечности лишь может замереть!

Перевод Эллиса

VII

Больная муза

О, Муза, что с тобой? С утра запали очи,

В виденьях сумрачных остановился взгляд,

В лице, как в зеркале, все отраженья ночи,

Молчанья, ужаса, безумья черный яд.

Лютен ли розовый, зеленый ли суккуб,

Излив в тебя любовь и страх из темной урны,

Где дразнится кошмар, мучителей и груб,

Тебя купали на болотах, близ Минтурны?

Здоровьем я тебя хотел бы наградить,

Из лона твоего мысль крепкую родить,

В кровь христианскую влить крови ток античной,

Где царствуют вдвоем, даруя слог ритмичный,

И Феб, отец стихов и песен вдохновитель,

И сам великий Пан, жнецов и жатв властитель!

Перевод О. Глебовой-Судейкиной

VIII

Продажная муза

О муза нищая, влюбленная в чертоги!

Когда Январь опять освободит Борей,

В те черные часы безрадостных ночей

Чем посиневшие свои согреешь ноги?

Ведь мрамор плеч твоих опять не оживет

От света позднего, что бросит ставень тесный;

В твой кошелек пустой и в твой чертог чудесный

Не бросит золота лазурный небосвод!

За хлеб насущный свой ты петь должна – и пой

Te Deum; так дитя, не веря в гимн святой,

Поет, на блеск святых кадильниц улыбаясь.

Нет… лучше, как паяц, себя толпе отдай

И смейся, тайными слезами обливаясь,

И печень жирную у черни услаждай.

Перевод Эллиса

IX

Плохой монах

На каменных стенах святых монастырей

В картинах Истину монахи раскрывали;

Святые символы любовью согревали

Сердца, остывшие у строгих алтарей.

В наш век забытые, великие аскеты

В века, цветущие посевами Христа,

Сокрыли в склепный мрак священные обеты

И прославляли Смерть их строгие уста!

– Монах отверженный, в своей душе, как в склепе,

От века я один скитаньям обречен,

Встречая пустоту и мрак со всех сторон;

О нерадивый дух! – воспрянь, расторгни цепи,

Презри бессилие, унынье и позор;

Трудись без устали, зажги любовью взор.

Перевод Эллиса

X

Враг

Моя весна была зловещим ураганом,

Пронзенным кое-где сверкающим лучом;

В саду разрушенном не быть плодам румяным —

В нем льет осенний дождь и не смолкает гром.

Душа исполнена осенних созерцаний;

Лопатой, граблями я, не жалея сил,

Спешу собрать земли размоченные ткани,

Где воды жадные изрыли ряд могил.

О новые цветы, невиданные грезы,

В земле размоченной и рыхлой, как песок,

Вам не дано впитать животворящий сок!

Все внятней Времени смертельные угрозы:

О горе! впившись в грудь, вливая в сердце мрак,

Высасывая кровь, растет и крепнет Враг.

Перевод Эллиса

XI

Неудача

О если б в грудь мою проник,

Сизиф, твой дух в работе смелый,

Я б труд свершил рукой умелой!

Искусство – вечность, Время – миг.

К гробам покинутым, печальным,

Гробниц великих бросив стан,

Мой дух, гремя как барабан,

Несется с маршем погребальным.

Вдали от лота и лопат,

В холодном сумраке забвенья

Сокровищ чудных груды спят;

В глухом безлюдье льют растенья

Томительный, как сожаленья,

Как тайна, сладкий аромат.

Перевод Эллиса

XII

Прежняя жизнь

Я прожил много лет средь портиков широких,

Что в бликах солнечных торжественно горят;

Как в сумраке пещер базальтовых, глубоких,

Я полюбил бродить под сенью колоннад.

Волной колышима, лазурь небес далеких

И догорающий в моих зрачках закат,

И полнозвучный рев и звон валов высоких

Одной гармонией ласкали слух и взгляд.

Я прожил много лет, покоем восхищенный,

Среди лазури волн и пышной красоты,

С толпой моих рабов, нагой и умащенной;

Зной охлаждающих широких пальм листы

Заботливо рабы над головой качали,

Но тайных ран души, увы, не облегчали.

Перевод Эллиса

XIII

Цыгане в пути

Пророческий народ с блестящими зрачками

В путь дальний тронулся, влача своих детей

На спинах, у сосцов отвиснувших грудей,

Питая алчность губ роскошными дарами;

Вслед за кибитками, тяжелыми возами,

Блестя оружием, бредет толпа мужей,

Грустя о призраках первоначальных дней,

Блуждая в небесах усталыми глазами.

Навстречу им сверчок, заслышав шум шагов,

Заводит песнь свою из чащи запыленной;

Кибела стелет им живой ковер цветов,

Струит из скал ручей в пустыне раскаленной,

И тем, чей взор проник во мглу грядущих дней,

Готовит пышный кров средь пыли и камней.

Перевод Эллиса

XIV

Человек и Море

Свободный человек, от века полюбил

Ты океан – двойник твоей души мятежной;

В разбеге вечном волн он, как и ты, безбрежный,

Всю бездну горьких дум чудесно отразил.

Ты рвешься ринуться туда; отваги полн,

Чтоб заключить простор холодных вод в объятья,

Развеять скорбь души под гордый ропот волн,

Сливая с ревом вод безумные проклятья.

Вы оба сумрачны, зловеще-молчаливы.

Кто, человек, твои изведал глубины?

Кто скажет, океан, куда погребены

Твои несметные богатства, страж ревнивый?

И, бездны долгих лет сражаясь без конца,

Не зная жалости, пощады, угрызений,

Вы смерти жаждете, вы жаждете сражений,

Два брата страшные, два вечные борца!

Перевод Эллиса

XV

Дон Жуан в аду

Вот к подземной волне он, смеясь, подступает.

Вот бесстрашно обол свой Харону швырнул;

Страшный нищий в лицо ему дерзко взглянул

И весло за веслом у него вырывает.

И, отвислые груди свои обнажив,

Словно стадо загубленных жертв, за кормою

Сонмы женщин мятутся, весь берег покрыв;

Вторят черные своды протяжному вою.

Сганарелло твердит об уплате долгов,

Дон Луис указует рукой ослабелой

Смельчака, осквернившего лоб его белый,

Мертвецам, что блуждают у тех берегов.

Снова тень непорочной Эльвиры склонилась

Пред изменником, полная тихой мольбой,

Чтобы вновь сладость первых речей засветилась,

Чтоб ее подарил он улыбкой одной.

У руля, весь окован железной бронею,

Исполин возвышается черной горой,

Но, на шпагу свою опершися рукою,

За волною следит равнодушно герой.

Перевод Эллиса

XVI

Наказание гордости

В век Теологии, когда она взросла,

Как сеть цветущая, и землю оплела

(Гласит предание), жил доктор знаменитый.

Он свет угаснувший, в бездонной тьме сокрытый,

На дне погибших душ чудесно вновь зажег,

И горний путь пред ним таинственно пролег,

Путь райских радостей и почестей небесных

В обитель чистых душ и духов бестелесных.

Но высота небес для гордых душ страшна,

И в душу гордую вселился Сатана:

«Иисус, – вскричал мудрец, – ты мною возвеличен,

И мною ж будешь ты низвергнут, обезличен:

С твоею славою ты свой сравняешь стыд, —

Как вид зародыша, смешон твой станет вид!»

Вскричал – и в тот же миг сломился дух упорный,

И солнца светлый лик вдруг креп задернул черный,

И вдруг в его мозгу хаос заклокотал;

Затих померкший храм, где некогда блистал

Торжественный обряд святых великолепий;

Теперь все тихо в нем, навек замкнутом склепе.

И он с тех пор везде блуждает, словно пес;

Не видя ничего вокруг, слепой от слез,

Блуждая по лугам, навек лишенный света,

Не отличает он в бреду зимы от лета,

Ненужный никому и мерзостный для всех,

У злых детей одних будя веселый смех.

Перевод Эллиса

XVII

Красота

О смертный! как мечта из камня, я прекрасна!

И грудь моя, что всех погубит чередой,

Сердца художников томит любовью властно,

Подобной веществу, предвечной и немой.

В лазури царствую я сфинксом непостижным;

Как лебедь, я бела, и холодна, как снег;

Презрев движение, любуюсь неподвижным;

Вовек я не смеюсь, не плачу я вовек.

Я – строгий образец для гордых изваяний,

И, с тщетной жаждою насытить глад мечтаний,

Поэты предо мной склоняются во прах.

Но их ко мне влечет, покорных и влюбленных,

Сиянье вечности в моих глазах бессонных,

Где все прекраснее, как в чистых зеркалах.

Перевод В. Брюсова

XVIII

Идеал

Нет, ни красотками с зализанных картинок —

Столетья прошлого разлитый всюду яд! —

Ни ножкой, втиснутой в шнурованный ботинок,

Ни ручкой с веером меня не соблазнят.

Пускай восторженно поет свои хлорозы,

Больничной красотой прельщаясь, Гаварни —

Противны мне его чахоточные розы;

Мой красный идеал никак им не сродни!

Нет, сердцу моему, повисшему над бездной,

Лишь, леди Макбет, вы близки душой железной,

Вы, воплощенная Эсхилова мечта,

Да ты, о Ночь, пленить еще способна взор мой,

Дочь Микеланджело, обязанная формой

Титанам, лишь тобой насытившим уста!

Перевод Б. Лившица

XIX

Гигантша

В оны дни, как Природа, в капризности дум,

вдохновенно

Каждый день зачинала чудовищность мощных пород,

Полюбил бы я жить возле юной гигантши бессменно,

Как у ног королевы ласкательно-вкрадчивый кот.

Я любил бы глядеть, как с душой ее плоть расцветает,

И свободно растет в ужасающих играх ее;

Заглянув, угадать, что за мрачное пламя блистает

В этих влажных глазах, где, как дымка, встает забытье.

Пробегать на досуге всю пышность ее очертаний,

Проползать по уклону ее исполинских колен,

А порой в летний зной, в час, как солнце дурманом

дыханий,

На равнину повергнет ее, точно взятую в плен,

Я в тени ее пышных грудей задремал бы, мечтая,

Как у склона горы деревушка ютится глухая.

Перевод К. Бальмонта

XX

Маска

Аллегорическая статуя во вкусе Ренессанса Эрнесту Кристофу, ваятелю

Вот чудо грации, Флоренции созданье;

В него восторженно вперяй покорный взор;

В изгибах мускулов и в складок очертанье —

Избыток Прелести и Мощи, двух сестер;

Обожествленная резцом волшебным глыба

Предстала Женщиной, могуча и нежна,

Для ложа пышного царицей создана;

Ее лобзания пленить равно могли бы

И принца и жреца на ложе нег и сна.

С усмешкой тонкою, с улыбкой вожделенной,

Где бродит гордости сверкающий экстаз,

Победоносная, она глядит на нас —

И бледный лик ее, презреньем вдохновленный,

Со всех сторон живит и обрамляет газ.

«Страсть призвала меня, меня Любовь венчает!»

В ней все – величие, и все прекрасно в ней;

Пред чарами ее, волнуясь, цепеней!

Но чудо страшное нежданно взор встречает:

Вдруг тело женщины, где чары божества,

Где обещает все восторг и изумленье —

О чудо мерзкое, позор богохуленья! —

Венчает страшная, двойная голова!

Ее прекрасный лик с гримасою красивой —

Лишь маска внешняя, обманчивый наряд,

И настоящий лик сквозь этот облик лживый

Бросает яростно неотразимый взгляд.

О Красота! клянусь, – река твоих рыданий,

Бурля, вливается в больную грудь мою;

Меня пьянит поток обманов и страданий,

Я из твоих очей струи забвенья пью!

– О чем ее печаль? Пред ней все страны света

Повержены во прах; увы, какое зло

Ее, великую, насквозь пронзить могло —

Ее, чья грудь крепка, сильна, как грудь атлета?

– Ее печаль о том, что многие года

Ей было жить дано, что жить ей должно ныне,

Но, что всего страшней, во мгле ее уныний,

Как нам, ей суждено жить завтра, жить всегда!

Перевод Эллиса

XXI

Гимн красоте

Скажи, откуда ты приходишь, Красота?

Твой взор – лазурь небес иль порожденье ада?

Ты, как вино, пьянишь прильнувшие уста,

Равно ты радости и козни сеять рада.

Заря и гаснущий закат в твоих глазах,

Ты аромат струишь, как будто вечер бурный;

Героем отрок стал, великий пал во прах,

Упившись губ твоих чарующею урной.

Прислал ли ад тебя иль звездные края?

Твой Демон, словно пес, с тобою неотступно;

Всегда таинственна, безмолвна власть твоя,

И все в тебе – восторг, и все в тебе преступно!

С усмешкой гордою идешь по трупам ты,

Алмазы ужаса струят свой блеск жестокий,

Ты носишь с гордостью преступные мечты

На животе своем, как звонкие брелоки.

Вот мотылек, тобой мгновенно ослеплен,

Летит к тебе – горит, тебя благословляя;

Любовник трепетный, с возлюбленной сплетен,

Как с гробом бледный труп сливается, сгнивая.

Будь ты дитя небес иль порожденье ада,

Будь ты чудовище иль чистая мечта,

В тебе безвестная, ужасная отрада!

Ты отверзаешь нам к безбрежности врата.

Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?

Не все ль равно: лишь ты, царица Красота,

Освобождаешь мир от тягостного плена,

Шлешь благовония и звуки и цвета!

Перевод Эллиса

XXII

Экзотический аромат

Когда, закрыв глаза, я, в душный вечер лета,

Вдыхаю аромат твоих нагих грудей,

Я вижу пред собой прибрежия морей,

Залитых яркостью однообразной света;

Ленивый остров, где природой всем даны

Деревья странные с мясистыми плодами;

Мужчин, с могучими и стройными телами,

И женщин, чьи глаза беспечностью полны.

За острым запахом скользя к счастливым странам,

Я вижу порт, что полн и мачт, и парусов,

Еще измученных борьбою с океаном,

И тамариндовых дыхание лесов,

Что входит в грудь мою, плывя к воде с откосов,

Мешается в душе с напевами матросов.

Перевод В. Брюсова

XXIII

Волосы

О, завитое в пышные букли руно!

Аромат, отягченный волною истомы,

Напояет альков, где тепло и темно;

Я мечты пробуждаю от сладостной дремы,

Как платок надушенный взбивая руно!..

Нега Азии томной и Африки зной,

Мир далекий, отшедший, о лес благовонный,

Возникает над черной твоей глубиной!

Я парю ароматом твоим опьяненный,

Как другие сердца музыкальной волной!

Я лечу в те края, где от зноя безмолвны

Люди, полные соков, где жгут небеса;

Пусть меня унесут эти косы, как волны!

Я в тебе, море черное, грезами полный,

Вижу длинные мачты, огни, паруса;

Там свой дух напою я прохладной волною

Ароматов, напевов и ярких цветов;

Там скользят корабли золотою стезею,

Раскрывая объятья для радостных снов,

Отдаваясь небесному, вечному зною.

Я склонюсь опьяненной, влюбленной главой

К волнам черного моря, где скрыто другое,

Убаюканный качкою береговой;

В лень обильную сердце вернется больное,

В колыхание нег, в благовонный покой!

Вы лазурны, как свод высоко-округленный,

Вы – шатер далеко протянувшейся мглы;

На пушистых концах пряди с прядью сплетенной

Жадно пьет, словно влагу, мой дух опьяненный

Запах муска, кокоса и жаркой смолы.

В эти косы тяжелые буду я вечно

Рассыпать бриллиантов сверкающий свет,

Чтоб, ответив на каждый порыв быстротечный,

Ты была как оазис в степи бесконечной,

Чтобы волны былого поили мой бред.

Перевод Эллиса

XXIV

«Тебя, как свод ночной, безумно я люблю…»

Тебя, как свод ночной, безумно я люблю,

Тебя, великую молчальницу мою!

Ты – урна горести; ты сердце услаждаешь,

Когда насмешливо меня вдруг покидаешь,

И недоступнее мне кажется в тот миг

Бездонная лазурь, краса ночей моих!

Я как на приступ рвусь тогда к тебе, бессильный,

Ползу, как клуб червей, почуя труп могильный.

Как ты, холодная, желанна мне! Поверь, —

Неумолимая, как беспощадный зверь!

Перевод Эллиса

XXV

«Ожесточенная от скуки злых оков…»

Ожесточенная от скуки злых оков,

Ты всю вселенную вместила б в свой альков;

Отточенных зубов влекома хищной жаждой,

Ты жертву новую на день готовишь каждый.

Твои глаза блестят, как в праздничные дни

На окнах лавочек зажженные огни;

Их блеск – заемный блеск, их власть всегда случайна,

Их красота – тебе неведомая тайна!

Машина мертвая, ты жажду утолишь

Лишь кровью мировой, но мир лишь ты целишь;

Скажи, ужель тебе неведом стыд, ужели

Красоты в зеркалах твои не побледнели?

Иль зла бездонности не видит мудрый взгляд,

И, ужаснувшись, ты не пятишься назад?

Или таинственным намереньем Природы

Твои, о женщина, благословятся роды,

И от тебя в наш мир, прославив грешный род —

Кощунство высшее! – сам гений снизойдет!

Перевод Эллиса

XXVI

Sed non satiata[2]

О странный идол мой, чьи кудри – сумрак ночи;

Сливая дым сигар и муска аромат,

Бедром эбеновым ты мой чаруешь взгляд,

Саванны Фауст ты, дочь черной полуночи!

Душе желаннее, чем опиум, мрак ночи,

Губ милых эликсир, любви смертельный яд;

Пусть караваны грез сзовет твой властный взгляд,

Пусть напоят тоску твои цистерны-очи.

О демон яростный! Зрачками черных глаз

Не изливай мне в грудь своих огней без меры!

Мне не дано обнять, как Стиксу, девять раз

Тебя, развратница, смирить твой пыл Мегеры,

Безумье дерзкое бесстрашно обретать

И Прозерпиною на ложе адском стать!

Перевод Эллиса

XXVII

«Когда она идет, роняя блеск огней…»

Когда она идет, роняя блеск огней

Одеждой радужной, сбегающей волнами,

Вдруг вспоминается мне пляска длинных змей

На остриях жезлов, протянутых волхвами.

Как горькие пески, как небеса степей,

Всегда бесчувственны к страданьям и прекрасны,

Как сочетанья волн в безбрежности морей,

Ее движения всегда равно бесстрастны!

В ней всюду тайный смысл, и все так странно в ней;

Ее граненых глаз роскошны минералы,

Где с взором ангельским слит сфинксов взор усталый,

С сияньем золота – игра немых камней;

Как блеск ненужных звезд, роскошен блеск холодный

Величья женщины прекрасной и бесплодной.

Перевод Эллиса

XXVIII

Танцующая змея

Твой вид беспечный и ленивый

Я созерцать люблю, когда

Твоих мерцаний переливы

Дрожат, как дальняя звезда.

Люблю кочующие волны

Благоухающих кудрей,

Что благовоний едких полны

И черной синевы морей.

Как челн, зарею окрыленный,

Вдруг распускает паруса,

Мой дух, мечтою умиленный,

Вдруг улетает в небеса.

И два бесчувственные глаза

Презрели радость и печаль,

Как два холодные алмаза,

Где слиты золото и сталь.

Свершая танец свой красивый,

Ты приняла, переняла

Змеи танцующей извивы

На тонком острие жезла.

Истомы ношею тяжелой

Твоя головка склонена —

То вдруг игривостью веселой

Напомнит мне игру слона.

Твой торс склоненный, удлиненный

Дрожит, как чуткая ладья,

Когда вдруг реи наклоненной

Коснется влажная струя.

И, как порой волна, вскипая,

Растет от таянья снегов,

Струится влага, проникая

Сквозь тесный ряд твоих зубов.

Мне снится: жадными губами

Вино богемское я пью,

Как небо, чистыми звездами

Осыпавшее грудь мою!

Перевод Эллиса

XXIX

Падаль

Скажи, ты помнишь ли ту вещь, что приковала

Наш взор, обласканный сияньем летних дней,

Ту падаль, что вокруг зловонье изливала,

Труп, опрокинутый на ложе из камней.

Он, ноги тощие к лазури простирая,

Дыша отравою, весь в гное и в поту

Валялся там и гнил, все недра разверзая

С распутством женщины, что кажет наготу.

И солнце жадное над падалью сверкало,

Стремясь скорее все до капли разложить,

Вернуть Природе все, что власть ее соткала,

Все то, что некогда горело жаждой жить!

Под взорами небес, зловонье изливая,

Она раскинулась чудовищным цветком,

И задыхалась ты – и, словно неживая,

Готовилась упасть на свежий луг ничком.

Неслось жужжанье мух из живота гнилого,

Личинок жадные и черные полки

Струились, как смола, из остова живого,

И, шевелясь, ползли истлевшие куски.

Волной кипящею пред нами труп вздымался;

Он низвергался вниз, чтоб снова вырастать,

И как-то странно жил и странно колыхался,

И раздувался весь, чтоб больше, больше стать!

И странной музыкой все вкруг него дышало,

Как будто ветра вздох был слит с журчаньем вод,

Как будто в веялке, кружась, зерно шуршало

И свой ритмический свершало оборот.

Вдруг нам почудилось, что пеленою черной

Распавшись, труп исчез, как побледневший сон.

Как контур выцветший, что, взору непокорный,

Воспоминанием бывает довершен.

И пес встревоженный, сердитый и голодный,

Укрывшись за скалой, с ворчаньем мига ждал,

Чтоб снова броситься на смрадный труп свободно

И вновь глодать скелет, который он глодал.

А вот придет пора – и ты, червей питая,

Как это чудище, вдруг станешь смрад и гной,

Ты – солнца светлый лик, звезда очей златая,

Ты – страсть моей души, ты – чистый ангел мой!

О да, прекрасная – ты будешь остов смрадный,

Чтоб под ковром цветов, средь сумрака могил,

Среди костей найти свой жребий безотрадный,

Едва рассеется последний дым кадил.

Но ты скажи червям, когда без сожаленья

Они тебя пожрут лобзанием своим,

Что лик моей любви, распавшейся из тленья,

Воздвигну я навек нетленным и святым!

Перевод Эллиса

XXX

De profundis clamavi[3]

К тебе взываю я, о, та, кого люблю я,

Из темной пропасти, где сердце схоронил;

Угрюм мой душный мир, мой горизонт уныл,

Во мраке ужаса, кощунствуя, живу я.

Полгода там царит холодное светило,

Полгода кроет ночь безмолвные поля;

Бледней полярных стран, бесплодная земля

Ни зелени, ни птиц, ни вод не породила.

Все на земле ничто в сравненьи с той ужасной

Суровостью лучей холодной и бесстрастной

И с ночью, как хаос, безбрежной и глухой!

Как тварь презренная, в глубокий сон тупой

Зачем я не могу в забвенье погрузиться,

Пока клубок времен медлительно вертится…

Перевод А. Кублицкой-Пиоттух

XXXI

Вампир

В мою больную грудь она

Вошла, как острый нож, блистая,

Пуста, прекрасна и сильна,

Как демонов безумных стая.

Она в альков послушный свой

Мой бедный разум превратила;

Меня, как цепью роковой,

Сковала с ней слепая сила.

И как к игре игрок упорный

Иль горький пьяница к вину,

Как черви к падали тлетворной,

Я к ней, навек проклятой, льну.

Я стал молить: «Лишь ты мне можешь

Вернуть свободу, острый меч;

Ты, вероломный яд, поможешь

Мое бессилие пресечь!»

Но оба дружно: «Будь покоен! —

С презреньем отвечали мне. —

Ты сам свободы недостоин,

Ты раб по собственной вине!

Когда от страшного кумира

Мы разум твой освободим,

Ты жизнь в холодный труп вампира

Вдохнешь лобзанием своим!»

Перевод Эллиса

XXXII

Я эту ночь провел с еврейкою ужасной;

Как возле трупа труп, мы распростерлись с ней,

И я всю ночь мечтал, не отводя очей

От грустных прелестей, унылый и бесстрастный.

Она предстала мне могучей и прекрасной,

Сверкая грацией далеких, прошлых дней;

Как благовонный шлем, навис убор кудрей —

И вновь зажглась в душе любовь мечтою властной.

О, я б любил тебя; в порыве жгучих грез

Я б расточал тебе сокровища лобзаний,

От этих свежих ног до этих черных кос,

Когда бы, без труда сдержав волну рыданий,

Царица страшная! во мраке вечеров

Ты затуманила холодный блеск зрачков!

Перевод Эллиса

XXXIII

Посмертные угрызения

Когда ты будешь спать средь сумрака могилы,

И черный мавзолей воздвигнут над тобой;

Когда, прекрасная, лишь ров да склеп унылый

Заменят твой альков и замок пышный твой;

Когда могильная плита без сожаленья

Придавит робкую, изнеженную грудь,

Чтоб в сердце замерло последнее биенье,

Чтоб ножки резвые прервали скользкий путь:

Тогда в тиши ночей без сна и без просвета

Пускай тебе шепнет могильная плита,

Одна достойная наперсница поэта:

«Твоя пустая жизнь позорно прожита;

О том, что мертвецы рыдают, ты не знала!»

Тебя источит червь, как угрызений жало.

Перевод Эллиса

XXXIV

Кошка

Спрячь когти, кошечка; сюда, ко мне на грудь,

Что лаской нежною к тебе всегда объята,

И дай моим глазам в твоих глазах тонуть,

Где слит холодный блеск металла и агата!

Когда ласкаю я то голову твою,

То спину гибкую своей рукой небрежной,

Когда, задумчивый, я светлый рой ловлю

Искр электрических, тебя касаясь нежно,

В моей душе встает знакомое виденье:

Ее бесчувственный, ее холодный взгляд

Мне в грудь вонзается, как сталь, без сожаленья,

И с головы до ног, как тонкий аромат,

Вкруг тела смуглого струя смертельный яд,

Она со мной опять, как в прежние мгновенья.

Перевод Эллиса

XXXV

Duellum[4]

Бойцы сошлись на бой, и их мечи вокруг

Кропят горячий пот и брызжут красной кровью.

Те игры страшные, тот медный звон и стук —

Стенанья юности, растерзанной любовью!

В бою раздроблены неверные клинки,

Но острый ряд зубов бойцам заменит шпаги:

Сердца, что позднею любовью глубоки,

Не ведают границ безумья и отваги!

И вот в убежище тигрят, в глухой овраг

Скатился в бешенстве врага сдавивший враг,

Кустарник багряня кровавыми струями!

Та пропасть – черный ад, наполненный друзьями;

С тобой, проклятая, мы скатимся туда,

Чтоб наша ненависть осталась навсегда!

Перевод Эллиса

XXXVI

Балкон

Мать воспоминаний, нежная из нежных,

Все мои восторги! Весь призыв мечты!

Ты воспомнишь чары ласк и снов безбрежных,

Прелесть вечеров и кроткой темноты.

Мать воспоминаний, нежная из нежных!

Вечера при свете угля золотого,

Вечер на балконе, розоватый дым.

Нежность этой груди! Существа родного!

Незабвенность слов, чей смысл неистребим,

В вечера при свете угля золотого!

Как красиво солнце вечером согретым!

Как глубоко небо! В сердце сколько струн!

О, царица нежных, озаренный светом,

Кровь твою вдыхал я, весь с тобой и юн.

Как красиво солнце вечером согретым!

Ночь вокруг сгущалась дымною стеною,

Я во тьме твои угадывал зрачки,

Пил твое дыханье, ты владела мною!

Ног твоих касался братскостью руки.

Ночь вокруг сгущалась дымною стеною.

Знаю я искусство вызвать миг счастливый,

Прошлое я вижу возле ног твоих.

Где ж искать я буду неги горделивой,

Как не в этом теле, в чарах ласк твоих?

Знаю я искусство вызвать миг счастливый.

Эти благовонья, клятвы, поцелуи,

Суждено ль им встать из бездн, запретных нам,

Как восходят солнца, скрывшись на ночь в струи,

Ликом освеженным вновь светить морям?

– Эти благовонья, клятвы, поцелуи!

Перевод К. Бальмонта

XXXVII

Одержимый

Смотри, диск солнечный задернут мраком крепа;

Окутайся во мглу и ты, моя Луна,

Курясь в небытии, безмолвна и мрачна,

И погрузи свой лик в бездонный сумрак склепа.

Зову одну тебя, тебя люблю я слепо!

Ты, как ущербная звезда, полувидна;

Твои лучи влечет Безумия страна;

Долой ножны, кинжал сверкающий свирепо!

Скорей, о пламя люстр, зажги свои зрачки!

Свои желания зажги, о взор упорный!

Всегда желанна ты во мгле моей тоски;

Ты – розовый рассвет, ты – Ночи сумрак черный;

Все тело в трепете, всю душу полнит гул, —

Я вопию к тебе, мой бог, мой Вельзевул!

Перевод Эллиса

XXXVIII

Призрак

I

Мрак

Велением судьбы я ввергнут в мрачный склеп,

Окутан сумраком таинственно-печальным;

Здесь Ночь предстала мне владыкой изначальным;

Здесь, розовых лучей лишенный, я ослеп.

На вечном сумраке мечты живописуя,

Коварным Господом я присужден к тоске;

Здесь сердце я сварю, как повар, в кипятке

И сам в груди своей его потом пожру я!

Вот, вспыхнув, ширится, колышется, растет,

Ленивой грацией приковывая око,

Великолепное видение Востока;

Вот протянулось ввысь и замерло – и вот

Я узнаю Ее померкшими очами:

Ее, то темную, то полную лучами.

II

Аромат

Читатель, знал ли ты, как сладостно душе,

Себя медлительно, блаженно опьяняя,

Пить ладан, что висит, свод церкви наполняя,

Иль едким мускусом пропахшее саше?

Тогда минувшего иссякнувший поток

Опять наполнится с магическою силой,

Как будто ты сорвал на нежном теле милой

Воспоминания изысканный цветок!

Саше пахучее, кадильница алькова,

Ее густых кудрей тяжелое руно

Льет волны диких грез и запаха лесного;

В одеждах бархатных, где все еще полно

Дыханья юности невинного, святого,

Я запах меха пью, пьянящий, как вино.

III

Рамка

Как рамка лучшую картину облекает

Необъяснимою, волшебной красотой,

И, отделив ее таинственной чертой

От всей Природы, к ней вниманье привлекает,

Так с красотой ее изысканной слиты

Металл и блеск огней и кресел позолота:

К ее сиянью все спешит прибавить что-то,

Все служит рамкою волшебной красоты.

И вот ей кажется, что все вокруг немеет

От обожания, и торс роскошный свой

Она в лобзаниях тугих шелков лелеет,

Сверкая зябкою и чуткой наготой;

Она вся грации исполнена красивой

И обезьянкою мне кажется игривой.

IV

Портрет

Увы, Болезнь и Смерть все в пепел превратили;

Огонь, согревший нам сердца на миг, угас;

И нега знойная твоих огромных глаз

И влага пышных губ вдруг стала горстью пыли.

Останки скудные увидела душа;

Где вы, пьянящие, всесильные лобзанья,

Восторгов краткие и яркие блистанья?..

О, смутен контур твой, как три карандаша.

Но в одиночестве и он, как я, умрет —

И Время, злой старик, день ото дня упорно

Крылом чудовищным его следы сотрет…

Убийца дней моих, палач мечтаний черный,

Из вечной памяти досель ты не исторг

Ее – души моей и гордость и восторг!

Перевод Эллиса

XXXIX

«Тебе мои стихи! Когда поэта имя…»

Тебе мои стихи! Когда поэта имя,

Как легкая ладья, что гонит Аквилон,

Причалит к берегам неведомых времен

И мозг людей зажжет виденьями своими —

Пусть память о тебе назойливо гремит,

Пусть мучит, как тимпан, чарует, как преданье,

Сплетется с рифмами в мистическом слиянье,

Как только с петлей труп бывает братски слит!

Ты, бездной адскою, ты, небом проклятая,

В одной моей душе нашла себе ответ!

Ты тень мгновенная, чей контур гаснет, тая.

Глумясь над смертными, ты попираешь свет

И взором яшмовым, и легкою стопою,

Гигантским ангелом воздвигшись над толпою!

Перевод Эллиса

XL

Semper eadem[5]

«Откуда скорбь твоя? Зачем ее волна

Взбегает по скале, чернеющей отвесно?»

– Тоской, доступной всем, загадкой, всем известной

Исполнена душа, где жатва свершена.

Сдержи свой смех, равно всем милый и понятный,

Как правда горькая, что жизнь – лишь бездна зла;

Пусть смолкнет, милая, твой голос, сердцу внятный,

Чтоб на уста печать безмолвия легла.

Ты знаешь ли, дитя, чье сердце полно света

И чьи улыбчивы невинные уста, —

Что Смерть хитрей, чем Жизнь, плетет свои тенета?

Но пусть мой дух пьянит и ложная мечта!

И пусть утонет взор в твоих очах лучистых,

Вкушая долгий сон во мгле ресниц тенистых.

Перевод Эллиса

XLI

Все нераздельно

Сам Демон в комнате высокой

Сегодня посетил меня;

Он вопрошал мой дух, жестоко

К ошибкам разум мой клоня:

«В своих желаниях упорных

Из всех ее живых красот,

И бледно-розовых, и черных,

Скажи, что вкус твой предпочтет?»

«Уйди!» – нечистому сказала

Моя влюбленная душа:

«В ней все – диктам, она мне стала

Вся безраздельно хороша!

В ней все мне сердце умиляет,

Не знаю “что”, не знаю “как”;

Она, как утро, ослепляет

И утоляет дух, как мрак.

В ней перепутана так сложно

Красот изысканная нить,

Ее гармоний невозможно

В ряды аккордов разрешить.

Душа исполнена влиянья

Таинственных метаморфоз:

В ней стало музыкой дыханье,

А голос – ароматом роз!»

Перевод Эллиса

XLII

«Что можешь ты сказать, мой дух, всегда ненастный…»

Что можешь ты сказать, мой дух, всегда ненастный,

Душа поблекшая, что можешь ты сказать

Ей, полной благости, ей, щедрой, ей, прекрасной?

Один небесный взор – и ты цветешь опять!..

Напевом гордости да будет та хвалима,

Чьи очи строгие нежнее всех очей,

Чья плоть – безгрешное дыханье херувима,

Чей взор меня облек в одежду из лучей!

Всегда: во тьме ночной, холодной и унылой,

На людной улице, при ярком свете дня,

Передо мной скользит, дрожит твой облик милый,

Как факел, сотканный из чистого огня:

«Предайся Красоте душой в меня влюбленной:

Я буду Музою твоею и Мадонной!»

Перевод Эллиса

XLIII

Живой факел

Глаза лучистые, вперед идут они,

Рукою Ангела превращены в магниты,

Роняя мне в глаза алмазные огни, —

Два брата, чьи сердца с моим чудесно слиты.

Все обольщения рассеяв без следа,

Они влекут меня высокою стезею;

За ними следую я рабскою стопою,

Живому факелу предавшись навсегда!

Глаза прелестные! Мистическим сияньем

Подобны вы свечам при красном свете дня,

Вы – луч померкнувший волшебного огня!..

Но свечи славят Смерть таинственным мерцаньем,

А ваш негаснущий, неистребимый свет —

Гимн возрождения, залог моих побед!

Перевод Эллиса

XLIV

Искупление

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Тоска, унынье, стыд терзали вашу грудь?

И ночью бледный страх… хоть раз когда-нибудь

Сжимал ли сердце вам в тисках холодной стали?

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

С отравой жгучих слез и яростью без сил?

К вам приводила ночь немая из могил

Месть, эту черную назойливую гостью?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вам летним вечером, на солнце у больниц,

В глаза бросались ли те пятна желтых лиц,

Где синих губ дрожит мучительная складка?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?

Угрозы старости уж леденили вас?

Там в нежной глубине влюбленно-синих глаз

Вы не читали снисхождения к сединам?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?

О ангел счастия, и радости, и света!

Бальзама нежных ласк и пламени ланит

Я не прошу у вас, как зябнущий Давид…

Но, если можете, молитесь за поэта

Вы, ангел счастия, и радости, и света!

Перевод И. Анненского

XLV

Признание

О, незабвенный миг! То было только раз:

Ты на руку мою своей рукой учтивой

Вдруг так доверчиво, так нежно оперлась,

Надолго озарив мой сумрак сиротливый.

Тогда был поздний час; как новая медаль,

Был полный диск луны на мраке отчеканен,

И ночь торжественной рекой катилась вдаль;

Вкруг мирно спал Париж, и звук шагов был странен;

Вдоль дремлющих домов, в полночной тишине

Лишь кошки робкие, насторожась, шныряли,

Как тени милые, бродили при луне

И, провожая нас, шаг легкий умеряли.

Вдруг близость странная меж нами расцвела,

Как призрачный цветок, что вырос в бледном свете,

И ты, чья молодость в своем живом расцвете

Лишь пышным праздником и радостью была,

Ты, светлый звон трубы, в лучах зари гремящей —

В миг странной близости, возникшей при луне,

Вдруг нотой жалостной, неверной и кричащей,

Как бы непрошеной, пронзила сердце мне.

Та нота вырвалась и дико и нелепо,

Как исковерканный, беспомощный урод,

Заброшенный семьей навек во мраке склепа

И вдруг покинувший подземный, тайный свод.

Та нота горькая, мой ангел бедный, пела:

«Как все неверно здесь, где смертью все грозит!

О, как из-под румян, подделанных умело,

Лишь бессердечие холодное сквозит!

Свой труд танцовщицы, и скучный и банальный,

Всегда готова я безумно клясть, как зло;

Пленять сердца людей улыбкой машинальной

И быть красавицей – плохое ремесло.

Возможно ли творить, где все живет мгновенье,

Где гибнет красота, изменчива любовь,

И где поглотит все холодное Забвенье,

Где в жерло Вечности все возвратится вновь!»

Как часто вижу я с тех пор в воспоминанье

Молчанье грустное, волшебный свет луны

И это горькое и страшное признанье,

Всю эту исповедь под шепот тишины!

Перевод Эллиса

XLVI

Духовная заря

Лишь глянет лик зари и розовый и белый

И строгий Идеал, как грустный, чистый сон,

Войдет к толпе людей, в разврате закоснелой, —

В скоте пресыщенном вдруг Ангел пробужден.

И души падшие, чья скорбь благословенна,

Опять приближены к далеким небесам,

Лазурной бездною увлечены мгновенно;

Не так ли, чистая Богиня, сходит к нам

В тот час, когда вокруг чадят останки оргий,

Твой образ, сотканный из розовых лучей?

Глаза расширены в молитвенном восторге;

Как Солнца светлый лик мрачит огни свечей,

Так ты, моя душа, свергая облик бледный,

Вдруг блещешь вновь, как свет бессмертный,

всепобедный.

Перевод Эллиса

XLVII

Гармония вечера

В час вечерний здесь каждый дрожащий цветок,

Как кадильница, льет фимиам, умиленный,

Волны звуков сливая с волной благовонной;

Где-то кружится вальс, безутешно-глубок;

Льет дрожащий цветок фимиам, умиленный,

Словно сердце больное, рыдает смычок,

Где-то кружится вальс, безутешно-глубок,

И прекрасен закат, как алтарь позлащенный;

Словно сердце больное, рыдает смычок, —

Словно робкое сердце пред тьмою бездонной,

И прекрасен закат, как алтарь позлащенный;

Погружается солнце в кровавый поток…

Снова робкое сердце пред тьмою бездонной

Ищет в прошлом угаснувших дней огонек;

Погружается солнце в кровавый поток…

Но как отблеск потира – твой образ священный!

Перевод Эллиса

XLVIII

Флакон

Есть проникающий все поры аромат,

Подчас в самом стекле не знающий преград.

Раскупорив сундук, приплывший к нам с Востока,

С замком, под пальцами скрежещущим жестоко,

Иль в доме брошенном и пыльном разыскав

Весь полный запахов годов минувших шкаф,

Случалось ли тебе найти флакон забытый, —

И в миг овеян ты душой, в стекле сокрытой.

Там в забытьи дремал, с тяжелым мраком слит,

Рой мыслей, словно горсть печальных хризалид;

Вдруг, крылья распустив, причудливой толпою

Он слил цвет розовый с лазурью золотою.

Не так ли нас пьянит и носится вокруг

Воспоминаний рой, от сна очнувшись вдруг?

Нас, взор смежив, влечет безумье к бездне черной,

Где – человеческих миазмов дух тлетворный.

Душа низринута во тьму седых веков,

Где Лазарь, весь смердя, встает среди гробов,

Как привидение, и саван разрывает;

Восторг былых страстей в нем сердце надрывает.

Так погружусь и я в забвенье и во мглу,

Заброшен в пыльный шкаф, забыт в его углу;

Флакон надтреснутый, нечистый, липкий,

пыльный —

Я сохраню тебя, чума, как склеп могильный.

О жизнь моей души, о сердца страшный яд!

Я всем поведаю, что твой всесилен взгляд,

Что сами ангелы мне в грудь отраву влили

И что напиток тот мои уста хвалили!

Перевод Эллиса

XLIX

Отрава

Порой вино притон разврата

В чертог волшебный превратит

Иль в портик сказочно богатый,

Где всюду золото блестит,

Как в облаках – огни заката.

Порою опий властью чар

Раздвинет мир пространств безбрежный,

Удержит мигов бег мятежный

И в сердце силой неизбежной

Зажжет чудовищный пожар!

Твои глаза еще страшнее,

Твои зеленые глаза:

Я опрокинут в них, бледнея;

К ним льнут желанья, пламенея,

И упояет их гроза.

Но жадных глаз твоих страшнее

Твоя язвящая слюна;

Душа, в безумьи цепенея,

В небытие погружена,

И мертвых тихая страна

Уже отверста перед нею!

Перевод Эллиса

L

Облачное небо

Как дымка, легкий пар прикрыл твой взор ненастный;

То нежно-грезящий, то гневный и ужасный,

То серо-пепельный, то бледно-голубой,

Бесцветный свод небес он отразил собой.

Он влажность знойных дней на память вновь приводит,

Тех дней, когда душа в блаженстве слез исходит,

Когда, предчувствием зловещим потрясен,

Мятется дух в бреду, а ум вкушает сон.

Ты – даль прекрасная печальных кругозоров,

Лучей осенних свет, сень облачных узоров;

Ты – пышный, поздний блеск увлаженных полей,

С лазури облачной ниспавший сноп лучей.

Как хлопья инея, как снежные морозы,

Пленительны твои безжалостные грозы;

Душа, влюбленная в металл и в скользкий лед,

Восторг утонченный в тебе одной найдет!

Перевод Эллиса

LI

Кот

I

Прекрасный, сильный, статный, пышный

Гуляет кот в мозгу моем.

Он, как в своей каморке, в нем

И там мяучит еле слышно.

Ворчит он громко или нет,

Но голос нежный скромен вечно,

Глубок богатством бесконечно,

И в этом весь его секрет.

И звук, мурлыча, протекает

До сумрачных глубин моих,

Меня наполнит, словно стих,

И, словно зелье, оживляет.

Все скорби усыпит он в вас,

Заключены в нем все отрады;

И, право, слов совсем не надо

Ему для самых длинных фраз.

Он по моей душе прекрасной

Царапает не как смычок,

Но царственно заставить смог,

Чтоб в дрожи струны пели страстно, —

Лишь только голос твой, о кот,

Кот-серафим и кот чудесный!

В нем все, как в ангеле, прелестно

И лишь гармонией живет.

II

Тончайшие благоуханья

От белых волосков летят,

Шерсть излучает аромат

При самом легком прикасаньи.

Со всеми коротко знаком,

Он, словно бог иль, может, фея,

Рассудит, правит он, имея

Сужденье в царстве обо всем.

Лишь взгляд, что, как магнит, упорно

Влечет к себе любимый кот,

Я обращу наоборот,

Чтоб на себя взглянуть покорно, —

Увидит изумленный взор

Огонь твоих зрачков усталый,

Два фонаря, живых опала,

В меня вперившихся в упор.

Перевод В. Шершеневича

LII

Прекрасный корабль

Я расскажу тебе, изнеженная фея,

Все прелести твои в своих мечтах лелея,

Что блеск твоих красот

Сливает детства цвет и молодости плод!

Твой плавный, мерный шаг края одежд колышет,

Как медленный корабль, что ширью моря дышит,

Раскинув парус свой,

Едва колеблемый ритмической волной.

Над круглой шеею, над пышными плечами

Ты вознесла главу; спокойными очами

Уверенно блестя,

Как величавое ты шествуешь дитя!

Я расскажу тебе, изнеженная фея,

Все прелести твои в своих мечтах лелея,

Что блеск твоих красот

Сливает детства цвет и молодости плод.

Как шеи блещущей красив изгиб картинный!

Под муаром он горит, блестя как шкап старинный;

Грудь каждая, как щит,

Вдруг вспыхнув, молнии снопами источит.

Щиты дразнящие, где будят в нас желанья

Две точки розовых, где льют благоуханья

Волшебные цветы,

Где все сердца пленят безумные мечты!

Твой плавный, мерный шаг края одежд колышет

Ты – медленный корабль, что ширью моря дышит,

Раскинув парус свой,

Едва колеблемый ритмической волной!

Твои колени льнут к изгибам одеяний,

Сжигая грудь огнем мучительных желаний;

Так две колдуньи яд

В сосуды черные размеренно струят.

Твоим рукам сродни Геракловы забавы,

И тянутся они, как страшные удавы,

Любовника обвить,

Прижать к твоей груди и в грудь твою вдавить!

Над круглой шеею, над пышными плечами

Ты вознесла главу; спокойными очами

Уверенно блестя,

Как величавое ты шествуешь дитя!

Перевод Эллиса

LIII

Приглашение к путешествию

Голубка моя,

Умчимся в края,

Где все, как и ты, совершенство,

И будем мы там

Делить пополам

И жизнь, и любовь, и блаженство.

Из влажных завес

Туманных небес

Там солнце задумчиво блещет,

Как эти глаза,

Где жемчуг-слеза,

Слеза упоенья трепещет.

Это мир таинственной мечты,

Неги, ласк, любви и красоты.

Вся мебель кругом

В покое твоем

От времени ярко лоснится.

Дыханье цветов

Заморских садов

И веянье амбры струится.

Богат и высок

Лепной потолок,

И там зеркала так глубоки;

И сказочный вид

Душе говорит

О дальнем, о чудном Востоке.

Это мир таинственной мечты,

Неги, ласк, любви и красоты.

Взгляни на канал,

Где флот задремал:

Туда, как залетная стая,

Свой груз корабли

От края земли

Несут для тебя, дорогая.

Дома и залив

Вечерний отлив

Одел гиацинтами пышно,

И теплой волной,

Как дождь золотой,

Лучи он роняет неслышно.

Это мир таинственной мечты,

Неги, ласк, любви и красоты.

Перевод Д. Мережковского

LIV

Непоправимое

Как усыпить в груди былого угрызенья?

Они копошатся, и вьются, и ползут, —

Так черви точат труп, не зная сожаленья,

Так гусеницы дуб грызут!

Как усыпить в груди былого угрызенья?

Где утопить врага: в вине, в любовном зелье,

Исконного врага больной души моей?

Душой развратною он погружен в похмелье,

Неутомим, как муравей.

Где утопить его: в вине, в любовном зелье? —

Скажи погибшему, волшебница и фея,

Скажи тому, кто пал, изнывши от скорбей,

Кто в грудах раненых отходит, цепенея,

Уже растоптанный копытами коней,

Скажи погибшему, волшебница и фея!

Скажи тому, чей труп почуял волк голодный

И ворон сторожит в безлюдии ночном,

Кто, как солдат, упал с надеждою бесплодной

Заснуть под собственным крестом:

Скажи тому, чей труп почуял волк голодный!

Как озарить лучом небесный мрак бездонный?

Когда пронижет ночь лучистая стрела?

Ни звезд, ни трепета зарницы похоронной;

Покровы тьмы – смола!

Как озарить лучом небесный мрак бездонный?

Надежда бледная в окне едва мигала,

И вдруг угасло все, угасло навсегда,

Бездомных путников дорога истерзала,

Луна померкла без следа!

Все Дьявол угасил, что там в окне мигало!

Скажи, любила ль ты, волшебное созданье,

Погибших насегда? Скажи, видала ль ты

Непоправимого бесплодные страданья,

Тоской изрытые черты?

Скажи, любила ль ты, волшебное созданье?

Непоправимое мне сердце рвет и гложет

Зубами острыми и, как термитов рой —

Забытый мавзолей, безжалостно тревожит

Дух обветшалый мой!..

Непоправимое мне сердце рвет и гложет!

На дне банальных сцен я наблюдал не раз,

Когда оркестра гром вдруг вспыхнет, пламенея,

Как зажигала вмиг зари волшебной газ

На адских небесах сияющая фея;

На дне банальных сцен я наблюдал не раз,

Как призрак, сотканный из золота и газа,

На землю низвергал гиганта-Сатану;

И ты, душа моя, не знавшая экстаза, —

Лишь сцена пошлая, где ждут мечту одну,

Лишь призрак, сотканный из золота и газа.

Перевод Эллиса

LV

Разговор

Ты вся – как розовый осенний небосклон!

Во мне же вновь растет печаль, как вал прилива,

И отступает вновь, как море, молчалива,

И пеной горькою я снова уязвлен.

– Твоя рука скользит в объятиях бесплодных,

К моей поруганной груди стремясь прильнуть:

Когтями женщины моя изрыта грудь,

И сердце пожрано толпой зверей голодных.

Чертог моей души безбожно осквернен;

Кощунство, оргия и смерть – со всех сторон

Струится аромат вкруг шеи обнаженной!

В нем, Красота, твой бич, твой зов и твой закон!

Сверкни же светлыми очами, дорогая,

Зверям ненужный прах их пламенем сжигая!

Перевод Эллиса

LVI

Осенняя мелодия

I

Мы скоро в сумраке потонем ледяном;

Прости же, летний свет и краткий и печальный;

Я слышу, как стучат поленья за окном,

Их гулкий стук звучит мне песней погребальной.

В моей душе – зима, и снова гнев и дрожь,

И безотчетный страх, и снова труд суровый;

Как солнца льдистый диск, так, сердце, ты замрешь,

Ниспав в полярный ад громадою багровой!

С тревогой каждый звук мой чуткий ловит слух;

То – эшафота стук… Не зная счета ранам,

Как башня ветхая, и ты падешь, мой дух,

Давно расшатанный безжалостным тараном.

Тот монотонный гул вливает в душу сон,

Мне снится черный гроб, гвоздей мне внятны звуки;

Вчера был летний день, и вот сегодня – стон

И слезы осени, предвестники разлуки.

II

Люблю ловить в твоих медлительных очах

Луч нежно-тающий и сладостно-зеленый;

Но нынче бросил я и ложе и очаг,

В светило пышное и отблеск волн влюбленный.

Но ты люби меня, как нежная сестра,

Как мать, своей душой в прощении безмерной;

Как пышной осени закатная игра,

Согрей дыханьем грудь и лаской эфемерной:

Последний долг пред тем, кого уж жаждет гроб!

Дай мне, впивая луч осенний, пожелтелый,

Мечтать, к твоим ногам прижав холодный лоб,

И призрак летних дней оплакать знойно-белый.

Перевод Эллиса

LVII

Мадонне

Ex-voto[6] в испанском вкусе

Тебе, Владычица, тебе, моя Мадонна,

Воздвигну я алтарь в душе, чья скорбь бездонна;

Вдали от праздных глаз, от всех земных страстей,

В заветной глубине, где мрак всего черней,

Я нишу иссеку лазурно-золотую,

Сокрою Статую под ней твою святую;

Из Строф, где я в узор единый сочетал

Кристаллы стройных рифм и звонких строк металл,

Я для тебя скую гигантскую Корону;

Я на тебя потом, на смертную Мадонну,

Исполнен Ревностью, Сомненьем и Тоской,

Как будку тесную, бестрепетной рукой

Наброшу Мантию тяжелого покроя,

Очарование твоих красот утроя;

В узоры Слез моих, как в Перлы, убрана,

Страстей трепещущих широкая волна

Пусть обовьет твой стан, струясь, как Одеянье,

На теле розовом запечатлев лобзанье.

Стопам божественным отдав Любовь свою,

Я из нее тебе два Башмачка сошью,

Чтоб крепче раковин они те ножки сжали,

Чтоб, попирая, их те ножки унижали.

И если мне нельзя, свои свершая сны,

Ступени выковать из серебра Луны, —

Змею, грызущую мне сердце и утробу,

Под каблучки твои швырну, питая злобу,

Чтобы чудовище, язвящее слюной,

Победоносною сдавила ты стопой.

Пред алтарем твоим, Царица Дев святая,

Как стройный ряд Свечей, торжественно блистая,

Мечты затеплятся, с лазурной вышины

Взирая на тебя, вверху отражены.

Перед тобой я весь – восторг и обожанье,

Как Смирны аромат, как Ладана дыханье,

И лишь к тебе, моей вершине снеговой,

Я вечно Тучею стремлюся грозовой.

Потом, чтоб до конца исполнить роль Марии,

Чтоб с лютой пыткой слить мечты любви святые,

Я смертных семь Грехов искусно отточу

Как семь ножей, чтоб их, как должно палачу,

Наметив цель себе в твоей любви великой, —

Рукой искусною, рукой безумно-дикой

Все семь Ножей в твою святую Грудь воткнуть —

В твою покорную и трепетную Грудь!

Перевод Эллиса

LVIII

Песнь после полудня

Пусть искажен твой лик прелестный

Изгибом бешеных бровей —

Твой взор вонзается живей;

И, пусть не ангел ты небесный,

Люблю тебя безумно, страсть,

Тебя, свободу страшных оргий;

Как жрец пред идолом, в восторге

Перед тобой хочу упасть!

Пустынь и леса ароматы

Плывут в извивах жестких кос;

Ты вся – мучительный вопрос,

Влияньем страшных тайн богатый!

Как из кадильниц легкий дым,

Твой запах вкруг тебя клубится,

Твой взгляд – вечерняя зарница,

Ты дышишь сумраком ночным!

Твоей истомой опьяненным

Ты драгоценней, чем вино,

И трупы оживлять дано

Твоим объятьям исступленным!

Изгиб прильнувших к груди бедр

Пронзает дрожь изнеможении;

Истомой медленных движений

Ты нежишь свой роскошный одр.

Порывы бешеных страстей

В моих объятьях утоляя,

Лобзанья, раны расточая,

Ты бьешься на груди моей:

То, издеваясь, грудь мою

С безумным смехом раздираешь,

То в сердце тихий взор вперяешь,

Как света лунного струю.

Склонясь в восторге упоений

К твоим атласным башмачкам,

Я все сложу к твоим ногам:

Мой вещий рок, восторг мой, гений!

Твой свет, твой жар целят меня,

Я знаю счастье в этом мире!

В моей безрадостной Сибири

Ты – вспышка яркого огня!

Перевод Эллиса

LIX

Sisina

Скажи, ты видел ли, как гордая Диана

Легко и весело несется сквозь леса,

К толпе поклонников не преклоняя стана,

Упившись криками, по ветру волоса?

Ты видел ли Theroigne, что толпы зажигает,

В атаку чернь зовет и любит грохот сеч,

Чей смелый взор – огонь, когда, подняв свой меч,

Она по лестницам в дворцы царей вбегает?

Не так ли, Sisina, горит душа твоя!

Но ты щедротами полна, и смерть тая, —

Но ты, влюбленная в огонь и порох бурно,

Перед молящими спешишь, окончив бой,

Сложить оружие – и слезы льешь, как урна,

Опустошенная безумною борьбой.

Перевод Эллиса

LX

Креолка

Где ласков луч, в стране благоуханной

Я знал под щедрым куполом дерев,

Где все полно какой-то негой странной,

Царицу гор, креолку, дочь лесов.

Атлас лица и смуглый, и горячий;

Горд очерк шеи: власть она хранит;

Изящный бюст весь вылеплен удачей;

В улыбке – зыбь; в глазах ее – гранит.

О, к Вам бы шел и малахит Луары,

И Сэны гладь – как изумруды прерий…

Украсьте замки, гнезда суеверий,

В тени аллей будите Ваши чары.

Сотките свет сонетов для поэта, —

Ваш взгляд один важнее глаз дуэта!..

Перевод Игоря Северянина

LXI

Moesta et errabunda[7]

Скажи, душа твоя стремится ли, Агата,

Порою вырваться из тины городской

В то море светлое, где солнце без заката

Льет чистые лучи с лазури голубой?

Скажи, душа твоя стремится ли, Агата?

Укрой, спаси ты нас, далекий океан!

Твои немолчные под небом песнопенья

И ветра шумного чарующий орган,

Быть может, нам дадут отраду усыпленья…

Укрой, спаси ты нас, далекий океан!

О, дайте мне вагон иль палубу фрегата!

Здесь лужа темная… Я в даль хочу, туда!

От горестей и мук, неправда ли, Агата,

Как сладко в тот приют умчаться навсегда…

О, дайте мне вагон иль палубу фрегата!

Зачем в такой дали блестят долины рая,

Где вечная любовь и вечный аромат,

Где можно все и всех любить, не разбирая,

Где дни блаженные невидимо летят?

Зачем в такой дали блестят долины рая?

Но рай безгорестный младенческих утех,

Где песни и цветы, забавы, игры, ласки,

Открытая душа, всегда веселый смех

И вера чистая в несбыточные сказки, —

– Но рай безгорестный младенческих утех,

Эдем невинности, с крылатыми мечтами,

Неужто он от нас за тридевять земель,

И мы не призовем его к себе слезами,

Ничем не оживим умолкшую свирель? —

Эдем невинности, с крылатыми мечтами!

Перевод С. Андреевского

LXII

Привидение

Я, как ангел со взором суровым,

Под твоим буду снова альковом.

Я смутить не хочу тишину,

С тенью ночи к тебе я скользну.

И к тебе прикоснусь я лобзаньем,

Словно лунным холодным сияньем;

Ты почувствуешь ласки мои,

Как скользящей в могиле змеи.

Утро бледное снова ты встретишь,

Но пустым мое место заметишь,

И остынет оно при лучах.

Пусть другие подходят с мольбою:

Чтоб владеть твоей юной красою,

Я избрал средство лучшее – страх.

Перевод В. Брюсова

LXIII

Осенний сонет

Твой взор мне говорит кристальной чистотой:

«О, чем твой странный вкус во мне пленяться

может?»

– Люби, безмолвствуя! Мне сердце все тревожит;

Пленен я древнею, животной простотой.

Тебе, чья ласка снов сзывает длинный строй,

Ни тайну адскую, что вечно душу гложет,

Ни сказку черную душа в ответ не сложит.

Я презираю страсть, кляну рассудок свой!

Люби бестрепетно! В засаде темной скрыта,

Уже сгибает Страсть неотразимый лук.

Мне памятна еще ее проклятий свита,

Старинный арсенал безумств, грехов и мук!

Как два осенние луча, мы вместе слиты,

Я с нежной белизной холодной Маргариты.

Перевод Эллиса

LXIV

Печаль луны

Сегодня вечером, полна истомы нежной,

Луна не может спать; не так ли, в забытьи

Лаская контуры грудей рукой небрежной,

Томится девушка, тоскуя о любви.

Луна покоится среди лавин атласных,

Но, в долгий обморок меж них погружена,

Все бродит взорами в толпе теней неясных,

Чьих белых венчиков лазурь еще полна.

Когда ж на землю к нам с небес она уронит

Украдкою слезу, ее возьмет поэт

И на груди своей молитвенно схоронит

Опал, где радуги мерцает бледный свет;

Презрев покой и сон, он скроет, вдохновенный,

От Солнца жадного осколок драгоценный.

Перевод Эллиса

LXV

Кошки

Ученые, влюбленные, уже изведав

Период юности, в немолодые дни

Высоко чтут котов, и зябких, как они,

И так же, как они, спокойных домоседов.

Коты – поклонники и похоти и знанья

И любят тишину и ужас темноты,

И, если б не были столь гордыми коты,

Эреб их сделал бы гонцами мирозданья.

Коты заимствуют, мечтая, позы сна,

И удлиненные, и полные гордыни,

У сфинксов, грезящих в безбрежности пустыни;

Их шерсть магических и быстрых искр полна

И в их глазах, неясно, как зарницы,

Мерцают золота мистичные частицы.

Перевод А. Лозиана-Лозинского

LXVI

Совы

Зеницей нацелясь багровой,

Рядами на черных березах,

Как идолы, старые совы

Застыли в мечтательных позах.

И с места не тронется птица,

Покуда, алея, могила

Не примет останков светила

И мрак над землей не сгустится.

А людям пример их – наука,

Что двигаться лишняя мука,

Что горшее зло – суета,

Что если гоняться за тенью

Кого и заставит мечта,

Безумца карает – Движенье.

Перевод И. Анненского

LXVII

Трубка

Я – трубка старого поэта;

Мой кафрский, абиссинский вид, —

Как любит он курить, про это

Без слов понятно говорит.

Утешить друга я желаю,

Когда тоска в его душе:

Как печь в убогом шалаше,

Что варит ужин, я пылаю,

Сплетаю голубую сеть,

Ртом дым и пламя источаю

И нежно дух его качаю;

Мне сладко сердце в нем согреть

И дух, измученный тоскою,

Вернуть к блаженству и покою.

Перевод И. Анненского

LXVIII

Музыка

Порою музыка объемлет дух, как море:

О бледная звезда,

Под черной крышей туч, в эфирных бездн просторе,

К тебе я рвусь тогда;

И грудь и легкие крепчают в яром споре,

И, парус свой вия,

По бешеным хребтам померкнувшего моря

Взбирается ладья.

Трепещет грудь моя, полна безумной страстью,

И вихрь меня влечет над гибельною пастью,

Но вдруг затихнет все —

И вот над пропастью бездонной и зеркальной

Опять колеблет дух спокойный и печальный

Отчаянье свое!

Перевод И. Анненского

LXIX

Погребение проклятого поэта

Если тело твое христиане,

Сострадая, земле предадут,

Это будет в полночном тумане,

Там, где сорные травы растут.

И, когда на немую путину

Выйдут частые звезды дремать,

Там раскинет паук паутину

И змеенышей выведет мать.

По ночам над твоей головою

Не смолкать и волчиному вою.

Будет ведьму там голод долить,

Будут вопли ее раздаваться,

Старичонки в страстях извиваться,

А воришки добычу делить.

Перевод И. Анненского

LXX

Фантастическая гравюра

На оголенный лоб чудовища-скелета

Корона страшная, как в карнавал, надета;

На остове-коне он мчится, горяча

Коня свирепого без шпор и без бича,

Растет, весь бешеной обрызганный слюною,

Апокалипсиса виденьем предо мною;

Вот он проносится в пространствах без конца;

Безбрежность попрана пятою мертвеца,

И молнией меча скелет грозит сердито

Толпам, поверженным у конского копыта;

Как принц, обшаривший чертог со всех сторон,

Скача по кладбищу, несется мимо он;

А вкруг – безбрежные и сумрачные своды,

Где спят все древние, все новые народы.

Перевод Эллиса

LXXI

Веселый мертвец

Я вырою себе глубокий, черный ров,

Чтоб в недра тучные и полные улиток

Упасть, на дне стихий найти последний кров

И кости простереть, изнывшие от пыток.

Я ни одной слезы у мира не просил,

Я проклял кладбища, отвергнул завещанья;

И сам я воронов на тризну пригласил,

Чтоб остов смрадный им предать на растерзанье.

О вы, безглазые, безухие друзья,

О черви! к вам пришел мертвец, веселый, я;

О вы, философы, сыны земного тленья!

Ползите ж сквозь меня без муки сожаленья;

Иль пытки новые возможны для того,

Кто – труп меж трупами, в ком все давно мертво?

Перевод Эллиса

LXXII

Бочка ненависти

О злая Ненависть, ты – бочка Данаид,

Куда могучими и красными руками

Без счета ведрами всечасно Месть спешит

Влить кровь и реки слез, пролитых мертвецами;

Но тайно Демоном проделана дыра,

Откуда льются кровь и пот тысячелетий,

И вновь живут тела, истлевшие вчера,

И расточают вновь их кровь твои же плети.

Ты – горький пьяница под кровлей кабака,

Чья жажда лишь растет от каждого глотка

И множит головы свои, как гидра Лерны.

– Но счастлив пьяница, его сразит вино.

Тебе же, Ненависть, о горе, не дано

Забыться под столом в углу глухой таверны.

Перевод Эллиса

LXXIII

Старый колокол

Я знаю сладкий яд, когда мгновенья тают

И пламя синее узор из дыма вьет,

А тени прошлого так тихо пролетают

Под вальс томительный, что вьюга им поет.

О, я не тот, увы! над кем бессильны годы,

Чье горло медное хранит могучий вой

И, рассекая им безмолвие природы,

Тревожит сон бойцов, как старый часовой.

В моей груди давно есть трещина, я знаю,

И если мрак меня порой не усыпит,

И песни нежные слагать я начинаю —

Все, насмерть раненный, там будто кто хрипит,

Гора кровавая над ним все вырастает,

А он в сознанье и недвижно умирает.

Перевод И. Анненского

LXXIV

Сплин

Недобрый холод льет из урн потоком нищий

И недовольный всем брюзжащий плювиоз

На бледных жителей соседнего кладбища,

А на предместие – туман смертельных грез.

Худой, чесоточный, мой кот во мраке где-то

Всю ночь без отдыха скребет бока себе,

И зябнущий фантом, дух дряхлого поэта,

Печально жалуясь, блуждает по трубе.

Тоскует колокол, дрова в печи дискантом

Аккомпанируют простуженным курантам

И в кипе сальных карт, средь грязных королей

(Одной старухи дар, погибшей от водянки),

Болтает, хороня былой любви останки,

С зловещей дамой пик пустой валет червей.

Перевод А. Лозиана-Лозинского

LXXV

Сплин

Душа, тобою жизнь столетий прожита!

Огромный шкап, где спят забытые счета,

Где склад старинных дел, романсов позабытых,

Записок и кудрей, расписками обвитых,

Скрывает меньше тайн, чем дух печальный мой.

Он – пирамида, склеп бездонный, полный тьмой,

Он больше трупов скрыл, чем братская могила.

Я – кладбище, чей сон луна давно забыла,

Где черви длинные, как угрызений клуб,

Влачатся, чтоб точить любезный сердцу труп;

Я – старый будуар, весь полный роз поблеклых

И позабытых мод, где в запыленных стеклах

Пастели грустные и бледные Буше

Впивают аромат… И вот в моей душе

Бредут хромые дни неверными шагами,

И, вся оснежена погибших лет клоками,

Тоска, унынья плод, тираня скорбный дух,

Размеры страшные бессмертья примет вдруг.

Кусок материи живой, ты будешь вечно

Гранитом меж валов пучины бесконечной,

Вкушающий в песках Сахары мертвый сон!

Ты, как забытый сфинкс, на карты не внесен, —

Чья грудь свирепая, страшась тепла и света,

Лишь меркнущим лучам возносит гимн привета!

Перевод Эллиса

LXXVI

Сплин

Я – сумрачный король страны всегда дождливой,

Бессильный юноша и старец прозорливый,

Давно презревший лесть советников своих,

Скучающий меж псов, как меж зверей иных;

Ни сокол лучший мой, ни гул предсмертных стонов

Народа, павшего в виду моих балконов,

Ни песнь забавная любимого шута

Не прояснят чело, не разомкнут уста;

Моя постель в гербах цветет, как холм могильный;

Толпы изысканных придворных дам бессильны

Изобрести такой бесстыдный туалет,

Чтоб улыбнулся им бесчувственный скелет;

Добывший золото, Алхимик мой ни разу

Не мог исторгнуть прочь проклятую заразу;

Кровавых римских ванн целительный бальзам,

Желанный издавна дряхлеющим царям,

Не может отогреть холодного скелета,

Где льется медленно струей зеленой Лета.

Перевод Эллиса

LXXVII

Сплин

Когда небесный свод, как низкий склеп, сжимает

Мой дух стенающий и, мир обвив кольцом,

На землю черный день угрюмо проливает

Суровый горизонт, нависнувший свинцом;

Когда весь этот мир – одна тюрьма сырая,

Где, словно нетопырь, во мгле чертя излом,

Надежда носится, пугливо ударяя

В подгнивший потолок мятущимся крылом;

Когда, как бы пруты решетки бесконечной,

Свинцовые струи дождя туманят взор

И стаи пауков в жестокости беспечной

Ткут у меня в мозгу проклятый свой узор:

Вдруг грянет зычный хор колоколов огромных,

И страшен бешеный размах колоколов:

То – сонмы грешных душ, погибших и бездомных,

Возносят до небес неукротимый рев.

Тогда без музыки, как траурные дроги,

Безмолвно шествуют Надежды в вечный мрак,

И призрак Ужаса, и царственный и строгий,

Склонясь на череп мой, колеблет черный стяг.

Перевод Эллиса

LXXVIII

Неотвязное

Леса дремучие, вы мрачны, как соборы,

Печален, как орган, ваш грозный вопль и шум

В сердцах отверженных, где вечен траур дум.

Как эхо хриплое, чуть внятны ваши хоры.

Проклятый океан! в безбрежной глубине

Мой дух нашел в себе твоих валов скаканье;

Твой хохот яростный и горькое рыданье

Мой смех, мой скорбный вопль напоминают мне.

Я был бы твой, о Ночь! но в сердце льет волненье

Твоих созвездий свет, как прежде, с высоты, —

А я ищу лишь тьмы, я жажду пустоты!

Но тьма – лишь холст пустой, где, полный

умиленья

Я узнаю давно погибшие виденья —

Их взгляды нежные, их милые черты!

Перевод Эллиса

LXXIX

Жажда небытия

О скорбный, мрачный дух, что вскормлен был

борьбой,

Язвимый шпорами Надежды, бурный, властный,

Бессильный без нее! Пади во мрак ненастный,

Ты, лошадь старая с хромающей ногой.

Смирись же, дряхлый дух, и спи, как зверь лесной!

Как старый мародер, ты бродишь безучастно!

Ты не зовешь любви, как не стремишься в бой;

Прощайте, радости! Ты полон злобной тьмой!

Прощайте, флейты вздох и меди гром согласный!

Уж над тобой Весны бессилен запах страстный!

Как труп, захваченный лавиной снеговой,

Я в бездну Времени спускаюсь ежечасно;

В своей округлости весь мир мне виден ясно,

Но я не в нем ищу приют последний свой!

Обвал, рази меня и увлеки с собой!

Перевод Эллиса

LXXX

Алхимия скорби

Один рядит тебя в свой пыл,

Другой в свою печаль, Природа.

Что одному гласит: «Свобода!» —

Другому: «Тьма! Покой могил!»

Меркурий! ты страшишь меня

Своею помощью опасной:

Мидас алхимик был несчастный —

Его еще несчастней я!

Меняю рай на ад; алмазы

Искусно превращаю в стразы;

Под катафалком облаков

Любимый труп я открываю

И близ небесных берегов

Ряд саркофагов воздвигаю…

Перевод П. Якубовича

LXXXI

Манящий ужас

«Какие помыслы гурьбой

Со свода бледного сползают,

Чем дух мятежный твой питают

В твоей груди, давно пустой?»

– Ненасытимый разум мой

Давно лишь мрак благословляет;

Он, как Овидий, не стенает,

Утратив рай латинский свой!

Ты, свод торжественный и строгий,

Разорванный, как брег морской,

Где, словно траурные дроги,

Влачится туч зловещий строй,

И ты, зарница, отблеск ада, —

Одни душе пустой отрада!

Перевод Эллиса

LXXXII

Самобичевание

К Ж. Ж. Ф.

Я поражу тебя без злобы,

Как Моисей твердыню скал,

Чтоб ты могла рыдать и чтобы

Опять страданий ток сверкал,

Чтоб он поил пески Сахары

Соленой влагой горьких слез,

Чтоб все мечты, желанья, чары

Их бурный ток с собой унес

В простор безбрежный океана;

Чтоб скорбь на сердце улеглась,

Чтоб в нем, как грохот барабана,

Твоя печаль отозвалась.

Я был фальшивою струной,

С небес симфонией неслитной;

Насмешкой злобы ненасытной

Истерзан дух погибший мой.

Она с моим слилася стоном,

Вмешалась в кровь, как черный яд;

Во мне, как в зеркале бездонном,

Мегеры отразился взгляд!

Я – нож, проливший кровь, и рана,

Удар в лицо и боль щеки,

Орудье пытки, тел куски;

Я – жертвы стон и смех тирана!

Отвергнут всеми навсегда,

Я стал души своей вампиром,

Всегда смеясь над целым миром,

Не улыбаясь никогда!

Перевод Эллиса

LXXXIII

Неисцелимое

I

Идея, Форма, Существо,

Слетев с лазури к жизни новой,

Вдруг упадают в Стикс свинцовый,

Где все и слепо и мертво:

Вот Ангел, как пловец наивный,

В уродстве ищет новых чар,

Борясь с волною непрерывной,

Нырнув в чудовищный кошмар;

Пред ним встает во мгле унылой

Кружащийся водоворот;

Взметнувшись с бешеною силой,

Он, как безумных хор, ревет.

Вот, околдован чарой властной,

Блуждает путник наугад,

Но тщетно ловит луч неясный

В аду, где к гаду липнет гад;

Сходя без лампы в мрак бездонный

Вниз по ступенькам без перил,

В сырую бездну осужденный

Свой взор трепещущий вперил;

Под ним – чудовищ скользких стая;

Вокруг от блеска их зрачков

Еще чернее ночь густая,

Невыносимей гнет оков.

Корабль на полюсе далеком,

Со всей вселенной разлучен,

В тюрьме кристальной заключен

И увлечен незримым током.

Пускай же в них прочтут сердца

Неисцелимого эмблемы:

Лишь Дьявол, где бессильны все мы,

Все довершает до конца!

II

То дух, своим зерцалом ставший,

Колодезь Правды, навсегда

И свет и сумрак сочетавший,

И где кровавится звезда,

То – полный чары светоч ада,

Маяк в мирах, где властна мгла,

Покой, и слава, и отрада —

Восторг сознанья в бездне зла!

Перевод Эллиса

LXXXIV

Часы

Часы! угрюмый бог, ужасный и бесстрастный,

Что шепчет: «Вспомни все!» и нам перстом грозит,

И вот, как стрелы – цель, рой Горестей пронзит

Дрожащим острием своим тебя, несчастный!

Как в глубину кулис – волшебное виденье,

Вдруг Радость светлая умчится вдаль, и вот

За мигом новый миг безжалостно пожрет

Все данные тебе судьбою наслажденья!

Три тысячи шестьсот секунд, все ежечасно:

«Все вспомни!» – шепчут мне, как насекомых рой;

Вдруг Настоящее жужжит передо мной:

«Я – прошлое твое; я жизнь сосу, несчастный!»

Все языки теперь гремят в моей гортани:

«Remember, еstо memоr»[8] говорят;

О, бойся пропустить минут летящих ряд,

С них не собрав, как с руд, всей золотой их дани!

О, вспомни: с Временем тягаться бесполезно;

Оно – играющий без промаха игрок.

Ночная тень растет, и убывает срок

В часах иссяк песок, и вечно алчет бездна.

Вот-вот – ударит час, когда воскликнут грозно

Тобой презренная супруга, Чистота,

Рок и Раскаянье (последняя мечта!):

«Погибни, жалкий трус! О, поздно, слишком поздно!»

Перевод Эллиса

Парижские картины

LXXXV

Пейзаж

Чтоб чисто и светло хвалы мои слагать,

Хочу, как звездочет, близ неба почивать,

Пусть гимны стройные с соседних колоколен,

Чтоб слушать и мечтать, примчит мне ветер волен.

В чердачное окно увижу я движенье,

Там, в нижней мастерской, услышу говор, пенье,

Увижу мачты труб и колоколен лес,

Мечтать о вечности зовет простор небес.

Отрадно сквозь туман узнать – звезда родилась

И лампа за окном там где-то засветилась,

Дым черный в небосвод стремился как река,

И бледностью луна пленяет облака.

Когда же весен, лет и осеней чреда

Пройдет, и зиму жди, снег, и холода,

Я двери затворю, задвину плотно ставни,

В ночи построю я тогда мой замок странный.

За дали синие умчит мечты полет,

Туда, где спят сады, где плачет водомет,

Где пенье птиц с утра до ночи не смолкает,

Где детской прелестью идиллия ласкает,

Пусть буря силится мне стены проломать,

От моего труда мне глаз не поднимать;

Ведь буду счастлив я своей блаженной долей,

Я вызову весну моей единой волей,

Из сердца – солнце мне взойдет светло,

Я мыслью разожгу нездешнее тепло.

Перевод О. Глебовой-Судейкиной

LXXXVI

Солнце

Когда в предместиях старинных, где у окон

С решеткой ставень, чтоб скрыть тайну страсти

мог он,

Вдруг солнце застучит своим лучом двойным

По хлебу, по лугам, по крышам городским, —

Игре таинственной я предаваться буду:

Созвучья редкие я вынюхав повсюду,

Хромая по строкам, как бы по мостовой,

Я буду гнать стихи, таинственной мечтой.

Кормилец-солнышко! Враг немочи и боли!

Как розы, ты стихи выращиваешь в поле;

Как пар, заботы прочь ты гонишь к небесам,

Как ульям, даруешь обильный мед мозгам;

Калек на костылях ты вмиг омоложаешь,

Их сладкой радостью, как дев, ты награждаешь,

Прикажешь, – и посев родится иль умрет

В бессмертном сердце, где желанье цвесть живет;

Когда же в города ты, как поэт, нисходишь,

Все низменное ты, Луч Солнца, благородишь;

Без суеты и слуг ты царствовать готов

В палатах всех больниц, в палатах всех дворцов.

Перевод В. Шершеневича

LXXXVII

Рыжей нищенке

Белая девушка с рыжей головкой,

Ты сквозь лохмотья лукавой уловкой

Всем обнажаешь свою нищету

И красоту.

Тело веснушками всюду покрыто,

Но для поэта с душою разбитой,

Полное всяких недугов, оно

Чары полно!

Носишь ты, блеск презирая мишурный,

Словно царица из сказки – котурны,

Два деревянных своих башмака,

Стройно-легка.

Если бы мог на тебе увидать я

Вместо лохмотьев – придворного платья

Складки, облекшие, словно струи,

Ножки твои;

Если бы там, где чулочек дырявый

Щеголей праздных сбирает оравы,

Золотом ножку украсил и сжал

Тонкий кинжал;

Если б, узлам непослушны неровным,

Вдруг, обнажившись пред взором греховным.

Полные груди блеснули хоть раз

Парою глаз;

Если б просить ты заставить умела

Всех, кто к тебе прикасается смело,

Прочь отгоняя бесстрашно вокруг

Шалость их рук;

Много жемчужин, камней драгоценных,

Много сонетов Белло совершенных

Стали б тебе предлагать без конца

Верных сердца;

Штат рифмачей с кипой новых творений

Стал бы тесниться у пышных ступеней,

Дерзко ловил бы их страстный зрачок

Твой башмачок;

Вкруг бы теснились пажи и сеньоры,

Много Ронсаров вперяли бы взоры,

Жадно ища вдохновения, в твой

Пышный покой!

Чары б роскошного ложа таили

Больше горячих лобзаний, чем лилий,

И не один Валуа в твою власть

Мог бы попасть!

Ныне ж ты нищенкой бродишь голодной,

Хлам собирая давно уж негодный,

На перекрестках продрогшая вся

Робко прося;

На безделушки в четыре сантима

Смотришь ты с завистью, шествуя мимо,

Но не могу я тебе, о прости!

Их поднести!

Что же? Пускай без иных украшений.

Без ароматов иных и камений

Тощая блещет твоя нагота,

О красота!

Перевод Эллиса

LXXXVIII

Лебедь

Виктору Гюго

I

Я о тебе одной мечтаю, Андромаха,

Бродя задумчиво по новой Карусель,

Где скудный ручеек, иссякший в груде праха,

Вновь оживил мечту, бесплодную досель.

О, лживый Симоис, как зеркало живое

Ты прежде отражал в себе печаль вдовы.

Где старый мой Париж!.. Трудней забыть былое,

Чем внешность города пересоздать! Увы!..

Я созерцаю вновь кругом ряды бараков,

Обломки ветхие распавшихся колонн,

В воде зацветших луж ищу я тленья знаков,

Смотрю на старый хлам в витринах у окон.

Здесь прежде, помнится, зверинец был построен;

Здесь – помню – видел я среди холодной мглы,

Когда проснулся Труд и воздух был спокоен,

Но пыли целый смерч взвивался от метлы,

Больного лебедя; он вырвался из клетки

И, тщетно лапами сухую пыль скребя

И по сухим буграм свой пух роняя редкий,

Искал, раскрывши клюв, иссохшего ручья.

В пыли давно уже пустого водоема

Купая трепет крыл, все сердце истомив

Мечтой об озере, он ждал дождя и грома,

Возникнув предо мной, как странно-вещий миф.

Как муж Овидия, в небесные просторы

Он поднял голову и шею, сколько мог,

И в небо слал свои бессильные укоры —

Но был небесный свод насмешлив, нем и строг.

II

Париж меняется – но неизменно горе;

Фасады новые, помосты и леса,

Предместья старые – все полно аллегорий

Для духа, что мечтам о прошлом отдался.

Воспоминания, вы тяжелей, чем скалы;

Близ Лувра грезится мне призрак дорогой,

Я вижу лебедя: безумный и усталый,

Он предан весь мечте, великий и смешной.

Я о тебе тогда мечтаю, Андромаха!

Супруга, Гектора предавшая, увы!

Склонясь над урною, где нет святого праха,

Ты на челе своем хранишь печаль вдовы;

– О негритянке той, чьи ноги тощи, босы:

Слабеет вздох в ее чахоточной груди,

И гордой Африки ей грезятся кокосы,

Но лишь туман встает стеною впереди;

– О всех, кто жар души растратил безвозвратно,

Кто захлебнуться рад, глотая слез поток,

Кто волчью грудь Тоски готов сосать развратно

О всех, кто сир и гол, кто вянет, как цветок!

В лесу изгнания брожу, в тоске упорный,

И вас, забытые среди пустынных вод,

Вас. павших, пленников, как долгий зов валторны,

Воспоминание погибшее зовет.

Перевод Эллиса

LXXXIX

Семь стариков

Виктору Гюго

О город, где плывут кишащих снов потоки,

Где сонмы призраков снуют при свете дня,

Где тайны страшные везде текут, как соки

Каналов городских, пугая и дразня!

Я шел в час утренний по улице унылой,

Вкруг удлинял туман фасадов высоту,

Как берега реки, возросшей с страшной силой:

Как украшение, приличное шуту,

Он грязно-желтой все закутал пеленою;

Я брел, в беседу сам с собою погружен,

Подобный павшему, усталому герою;

И громыхал вдали мой мостовой фургон.

Вдруг вырос предо мной старик, смешно одетый

В лохмотья желтые, как в клочья облаков,

Простого нищего имея все приметы;

Горело бешенство в огне его зрачков;

Таким явился он неведо откуда

Со взором режущим, как инея игла,

И борода его, как борода Иуды,

Внизу рапирою заострена была.

С ногами дряблыми прямым углом сходился

Его хребет; он был не сгорблен, а разбит;

На палку опершись, он мимо волочился,

Как зверь подшибленный или трехногий жид.

Он, спотыкаясь, брел неверными шагами

И, ковыляя, грязь и мокрый снег месил,

Ярясь на целый мир; казалось, сапогами

Он трупы сгнившие давил, что было сил.

За ним – его двойник, с такой же желчью взгляда,

С такой же палкою и сломанной спиной:

Два странных призрака из общей бездны ада,

Как будто близнецы, явились предо мной.

Что за позорная и страшная атака?

Какой игрой Судьбы я схвачен был в тот миг?

Я до семи дочел душою, полной мрака:

Семь раз проследовал нахмуренный старик.

Ты улыбаешься над ужасом тревоги,

Тебя сочувствие и трепет не томит;

Но верь, все эти семь едва влачивших ноги,

Семь гнусных призраков являли вечный вид!

Упал бы замертво я, увидав восьмого,

Чей взор насмешливый и облик были б те ж!

Злой Феникс, канувший, чтоб вдруг возникнуть

снова, Я стал к тебе спиной, о дьявольский кортеж!

С душой, смятенною под властью раздвоенья,

Как жалкий пьяница, от страха чуть дыша,

Я поспешил домой; томили мозг виденья,

Нелепой тайною смущалася душа.

Мой потрясенный дух искал напрасно мели;

Его, шутя, увлек свирепый ураган,

Как ветхую ладью, кружа в пылу похмелий,

И бросил, изломав, в безбрежный океан.

Перевод Эллиса

XC

Маленькие старушки

Виктору Гюго

I

В изгибах сумрачных старинных городов,

Где самый ужас, все полно очарованья,

Часами целыми подстерегать готов

Я эти странные, но милые созданья!

Уродцы слабые со сгорбленной спиной

И сморщенным лицом, когда-то Эпонимам,

Лаисам и они равнялись красотой…

Полюбим их теперь! Под ветхим кринолином

И рваной юбкою от холода дрожа,

На каждый экипаж косясь пугливым взором,

Ползут они, в руках заботливо держа

Заветный ридикюль с поблекнувшим узором.

Неровною рысцой беспомощно трусят,

Подобно раненым волочатся животным;

Как куклы с фокусом, прохожего смешат,

Выделывая па движеньем безотчетным…

Меж тем глаза у них буравчиков острей

Как в ночи лунные с водою ямы, светят:

Прелестные глаза неопытных детей,

Смеющихся всему, что яркого заметят!

Вас поражал размер и схожий вид гробов

Старушек и детей? Как много благородства,

Какую тонкую к изящному любовь

Художник мрачный – Смерть вложила

в это сходство!

Наткнувшись иногда на немощный фантом,

Плетущийся в толпе по набережной Сены,

Невольно каждый раз я думаю о том —

Как эти хрупкие, расстроенные члены

Сумеет гробовщик в свой ящик уложить…

И часто мнится мне, что это еле-еле

Живое существо, наскучившее жить,

Бредет, не торопясь, к вторичной колыбели…

Рекой горючих слез, потоком без конца

Прорыты ваших глаз бездонные колодцы,

И прелесть тайную, о милые уродцы,

Находят в них бедой вскормленные сердца!

Но я… Я в них влюблен! – Мне вас до боли жалко,

Садов ли Тиволи вы легкий мотылек,

Фраскати ль старого влюбленная весталка

Иль жрица Талии, чье имя знал раек.

II

Ах! многие из вас, на дне самой печали

Умея находить благоуханный мед,

На крыльях подвига, как боги, достигали

Смиренною душой заоблачных высот!

Одних родимый край поверг в пучину горя,

Других свирепый муж скорбями удручил,

А третьим сердце сын-чудовище разбил, —

И слезы всех, увы, составили бы море!

III

Как наблюдать любил я за одной из вас!

В часы, когда заря вечерняя алела

На небе, точно кровь из ран живых сочась,

В укромном уголку она одна сидела

И чутко слушала богатый медью гром

Военной музыки, который наполняет

По вечерам сады и боевым огнем

Уснувшие сердца сограждан зажигает.

Она еще пряма, бодра на вид была

И жадно песнь войны суровую вдыхала:

Глаз расширялся вдруг порой, как у орла,

Чело из мрамора, казалось, лавров ждало…

IV

Так вы проходите через хаос столиц

Без слова жалобы на гнет судьбы неправой,

Толпой забытою святых или блудниц,

Которых имена когда-то были славой!

Теперь в людской толпе никто не узнает

В вас граций старины, терявших счет победам;

Прохожий пьяница к вам с лаской пристает

Насмешливой, гамэн за вами скачет следом.

Стыдясь самих себя, вы бродите вдоль стен,

Пугливы, скорчены, бледны, как привиденья,

Еще при жизни – прах, полуостывший тлен,

Давно созревший уж для вечного нетленья!

Но я, мечтатель, – я, привыкший каждый ваш

Неверный шаг следить тревожными очами,

Неведомый вам друг и добровольный страж, —

Я, как отец детьми, тайком любуюсь вами…

Я вижу вновь рассвет погибших ваших дней,

Неопытных страстей неясные волненья;

Чрез вашу чистоту сам становлюсь светлей,

Прощаю и люблю все ваши заблужденья!

Развалины! Мой мир! Свое прости вам вслед

Торжественно я шлю при каждом расставанье.

О, Евы бедные восьмидесяти лет,

Увидите ль зари вы завтрашней сиянье?..

Перевод П. Якубовича

XCI

Слепые

О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут

Разыгран куклами, но в настоящей драме.

Они, как бледные лунатики, идут

И целят в пустоту померкшими шарами.

И странно: впадины, где искры жизни нет,

Всегда глядят наверх, и будто не проронит

Луча небесного внимательный лорнет,

Иль и раздумие слепцу чела не клонит?

А мне, когда их та ж сегодня, что вчера,

Молчанья вечного печальная сестра —

Немая ночь ведет по нашим стогнам шумным

С их похотливою и наглой суетой, —

Мне крикнуть хочется – безумному безумным:

«Что может дать, слепцы, вам этот свод пустой?»

Перевод И. Анненского

XCII

Прохожей

Ревела улица, гремя со всех сторон.

В глубоком трауре, стан тонкий изгибая,

Вдруг мимо женщина прошла, едва качая

Рукою пышною край платья и фестон,

С осанкой гордою, с ногами древних статуй…

Безумно скорчившись, я пил в ее зрачках,

Как бурю грозную в багровых облаках,

Блаженство дивных чар, желаний яд проклятый!

Блистанье молнии… и снова мрак ночной!

Взор Красоты, на миг мелькнувшей мне случайно!

Быть может, в вечности мы свидимся с тобой;

Быть может, никогда! и вот осталось тайной,

Куда исчезла ты в безмолвье темноты.

Тебя любил бы я – и это знала ты!

Перевод Эллиса

XCIII

Скелеты-земледельцы

I

На грязных набережных, средь пыльных

Анатомических таблиц,

Средь книг, как мумии гробниц,

Истлевших в сумерках могильных,

Я зачарован был не раз

Одной печальною картиной:

В ней кисти грубой и старинной

Штрихи приковывали глаз;

Нездешним ужасом объятый,

Я видел там скелетов ряд:

Они над пашнею стоят,

Ногами упершись в лопаты.

II

Трудясь над пашнею иной,

Вы, жалкая добыча тленья,

Все так же полны напряженья

Своей ободранной спиной?

Как к тачке каторжник цепями,

Там пригвожденные давно,

Скажите мне, кому гумно

Вы устилаете снопами?

Возникнул ваш истлевший строй

Эмблемой ужаса пред нами;

Иль даже там, в могильной яме

Не тверд обещанный покой?

Иль даже царство смерти лжет,

Небытие – непостоянно,

И тот же жребий окаянный

И в самой вечности нас ждет,

И мы, над тяжкою лопатой

Согбенные, в стране иной

Окровавленною ногой

Придавим заступ свой проклятый?

Перевод Эллиса

XCIV

Вечерние сумерки

Вот вечер сладостный, всех преступлений друг.

Таясь, он близится, как сообщник; вокруг

Смыкает тихо ночь и завесы, и двери,

И люди, торопясь, становятся – как звери!

О вечер, милый брат, твоя желанна тень

Тому, кто мог сказать, не обманув: «Весь день

Работал нынче я». – Даешь ты утешенья

Тому, чей жадный ум томится от мученья;

Ты, как рабочему, бредущему уснуть,

Даешь мыслителю возможность отдохнуть…

Но злые демоны, раскрыв слепые очи,

Проснувшись, как дельцы, летают в сфере ночи,

Толкаясь крыльями у ставен и дверей.

И проституция вздымает меж огней,

Дрожащих на ветру, свой светоч ядовитый…

Как в муравейнике, все выходы открыты;

И, как коварный враг, который мраку рад,

Повсюду тайный путь творит себе Разврат.

Он, к груди города припав, неутомимо

Ее сосет. – Меж тем восходят клубы дыма

Из труб над кухнями; доносится порой

Театра тявканье, оркестра рев глухой.

В притонах для игры уже давно засели

Во фраках шулера, среди ночных камелий…

И скоро в темноте обыкновенный вор

Пойдет на промысл свой – ломать замки контор

И кассы раскрывать, – чтоб можно было снова

Своей любовнице дать щегольнуть обновой.

Замри, моя душа, в тяжелый этот час!

Весь этот дикий бред пусть не дойдет до нас!

То – час, когда больных томительнее муки;

Берет за горло их глухая ночь; разлуки

Со всем, что в мире есть, приходит череда.

Больницы полнятся их стонами. – О да!

Не всем им суждено и завтра встретить взглядом

Благоуханный суп, с своей подругой рядом!

А впрочем, многие вовеки, может быть,

Не знали очага, не начинали жить!

Перевод В. Брюсова

XCV

Игра

На креслах выцветших они сидят кругом,

Кокотки старые с поддельными бровями,

Лениво поводя насмешливым зрачком,

Бряцая длинными, блестящими серьгами;

К сукну зеленому приближен длинный ряд

Беззубых челюстей и ртов, подобных ранам;

Их руки адскою горячкою горят,

Трепещут на груди и тянутся к карманам;

С плафона грязного лучи обильно льет

Ряд люстр мерцающих, чудовищных кинкетов

На хмурое чело прославленных поэтов,

Сюда собравшихся пролить кровавый пот.

В ночных виденьях сна я был картиной черной,

Как ясновидящий, нежданно поражен;

На локоть опершись, в молчанье погружен,

Я сам сидел в углу бесчувственный, упорный,

И я завидовал, клянусь, толпе блудниц,

Что, стратью схвачена, безумно ликовала,

Погибшей красотой и честью торговала

И страшной радости не ведала границ.

Но ужаснулся я и, завистью пылая,

Смотрел, как свора их, впивая кровь свою,

Стремится к пропасти зияющей, желая

И муки предпочесть и ад – небытию!

Перевод Эллиса

XCVI

Пляска смерти

Эрнесту Кристофу

С осанкой важною, как некогда живая,

С платком, перчатками, держа в руке букет,

Кокетка тощая, красоты укрывая,

Она развязностью своей прельщает свет.

Ты тоньше талию встречал ли в вихре бала?

Одежды царственной волна со всех сторон

На ноги тощие торжественно ниспала,

На башмачке расцвел причудливый помпон.

Как трется ручеек о скалы похотливо,

Вокруг ее ключиц живая кисея

Шуршит и движется, от шуток злых стыдливо

Могильных прелестей приманки утая.

Глаза бездонные чернеют пустотою,

И череп зыблется на хрупких позвонках,

В гирлянды убранный искусною рукою;

– О блеск ничтожества, пустой, нарядный прах!

Карикатурою тебя зовет за это

Непосвященный ум, что, плотью опьянен,

Не в силах оценить изящество скелета —

Но мой тончайший вкус тобой, скелет, пленен!

Ты здесь затем, чтоб вдруг ужасная гримаса

Смутила жизни пир? иль вновь живой скелет,

Лишь ты, как некогда, надеждам отдалася,

На шабаш повлекли желанья прежних лет?

Под тихий плач смычка, при ярком свеч дрожаньи

Ты хочешь отогнать насмешливый кошмар,

Потоком оргии залить свои страданья

И погасить в груди зажженный адом жар?

Неисчерпаемый колодезь заблуждений!

Пучина горести без грани и без дна!

Сквозь сеть костей твоих и в вихре опьянений

Ненасытимая змея глазам видна!

Узнай же истину: нигде твое кокетство

Достойно оценить не сможет смертный взгляд;

Казнить насмешкою сердца – смешное средство,

И чары ужаса лишь сильных опьянят!

Ты пеной бешенства у всех омыла губы,

От бездны этих глаз мутится каждый взор,

Все тридцать два твои оскаленные зуба

Смеются над тобой, расчетливый танцор!

Меж тем, скажите, кто не обнимал скелета,

Кто не вкусил хоть раз могильного плода?

Что благовония, что роскошь туалета?

Душа брезгливая собою лишь горда.

О ты, безносая, смешная баядера!

Вмешайся в их толпу, шепни им свой совет:

«Искусству пудриться, друзья, ведь есть же мера,

Пропахли смертью вы, как мускусом скелет!

Вы, денди лысые, седые Антинои,

Вы, трупы сгнившие, с которых сходит лак!

Весь мир качается под пляшущей пятою,

То – пляска Смерти вас несет в безвестный мрак!

От Сены набержных до знойных стран Гангеса

Бегут стада людей; бросая в небо стон,

А там – небесная разодрана завеса:

Труба Архангела глядит, как мушкетон.

Под каждым климатом, у каждой грани мира

Над человеческой ничтожною толпой

Всегда глумится Смерть, как благовонья мира,

В безумие людей вливая хохот свой!»

Перевод Эллиса

XCVII

Самообман

Когда ты небрежно и плавно ступаешь

В ритм звуков, разбитых о низкий плафон,

И стан гармонический тихо склоняешь,

Твой взор бесконечной тоской углублен;

Облитое волнами мертвого газа,

Пленительно бледное это чело,

Где пламя вечернее зорю зажгло,

Как взоры портрета, два грустные глаза;

Я знаю, забытые грезы твои

Возносятся царственно башней зубчатой,

И спелое сердце, как персик помятый,

Уж просит и поздней и мудрой любви.

Ты – плод ароматный, роскошный, осенний,

Надгробная урна, просящая слез,

Далеких оазисов запах весенний,

Иль ложе – иль просто корзина для роз?

Есть грустные очи без тайн и чудес:

Их взгляды чаруют, как блеск драгоценный

Оправы без камня, вид раки священной,

Пустой, как безбрежные своды небес.

Но сердце, что правды жестокой страшится,

Пленяется призрачно-лживой мечтой,

И в шутку пустую готово влюбиться,

И жаждет склониться пред маской простой!

Перевод Эллиса

XCVIII

«Средь шума города всегда передо мной…»

Средь шума города всегда передо мной

Наш домик беленький с уютной тишиной;

Разбитый алебастр Венеры и Помоны,

Слегка укрывшийся в тень рощицы зеленой,

И солнце гордое, едва померкнет свет,

С небес глядящее на длинный наш обед,

Как любопытное, внимательное око;

В окне разбитый сноп дрожащего потока

На чистом пологе, на скатерти лучей

Живые отблески, как отсветы свечей.

Перевод Эллиса

XCIX

«Служанка скромная с великою душой…»

Служанка скромная с великою душой,

Безмолвно спящая под зеленью простой,

Давно цветов тебе мы принести мечтали!

У бедных мертвецов, увы, свои печали, —

И в дни, когда октябрь уныло шелестит

Опавшею листвой над мрамором их плит,

О, как завидуют они нам бесконечно,

Нам, дремлющим в тепле, в уютности беспечной,

В то время, как они, под гнетом черных снов,

Без доброй болтовни, в стенах сырых гробов,

Скелеты мерзлые, изрытые червями,

Лежат… И сыплются беззвучными клоками

На них снега зимы… И так года текут.

И свежих им венков друзья не принесут!

Холодным декабрем, во мраке ночи синей,

Когда поют дрова, шипя, в моем камине, —

Увидевши ее на креслах в уголку,

Тайком поднявшую могильную доску

И вновь пришедшую, чтоб материнским оком

Взглянуть на взрослое дитя свое с упреком, —

Что я отвечу ей при виде слез немых,

Тихонько каплющих из глаз ее пустых?

Перевод П. Якубовича

C

Туманы и дожди

И осень позднюю и грязную весну

Я воспевать люблю: они влекут ко сну

Больную грудь и мозг какой-то тайной силой,

Окутав саваном туманов и могилой.

Поля безбрежные, осенних бурь игра,

Всю ночь хрипящие под ветром флюгера

Дороже мне весны; о вас мой дух мечтает,

Он крылья ворона во мраке распластает.

Осыпан инея холодной пеленой,

Пронизан сладостью напевов погребальных,

Он любит созерцать, исполнен грез печальных,

Царица бледная, бесцветный сумрак твой!

Иль в ночь безлунную тоску тревоги тайной

Забыть в объятиях любви, всегда случайной!

Перевод Эллиса

CI

Парижский сон

Константину Гису

I

Пейзаж чудовищно-картинный

Мой дух сегодня взволновал;

Клянусь, взор смертный ни единый

Доныне он не чаровал!

Мой сон исполнен был видений,

Неописуемых чудес;

В нем мир изменчивых растений

По прихоти мечты исчез;

Художник, в гений свой влюбленный,

Я прихотливо сочетал

В одной картине монотонной

Лишь воду, мрамор и металл;

Дворцы, ступени и аркады

В нем вознеслись, как Вавилон,

В нем низвергались ниц каскады

На золото со всех сторон;

Как тяжкий занавес хрустальный,

Омыв широких стен металл,

В нем ослепительно-кристальный

Строй водопадов ниспадал.

Там, как аллеи, колоннады

Тянулись вкруг немых озер,

Куда гигантские наяды

Свой женственный вперяли взор.

И берег розово-зеленый,

И голубая скатерть вод

До грани мира отдаленной

Простерлись, уходя вперед!

Сковав невиданные скалы,

Там полог мертвых льдов сверкал,

Исполнен силы небывалой,

Как глубь магических зеркал;

Там Ганги с высоты надзвездной,

Безмолвно восхищая взор,

Излили над алмазной бездной

Сокровища своих амфор!

Я – зодчий сказочного мира —

Тот океан порабощал

И море в арки из сапфира

Упорством воли возвращал.

Вокруг все искрилось, блистало,

Переливался черный цвет,

И льды оправою кристалла

Удвоили свой пышный свет.

В дали небес не загорались

Ни луч светила, ни звезда,

Но странным блеском озарялись

Чудовищные горы льда!

А надо всем, огнем экстаза

Сжигая дух смятенный мой,

Витало, внятно лишь для глаза,

Молчанье Вечности самой!

II

Когда же вновь я стал собою,

Открыв еще пылавший взор,

Я схвачен был забот гурьбою,

Я видел вкруг один позор.

Как звон суровый, погребальный,

Нежданно полдень прозвучал;

Над косным миром свод печальный

Бесцветный сумрак источал.

Перевод Эллиса

CII

Сумерки с утра

Уж во дворе казарм труба задребезжала,

Уж пламя фонарей от ветра задрожало.

Вот час, когда ползет больных видений рой

В подушках юношей отравленной мечтой;

Когда, как красный глаз, от лампы свет багровый

Пятно кровавое на день бросает новый,

Когда ослабший дух, с себя свергая плоть,

Как лампы – день, ее не может побороть;

И словно милый лик, где ветер свеял слезы,

В дрожащем воздухе плывут ночные грезы;

Вот час, когда нет сил творить, любить, лобзать.

Над крышами домов уж начал дым всползать;

Но проститутки спят, тяжелым сном обвиты,

Их веки сомкнуты, их губы чуть раскрыты;

Уж жены бедняков на пальцы стали дуть,

Влача к огню свою иссохнувшую грудь;

Вот час, когда среди и голода и стужи

Тоска родильницы еще острей и туже;

И если закричит, пронзив туман, петух,

Его напев, как вопль, залитый кровью, глух.

Туманов океан омыл дома столицы,

Наполнив вздохами холодный мрак больницы,

Где внятнее теперь последний горький стон;

Кутила чуть бредет, работой утомлен.

В наряде розовом и призрачно-зеленом

Заря над Сеною с ее безлюдным лоном

Скользит медлительно, будя Париж, – и вот

Он инструменты вновь заботливо берет.

Перевод Эллиса

Вино

CIII

Душа вина

В бутылках в поздний час душа вина запела:

«В темнице из стекла меня сдавил сургуч,

Но песнь моя звучит и ввысь несется смело;

В ней обездоленным привет и теплый луч! —

О, мне ль не знать того, как много капель пота

И света жгучего прольется на холмы,

Чтоб мне вдохнула жизнь тяжелая работа,

Чтоб я могла за все воздать из недр тюрьмы!

Мне веселей упасть, как в теплую могилу,

В гортань работника, разбитого трудом,

До срока юную растратившего силу,

Чем мерзнуть в погребе, как в склепе ледяном!

Чу – раздались опять воскресные припевы,

Надежда резвая щебечет вновь в груди,

Благослови ж и ты, бедняк, свои посевы

И, над столом склонясь, на локти припади;

В глазах твоей жены я загорюсь, играя,

У сына бледного зажгу огонь ланит,

И на борьбу с судьбой его струя живая,

Как благовония – атлета, вдохновит.

Я упаду в тебя амброзией священной;

Лишь Вечный Сеятель меня посеять мог,

Чтоб пламень творчества зажегся вдохновенный,

И лепестки раскрыл божественный цветок!»

Перевод Эллиса

CIV

Вино тряпичников

При свете красного, слепого фонаря,

Где пламя движется от ветра, чуть горя,

В предместье города, где в лабиринте сложном

Кишат толпы людей в предчувствии тревожном,

Тряпичник шествует, качая головой,

На стену, как поэт, путь направляя свой;

Пускай вокруг снуют в ночных тенях шпионы,

Он полон планами; он мудрые законы

Диктует царственно, он речи говорит;

Любовь к поверженным, гнев к сильным в нем горит:

Так под шатром небес он, радостный и бравый,

Проходит, упоен своей великой славой.

О вы, уставшие от горя и трудов,

Чьи спины сгорблены под бременем годов

И грудою тряпья, чья грудь в изнеможеньи, —

О вы, огромного Парижа изверженье!

Куда лежит ваш путь? Вокруг – пары вина;

Их побелевшая в сраженьях седина,

Их пышные усы повисли, как знамены;

Им чудятся цветы, и арки, и колонны,

И крики радости, покрытые трубой,

И трепет солнечный, и барабанный бой,

Рев оглушительный и блеск слепящий оргий —

В честь победителей народные восторги.

Так катит золото среди толпы людей

Вино, как сладостный Пактол, волной своей;

Вино, уста людей тебе возносят клики,

И ими правишь ты, как щедрые владыки.

Чтоб усыпить тоску, чтоб скуку утолить,

Чтоб в грудь отверженца луч радости пролить,

Бог создал сон; Вино ты, человек, прибавил

И сына Солнца в нем священного прославил!

Перевод Эллиса

CV

Хмель убийцы

Жена в земле… Ура! Свобода!

Бывало, вся дрожит душа,

Когда приходишь без гроша,

От криков этого урода.

Теперь мне царское житье.

Как воздух чист! Как небо ясно!

Вот так весна была прекрасна,

Когда влюбился я в нее.

Чтоб эта жажда перестала

Мне грудь иссохшую палить,

Ее могилу затопить

Вина хватило бы… Не мало!

На дно колодца, где вода,

Ее швырнул я вверх ногами

И забросал потом камнями…

– Ее забуду я – о, да!

Во имя нежных клятв былого,

Всего, чему забвенья нет,

Чтоб нашей страсти сладкий бред

И счастья дни вернулись снова,

Молил свиданья я у ней

Под вечер, на дороге темной.

Она пришла овечкой скромной…

Ведь глупость – общий грех людей!

Она была еще прелестна,

Как труд ее ни изнурил,

А я… я так ее любил!

Вот отчего нам стало тесно.

Душа мне странная дана:

Из этих пьяниц отупелых

Свивал ли кто рукою смелых

Могильный саван из вина?

Нет! толстой шкуре их едва ли

Доступна сильная вражда,

Как, вероятно, никогда

Прямой любви они не знали,

С ее бессонницей ночей,

С толпой больных очарований,

С убийством, звуками рыданий,

Костей бряцаньем и цепей!

– И вот я одинок, я волен!

Мертвецки к вечеру напьюсь

И на дороге растянусь,

Собою и судьбой доволен.

Что мне опасность и закон?

Промчится, может быть, с разбега

С навозом грузная телега,

Иль перекатится вагон

Над головой моей преступной,

Но я смеюсь над Сатаной,

Над папой с мессою святой

И жизнью будущею купно!

Перевод П. Якубовича

CVI

Вино одинокого

Галантной дамы взор, особенный и быстрый,

Скользящий холодно, как луч луны, когда,

Купаясь в озере, раскидывает искры

Ее небрежная, пустая красота,

Распутный поцелуй веселой, тощей Ады,

Последнее экю меж пальцев игрока

И звуки музыки, дрожащие рулады,

Как чья-то дальняя и нервная тоска, —

Все вздор перед тобой, объемистая фляга!

Из брюха твоего волнующая влага

Благочестивого поэта веселит

И льет в него глотки надежды и отваги,

И гордость, этот клад для каждого бродяги,

С которой он на мир, как Бог с небес, глядит.

Перевод А. Лозиана-Лозинского

CVII

Вино любовников

Как сверкает небесный простор!

Без узды, без кнута и без шпор

Конь-вино мчит нас в царство чудес

В феерическом блеске небес!

Мы в кристальной дали голубой,

Как два Ангела, реем с тобой,

От горячки сгорая, летим,

Уловить дальний призрак хотим.

Чуть колышимы мягким крылом,

Увлекаемы вихрями грез,

Мы мечтаем, мы бредим вдвоем,

Чтобы вихрь нас в безбрежность унес,

Чтоб со мною достигла и ты

Заповедного рая мечты!

Перевод Эллиса

Цветы зла

CVIII

Разрушенье

Меня преследует Злой Дух со всех сторон;

Неосязаемо вокруг меня витая,

Нечистым пламенем мне грудь сжигает он;

Я им дышу, его вдыхая и глотая.

То, образ женственно-пленительный приняв,

Когда душа полна святого вдохновенья,

Весь – лицемерие средь мерзостных забав,

Мои уста сквернит напитком преступленья;

То истомленного от взоров Бога прочь

В пустыни мертвые, где скука, страх и ночь,

Уводит силою таинственной внушенья,

То вдруг насмешливо являет предо мной

Одежд нечистых кровь и ран разверстых гной,

И час кровавого готовит Разрушенья.

Перевод Эллиса

CIX

Мученица

Среди флаконов, ваз, среди материй сонных

И сладострастно-мягких соф,

Картин, и мраморов, и платьев надушенных

В небрежных складках из шелков,

В нагретой комнате, где, как в оранжерее,

Опасен воздух роковой,

Где мертвые цветы, в гробах стеклянных млея,

Роняют вздох последний свой,

Там труп без головы в подушках пропадает,

А из него, как бы река,

Кровь красная бежит, и ткань ее впивает

С голодной алчностью песка.

Подобна призракам, рожденным тьмой ночною,

Но полным чар и волшебства,

Вся в драгоценностях, обвитая косою

Такою темной, голова —

На столике ночном, как ренонкул огромный,

Лежит; и уж без дум глядят

Открытые глаза, роняя смутный, темный,

Как будто сумеречный, взгляд.

А туловище там, раскинуто впервые

В таком последнем забытьи,

Открыло, не стыдясь, не прячась, роковые

Нагие прелести свои.

На согнутой ноге остался, розовея,

Как память о былом чулок;

И пряжка, точно глаз алмазный пламенея,

Глядит, и взгляд ее глубок.

Необычайный вид покинутого зала,

Картины, на которых кровь,

Что подстрекающий, наверно, взор бросала,

Рождает темную любовь.

И радость грешную и празднества ночные,

Проклятых полные чудес,

Которым радовались ангелы дурные,

Таясь меж складками завес.

Но если посмотреть на поворот несмелый

Плеча изящного ея,

На худощавость ног, на стан оцепенелый,

Как разъяренная змея,

Она еще юна! – Ее душа пустая

И чувства скукой сожжены,

Открылись ли они остервенелой стае

Желаний чуждой стороны?

И тот, которого ты не могла, живою,

Своей любовью утолить,

Свои безмерные желанья над тобою

Насытил мертвой, может быть?

Ответь, нечистый труп! И голову за косы

Держа в трепещущих руках,

Запечатлел ли он последние вопросы

На ледяных твоих зубах?

Забытое толпой, исполненной глумленья,

И любознательным судом,

Спи, безмятежно спи, о странное творенье,

В гробу таинственном твоем;

Твой муж скитается везде, но образ вечный

Твой бдит над ним, когда он спит;

Как ты ему теперь, и он тебе, конечно,

До смерти верность сохранит.

Перевод Н. Гумилева

CX

Осужденные

Как тварь дрожащая, прильнувшая к пескам,

Они вперяют взор туда, в просторы моря;

Неверны их шаги, их руки льнут к рукам

С истомой сладостной и робкой дрожью горя.

Одни еще зовут под говор ручейков

Видения, полны признанья слов стыдливых,

Любви ребяческой восторгов боязливых,

И ранят дерево зеленое кустов.

Те, как монахини, походкой величавой

Бредут среди холмов, где призрачной гурьбой

Все искушения плывут багровой лавой,

Как ряд нагих грудей, Антоний, пред тобой;

А эти, ладонку прижав у страстной груди,

Прикрыв одеждами бичи, среди дубрав,

Стеня, скитаются во мгле ночных безлюдий,

С слюною похоти потоки слез смешав.

О девы-демоны, страдалицы святые,

Для бесконечного покинувшие мир,

Вы – стоны горькие, вы – слезы пролитые

Вы чище Ангела, бесстыдней, чем сатир.

О сестры бедные! скорбя в мечтах о каждой,

В ваш ад за каждою я смело снизойду,

Чтоб души, полные неутолимой жаждой,

Как урны, полные любви, любить в аду!

Перевод Эллиса

CXI

Две сестрицы

Разврат и Смерть, – трудясь, вы на лобзанья щедры;

Пусть ваши рубища труд вечный истерзал,

Но ваши пышные и девственные недры

Деторождения позор не разверзал.

Отверженник поэт, что, обреченный аду,

Давно сменил очаг и ложе на вертеп,

В вас обретет покой и горькую усладу:

От угрызения спасут вертеп и склеп.

Альков и черный гроб, как два родные брата,

В душе, что страшными восторгами богата,

Богохуления несчетные родят;

Когда ж мой склеп Разврат замкнет рукой тлетворной,

Пусть над семьею мирт, собой чаруя взгляд,

Твой кипарис, о Смерть, вдруг встанет тенью черной!

Перевод Эллиса

CXII

Фонтан крови

Струится кровь моя порою, как в фонтане,

Полна созвучьями ритмических рыданий,

Она медлительно течет, журча, пока

Повсюду ищет ран тревожная рука.

Струясь вдоль города, как в замкнутой поляне,

Средь улиц островов обозначая грани,

Поит всех жаждущих кровавая река

И обагряет мир, безбрежно широка.

Я заклинал вино – своей струей обманной

Душе грозящий страх хоть на день усыпить;

Но слух утончился, взор обострился странно:

Я умолял Любовь забвение пролить;

И вот, как ложем игл, истерзан дух любовью,

Сестер безжалостных поя своею кровью.

Перевод Эллиса

CXIII

Аллегория

То – образ женщины с осанкой величавой,

Чья прядь в бокал вина бежит волной курчавой,

С чьей плоти каменной бесчувственно скользят

И когти похоти и всех вертепов яд.

Она стоит, глумясь над Смертью и Развратом,

А им, желанием все сокрушать объятым,

Перед незыблемой, надменной Красотой

Дано смирить порыв неудержимый свой.

Султанша томностью, походкою – богиня;

Лишь Магометов рай – одна ее святыня;

Раскрыв объятья всем, она к себе зовет

Весь человеческий, неисчислимый род.

Ты знаешь, мудрая, чудовищная дева,

Что и бесплодное твое желанно чрево,

Что плоть прекрасная есть высочайший дар,

Что всепрощение – награда дивных чар;

Чистилище и Ад ты презрела упорно;

Когда же час пробьет исчезнуть в ночи черной,

Как вновь рожденная, спокойна и горда,

Ты узришь Смерти лик без гнева, без стыда.

Перевод Эллиса

CXIV

Беатриче

В пустыне выжженной, сухой и раскаленной

Природе жалобы слагал я исступленный,

Точа в душе своей отравленный кинжал,

Как вдруг при свете дня мне сердце ужас сжал

Большое облако, предвестье страшной бури,

Спускалось на меня из солнечной лазури,

И стадо демонов оно несло с собой,

Как злобных карликов, толпящихся гурьбой.

Но встречен холодно я был их скопом шумным;

Так встречная толпа глумится над безумным.

Они, шушукаясь, смеялись надо мной

И щурились, глаза слегка прикрыв рукой:

«Смотрите, как смешна карикатура эта,

Чьи позы – жалкая пародия Гамлета,

Чей взор – смущение, чьи пряди ветер рвет;

Одно презрение у нас в груди найдет

Потешный арлекин, бездельник, шут убогий,

Сумевший мастерски воспеть свои тревоги

И так пленить игрой искусных поз и слов

Цветы, источники, кузнечиков, орлов,

Что даже мы, творцы всех старых рубрик, рады

Выслушивать его публичные тирады!»

Гордец, вознесшийся высокою душой

Над грозной тучею, над шумною толпой,

Я отвести хотел главу от жалкой своры;

Но срам чудовищный мои узрели взоры…

(И солнца светлая не дрогнула стезя!)

Мою владычицу меж них увидел я:

Она насмешливо моим слезам внимала

И каждого из них развратно обнимала.

Перевод Эллиса

CXV

Путешествие на остров Цитеру

Как птица, радостно порхая вкруг снастей,

Мой дух стремился вдаль, надеждой окрыленный,

И улетал корабль, как ангел, опьяненный

Лазурью ясною и золотом лучей.

Вот остров сумрачный и черный… То – Цитера,

Превознесенная напевами страна;

О, как безрадостна, безжизненна она!

В ней – рай холостяков, в ней скучно все и серо.

Цитера, остров тайн и праздников любви,

Где всюду реет тень классической Венеры,

Будя в сердцах людей любовь и грусть без меры,

Как благовония тяжелые струи;

Где лес зеленых мирт своих благоуханья

Сливает с запахом священных белых роз,

Где дымкой ладана восходят волны грез,

Признания любви и вздохи обожанья;

Где несмолкаемо воркуют голубки!

– Цитера – груда скал, утес бесплодный, мглистый.

Где только слышатся пронзительные свисты,

Где ужас узрел я, исполненный тоски!

О нет! То не был храм, окутанный тенями,

Где жрица юная, прекрасна и легка,

Приоткрывая грудь дыханью ветерка,

В цветы влюбленная, сжигала плоть огнями;

Лишь только белые спугнули паруса

Птиц возле берега, и мы к нему пристали,

Три черные столба нежданно нам предстали,

Как кипарисов ряд, взбегая в небеса.

На труп повешенный насев со всех сторон,

Добычу вороны безжалостно терзали

И клювы грязные, как долота, вонзали

Во все места, и был он кровью обагрен.

Зияли дырами два глаза, а кишки

Из чрева полого текли волной тлетворной,

И палачи, едой пресытившись позорной,

Срывали с остова истлевшие куски.

И, морды вверх подняв, под этим трупом вкруг

Кишели жадные стада четвероногих,

Где самый крупный зверь средь стаи мелких

многих

Был главным палачом с толпою верных слуг.

А ты, Цитеры сын, дитя небес прекрасных!

Все издевательства безмолвно ты сносил,

Как искупление по воле высших сил

Всех культов мерзостных и всех грехов ужасных.

Твои страдания, потешный труп, – мои!

Пока я созерцал разодранные члены,

Вдруг поднялись во мне потоки желчной пены,

Как рвота горькая, как давних слез ручьи.

Перед тобой, бедняк, не в силах побороть

Я был забытый бред среди камней Цитеры;

Клюв острый ворона и челюсти пантеры

Опять, как некогда, в мою вонзились плоть!

Лазурь была чиста и было гладко море;

А мозг окутал мрак, и, гибелью дыша,

Себя окутала навек моя душа

Тяжелым саваном зловещих аллегорий.

На острове Любви я мог ли не узнать

Под перекладиной свое изображенье?..

О, дай мне власть, Господь, без дрожи

отвращенья

И душу бедную и тело созерцать!

Перевод Эллиса

CXVI

Амур и череп

Старинная виньетка

Не то шутом, не то царем,

В забавно-важной роли,

Амур на черепе людском

Сидит, как на престоле.

Со смехом мыльных пузырей

За роем рой вздувает

И света призрачных детей

В надзвездный мир пускает.

Непрочный шар в страну небес

Летит, блестя, играя…

Вдруг – лопнул, брызнул и… исчез,

Как сновиденье рая!

И череп, слышу я, с тоской

Не устает молиться:

«Забаве дикой и смешной

Ужели вечно длиться?

Ведь то, что твой жестокий рот

Так расточает смело,

Есть мозг мой, мозг, о злой урод,

Живая кровь и тело!»

Перевод П. Якубовича

Мятеж

CXVII

Отречение святого Петра

Творец! анафемы, как грозная волна,

Несутся в высь, к твоим блаженным серафимам.

Под ропот их ты спишь в покое нерушимом,

Как яростный тиран, упившийся вина!

Творец! затерзанных и мучеников крики

Тебе пьянящею симфонией звучат;

Ужель все пытки их, родя кровавый чад,

Не переполнили еще твой свод великий?

Исус! Ты помнишь ли свой Гефсиманский сад?

Кому молился ты, коленопреклоненный?

Тому ль, кто хохотал, заслышав отдаленный

Позорный стук гвоздей, твоим мученьям рад?

Когда божественность безумно осквернялась

Развратом стражников и гнусной сворой слуг,

Когда шипы венца вонзились в череп вдруг,

Где человечество несметное вмещалось,

Когда повиснул ты, и тела тягота

Двух рук раскинутых вытягивала жилы,

Когда кровавый пот струил твой лоб унылый,

И стал посмешищем вид твоего креста:

Тогда мечтал ли ты о той поре счастливой,

Когда, свершая свой божественный обет,

Ослицей нежною ты был влеком, твой след

Цветами убран был и ветками оливы;

Когда ты весь был гнев, когда рука твоя

Всех этих торгашей безжалостно разила?

Боль угрызения не раньше ли пронзила

Твое ребро, Исус, чем острие копья?

– Я брошу этот мир без слез, без огорчений:

Здесь бьется жизнь, с мечтой деянье разлуча;

Пусть, обнажив свой меч, я сгибну от меча, —

О Петр, клянусь, ты прав в безумьи отречений!

Перевод Эллиса

CXVIII

Авель и Каин

I

Авеля дети, дремлите, питайтесь,

Бог на вас смотрит с улыбкой во взоре.

Каина дети, в грязи пресмыкайтесь,

И умирайте в несчастьи, в позоре!

Авеля дети, от вас всесожженья

К небу возносятся прямо и смело.

Каина дети, а ваши мученья

Будут ли длиться всегда, без предела?

Авеля дети, все сделано, чтобы

В ваших полях были тучными злаки.

Каина дети, а ваши утробы

Стонут от голода, словно собаки.

Авеля дети, под ласковым кровом,

Вам и в холодную зиму не хуже!

Каина дети, под ветром суровым,

В ваших пещерах дрожать вам от стужи!

Авеля дети, любите, плодитесь,

Пусть вас заменят детей ваших дети.

Каина дети, любить берегитесь,

Бедных и так уж довольно на свете!

Авеля дети, вас много, вас много,

Словно лесные клопы вы без счета!

Каина дети, проклятой дорогой

Жалко влачитесь с тоской и заботой!

II

Авеля дети! но вскоре! но вскоре!

Прахом своим вы удобрите поле!

Каина дети! кончается горе,

Время настало, чтоб быть вам на воле!

Авеля дети! теперь берегитесь!

Зов на последнюю битву я внемлю!

Каина дети! на небо взберитесь!

Сбросьте неправого бога на землю!

Перевод В. Брюсова

CXIX

Литании Сатане

О ты, всех Ангелов мудрейший, славный гений,

О Бог развенчанный, лишенный песнопений!

Мои томления помилуй, Сатана!

Владыка изгнанный, безвинно осужденный,

Чтоб с силой новою воспрянуть, побежденный!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, царь всеведущий, подземных стран владыко,

Целитель душ больных от горести великой!

Мои томления помилуй, Сатана!

Для всех отверженцев, всех парий, прокаженных

Путь указующий к обителям блаженных!

Мои томления помилуй, Сатана!

Любовник Смерти, Ты, для нас родивший с нею

Надежду, – милую, но призрачную фею!..

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, осужденному дающий взор холодный,

Чтоб с эшафота суд изречь толпе народной!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, знающий один, куда в земной утробе

Творцом сокровища укрыты в алчной злобе!

Мои томления помилуй. Сатана!

О ты, чей светлый взор проникнул в арсеналы,

Где, скрыты в безднах, спят безгласные металлы!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, охраняющий сомнамбул от падений

На роковой черте под властью сновидений!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, кости пьяницы, не взятые могилой,

Восстановляющий магическою силой!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, дух измученный утешив новой верой,

Нас научающий мешать селитру с серой!

Мои томления помилуй, Сатана!

О ты, на Креза лоб рукою всемогущей

Клеймо незримое предательски кладущий!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, развращающий у дев сердца и взгляды

И их толкающий на гибель за наряды!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, посох изгнанных, ночных трудов лампада,

Ты, заговорщиков советчик и ограда!

Мои томления помилуй, Сатана!

Усыновитель всех, кто, злобою сгорая,

Изгнали прочь отца из их земного рая!

Мои томления помилуй, Сатана!

Молитва

Тебе, о Сатана, мольбы и песнопенья!

О, где бы ни был ты: в лазурных небесах,

Где некогда царил, иль в адских пропастях,

Где молча опочил в час страшного паденья, —

Пошли душе моей твой непробудный сон

Под древом роковым добра и зла познанья,

Когда твое чело, как храма очертанья,

Ветвями осенит оно со всех сторон!

Перевод Эллиса

Смерть

CXX

Смерть любовников

Постели, нежные от ласки аромата,

Как жадные гроба, раскроются для нас,

И странные цветы, дышавшие когда-то

Под блеском лучших дней, вздохнут

в последний раз.

Остаток жизни их, почуяв смертный час,

Два факела зажжет, огромные светила,

Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас,

Два братских зеркала, где прошлое почило.

В вечернем таинстве, воздушно-голубом,

Мы обменяемся единственным лучом,

Прощально-пристальным и долгим, как рыданье.

И Ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет,

И, верный, оживит, и, радостный, зажжет

Два тусклых зеркала, два мертвые сиянья.

Перевод К. Бальмонта

CXXI

Смерть бедняков

Лишь Смерть утешит нас и к жизни вновь пробудит,

Лишь Смерть – надежда тем, кто наг, и нищ, и сир,

Лишь Смерть до вечера руководить нас будет

И в нашу грудь вольет свой сладкий эликсир!

В холодном инее и в снежном урагане

На горизонте мрак лишь твой прорежет свет,

Смерть – ты гостиница, что нам сдана заране,

Где всех усталых ждет и ложе и обед!

Ты – Ангел: чудный дар экстазов, сновидений

Ты в магнетических перстах ко всем несешь,

Ты оправляешь одр нагим, как добрый гений;

Святая житница, ты всех равно сберешь;

Отчизна древняя и портик ты чудесный,

Ведущий бедняка туда, в простор небесный!

Перевод Эллиса

CXXII

Смерть художников

Не раз раздастся звон потешных бубенцов;

Не раз, целуя лоб Карикатуры мрачной,

Мы много дротиков растратим неудачно,

Чтоб цель достигнута была в конце концов!

Мы много панцирей пробьем без состраданья,

Как заговорщики коварные хитря

И адским пламенем желания горя —

Пока предстанешь ты, Великое Созданье!

А вы, что Идола не зрели никогда!

А вы, ваятели, что, плача, шли дотоле

Дорогой горькою презренья и стыда!

Вас жжет одна мечта, суровый Капитолий!

Пусть Смерть из мозга их взрастит свои цветы,

Как Солнце новое, сверкая с высоты!

Перевод Эллиса

CXXIII

Конец дня

В неверных отблесках денницы

Жизнь кружит, пляшет без стыда;

Теней проводит вереницы

И исчезает навсегда.

Тогда на горизонте черном

Восходит траурная Ночь,

Смеясь над голодом упорным

И совесть прогоняя прочь;

Тогда поэта дух печальный

В раздумье молвит: «Я готов!

Пусть мрак и холод погребальный

Совьют мне траурный покров,

И сердце, полное тоскою,

Приблизит к вечному покою!»

Перевод Эллиса

CXXIV

Мечта любопытного

К Ф. Н.

Тоску блаженную ты знаешь ли, как я?

Как я, ты слышал ли всегда названье:

«Странный»?

Я умирал, в душе влюбленной затая

Огонь желания и ужас несказанный.

Чем меньше сыпалось в пустых часах песка,

Чем уступала грусть послушнее надежде,

Тем тоньше, сладостней была моя тоска;

Я жаждал кинуть мир, родной и близкий прежде.

Тянулся к зрелищу я жадно, как дитя,

Сердясь на занавес, волнуясь и грустя…

Но Правда строгая внезапно обнажилась:

Зарю ужасную я с дрожью увидал,

И понял я, что мертв, но сердце не дивилось.

Был поднят занавес, а я чего-то ждал.

Перевод Эллиса

XXV

Путешествие

Максиму Дюкану

I

Дитя, влюбленное и в карты и в эстампы,

Чей взор вселенную так жадно обнимал, —

О, как наш мир велик при скудном свете лампы,

Как взорам прошлого он бесконечно мал!

Чуть утро – мы в пути; наш мозг сжигает пламя;

В душе злопамятной желаний яд острей,

Мы сочетаем ритм с широкими валами,

Предав безбрежность душ предельности морей.

Те с родиной своей, играя, сводят счеты,

Те в колыбель зыбей, дрожа, вперяют взгляд,

Те тонут взорами, как в небе звездочеты,

В глазах Цирцеи – пьют смертельный аромат.

Чтоб сохранить свой лик, они в экстазе славят

Пространства без конца и пьют лучи небес;

Их тело лед грызет, огни их тело плавят,

Чтоб поцелуев след с их бледных губ исчез.

Но странник истинный без цели и без срока

Идет, чтобы идти, – и легок, будто мяч;

Он не противится всесильной воле Рока

И, говоря «Вперед!», не задает задач.

II

Увы! Мы носимся, вертясь как шар, и каждый

Танцует, как кубарь, но даже в наших снах

Мы полны нового неутолимой жаждой:

Так Демон бьет бичом созвездья в небесах.

Пусть цели нет ни в чем, но мы – всегда у цели;

Проклятый жребий наш – твой жребий, человек, —

Пока еще не все надежды отлетели,

В исканье отдыха лишь ускорять свой бег!

Мы – трехмачтовый бриг, в Икарию плывущий,

Где «Берегись!» звучит на мачте, как призыв,

Где голос слышится, к безумию зовущий:

«О слава, о любовь!», и вдруг – навстречу риф!..

Невольно вскрикнем мы тогда: о, ковы Ада!

Здесь каждый островок, где бродит часовой,

Судьбой обещанный, блаженный Эльдорадо,

В риф превращается, чуть свет блеснет дневной.

В железо заковать и высадить на берег

Иль бросить в океан тебя, гуляка наш,

Любителя химер, искателя Америк,

Что горечь пропасти усилил сквозь мираж!

Задрав задорный нос, мечтающий бродяга

Вкруг видит райские, блестящие лучи,

И часто Капуей зовет его отвага

Шалаш, что озарен мерцанием свечи.

III

В глазах у странников, глубоких словно море,

Где и эфир небес, и чистых звезд венцы,

Прочтем мы длинный ряд возвышенных историй;

Раскройте ж памяти алмазные ларцы!

Лишь путешествуя без паруса и пара,

Тюрьмы уныние нам разогнать дано;

Пусть, горизонт обняв, видений ваших чара

Распишет наших душ живое полотно.

Так что ж вы видели?

IV

«Мы видели светила,

Мы волны видели, мы видели пески;

Но вереница бурь в нас сердца не смутила —

Мы изнывали все от скуки и тоски.

Лик солнца славного, цвет волн нежней фиалки

И озлащенные закатом города

Безумной грезою зажгли наш разум жалкий:

В небесных отблесках исчезнуть без следа.

Но чар таинственных в себе не заключали

Ни роскошь городов, ни ширина лугов:

В них тщетно жаждал взор, исполненный печали,

Схватить случайные узоры облаков.

От наслаждения желанье лишь крепчает,

Как полусгнивший ствол, обернутый корой,

Что солнца светлый лик вершиною встречает,

Стремя к его лучам ветвей широких строй.

Ужель ты будешь ввысь расти всегда, ужели

Ты можешь пережить высокий кипарис?..

Тогда в альбом друзей мы набросать успели

Эскизов ряд – они по вкусу всем пришлись!..

Мы зрели идолов, их хоботы кривые,

Их троны пышные, чей блеск – лучи планет,

Дворцы, горящие огнями феерии;

(Банкирам наших стран страшней химеры нет!)

И красочность одежд, пьянящих ясность взоров,

И блеск искусственный накрашенных ногтей,

И змей, ласкающих волшебников-жонглеров».

V

А дальше что?

VI

«Дитя! среди пустых затей

Нам в душу врезалось одно неизгладимо:

То – образ лестницы, где на ступенях всех

Лишь скуки зрелище вовек неустранимо,

Где бесконечна ложь и где бессмертен грех;

Там всюду женщина без отвращенья дрожи,

Рабыня гнусная, любуется собой;

Мужчина осквернил везде развратом ложе,

Как раб рабыни – сток с нечистою водой;

Там те же крики жертв и палачей забавы,

Дым пиршества и кровь все так же слиты там;

Все так же деспоты исполнены отравы,

Все так же чернь полна любви к своим хлыстам;

И там религии, похожие на нашу,

Хотят ворваться в Рай, и их святой восторг

Пьет в истязаниях лишь наслажденья чашу

И сладострастие из всех гвоздей исторг;

Болтлив не меньше мир, и, в гений свой влюбленный,

Он богохульствует безумно каждый миг,

И каждый миг кричит к лазури, исступленный:

«Проклятие тебе, мой Бог и мой Двойник!»

И лишь немногие, любовники Безумья,

Презрев стада людей, пасомые Судьбой,

В бездонный опиум ныряют без раздумья!

– Вот, мир, на каждый день позорный список твой!»

VII

Вот горькие плоды бессмысленных блужданий!

Наш монотонный мир одно лишь может дать

Сегодня, как вчера; в пустыне злых страданий

Оазис ужаса нам дан как благодать!

Остаться иль уйти? Будь здесь, кто сносит бремя,

Кто должен, пусть уйдет! Смотри: того уж нет,

Тот медлит, всячески обманывая Время —

Врага смертельного, что мучит целый свет.

Не зная отдыха в мучительном угаре,

Бродя, как Вечный Жид, презрев вагон, фрегат,

Он не уйдет тебя, проклятый ретиарий;

А тот малюткою с тобой покончить рад.

Когда ж твоя нога придавит наши спины,

Мы вскрикнем с тайною надеждою: «Вперед!»

Как в час, когда в Китай нас гнало жало сплина,

Рвал кудри ветр, а взор вонзался в небосвод;

Наш путь лежит в моря, где вечен мрак печальный,

Где будет весел наш неискушенный дух…

Чу! Нежащий призыв и голос погребальный

До слуха нашего слегка коснулись вдруг:

«Сюда, здесь Лотоса цветок благоуханный,

Здесь вкусят все сердца волшебного плода,

Здесь опьянит ваш дух своей отрадой странной

Наш день, не знающий заката никогда!»

Я тень по голосу узнал; со дна Пилады

К нам руки нежные стремятся протянуть,

И та, чьи ноги я лобзал в часы услады,

Меня зовет: «Направь к своей Электре путь!»

VIII

Смерть, капитан седой! страдать нет больше силы!

Поднимем якорь наш! О Смерть! нам в путь пора!

Пусть черен свод небес, пусть море – как чернилы,

В душе испытанной горит лучей игра!

Пролей же в сердце яд, он нас спасет от боли;

Наш мозг больной, о Смерть, горит в твоем огне,

И бездна нас влечет. Ад, Рай – не все равно ли?

Мы новый мир найдем в безвестной глубине!

Перевод Эллиса

Новые цветы зла

I

Эпиграф к осужденной книге

Друг мира, неба и людей,

Восторгов трезвых и печалей,

Брось эту книгу сатурналий,

Бесчинных оргий и скорбей!

Когда в риторике своей

Ты Сатане не подражаешь,

Брось! – Ты больным меня признаешь

Иль не поймешь ни слова в ней.

Но, если ум твой в безднах бродит,

Ища обетованный рай,

Скорбит, зовет и не находит, —

Тогда… О, брат! тогда читай

И братским чувством сожаленья

Откликнись на мои мучения!

Перевод П. Якубовича

II

Жительнице Малабара

Как нежны тонких рук и ног твоих изгибы!

Все жены белые завидовать могли бы

Широкому бедру, а бархат глаз твоих

Пленит сердца певцов, пробудит трепет в них,

Ты Богом рождена в краю лазури знойной,

Чтоб трубку зажигать, чтоб ряд сосудов стройный

Благоухающей струею наполнять,

Москитов жадный рой от ложа отгонять,

Чтоб утренней порой при пении платанов

Спешить к себе домой с корзиною бананов,

Чтоб босоножкою бродить среди полей,

Мурлыкая напев забытый прежних дней.

Когда же, в мантии пурпурной пламенея,

К вам вечер спустится, ночной прохладой вея,

Рогожу разостлав, беспечно до зари

Во сне мечтаешь ты о пестрых колибри!

Дитя счастливое! Зачем горишь желаньем

Увидеть Францию, пронзенную страданьем,

Где людям тесно жить; зачем судьбу свою

Спешишь вручить рукам гребцов и кораблю,

Проститься навсегда с любимым тамарином?

Полуодетая, под призрачным муслином,

Дрожа от холода и вьюги снеговой,

Ты вспомнишь прошлое и вольный край родной;

И твой свободный торс сожмут тиски корсета,

Ты будешь торговать собою – и за это

В притонах городских приют отыщешь свой,

Дерев кокосовых ища во мгле сырой!

Перевод Эллиса

III

Предостерегатель

На троне сердца всех людей,

Кто этого достоин званья,

Есть Желтый Змей. На все желанья

Твои – «Нет» отвечает Змей.

Взор захотим свой упереть мы

В глаз Сатирессы ил Ведьмы, —

А Зуб: «Ты долг не признаешь!»

Рожай детей, сажай растенья,

Мни глину, создавай творенья, —

А Зуб: «Ты ночь переживешь?»

Так вечно человеку надо,

Начавши с верой создавать,

Предупреждениям внимать

Невыносимейшего Гада.

Перевод В. Шершеневича

IV

Гимн

Тебе, прекрасная, что ныне

Мне в сердце излучаешь свет,

Бессмертной навсегда святыне

Я шлю бессмертный свой привет.

Ты жизнь обвеяла волною,

Как соли едкий аромат;

Мой дух, насыщенный тобою,

Вновь жаждой вечности объят.

Саше, что в тайнике сокрытом

С уютным запахом своим,

Ты – вздох кадильницы забытой,

Во мгле ночей струящей дым.

Скажи, как лик любви нетленной

Не исказив отпечатлеть,

Чтоб вечно в бездне сокровенной

Могла бы ты, как мускус, тлеть.

Тебе, прекрасная, что ныне

Мне в сердце льешь здоровья свет,

Бессмертной навсегда святыне

Я шлю бессмертный свой привет!

Перевод Эллиса

V

Голос

Да, колыбель моя была в библиотеке;

Пыль, Вавилон томов, пергамент, тишина,

Романы, словари, латыняне и греки…

Я, как in folio, возвышен был тогда.

Два голоса со мной о жизни говорили.

Один, коварен, тверд, сказал мне: «Мир – пирог.

Развей свой аппетит. Ценой своих усилий

Познаешь сладость ты всего, что создал Бог».

Другой же закричал: «Плыви в бездонных сказках

Над тем, что мыслимо, над тем, что мерит метр».

Ах, этот голос пел, баюкал в странных ласках,

Пугал и волновал, как с набережной ветр,

Как кличущий фантом, пришедший ниоткуда.

Я отвечал: «Иду!» И это я тогда

Вдруг ощутил ту боль и ту судьбу, что всюду

Ношу теперь с собой, ношу всегда, всегда…

Я вижу новые созвездья из алмазов

В чернейшей бездне снов, за внешностью вещей;

Раб ясновиденья и мученик экстазов,

Я волоку с собой неистребимых змей.

И это с той поры я, как пророк, блуждаю;

В пустынях и морях я, как пророк, один.

Я в трауре смеюсь, я в праздники рыдаю

И прелесть нахожу во вкусе горьких вин.

Мне факты кажутся какой-то ложью шумной,

Считая звезды в тьме, я попадаю в ров…

Но Голос шепчет мне: «Храни мечты, безумный!

Не знают умники таких прекрасных снов…»

Перевод А. Лозиана-Лозинского

VI

Непокорный

Крылатый серафим, упав с лазури ясной

Орлом на грешника, схватил его, кляня,

Трясет за волосы и говорит: «Несчастный!

Я – добрый ангел твой! узнал ли ты меня?

Ты должен всех любить любовью неизменной:

Злодеев, немощных, глупцов и горбунов,

Чтоб милосердием ты мог соткать смиренно

Торжественный ковер для Господа шагов!

Пока в твоей душе есть страсти хоть немного,

Зажги свою любовь на пламеннике Бога,

Как слабый луч прильни к Предвечному Лучу!»

И ангел, грешника терзая беспощадно,

Разит несчастного своей рукой громадной,

Но отвечает тот упорно: «Не хочу!»

Перевод В. Брюсова

VII

Далеко, далеко отсюда

Здесь сокровенный твой покой,

Где, грудь полузакрыв рукой,

Ты блещешь зрелой красотой!

Склонив овал грудей лилейный,

Ты внемлешь здесь благоговейно

В тиши рыдание бассейна.

Здесь, Доротея, твой приют;

Здесь ветра вой и вод журчанье

Тебе, коварное созданье,

Песнь колыбельную поют!

Твои все члены нежно льют

Бензоя вкруг благоуханья;

В углу, в истоме увяданья,

Цветы тяжелые цветут.

Перевод Эллиса

VIII

Задумчивость

Остынь, моя Печаль, сдержи больной порыв.

Ты Вечера ждала. Он сходит понемногу

И, тенью тихою столицу осенив,

Одним дарует мир, другим несет тревогу.

В тот миг, когда толпа развратная идет

Вкушать раскаянье под плетью наслажденья,

Пускай, моя Печаль, рука твоя ведет

Меня в задумчивый приют уединенья,

Подальше от людей. С померкших облаков

Я вижу образы утраченных годов,

Всплывает над рекой богиня Сожаленья,

Отравленный Закат под аркою горит,

И темным саваном с Востока уж летит

Безгорестная Ночь, предвестница Забвенья.

Перевод С. Андреевского

IX

Пропасть

Паскаль носил в душе водоворот без дна.

– Все пропасть алчная: слова, мечты, желанья.

Мне тайну ужаса открыла тишина,

И холодею я от черного сознанья.

Вверху, внизу, везде бездонность, глубина,

Пространство страшное с отравою молчанья.

Во тьме моих ночей встает уродство сна

Многообразного, – кошмар без окончанья.

Мне чудится, что ночь – зияющий провал,

И кто в нее вступил – тот схвачен темнотою.

Сквозь каждое окно – бездонность предо мною.

Мой дух с восторгом бы в ничтожестве пропал,

Чтоб тьмой бесчувствия закрыть свои терзанья.

– А! Никогда не быть вне Чисел, вне Созданья!

Перевод К. Бальмонта

X

Жалобы Икара

В объятиях любви продажной

Жизнь беззаботна и легка,

А я – безумный и отважный —

Вновь обнимаю облака.

Светил, невиданных от века,

Огни зажглись на высоте,

Но солнца луч, слепой калека,

Я сберегаю лишь в мечте.

Все грани вечного простора

Измерить – грудь желанье жгло, —

И вдруг растаяло крыло

Под силой огненного взора;

В мечту влюбленный, я сгорю,

Повергнут в бездну взмахом крылий,

Но имя славного могиле,

Как ты, Икар, не подарю!

Перевод Эллиса

XI

Молитва язычника

Влей мне в мертвую грудь исступленье;

Не гаси этот пламень в груди,

Страсть, сердец ненасытных томленье!

Diva! supplicem ехаudi[9]!

О повсюду витающий дух,

Пламень, в недрах души затаенный!

К медным гимнам души исступленной

Преклони свой божественный слух!

В этом сердце, что чуждо измены,

Будь царицей единственной, Страсть —

Плоть и бархат под маской сирены;

Как к вину, дай мне жадно припасть

К тайной влаге густых сновидений,

Жаждать трепета гибких видений!

Перевод Эллиса

XII

Крышка

Куда ни обрати ты свой безумный бег —

В огонь тропический иль в стужу бледной сферы;

Будь ты рабом Христа или жрецом Киферы,

Будь Крезом золотым иль худшим меж калек,

Будь вечный домосед, бродяга целый век,

Будь без конца ленив, будь труженик без меры, —

Ты всюду смотришь ввысь, ты всюду полон веры

И всюду тайною раздавлен, человек!

О Небо! черный свод, стена глухого склепа,

О шутовской плафон, разубранный нелепо,

Где под ногой шутов от века кровь текла,

Гроза развратника, прибежище монаха!

Ты – крышка черная гигантского котла,

Где человечество горит, как груды праха!

Перевод Эллиса

Стихотворения в прозе

Арсену Уссе

Дорогой друг, посылаю Вам небольшое произведение, о котором было бы несправедливо сказать, что оно без начала и без конца, ибо, напротив, всякая часть в нем может попеременно служить для других и началом. Посудите сами, прошу Вас, какие поразительные удобства представляет это для нас всех – для Вас, для меня и для читателя. Мы можем прервать по желанию: я – свои мечты, Вы – разбор рукописи, читатель – свое чтение, ибо я не опутываю своенравной воли читателя нескончаемой нитью утонченнейшей интриги. Выньте любой позвонок, и обе части извивающегося вымысла без труда соединятся между собой. Изрубите его на множество отрезков, и Вы увидите, что каждый может существовать отдельно. В надежде, что некоторые из них окажутся достаточно живыми, чтобы Вам понравиться и Вас развлечь, я беру на себя смелость посвятить Вам всю змею целиком.

Я сделаю Вам небольшое признание. Перелистывая по крайней мере в двадцатый раз знаменитого «Гаспара из Ночи» Алоизия Бертрана (книга, известная Вам, мне и нескольким из наших друзей, не имеет ли всех прав назваться знаменитой?), я напал на мысль сделать аналогичную попытку и применить к описанию современной жизни, или, вернее, некоей современной и более отвлеченной жизни, прием, примененный им к изображению жизни древней, столь странно живописной.

Кто из нас в минуты честолюбия не мечтал о чуде поэтической прозы, музыкальной без размера и рифмы, достаточно гибкой и послушной, чтобы примериться к лирическим порывам души, к извивам мечты, к содроганиям совести?

От постоянного пребывания в больших городах, из сплетения в них бесконечных взаимоотношений, возникает главным образом этот неотступный идеал. Вы сами, дорогой друг, не пытались ли Вы передать в песне пронзительный крик Стекольщика и выразить в лирической прозе все удручающие настроения, которые он нам насылает, возносясь до мансард сквозь густые туманы улицы?

Но, говоря по правде, я боюсь, что это соревнование не принесло мне счастья. Едва взявшись за работу, я заметил, что не только остаюсь далеко позади моего таинственного и блистательного образца, но еще, что создаю что-то (если только это может быть названо «чем-то»), странным образом отличное от него, – случай, который всякого другого на моем месте, без сомнения, преисполнил бы гордостью, но который может быть лишь глубоко унизительным для души, считающей величайшей честью для поэта именно точное осуществление того, что им было задумано.

Сердечно преданный Вам

Ш.Б.

I

Чужестранец

– Кого любишь ты более всего, загадочный человек, скажи мне: отца, мать, сестру или брата?

– У меня нет ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата.

– Друзей?

– Вы пользуетесь словом, значение которого осталось мне до сих пор неизвестным.

– Отечество?

– Я не знаю, под какой широтой оно находится.

– Красоту?

– Я охотно любил бы ее, божественной и бессмертной.

– Золото?

– Я ненавижу его, как вы ненавидите Бога.

– Что же, однако, любишь ты, необычайный чужестранец?

– Я люблю облака… облака, проплывающие мимо… там… чудесные облака!

II

Отчаянье старухи

Маленькая сморщенная старушка вдруг вся просияла от радости, увидев хорошенького ребенка, которого все ласкали, которому каждый желал понравиться, – прелестное существо, такое же хрупкое, как и она, маленькая старушка, и как она, беззубое и безволосое.

И она подошла к нему, заигрывая с ним и строя ему ласковые лица.

Но испуганный ребенок стал в ужасе отбиваться от ласк дряхлой женщины и огласил дом своим визгом.

Тогда добрая старушка снова ушла в свое вечное одиночество и горько заплакала в уголке, говоря: «Увы! для нас, несчастных старых самок, прошла пора нравиться даже невинным, и мы внушаем ужас маленьким детям, которых хотели бы любить!»

III

Confiteor художника

Как кончины осенних дней пронизывают душу! А! пронизывают до боли! Есть же некоторые упоительные ощущения, смутность которых не исключает их напряженности; и нет острия более отточенного, чем острие Бесконечности.

Какое огромное наслаждение – купать взор в безмерности неба и моря! Уединение, безмолвие, несравненная чистота лазури! Маленький парус, трепещущий на горизонте, своей незначительностью и одинокостью так напоминающий мое неисцелимое существование, монотонная мелодия прибоя – все это мыслит мною, или я мыслю ими (ибо в безмерности мечтаний быстро теряется «я»!); мыслит, говорю я, но мыслит музыкально и красочно, без силлогизмов, без дедукций.

Однако эти мысли, исходят ли они от меня или устремляются из вещей, скоро становятся слишком напряженными. Энергия страстного наслаждения создает мучительное беспокойство и положительное страдание. Мои нервы слишком натягиваются и начинают давать лишь кричащие и болезненные содрогания.

И вот глубина неба уже давит меня; его прозрачность приводит меня в исступление. Бесстрастность моря, неподвижность всей картины меня возмущает… О! неужели же вечно страдать или вечно убегать от прекрасного? Природа, безжалостная волшебница, соперница, всегда победоносная, оставь меня! Перестань искушать мои желания и мою гордость! Созерцание прекрасного – поединок, где в ужасе кричит художник перед своим поражением.

IV

Шутник

Это был разгар Нового года: хаос грязи и снега, изъезженный тысячью карет, искрящийся игрушками и конфетами, кишащий алчными страстями и разочарованиями, парадный бред большого города, способный помутить разум самого стойкого отшельника.

Среди всей этой сутолоки и грохота быстрой рысью бежал осел, понукаемый хлыстом какого-то болвана.

В ту минуту, как осел стал заворачивать за угол тротуара, какой-то франт в перчатках, в лакированных ботинках, в жестчайшем галстуке, затянутый в новое с иголочки платье, церемонно раскланялся перед смиренным животным и сказал ему, снимая шляпу: «Желаю вам доброго и счастливого Нового года!» Затем он обернулся с самодовольным видом к каким-то своим товарищам, как бы прося их поддержать его довольство своим одобрением.

Осел даже не заметил этого милого шутника и продолжал трусить со всем усердием, куда призывал его долг.

Меня же охватило внезапно безграничное бешенство против этого великолепного глупца, который, казалось мне, воплощал в себе остроумие всей Франции.

V

Двойственная комната

Комната, похожая на мечту, комната на самом деле одухотворенная, где недвижная атмосфера едва окрашена розовым и голубым.

В ней душа погружается в волны лени, напоенные ароматом сожалений и желаний. Это что-то сумеречное, голубоватое и розоватое; греза сладострастия в момент затмения.

Мебель здесь удлиненная, расслабленная, томная. Она как бы грезит, наделенная сомнамбулической жизнью, подобно растениям и минералам. Ткани говорят на немом языке, как цветы, как небеса, как заходящие солнца.

На стенах – ни одной художественной мерзости. Перед чистой мечтой, перед впечатлением, свободным от анализа, всякое законченное, всякое положительное искусство – богохульство. Все обладает здесь достаточной ясностью и упоительной сумрачностью гармонии.

Бесконечно тонкий запах, из самых изысканных, с примесью легкой сырости, плавает в этой атмосфере, где дремлющий дух убаюкивает тепличными ощущениями.

Кисея обильно струится вдоль окон и ложа, изливаясь белоснежными водопадами. На ложе покоится Богиня, властительница грез. Но каким образом она здесь? Кто ее привел? Какая магическая власть перенесла ее на этот трон мечтаний и сладострастия? Не все ли равно? Она здесь! Я узнаю ее!

Да, вот эти глаза, их пламя пронизывает сумерки; эти узкие и страшные глаза, которые я узнаю по их ужасающему коварству. Они влекут, они покоряют, они пожирают взгляд неосторожного, который их созерцает. Я часто изучал их, эти черные звезды, властно внушающие любопытство и восторг.

Какому доброму гению я обязан окружающей меня тайной, безмолвием, миром и благоуханиями? О, блаженство! то, что мы обычно зовем жизнью, даже в самых счастливых ее проявлениях не имеет ничего общего с этой высшей жизнью, которую я теперь познал и которую впиваю минута за минутой, секунда за секундой!

Нет! Больше нет ни минут, ни секунд! Время исчезло; сама вечность царит теперь, вечность наслаждений!

Но вот раздается грозный, тяжкий удар в дверь, и, как в адских сновидениях, мне показалось, будто меня ударили заступом в живот.

И затем вошел Призрак. Это судебный пристав, явившийся пытать меня именем закона; грязная наложница, пришедшая жаловаться на нищету и присоединить пошлые дрязги своей жизни к страданиям моей; или, наконец, рассыльный от какого-нибудь редактора, требующий продолжения рукописи.

Райская комната, Богиня, властительница грез, Сильфида, как говорил великий Рене, все это волшебство исчезло при грубом стуке Призрака.

О ужас! я вспоминаю! я вспоминаю! Да! эта конура, эта обитель вечной скуки – мое собственное жилище. Вот нелепая, пыльная, искалеченная мебель; потухший, холодный камин со следами плевков; унылые, пыльные окна, изборожденные дождем; рукописи, исчерканные помарками или неоконченные; календарь, где карандаш отметил зловещие строки!

А это благоухание иного мира, которым я опьянялся с такой изощренной чувствительностью. Увы! оно сменилось зловонием табака, смешанным с какой-то тошнотворной плесенью. Теперь здесь вдыхаешь затхлость запустения.

В этом тесном, но преисполненном отвращения мире один только знакомый предмет радует мой взор: склянка с опиумом; старинная и страшная подруга, как все подруги, увы! щедрая на ласки и измены.

О, да! Время снова явилось. Время вновь теперь властно здесь правит; и вместе с гнусным стариком вернулась вся его дьявольская свита: Воспоминаний, Сожалений, Судорог, Томлений, Страхов, Кошмаров, Гнева и Неврозов.

Поверьте, что секунды теперь отчеканиваются громко и торжественно, и каждая из них, слетая с маятника, говорит: «Я – Жизнь, невыносимая, неумолимая Жизнь!»

Есть только одна секунда в человеческой жизни, которой суждено принести благую весть, единственную благую весть, наводящую на каждого неизъяснимый ужас.

Да! Время царствует; оно снова забрало свою грубую диктаторскую власть. Оно погоняет меня, как вола, своей рогатиной: «Ну же, вперед, скотина! Обливайся потом, раб! Живи, проклятый!»

VI

Каждому своя химера

Под огромным серым небом, посреди широкой, пыльной равнины, где не было ни дорог, ни травы, ни даже чертополоха и крапивы, я встретил несколько человек, которые шли согнувшись.

Каждый из них нес на спине огромную Химеру, тяжелую, как мешок муки или угля, или как амуниция римского пехотинца.

Но чудовищное животное не было мертвым грузом; нет, оно охватывало и сжимало человека своими упругими и могущественными мышцами; двумя широкими когтями оно впивалось в грудь своего носильщика, а фантастическая голова нависла над его челом, подобная тем страшным каскам, какими древние воины надеялись усилить ужас врага.

Я вступил в беседу с одним из этих людей и спросил его, куда они идут. Он ответил мне, что ни он, ни другие ничего не знают об этом, но что, очевидно, они куда-то идут, ибо их гонит непобедимая потребность идти.

Любопытно отметить, что никто из этих путников не казался раздраженным на свирепое животное, повисшее на его шее и прильнувшее к его спине; можно было бы подумать, что они смотрят на него как на часть самих себя. Все эти усталые и серьезные лица не выражали вовсе отчаяния; под тоскливым куполом неба, утопая ногами в пыли, брели они по столь же безотрадной, как и небо, почве, с покорным выражением людей, обреченных на вечную надежду.

И шествие прошло мимо меня и исчезло в дали горизонта, там, где округленная поверхность нашей планеты ускользает от любопытства человеческого взора.

И несколько мгновений я упорно старался постичь эту тайну, но скоро непреодолимое Равнодушие овладело мной, и я был раздавлен им больше, чем были придавлены те своими тяжкими Химерами.

VII

Шут и Венера

Что за удивительный день! Обширный парк млеет под жгучим солнечным оком, словно молодость под властью Любви.

Разлитый во всем экстаз не выдает себя ни единым звуком; даже воды – и те точно уснули. Отличная от человеческих празднеств, совершается какая-то безмолвная оргия.

И кажется, что все ярче становится свет, и блеском его все более и более искрятся предметы, что опьяненные цветы сгорают желанием соперничать с лазурью неба яркостью своих красок, что от зноя становятся видимы благоухания и возносятся к светилу подобно курениям.

И, однако, среди этого всеобщего ликования я заметил существо, которое страдало.

У ног колоссальной Венеры сидит один из этих поддельных безумцев, из этих добровольных шутов, обязанных смешить царей, когда их гнетут Угрызения и Скука. Закутанный в блестящую и шутовскую одежду, в головном уборе, украшенном рожками и бубенчиками, весь съежившись у пьедестала, он поднимает глаза, полные слез, к бессмертной Богине.

И его глаза говорят: «Я последний и самый одинокий среди людей, лишенный любви и дружбы и стоящий потому много ниже самых несовершенных животных. А между тем и я ведь тоже создан, чтобы постигать и чувствовать бессмертную красоту! О, Богиня! Сжалься над моей печалью и над моим безумием!»

Но неумолимая Венера смотрит вдаль, не знаю на что, своими мраморными глазами.

VIII

Собака и флакон

«Мой славный пес, мой добрый пес, милая моя собачка, подойди и понюхай эти превосходные духи, купленные у лучшего парфюмера в городе».

И собака подходит, виляя хвостом, что, как мне кажется, отвечает у этих бедных существ нашему смеху и улыбке, и с любопытством прикладывает свой влажный нос к открытому флакону; затем внезапно пятится в ужасе и начинает лаять на меня, как бы с укором.

«А! жалкий пес, если бы я предложил тебе сверток с нечистотами, ты с наслаждением стал бы его нюхать и, быть может, сожрал бы его. И этим, недостойный спутник моей грустной жизни, ты похож на публику, которой надо предлагать не тонкие благоухания, раздражающие ее, а тщательно подобранные нечистоты».

IX

Негодный стекольщик

Есть натуры чисто созерцательные и совершенно неспособные к действию, которые, однако, под влиянием какого-то таинственного и неведомого побуждения иногда совершают поступки с такой стремительностью, на которую они сами не сочли бы себя способными.

Человек, бродящий малодушно целый час у своего подъезда, не смея войти из боязни найти у привратника известие, которое его огорчит, или держащий у себя по две недели нераспечатанным письмо, или решающийся лишь в конце шестого месяца совершить шаг, вот уже с год как необходимый, – такой человек чувствует иногда, как необоримая сила стремительно увлекает его, подобно стреле, спущенной с лука, к совершению какого-нибудь поступка. Моралист и врач, претендующие на всеведение, не в состоянии объяснить, откуда берется столь внезапно безумная энергия у этих ленивых и чувственных душ и каким образом, неспособные на самые простые и на самые необходимые действия, они обретают в иные мгновения избыток смелости для выполнения самых нелепых, нередко даже и самых опасных поступков.

Один из моих друзей, самый безобидный мечтатель из всех, когда-либо существовавших, поджег однажды лес, чтобы посмотреть, по его словам, с такой ли легкостью разгорается огонь, как это обычно утверждают. Десять раз сряду опыт не удавался, но на одиннадцатый он удался слишком хорошо.

Другой закурит сигару возле бочонка с порохом, чтобы посмотреть, чтобы узнать, чтоб испытать судьбу, чтобы заставить себя дать доказательства своего мужества, чтобы испытать волнения игрока, чтобы изведать наслаждения страха, или же так, без всякой цели, из каприза, от безделья.

Это род энергии, порождаемый скукой и мечтательностью, и те, в ком проявляется он так настойчиво, принадлежат, как я уже сказал, по большей части к числу самых мечтательных существ.

Иной, до того робкий, что он опускает глаза даже при встрече с мужчинами и принужден бывает собрать всю свою жалкую волю, чтобы войти в кафе или пройти перед кассой театра, где контролеры представляются ему облеченными величием Миноса, Эака и Радаманта, способен внезапно броситься на шею Проходящему мимо старику и восторженно расцеловать его на глазах изумленной толпы.

Почему? Потому… потому ли, что его лицо показалось ему неотразимо привлекательным? Возможно, но более законно предположить, что он и сам не знает, почему…

Я бывал не раз жертвой этих приступов, этих порывов, дающих нам основание верить, что какие-то коварные демоны вселяются в нас без нашего ведома выполнять свои самые нелепые веления.

Однажды утром я проснулся угрюмый, печальный, утомленный праздностью и, как мне казалось, настроенный на совершение чего-то великого, какого-то блистательного поступка; и я отворил окно… увы!

(Заметьте, прошу вас, что дух мистификации, являющийся у некоторых не плодом усилий мысли или соображения, а результатом внезапного вдохновения, имеет много общего, хотя бы по горячности желания, с тем настроением – истерическим, по мнению врачей, и сатанинским, по мнению тех, кто мыслит немного глубже, – которое неудержимо толкает нас на ряд опасных и несообразных поступков.)

Первый, кого я заметил на улице, был стекольщик, пронзительный, нестройный крик которого донесся до меня сквозь тяжелую и нечистую атмосферу Парижа. Я, впрочем, не мог бы сказать, почему меня охватила по отношению к этому бедняку столь же внезапная, как и непобедимая ненависть.

«Эй, ты!» – крикнул я ему, чтобы он поднялся ко мне. Тем временем я соображал, не без некоторого чувства радости, что комната моя на шестом этаже, а лестница очень узка и что ему придется употребить немало усилий, взбираясь на нее и не раз задевая о стены углами своего хрупкого товара.

Наконец он поднялся: я с любопытством рассмотрел все его стекла и сказал ему: «Как? у вас нет цветных стекол? розовых, красных, синих стекол, волшебных, райских стекол? Бесстыдный вы человек! вы смеете расхаживать по кварталам бедняков, не имея даже стекол, сквозь которые жизнь казалась бы прекрасной!» И я быстро вытолкал его на лестницу, по которой он стал спускаться, спотыкаясь и ворча.

Я вышел на балкон, схватил небольшой горшок с цветами, и, когда он снова показался при выходе из дверей, я уронил мой боевой снаряд прямо на задний выступ его ящика; удар сбил его с ног, и, падая, он разбил окончательно под собственной тяжестью все свое жалкое походное достояние, издавшее страшный звон, точно рушился хрустальный дворец, расколотый молнией.

И, опьяненный своим безумием, я яростно закричал ему: «Жизни в прекрасном свете! жизни в прекрасном свете!»

Подобные нервные забавы небезопасны, и за них нередко приходится дорого платить. Но какое дело до вечности осуждения тому, кто в одном миге нашел бесконечность наслаждения!

X

В час утра

«Наконец-то один! Доносится только грохотание запоздалых и измученных извозчиков. Теперь в нашем распоряжении несколько часов молчания, если не покоя. Наконец-то тирания человеческих лиц миновала, и я буду страдать лишь от самого себя.

Наконец-то можно отдохнуть, погрузившись в волны мрака. Прежде всего двойной поворот ключа. Мне кажется, что этот поворот ключа увеличит мое уединение и укрепит баррикады, отделяющие меня теперь от мира.

Ужасная жизнь! Ужасный город! Припомним день: я видел нескольких литераторов, из которых один спросил меня, можно ли проехать в Россию сухим путем (он несомненно считал Россию за остров); вел великодушный спор с редактором журнала, отвечавшим мне на каждое возражение: «У нас орган порядочных людей», из чего следовало, что все остальные журналы редактируются негодяями; поздоровался с двумя десятками людей, из которых по крайней мере пятнадцать были мне незнакомы; пожал руки стольким же лицам, не приняв притом предосторожности купить себе перчатки; чтобы убить время, пока шел ливень, зашел к одной танцовщице, попросившей меня нарисовать для нее костюм Венеры; ухаживал за директором театра, сказавшим мне на прощанье: «Вы, пожалуй, поступили бы хорошо, обратившись к Z…; это самый тяжеловесный, самый глупый и самый знаменитый из моих авторов; с ним вы, быть может, и пришли бы к чему-нибудь. Повидайтесь с ним, а там мы увидим»; похвастался (зачем?) несколькими гадкими поступками, которых никогда не совершал, и малодушно отрекся от других злых дел, совершенных с радостью, – грех хвастливого задора, преступная боязнь общественного мнения; отказал другу в легкой услуге и дал письменную рекомендацию отъявленному плуту. Уф!.. Все ли еще?

Недовольный всеми и недовольный собой, я хотел бы хоть немного вернуть себя и воспрянуть в молчании и уединении ночи. Души тех, кого я любил, души тех, кого я воспел, укрепите меня, поддержите меня, отдалите от меня ложь и тлетворные испарения мира; ты, Господи Боже мой, ниспошли мне милость создать несколько прекрасных стихов, которые бы доказали мне, что я не последний из людей, что я не ниже тех, кого я презираю».

XI

Дикая женщина и щеголиха

«Право, моя милая, вы утомляете меня без меры и без жалости; послушать, как вы вздыхаете, подумаешь, что вы страдаете больше, чем шестидесятилетние старухи, подбирающие колосья на жниве, больше, чем дряхлые нищенки, собирающие хлебные корки у порога кабаков.

Если бы по крайней мере ваши вздохи выражали угрызения совести, они делали бы вам некоторую честь; но они говорят лишь о пресыщении довольства и о тягости покоя. Вы не перестаете рассыпаться в ненужных словах: «Любите меня хорошенько! Я так в этом нуждаюсь! Утешьте меня так-то, приласкайте меня этак!» Ну вот, я попытаюсь вас вылечить; быть может, нам удастся найти за два су подходящее средство где-нибудь здесь же на празднике и не ища далеко.

Посмотрите хорошенько, прошу вас, на эту крепкую железную клетку, в которой мечется, вопя, как осужденный грешник, сотрясая решетку, как орангутанг, разъяренный изгнанием, подражая в совершенстве то круговым прыжкам тигра, то глупым раскачиваниям белого медведя, это волосатое чудовище, смутно напоминающее вас своими формами.

Это чудовище – одно из тех животных, которых обыкновенно называют «мой ангел», то есть женщина. Другое чудовище, то, которое с палкой в руках и орет что есть мочи, – это ее муж. Он посадил свою законную супругу на цепь, как зверя, и показывает ее по пригородам в ярмарочные дни – с разрешения властей, разумеется.

Посмотрите внимательно! С какой кровожадностью (быть может, непритворной) она разрывает живых кроликов и кричащих домашних птиц, брошенных ей ее поводырем. «Постой, – говорит он, – не надо съедать все свое добро в один день», и с этими мудрыми словами он безжалостно вырывает у нее добычу, выпущенные кишки которой цепляются на мгновение за зубы хищного зверя – женщины, хочу я сказать.

Ну, добрый удар палкой, чтобы ее успокоить! Потому что она мечет страшные, полные вожделения взгляды на отнятую пищу. Великий Боже! это не бутафорская палка; вы слышали, как раздался по телу этот удар, несмотря на накладную шерсть? Теперь глаза у нее вылезают на лоб, и она рычит более естественно. В своем бешенстве она вся мечет искры, как железо под ударами молота.

Таковы супружеские нравы этих двух потомков Адама и Евы, этих творений рук твоих, о мой Боже! Эта женщина, бесспорно, несчастна, хотя при всем том ей, быть может, не чужды возбуждающие наслаждения славы. Есть несчастия более неисцелимые и не вознаграждаемые ничем. Но в этом мире, куда она была заброшена, ей никогда не могло прийти в голову, чтобы женщина заслуживала иной участи.

Теперь вернемся к нам с вами, милая женщина! При взгляде на ад, которым кишит этот мир, что вы хотите, чтобы я подумал о вашем милом аде, вы, покоящаяся только на нежных, как ваша кожа, тканях, кушающая только прожаренное мясо, заботливо нарезанное для вас расторопным слугою.

И что могут значить для меня все эти маленькие вздохи, вздымающие вашу надушенную грудь, могущественная кокетка? И все эти притворные чувства, разученные по книгам, и эта неустанная меланхолия, способная внушить зрителю чувство, совсем отличное от жалости? Поистине меня охватывает иной раз желание познакомить вас с настоящим несчастьем.

Посмотрите на вас, моя нежная красавица, как вы ступаете по грязи с глазами, мечтательно устремленными к небу, словно прося у него короля, – так и кажется, молодая лягушка, взывающая к Идеалу. Если вы презираете чурбан (каковым я теперь являюсь, вы это знаете), то бойтесь журавля, который вас скушает, и проглотит, и убьет в свое удовольствие.

Хоть я и поэт, но не настолько наивен, как вы желали бы думать, и если вы слишком часто будете утомлять меня вашим жеманным нытьем, я поступлю с вами, как с дикой женщиной, или вышвырну вас за окно, как пустую бутылку».

XII

Толпы

Не всякому дано уменье купаться в море людей: наслаждаться толпой – это Искусство; и только для того человечество бывает источником жизненных пиршеств, в кого добрая фея с колыбели вдохнула склонность к переодеваниям и маскам, ненависть к домашнему очагу и страсть к путешествиям.

Многолюдство, одиночество: понятия тождественные и обратимые одно в другое для живого и отзывчивого поэта. Кто не умеет населять свое одиночество, тот не умеет также и быть одиноким среди озабоченной толпы.

Несравненное преимущество поэта, что он может по желанию быть и самим собой, и другим. Подобно тем блуждающим душам, что ищут себе телесной оболочки, он проникает по желанию в любую личность. Для него одного все открыто; а если иные места и кажутся закрытыми для него, то лишь потому, что они в его же глазах не стоят посещения.

Одинокий и задумчивый скиталец извлекает странное упоение из этого общения со всем миром. Тому, кто легко обручается с толпой, знакомы лихорадочные наслаждения, которых навсегда останутся лишены и замкнутый, как сундук, эгоист, и не покидающий дома, как улитка, ленивец, – он усваивает себе все профессии, переживает, как свои, все радости и все бедствия, которые преподносит ему случай.

То, что люди называют любовью, так ничтожно, ограниченно и слабо по сравнению с этой несказанной оргией, с этим святым проституированием души, которая отдается целиком – вся поэзия и любовь – нежданной встрече, прохожему незнакомцу.

Полезно бывает напомнить иной раз счастливым мира сего, хотя бы только для того, чтобы унизить на мгновенье их глупую гордость, что есть радости более высокие, более захватывающие и более утонченные, чем те, которые им доступны. Основателям колоний, пастырям народов, отцам миссионерам, заброшенным на край света, несомненно, кое-что знакомо из этих таинственных упоений, и в лоне созданной их гением обширной семьи они, конечно, иной раз посмеиваются над теми, кто жалеет о них за их столь полную волнений судьбу и столь непрочную жизнь.

XIII

Вдовы

Вовенарг говорит, что в общественных садах есть аллеи, посещаемые преимущественно обманувшимися честолюбцами, неудачными изобретателями, потерпевшими крушение знаменитостями, разбитыми сердцами, всеми теми мятежными и замкнувшимися в себе душами, в которых еще ропщут последние вздохи грозы и которые далеко прячутся от наглого взора веселых и праздных людей. Эти тенистые убежища – места встречи для всех искалеченных жизнью.

На эти именно места особенно любят поэты и философы направлять свой жадные догадки. Здесь для них верная добыча. Ибо если есть место, которое они не удостаивают своим посещением, как я только что намекал, то это особенно то, где веселятся богатые. Эта сутолока в пустоте не имеет для них ничего притягательного. Они чувствуют, наоборот, непреодолимое влечение ко всему слабому, разбитому, сокрушенному, осиротелому.

Опытный глаз здесь никогда не обманется. В этих застывших или поникших чертах, в этих глазах, впалых и тусклых или сверкающих еще последними отблесками борьбы, в этих глубоких и многочисленных морщинах, в этих слишком медлительных или слишком неровных походках он тотчас же прочтет бесчисленные повести обманутой любви, отвергнутой преданности, невознагражденных усилий, повесть голода и холода, перенесенных безропотно и молчаливо.

Случалось ли вам иногда замечать вдов на этих уединенных скамейках, бедных вдов? Одеты ли они в траур или нет, их легко узнать. Впрочем, в трауре бедняка всегда чего-нибудь недостает, всегда есть какое-то отсутствие гармонии, которое делает его еще более удручающим. Он принужден скаредничать на счет собственного горя. Богатый же выставляет свое напоказ во всей парадной полноте.

Которая из вдов грустнее и больше внушает печали – та, что ведет за руку мальчугана, с которым не может разделить своих мечтательных дум, или та, что совершенно одинока? Не знаю… Мне случилось однажды в течение долгих часов следить за одной такой горестной старухой. Вытянутая, прямая под своей небольшой поношенной шалью, она всем своим существом выражала стоическую гордость.

Совершенное одиночество осудило ее, по-видимому, на привычки старого холостяка, и ее мужской уклад придавал таинственную остроту ее суровости. Не знаю, в каком жалком кафе и как скудно она позавтракала. Я последовал за ней в читальню и долго следил за тем, как ее быстрые глаза, некогда выжженные слезами, искали в газетах каких-то известий, имевших для нее важный и личный интерес.

Наконец, после полудня, под чарующим осенним небом, откуда толпами нисходят к нам сожаления и воспоминания, она уселась в саду в уголке, чтобы вдали от толпы послушать один из тех концертов, которыми полковые оркестры угощают даром население Парижа.

Это был, конечно, небольшой кутеж для старой невинной (или старой очистившейся) души, вполне заслуженное утешение после одного из тех тяжелых дней без друга, без беседы, без радости и без участия, дней, падающих на нее по воле Бога, быть может, уже много лет, по триста шестидесяти пяти раз в год.

А вот еще другая:

Я никогда не могу удержаться, чтобы не кинуть если не полного симпатии, то по крайней мере любопытного взгляда на толпу парий, теснящихся у ограды общественного сада, где даются концерты. Оркестр бросает сквозь ночь песни ликования, торжества или наслаждения. Шлейфы длинных платьев влачатся, играя переливами, взгляды перекрещиваются, праздные гуляки, уставшие от безделья, покачиваются с ноги на ногу, делая вид, что с беспечной небрежностью, отведывают музыку. Здесь нет ничего, что не было бы богато и счастливо; здесь нет ничего, что не вдыхало и не внушало бы беззаботности и радости беспечной жизни; ничего, кроме вида этой толпы, напирающей на наружную ограду, ловящей доносимые ветром обрывки даровой музыки и глазеющей на искрящуюся внутри огненную печь.

Всегда интересно наблюдать отражение радости богатого в зрачках бедняка. Но в тот день я заметил среди всего этого люда, одетого в блузы и в ситец, одно существо, благородство которого было ярким контрастом с окружающей пошлостью. Это была высокая, величественная женщина, и столько благородства было во всей ее осанке, что я не мог припомнить, встречал ли я подобную ей в собраниях аристократических красавиц прошлого. Дыхание надменной добродетели веяло от всей ее личности. Ее лицо, печальное и худое, вполне гармонировало с глубоким трауром ее одежды. Как и чернь, с которой она смешалась и которой не замечала, она также смотрела глубоким взором на горящий огнями мир и слушала, склонив немного голову.

Странное видение! «Такая бедность, – сказал я себе, – если только я здесь имею дело с бедностью, конечно, несовместима с гнусной скаредностью; порукою тому благородство ее лица. Но почему же она остается добровольно в этой среде, где она выделяется таким ярким пятном?» Но, проходя из любопытства мимо нее, я, кажется, угадал причину. Высокая вдова держала за руку ребенка, одетого, как и она, во все черное; как ни скромна была входная плата, но ее, быть может, хватило бы на удовлетворение какой-нибудь потребности маленького создания или, лучше того, на какую-нибудь его прихоть, на игрушку.

И вот она, верно, вернулась пешком, размышляя и мечтая, одинокая, всегда одинокая; ведь ребенок шумлив, эгоистичен, не кроток и не терпелив; и он даже не может, как настоящее животное, как собака и кошка, быть поверенным ее одиноких страданий.

XIV

Старый паяц

Всегда расстилался, разливался, шумно веселился праздничный люд. Был один из тех праздников, на которые задолго возлагают свои надежды паяцы, фокусники, содержатели зверинцев и бродячие торговцы, рассчитывая вознаградить себя за глухое время года.

В такие дни, мне кажется, народ забывает все, и страдания и труд; он становится похож на ребенка; для детей – это день отпуска, это отсрочка на двадцать четыре часа ужасов школы. Для взрослых – перемирие с недобрыми силами жизни, временный отдых среди всеобщего напряжения борьбы.

Даже светскому человеку и человеку умственного труда нелегко удается избежать заразы народного ликования. Они, сами того не желая, поглощают свою долю этой общей атмосферы беспечности. Что касается меня, я никогда не упускаю случая произвести обзор всех балаганов, гордо красующихся в эти праздничные дни.

А между ними шло поистине грозное соревнование; писк, рев и вой оглашали воздух. Это была какая-то смесь криков, ударов, грохота меди и взрывов ракет. Скоморохи и шуты кривили свои загорелые лица, огрубевшие на ветру, дожде и солнце; с апломбом уверенных в своем успехе комедиантов они кидали в толпу остроты и шутки, не уступавшие Мольеру основательностью и тяжеловесностью своего юмора. Атлеты без лба и черепа, как у орангутангов, гордые огромностью своего сложения, величественно расхаживали в трико, выстиранном накануне ради этого случая. Танцовщицы, прелестные, как феи или как принцессы, скакали и прыгали в огнях фонарей, зажигавших искрами их юбки.

Всюду только свет, пыль, крики, радость, сутолока; одни тратили, другие наживали, и те и другие с одинаковым весельем. Дети цеплялись за юбки матерей, добиваясь какого-нибудь леденца, или карабкались на плечи отцов, чтобы лучше видеть фокусника, ослепительного, как божество. И повсюду разносился, заглушая вce запахи, запах жареной рыбы, бывшей как бы фимиамом этого празднества.

В конце, в самом конце всего ряда балаганов, словно он сам, стыдясь, запрятался туда, подальше от всего этого великолепия, я увидел бедного паяца, сгорбленного, немощного, дряхлого, развалину человека; он стоял, прислонившись к одному из столбов своей хижины, более жалкой, чем хижина самого грубого дикаря, но убожество которой все еще слишком хорошо освещалось двумя заплывшими и чадящими огарками.

Повсюду радость, нажива, разгул; повсюду уверенность в хлебе на завтрашний день; всюду бешеный взрыв жизненных сил. Здесь полная нищета, нищета, наряженная, в довершение ужаса, в шутовские лохмотья, – контраст, созданный гораздо больше нуждою, чем самим искусством. Он не смеялся, этот несчастный! Он не плакал, он не плясал, не жестикулировал, не кричал, он не пел ничего, ни веселой, ни жалобной песни, ничего не выпрашивал. Он был нем и недвижим. Он покорился, он сдался. Его путь был окончен.

Но каким глубоким незабываемым взглядом обводил он эту толпу и огни, живые волны которых останавливались в нескольких шагах от его отвратительной нищеты! Я почувствовал, как мое горло сжала страшная рука истерии, и мне показалось, что взгляд затуманился слезами, этими непокорными слезами, которые никак не хотят пролиться.

Что делать? К чему спрашивать несчастного, какие редкости, какие чудеса мог он показать в этих смрадных потемках, за своей изорванной занавеской? По правде, я не решался; и, смейтесь над причиной моей нерешительности, я все-таки признаюсь, что боялся его оскорбить. Наконец, только я решился положить ему на подмостки, проходя мимо, немного денег, в надежде, что он угадает мое намерение, как вдруг поток нахлынувшей толпы, вызванный не знаю каким переполохом, увлек меня прочь от него.

И, оборачиваясь назад, словно преследуемый этим призраком, я пытался разобраться в охватившей меня внезапной печали и сказал себе: «Я видел сейчас образ старого писателя, пережившего то поколение, которое он забавлял с таким блеском; образ старого поэта без друзей, без семьи, без детей, доведенного до падения нищетой и общественной неблагодарностей, и в балаган которого не хочет более заглянуть забывчивый свет».

XV

Пирожок

Я путешествовал. Окружавший меня пейзаж был полон неотразимого величия и благородства. И в тот миг, несомненно, что-то передалось из него в мою душу. Мысли мои парили с легкостью, равной дуновениям воздуха; низменные страсти, вроде ненависти и нечистой любви, казались мне теперь такими же далекими, как облака, проплывавшие у моих ног в глубине пропастей; душа моя казалась мне такой же необъятной и чистой, как объявший меня небесный свод; воспоминания о земном доходили до моего сердца заглушенные и ослабленные, как звуки колокольчиков невидимых стад, которые паслись там далеко, далеко, по склону другой горы. По небольшому, недвижному озеру, черному от своей неизмеримой глубины, по временам пробегала тень облака, словно отражение плаща проносившегося по небу воздушного великана. И я помню, что это торжественное и редкое ощущение, вызванное величественным, но совершенно безмолвным движением, наполняло меня радостью, смешанной со страхом. Словом, я чувствовал себя, благодаря вдохновляющей красоте, которая меня окружала, в совершенном мире с самим собой и со всей вселенной; мне кажется, что в этом состоянии совершенного блаженства и полного забвения всего земного зла я уже дошел до готовности признать не столь смешными утверждения газет, что человек добр от природы, – когда, уступая возобновленным требованиям неисправимой материи, я подумал о том, чтобы утолить усталость и голод, возбужденные во мне столь продолжительным восхождением. Я вынул из кармана большой кусок хлеба, кожаную чашку и флакон с особым эликсиром, который аптекари продавали в то время туристам, чтобы при случае примешивать его к снеговой воде.

Я спокойно разрезал свой хлеб, как вдруг легкий шорох заставил меня поднять глаза. Передо мной стояло маленькое существо, оборванное, черное, всклокоченное, впалые глаза которого, дикие и словно молящие, пожирали мой хлеб. И в его вздохе я расслышал произнесенное низким и хриплым шепотом одно только слово: «Пирожок!» Я не мог удержаться от смеха, услыхав название, которым он вздумал почтить мой не совсем белый хлеб, и, отрезав, я протянул ему добрый ломоть. Ребенок медленно подошел, не отрывая глаз от предмета своего вожделения, потом, схватив кусок рукой, быстро попятился, словно боясь, как бы мое предложение не оказалось неискренним или я не успел раскаяться в нем.

Но в то же мгновение он был опрокинут другим маленьким дикарем, неизвестно откуда взявшимся и настолько похожим на первого, что их можно было бы счесть за близнецов. Они оба покатились по земле, оспаривая друг у друга драгоценную добычу, и ни один не желал, по-видимому, уступить половину брату. Первый в исступлении схватил второго за волосы; тот вцепился ему зубами в ухо и тотчас выплюнул окровавленный кусочек вместе с отборным ругательством на местном наречии. Законный обладатель пирожка попытался вонзить свои маленькие когти в глаза похитителя, который в свою очередь напряг все свои силы, чтобы задушить одной рукой своего врага, меж тем как другою старался засунуть в карман награду борьбы. Но побежденный поднялся, одушевленный отчаянием, и ударом головы в живот сбил своего противника на землю… К чему описывать отвратительную драку, длившуюся на самом деле дольше, чем, казалось, могли позволить их детские силы? Пирожок переходил из рук в руки и менял карманы каждое мгновение, но, увы! он менялся вместе с тем и в объеме; и когда наконец, выбившись из сил, запыхавшиеся и окровавленные, они прекратили драку, будучи не в состоянии продолжать ее, – говоря по правде, не существовало уже больше и никакого повода для распри: кусочек хлеба исчез, рассыпавшись на крошки, подобные песчинкам, с которыми он смешался.

Это зрелище омрачило мне пейзаж, и тихая радость, которой наслаждалась моя душа до того, как я увидел этих маленьких человечков, исчезла без следа; долго я еще оставался грустным, беспрестанно повторяя про себя: «Есть же такая прекрасная страна, где хлеб называется пирожком, лакомством столь редким, что из-за него может возгореться поистине братоубийственная борьба!»

XVI

Часы

Китайцы узнают время по глазам кошек.

Раз один миссионер, прогуливаясь в предместье Нанкина, заметил, что забыл часы, и спросил у маленького мальчика, который час.

Уличный мальчишка Небесной Империи сначала смутился, потом, сообразив, ответил: «Я нам сейчас скажу!» Спустя несколько мгновений он появился снова с огромной кошкой на руках и, посмотрев ей, как говорится, прямо в белки глаз, заявил без колебаний: «Еще не совсем полдень!» Это было верно.

Я же, когда склоняюсь к прекрасной Фелине, носящей столь удачное имя, к ней, красе своего пола, гордости моего сердца и благоуханию моего ума, будет ли то ночь, будет ли то день, – при ярком ли свете или в непроницаемом мраке, – в глубине ее обожаемых глаз я всегда отчетливо вижу время, один и тот же час, необъятный, торжественный, огромный, как пространство, не знающий делений на минуты и секунды, неподвижное время, не отмеченное ни на каких часах и, однако, легкое, как вздох, быстрое, как взгляд.

И если бы какой-нибудь докучный человек потревожил меня, когда мой взор покоится на этом восхитительном циферблате, если бы какой-нибудь неучтивый и нетерпимый Дух, какой-нибудь Демон помехи явился и сказал мне: «На что смотришь ты так пристально? Что ищешь ты в глазах этого создания? Видишь ли ты по ним час, о расточительный и ленивый смертный?» – я бы ответил без колебаний: «Да, я вижу час; и час этот – Вечность!..»

Не правда ли, сударыня, вот мадригал, вполне достойный похвалы и притом столь же напыщенный, как и вы сами. И право же, сочинение этой претенциозной любезности доставило мне столько удовольствия, что я ничего не прошу у вас взамен.

XVII

Полмира в волосах

Позволь мне долго, долго вдыхать запах твоих волос, погрузить в них все мое лицо, как погружает его жаждущий в воду источника, и колыхать их рукой, как надушенный платок, чтобы встряхнуть рой воспоминаний.

О если бы ты могла знать все, что я вижу! все, что я чувствую! все, что слышу в твоих волосах! Моя душа уносится вдаль в благоуханиях, как звуки другие в звуках музыки.

В волосах твоих целая греза, полная мачт и парусов; в них огромные моря, по которым муссоны уносят меня к чарующим странам, где дали синее и глубже, где воздух напоен благоуханием плодов, листвы и человеческой кол и.

В океане твоих волос мне видится гавань, оглашаемая печальными напевами, кишащая разноплеменными людьми мощного сложения и кораблями всех видов, сложные и тонкие очертания которых вырисовываются на фоне необъятного неба, где тяжко царит вечный зной.

В ласке твоих волос я вновь переживаю истому долгих часов, проведенных мной на диване, в каюте прекрасного судна, под еле ощутимое колыханье мирной гавани, среди цветочных горшков и глиняных кувшинов с прохладной водой.

В жгучем очаге твоих волос я вдыхаю запах табака, смешанного с опиумом и сахаром; в ночи твоих волос мне сияет бесконечность тропической лазури, на пушистых берегах твоих волос я опьяняюсь смешанным запахом смолы, мускуса и кокосового масла.

Позволь мне долго кусать твои тяжелые черные косы. Когда я прокусываю твои упругие и непокорные волосы, мне кажется, что я ем воспоминания.

XVIII

Приглашение к путешествию

Есть горный край, сказочная страна Изобилия, где я мечтаю побывать с одной моей старинной подругой. Странный край, скрытый за туманами нашего Севера, который можно было бы назвать Востоком Запада, Китаем Европы, настолько дала себе там волю пылкая и причудливая фантазия, с таким терпением и упорством она изукрасила его своими изысканными и нежными произрастаниями.

Настоящая сказочная страна Изобилия, где все красиво, богато, спокойно и безупречно; где роскошь любуется собой, отражаясь в порядке; где жизнь так тучна, так сладостно вдыхается; откуда изгнаны беспорядок, сутолока и непредвиденность; где счастье обручено с безмолвием; где поэтична даже кухня, в то же время и возбуждающая; где все так похоже на вас, милый ангел!

Тебе знакома эта пронизывающая лихорадка, охватывающая нас среди холода невзгод, эта тоска по неведомой родине, эти томительные муки любопытства! Есть страна, похожая на тебя, где все красиво, богато, спокойно и безупречно, где фантазия воздвигла и украсила западный Китай, где так сладостно вдыхается жизнь, где счастье обречено с безмолвием. Туда бы уйти нам жить! Туда бы – умирать!

Да, туда бы уйти дышать, мечтать и длить часы бесконечностью ощущений. Музыкант написал «Приглашение на вальс»; кто создаст «Приглашение к путешествию», чтобы предложить его любимой женщине, сестре-избраннице?

Да, в этой атмосфере хорошо было бы жить, – там, где медлительно текущие часы богаче мыслями, где бой их возвещает счастье с более углубленной и многозначительной торжественностью. На блестящих обоях, на тисненной золотом коже, сияющей мрачным великолепием, неслышно живет живопись, блаженная, безмятежная и глубокая, как души ее творцов. Закатные лучи, пышно окрашивающие обеденный зал или гостиную, задерживаются роскошными тканями и высокими узорчатыми окнами, разделенными на множество клеток свинцовыми перегородками. Широкая, странная, причудливая мебель снабжена замками и тайниками, как утонченные души. Зеркала, бронза, ткани, ювелирные изделия и фаянс разыгрывают там для глаз немую и таинственную симфонию; и ото всех вещей, изо всех углов, из скважин ящиков и складок тканей струится какой-то странный аромат, напоминающий благовония Суматры, как бы душа этих покоев!

Настоящая сказочная страна Изобилия, говорю я тебе, где все богато, опрятно и блестяще, как чистая совесть, как великолепный строй кухонной посуды, как ослепительное ювелирное изделие, как испещренная камнями драгоценность! Сюда стекаются сокровища всего мира, как в дом трудолюбивого человека, стяжавшего себе заслугу перед целым миром. Удивительная страна, превосходящая другие страны в той же мере, как искусство превосходит Природу; страна, где природа преображена мечтой, где она исправлена, украшена, переплавлена.

Пусть они ищут, пусть ищут еще, пусть непрестанно отодвигают пределы своего счастья, эти алхимики садоводства! Пусть назначают премии в шестьдесят и во сто тысяч флоринов тому, – кто разрешит их честолюбивые задачи! Я же, я нашел свой черный тюльпан и свою голубую георгину.

О несравненный цветок, мой вновь обретенный тюльпан, о аллегорическая георгина, туда бы, не правда ли, в ту прекрасную страну, столь безмятежную и мечтательную, туда бы уйти нам жить и цвести. Не была ли бы ты там, как рамой, окружена своим подобием и не могла ли бы созерцать себя, отражаясь, на языке мистиков, в своем собственном соответствии?

Мечты! Вечные мечты! и чем душа требовательнее и нежнее, тем дальше мечты уносят ее от возможного. Всякий человек носит в себе свою долю природного опиума, непрестанно выделяемую и возобновляемую; и от рождения до смерти много ли насчитаем мы часов, заполненных действительным наслаждением, удавшимся, сознательным действием? Будем ли мы когда-нибудь в ней жить, перенесемся ли когда-либо в эту картину, нарисованную моим духом, в эту картину, похожую на тебя?

Эти сокровища, эта мебель, эта роскошь, этот порядок, эти благоухания, эти волшебные цветы, это ты – сама! И это снова ты – эти большие реки и спокойные каналы. А эти плывущие по ним, нагруженные богатствами огромные корабли, откуда доносятся однообразные песни матросов, – это мои мысли, дремлющие или плавно колышащиеся на твоей груди. Ты тихо уводишь их в море Бесконечности, отражая глубины неба в прозрачности твоей прекрасной души, – а когда утомленные зыбью и нагруженные до краев богатствами Востока корабли возвращаются в родную гавань, это снова они, мои обогащенные мысли, из Бесконечности возвращаются к тебе.

XIX

Игрушка бедняка

Я хочу познакомить вас с одним невинным развлечением. Так мало забав, которые не были бы преступны!

Когда вы утром выйдете из дому с твердым намерением побродить по большим дорогам, не забудьте наполнить карманы небольшими грошовыми безделушками: плоским паяцем, приводимым в движение единственной ниткой, кузнецом, бьющим по наковальне, всадником с лошадью, хвост которой служит свистком, – и где бы вы их ни встретили, возле кабаков или у подножия деревьев, раздавайте свой запас незнакомым бедным детям. Вы увидите, как страшно широко раскроются их глаза. Сначала они не посмеют взять; они не поверят своему счастью. Потом их руки быстро вцепятся в подарок, и они умчатся от вас, как это делают кошки, убегающие прочь, чтобы съесть вдали от вас полученный кусок, ибо они научились не доверять человеку.

У дороги, за решеткой большого сада, в глубине которого сверкала белизна красивого замка, озаренного солнцем, стоял хорошенький свежий ребенок, одетый в нарядное летнее платьице.

Роскошь, беззаботность и привычное зрелище богатства делают этих детей такими прелестными, что кажется, будто они из другого теста, чем дети людей среднего достатка или дети бедноты.

Возле него валялась на траве великолепная игрушка, такая же румяная, как ее хозяин, лакированная, позолоченная, разодетая в пурпур и украшенная перьями и стеклянными блестками. Но ребенок не обращал внимания на свою любимую игрушку, и вот на что он смотрел.

По другую сторону решетки, на дороге, среди репейника и крапивы, стоял другой ребенок, оборванный, жалкий, выпачканный сажей, один из тех маленьких парий, в которых, однако, беспристрастный взгляд, очистив с них мысленно отвратительную ржавчину нищеты, открыл бы красоту, подобно тому как глаз знатока угадывает идеальное произведение живописи под каретным лаком.

Сквозь эту символическую перегородку, отделяющую два мира – большую дорогу и замок, бедный ребенок показывал богатому свою игрушку, которую последний рассматривал с жадным любопытством, как невиданную и редкостную диковину. Игрушка же эта, которую маленький замарашка всячески теребил, дергал и тряс в решетчатой коробке, – была живая крыса. Его родители, конечно из экономии, добыли ему игрушку прямо из самой жизни.

И оба ребенка братски улыбались друг другу, сверкая зубами равной белизны.

XX

Дары Фей

То было большое собрание Фей для распределения даров между всеми новорожденными, появившимися на свет за последние сутки.

Все эти древние и своенравные Сестры Судьбы, все эти причудливые Матери радости и скорби были очень различны: у одних был вид мрачный и нахмуренный, у других шаловливый и лукавый; одни – молодые и от века были молодыми; другие – старые и от века были старыми.

Сюда пришли и все отцы, веровавшие в Фей, каждый со своим новорожденным на руках.

Дары, Способности, Удачи, Непобедимые Обстоятельства были сложены возле трибунала, как награды на эстраде при их раздаче. Но что здесь было особенного, так это то, что Дары не являлись наградой за какое-нибудь усилие, а совершенно наоборот, – милостью, даруемой тому, кто еще не жил, милостью, могущей предопределить его судьбу и стать для него источником равно несчастья, как и счастья.

Бедные Феи были страшно заняты, ибо толпа просителей была велика, а мир, поставленный посредником между человеком и Богом, подвержен, подобно нам, ужасному закону Времени и его бесчисленного потомства – Дней, Часов, Минут и Секунд.

И в самом деле, Феи совсем сбились с ног, как министры в день приема или служащие ломбарда в день национального праздника, когда бывает разрешена безденежная выдача залогов. Я подозреваю даже, что они посматривали время от времени на стрелку часов с таким же нетерпением, как земные судьи, которые, заседая с утра, не могут удержаться от грез об обеде, о семье и о своих любезных туфлях. Если в сверхъестественном правосудии наблюдается некоторая доля торопливости и произвола, то не будем дивиться, что то же самое бывает подчас и в человеческих судах. Мы и сами оказались бы в этом случае неправедными судьями.

И действительно, этот день не обошелся без нескольких оплошностей, которые могли бы показаться странными, если бы мудрость, а не прихоть была отличительной и постоянной чертою Фей.

Так, способность притягивать к себе, как магнитом, богатство была присуждена единственному наследнику очень богатой семьи, который, не будучи нисколько одарен ни чувством милосердия, ни алчностью к самым ощутительным благам жизни, должен был почувствовать себя позднее в чрезвычайном замешательстве от своих миллионов. Точно так же любовь к Прекрасному и поэтическое Могущество даны были сыну совсем темного бедняка, каменщика по профессии, который не мог никоим образом ни помочь развитию способностей, ни удовлетворить потребности своего достойного сожаления отпрыска.

Я забыл сказать вам, что распределение даров в этих торжественных случаях не подлежит пересмотру и что ни от какого дара нельзя отказаться.

Все Феи поднялись, считая свою тяжелую работу оконченной, ибо уже не оставалось более ни одного подарка, ни одной милости, чтобы бросить всей этой человеческой мелюзге; как вдруг какой-то честный малый, по-видимому, мелкий торговец, вскочил с места и, схватившись за сотканное из многоцветных туманов платье ближайшей к нему Феи, вскричал:

«Сударыня! Вы меня забыли! А мой-то ребенок! Я вовсе не хочу уйти ни с чем!»

Фее было от чего прийти в смущение, ибо не оставалось более ничего. Однако она вовремя вспомнила об одном законе, хорошо известном, хотя редко применяемом в сверхъестественном мире, населенном всеми этими бесплотными божествами, друзьями человека, нередко вынужденными применяться к его страстям, – в мире Фей, Гномов, Саламандр, Сильфид, Сильфов, Русалок, Водяных и Ундин; – я говорю о законе, разрешающем Фее в подобном случае, то есть когда все жребии исчерпаны, даровать еще один дополнительный и совсем особенный жребий, если только у нее хватит соображения, чтобы создать его тут же.

И вот добрая Фея ответила с уверенностью, достойной ее сана: «Я даю твоему сыну… я даю ему… дар нравиться!»

«Нравиться?.. но как это нравиться?.. нравиться?.. почему же нравиться?..» – упрямо спрашивал лавочник, без сомнения, один из пошлых резонеров, неспособных возвыситься до логики Абсурда.

«А вот потому, потому!» – гневно возразила фея, повертываясь к нему спиной; и, присоединившись к своим удалявшимся подругам, она проговорила: «Каков этот заносчивый французик, хотящий все понять и, добившись для своего сына самого лучшего жребия, осмеливающийся еще задавать вопросы и оспаривать неоспоримое!»

XXI

Искушения, или Эрос, Плутос и Слава

Два великолепных Дьявола и столь же необычайная Дьяволица поднялись прошлой ночью по таинственной лестнице, которая служит Аду для его нападений на слабость спящих людей и для тайных сношений с ними. И они кичливо расположились передо мной, словно на эстраде. От всех трех исходило сернистое сияние и выделяло их на непроницаемом фоне ночи. Вид у них был столь гордый и полный сознания власти, что я сначала принял их всех трех за настоящих Богов.

Лицо первого Сатаны было неопределенного пола, и линии его тела являли изнеженность древних Вакхов. Его прекрасные томные глаза неопределенно темного цвета походили на фиалки, еще отягченные крупными слезами грозы, а полуоткрытые губы – на раскаленные курильницы, источавшие сладкое благоухание, и при каждом вздохе маленькие мускусные мошки, порхая вспыхивали от знойности его дыхания.

Вокруг его пурпурной туники, играя переливами, в виде пояса обвилась змея; приподняв голову, она томно обращала к нему свои глаза – два раскаленных угля. На этом живом поясе висели, чередуясь с флаконами, полными зловещих жидкостей, блестящие ножи и хирургические инструменты. В правой руке он держал другой флакон с красной светящейся жидкостью и следующей странной надписью: «Пейте, это кровь моя, превосходное укрепляющее средство»; а в левой у него была скрипка, без сомнения, чтобы воспевать свои радости и страдания и распространять в ночи шабаша заразу своего безумия.

На его изящных ногах влачилось несколько звеньев золотой разорванной цепи, и когда причиняемое ими стеснение вынуждало его опускать глаза в землю, он кичливо любовался ногтями своих ног, блестящими и гладкими, как тщательно отшлифованные драгоценные камни.

Он посмотрел на меня своими безутешными скорбными глазами, струившими предательское опьянение, и сказал певучим голосом: «Если ты хочешь, если хочешь, я сделаю тебя властителем душ, и живая материя будет тебе послушна в большей мере, чем может быть послушной ваятелю его глина; и ты познаешь непрестанно возрождающуюся радость выходить из границ себя самого, чтобы забываться в других, и привлекать к себе души других, чтобы сливать их со своею».

И я ответил ему: «Покорно благодарю! Мне нечего делать со всем этим хламом существ, стоящих, конечно, не больше, чем мое бедное Я. Хоть мне и стыдно бывает вспоминать, все же я ничего не хочу забыть, и если бы я даже не знал тебя, старое чудовище, то твои загадочные ножи, твои подозрительные флаконы, цепи, опутывающие твои ноги, все эти символы достаточно ясно говорят о неудобствах твоей дружбы. Оставь при себе твои дары».

У второго Дьявола не было ни этого одновременно трагического и улыбающегося вида, ни этих изящных вкрадчивых манер, ни этой нежной благоуханной красоты. Это был огромный мужчина с широким безглазым лицом; его грузное брюхо тяжело нависало на бедра, а позолоченная кожа, как бы татуированная, была вся разрисована множеством маленьких подвижных фигурок, изображавших многообразие мировой нищеты. Здесь были иссохшие человечки, добровольно повесившиеся за гвозде; здесь были маленькие, тощие, безобразные гномы, умоляющие глаза которых еще красноречивее взывали о подаянии, чем их дрожащие руки; были старые матери с недоносками, повисшими на их истощенных сосцах. Много там было еще и других.

Толстый Дьявол ударял кулаком по своему огромному животу, откуда раздавался тогда протяжный и гулкий звон металла, заканчивавшийся глухим стоном, слитым из бесчисленного множества человеческих голосов. И он хохотал, бесстыдно обнажая свои гнилые зубы, тем раскатистым глупым смехом, каким хохочут во всех странах света иные люди после слишком плотного обеда.

И этот сказал мне: «Я могу дать тебе то, чем достигается все, что стоит всего, что заменяет все». И он хлопнул себя по чудовищному животу, звонкое эхо которого послужило пояснением его грубой речи.

Я отвернулся с омерзением и ответил: «Я не нуждаюсь для моей радости ни в чьей нищете; и я не хочу богатства, отягченного печалью всех бедствий, изображенных на твоей коже, как на обоях!»

Что же касается Дьяволицы, то я солгал бы, утаив, что на первый взгляд я нашел в ней какое-то странное очарование. Я не сумею лучше определить его, как сравнив с прелестью увядающих красавиц, которые, однако, более не стареют и красота которых хранит в себе все пронизывающее обаяние руин. У нее был повелительный и вместе с тем вялый вид, а глаза ее, хотя обведенные синевой, таили приковывающую силу. Но что меня более всего поразило – это тайна ее голоса, в котором я Находил напоминания о самых восхитительных контральто, а также легкую хрипоту глоток, беспрерывно промываемых водкой.

«Хочешь ли узнать мое могущество? – сказала эта мнимая богиня своим чарующим и в то же время противоречивым голосом. – Так слушай!»

Она приложила к губам гигантскую трубу, разукрашенную, подобно деревенским флейтам, лентами с названиями газет всего мира, и прокричала в нее мое имя, которое прокатилось в пространстве с грохотом сотни тысяч громов и вернулось ко мне, повторенное эхом самой дальней планеты.

«Черт возьми! – воскликнул я, наполовину покоренный, – вот это-таки драгоценно!» Но когда я вгляделся внимательнее в мужеподобную обольстительницу, мне смутно показалось, что я уже знал ее раньше, видел, как она чокалась с кое-какими шутами из моих знакомых, и хриплый звук медной трубы донес до моих ушей воспоминание о какой-то продажной сплетнице.

И я ответил, собрав все свое презрение: «Уйди! Я не способен взять в жены любовницу иных людей, которых не хочу называть!»

Поистине я имел право гордиться таким мужественным отречением. Но, к несчастью, я проснулся, и все мои силы покинули меня. «В самом деле, – сказал я себе, – крепко же я должен был спать, чтобы выказать такую щепетильность. О! если бы они могли вернуться теперь, когда я не сплю, я не был бы уже так разборчив!»

И я стал громко призывать их, умоляя простить меня, предлагая им позорить меня, сколько будет нужно, чтобы заслужить их благоволение; но, очевидно, я жестоко оскорбил их, ибо они никогда более не возвращались.

XXII

Вечерний сумрак

День угасает. Великое успокоение наступает в бедных умах, истомленных дневным трудом; и их мысли окрашиваются теперь нежными и смутными оттенками сумерек.

А с вершины горы сквозь прозрачный вечерний туман доносится до моего балкона страшный рев от множества нестройных криков, превращаемых расстоянием в какую-то мрачную гармонию, похожую на гул морского прилива или пробуждающиеся бури.

Кто эти несчастные, кому вечер не приносит покоя и кто, подобно совам, принимает наступление ночи за призыв к шабашу? Это зловещее завывание доносится ко мне из темной гостиницы, приютившейся на горе; и вечером, куря и созерцая успокоение огромной долины, усеянной домами, каждое окошко которых говорит: «Здесь мир теперь! здесь семейная радость!» – всякий раз, как ветер подует с горы, я могу баюкать мою испуганную мысль этим подобием адских гармоний.

Сумерки возбуждают сумасшедших. Помню, у меня было два друга, которых делало совершенно больными наступление сумерек. Тогда один из них забывал все требования дружбы и вежливости и обходился с первым встречным, как дикарь. Я видел, как он однажды запустил в голову метрдотелю превосходным цыпленком, в котором ему почудился какой-то оскорбительный иероглиф. Вечер, предтеча углубленных наслаждений, отравлял ему самые сладостные вещи.

Другой, оскорбленный честолюбец, по мере того как день склонялся к закату, становился все более раздражительным, мрачным и придирчивым. Еще снисходительный и общительный в течение дня, вечером он делался безжалостным и его сумеречная мания яростно обрушивалась не только на других, но и на него самого.

Первый из них умер сумасшедшим, не узнавая больше ни жены, ни ребенка; второй таит в себе тревогу вечного недомогания, и, будь он даже осыпан всеми почестями, какие только могут дать республики и короли, я уверен, сумерки продолжали бы зажигать в нем жгучую жажду еще иных несуществующих почестей. Ночь, заливавшая своим мраком их разум, озаряет мой светом; и хотя нередко одна и та же причина порождает противоположные следствия, я всегда испытываю при этом как бы недоумение и тревогу.

О ночь! о прохлаждающий мрак! вы знаменуете для меня внутреннее празднество, вы – избавление от щемящей тоски! В одинокости равнин, в каменном лабиринте столицы мерцание звезд, вспышки фонарей – вы фейерверк богини Свободы!

Сумерки, о как вы сладостны и нежны! Розовые отблески, гаснущие на горизонте, словно агония дня, теснимого победоносным шествием ночи; огни канделябров, выделяющиеся темно-красными пятнами на последнем сиянии закатной славы; тяжелые завесы, надвигаемые невидимой рукой из глубин Востока, – все это отражает сложные чувства, борющиеся в сердце человека в торжественные часы его жизни.

Это напоминает еще причудливое платье танцовщицы, где сквозь прозрачный и темный газ просвечивает смягченный им блеск ослепительной юбки – словно мрак настоящего, пронизанный лучами прекрасного прошлого; а мерцающие серебром и золотом звезды, которыми оно усеяно, это – огни фантазии, загорающиеся ярко только на глубоком трауре Ночи.

XXIII

Одиночество

Один газетчик-филантроп говорит мне, что одиночество вредно для человека; и в подкрепление своей тезы, подобно всем неверующим, он приводит слова Отцов Церкви.

Я знаю, что Демон охотно посещает бесплодные места и что Дух убийства и похоти дивно разгорается в уединениях. Но возможно, что это одиночество опасно лишь для праздной и шаткой души, населяющей его своими страстями и химерами.

Конечно, какой-нибудь болтун, для которого нет высшего удовольствия, как говорить с высоты кафедры или трибуны, сильно рисковал бы впасть в буйное помешательство на острове Робинзона. Я не требую от моего газетчика мужественных доблестей Крузо, но пусть он и не произносит обвинительного приговора над теми, кто влюблен в одиночество и в тайну.

В нашем болтливом народе есть и такие личности, которые с меньшим возмущением пошли бы на смертную казнь, если бы им было позволено произнести с высоты эшафота пространную речь без опасения, что барабаны Сантера несвоевременно прервут их слова.

Мне не жаль их, ибо я догадываюсь, что их ораторские излияния доставляют им такое же наслаждение, какое другим – молчание и сосредоточенность; но я их презираю.

Но больше всего я хочу, чтобы мой проклятый газетчик предоставил мне наслаждаться, как мне угодно. «Неужели вы никогда не испытываете потребности разделить с кем-нибудь ваши наслаждения?» – сказал он, гнусавя, тоном настоящего проповедника. Полюбуйтесь хитрым завистником! Он знает, что я презираю его радости, и хочет втереться в мои, гнусный смутьян!

«Великое несчастие не мочь быть одному!..» – говорит где-то Лабрюйер, как бы желая пристыдить всех, что бегут искать забвения в толпе, очевидно, из страха, что не смогут вынести самих себя.

«Почти все наши несчастия происходят оттого, что мы не сумели остаться в своей комнате», – говорит другой мудрец, кажется, Паскаль, призывая таким образом в келью сосредоточенности всех этих безумцев, ищущих счастья в подвижности и в той проституции, которую я мог бы назвать братственной, если бы захотел говорить на прекрасном языке моего века.

XXIV

Замыслы

Он говорил сам себе, гуляя по большому пустынному парку: «Как прекрасна была бы она в придворном платье, сложном и пышном, спускаясь ясным вечером по мраморным ступеням дворца в сад с широкими лужайками и водоемами! Ибо у нее прирожденная осанка принцессы».

Позднее, проходя по улице, он остановился перед гравюрной лавкой и, увидя эстамп, изображающий тропический пейзаж, сказал себе: «Нет! не во дворце желал бы я обладать ее драгоценной жизнью. Мы не были бы там у себя. К тому же на этих испещренных золотом стенах не осталось бы места, чтобы повесить ее портрет; в этих торжественных галереях не найдется ни одного уютного уголка для тесной близости. Нет, решительно, вот где надо бы поселиться, чтобы взрастить мечту моей жизни».

И, разглядывая подробности гравюры, он продолжал мысленно: «На берегу моря прекрасная деревянная хижина, укрытая всеми этими странными деревьями с блестящей листвой, названия которых я позабыл… в воздухе опьяняющее неизъяснимое благоухание… в хижине сильный запах роз и мускуса… там дальше, за нашим маленьким владением, вершины мачт, покачиваемых зыбью… вокруг нас, за стенами комнаты, залитой просеянным через занавески розовым светом, убранной свежими циновками и пьянящими цветами, уставленной редкими сиденьями в стиле потругальского рококо из тяжелого темного дерева (где она покоилась бы такая тихая, овеваемая опахалом, куря табак с легкой примесью опиума!) там, позади, – щебетанье птиц, опьяненных светом, и стрекотанье маленьких негритянок… А ночью вторящий моим грезам, жалобный напев музыкальных деревьев, меланхолических филао! Да, поистине, вот та обстановка, которой я искал. Что мне делать с дворцом?»

Но, идя дальше по широкой улице, он заметил чистенькую гостиницу, из оживленного пестрыми ситцевыми занавесками окна которой выглядывали две смеющиеся головки. «Что за неисправимая бродяга моя мечта, – подумал он тотчас же, – если ей нужно искать так далеко то, что здесь, рядом со мной. Радость и счастье можно найти в первой встречной гостинице, в гостинице случая, столь обильной наслаждениями. Яркий огонь, блестящий фаянс, сносный ужин, крепкое вино и широкая постель с грубоватым, но свежим бельем; чего же лучше?»

И, возвращаясь к себе, в час, когда советы Мудрости не заглушены больше гулом наружной жизни, он сказал себе: «Я обладал сегодня в мечтах тремя жилищами и был равно счастлив во всех трех. Зачем же утруждать свое тело переменами места, раз моя душа странствует так свободно? И к чему осуществлять замыслы, раз сам замысел заключает в себе достаточное наслаждение?»

XXV

Прекрасная Доротея

Город изнемог под зноем отвесных и грозных лучей солнца; песок ослепителен, и море переливается отсветами. Оцепеневший мир в трусливом расслаблении предается послеобеденному сну, сну, похожему на род сладостной смерти, в которой спящий впивает на границе сна и яви блаженство своего уничтожения.

Между тем Доротея, сильная и гордая, как солнце, шествует по пустынной улице, единственно живая в этот час под необъятной лазурью, образуя на фоне света блестящее черное пятно.

Она подвигается, изнеженно покачивая стан, такой тонкий, на широких бедрах. Ее плотно облегающее платье светлого розового шелка резко выступает на мраке ее кожи и четко обрисовывает ее длинную талию, ее выгнутую спину и остроконечную грудь.

Красный зонтик, просеивая лучи, отбрасывает на ее темное лицо кровавые румяна своих отсветов.

Огромная тяжесть ее почти синих волос оттягивает назад ее изящную голову и придает ей какой-то торжествующий и ленивый вид. Тяжелые подвески чуть слышно лепечут на ее крошечных ушах.

По временам ветер с моря откидывает край ее развевающейся юбки и обнажает ее лоснящуюся блистательную ногу, а ее ступня, подобная ступням мраморных богинь, заточаемых Европою в своих музеях, оставляет свой точный отпечаток на тонком песке. Потому что Доротея такая невероятная кокетка, что страсть вызывать восхищение берет в ней верх над гордостью вольноотпущенницы, и она ходит босая, хотя и свободна.

Так выступает она, гармонически, жизнерадостная и улыбающаяся широкой улыбкой, словно видя где-то далеко в пространстве зеркало, отражающее ее поступь и ее красоту.

В час, когда даже собаки жалобно воют под укусами солнца, какая могущественная причина заставляет проходить ленивицу Доротею, прекрасную и холодную, как бронза?

Зачем покинула она свою маленькую кокетливую хижину, превращенную без особых расходов цветами и циновками в настоящий будуар, где она так любит расчесывать свои волосы, курить, заставляет обмахивать себя или смотрится в зеркало своих огромных опахал из перьев, в то время как море, бьющее в берег в ста шагах от нее, мощно монотонно вторит ее неясным грезам, а железный котелок, в котором варится рагу из крабов с рисом и шафраном, шлет ей из глубины двора свои возбуждающие ароматы?

Быть может, у нее свидание с каким-нибудь молодым офицером, прослышавшим где-то в далеких краях от товарищей о знаменитой Доротее? Наивное созданье, она непременно попросит его описать ей бал в Опере, она захочет узнать, можно ли прийти туда босой, как на воскресные пляски, на которых даже старые негритянки пьянеют и приходят в неистовство от восторга; и потом еще – правда ли, что парижские красавицы все лучше ее?

Все восхищаются Доротеею, все ее балуют, и она была бы совершенно счастлива, если бы ей не приходилось откладывать пиастр за пиастром, чтобы выкупить свою маленькую сестренку, которой минуло одиннадцать лет и которая стала уже взрослой и так хороша! И это, конечно, удастся доброй Доротее; ведь хозяин ребенка так жаден, слишком жаден, чтобы понять иную красоту, кроме красоты червонцев.

XXVI

Глаза бедняков

А! вы хотите знать, почему я вас ненавижу сегодня. Вам будет, конечно, труднее понять это, нежели мне объяснить вам; ибо вы, по-видимому, самый лучший образец женской непроницаемости, какой только можно встретить.

Мы провели вместе долгий день, показавшийся мне коротким. Мы обещали друг другу, что все мысли у нас будут общими и что две наши души станут отныне одной, – мечта, в которой, в конце концов, нет ничего оригинального; кроме разве того, что, будучи мечтой всех, она не была осуществлена никем.

Вечером, слегка утомившись, вы пожелали посидеть перед новым кафе на углу нового бульвара, еще загроможденного щебнем, но уже гордо выставлявшего напоказ свои недоделанные великолепия. Кафе блистало. Даже газ словно развертывал всю ревность первого выступления и освещал изо всей мочи ослепительной белизны стены, сверкающие поверхности зеркал, золото рам и карнизов, пажей с надутыми щеками, увлекаемых сворами собак, дам, улыбающихся соколу на их руке, нимф и богинь, несущих на голове плоды, пироги и дичь, Геб и Ганимедов, протягивающих маленькую амфору с сладким питьем, или украшенный султаном обелиск из разноцветного мороженого – словом, всю историю и мифологию, призванную к услугам обжорства.

Прямо против нас, на мостовой стоял человек лет сорока, с усталым лицом, с седеющей бородкой, придерживая одной рукой мальчугана и неся на другой маленькое существо, слишком слабое, чтобы ходить. Он исполнял обязанности няньки и вывел теперь своих детей подышать вечерним воздухом. Все были одеты в лохмотья. Лица всех трех были необыкновенно серьезны, и эти шесть глаз пристально и с одинаковым, но различно окрашенным их возрастами восхищением созерцали новое кафе.

Глаза отца говорили: «Как прекрасно! как прекрасно! подумаешь, что все золото этого бедного мира перенеслось на эти стены!» Глаза мальчугана говорили: «Как прекрасно! как прекрасно! но это дом, куда могут входить только люди не такие, как мы!» Глаза же малютки были слишком зачарованы, чтобы выражать что-либо иное, кроме радости, бессмысленной и глубокой.

В песнях говорится, что радость делает душу доброй и смягчает сердце. Слова песни оправдались на мне в этот вечер. Я не только был растроган этой семьею глаз, но мне было даже немного совестно за наши стаканы и графины, превышавшие размеры нашей жажды. Я перевел мои взоры на ваши, любовь моя, чтобы прочесть в них мою мысль; я погрузился в ваши глаза, столь прекрасные и полные столь странной нежности, в ваши зеленые глаза, обитаемые Капризом и вдохновляемые Луной, – как вдруг вы мне сказали: «Мне невыносимы эти люди с их широко раскрытыми, точно ворота, глазами! Не можете ли вы попросить хозяина кафе удалить их отсюда?»

Вот как трудно понимать друг друга, мой милый ангел, и как невозможна передача мысли даже между любящими друг друга людьми.

XXVII

Героическая смерть

Фанчулле был превосходный шут и чуть ли не один из друзей Государя. Но для лиц, обреченных своим положением на комическое, все серьезное обладает роковой притягательной силой; и хотя может показаться странным, чтобы идеи отечества и свободы деспотически овладели мозгом какого-нибудь комедианта, но в один прекрасный день Фанчулле вступил в заговор, составленный несколькими недовольными дворянами.

Везде найдутся благонамеренные лица, чтобы донести властям на этих желчных людей, замышляющих низложить властителей и перестроить общество, не спрашивая его согласия. Упомянутые дворяне, в их числе и Фанчулле, были задержаны и обречены на верную смерть.

Я охотно поверю, что Государь был почти огорчен, увидев среди мятежников своего любимого артиста. Этот Государь был ни хуже, ни лучше всякого другого; но крайняя чувствительность делала его во многих случаях жесточе и деспотичнее людей его сана. Страстно влюбленный в искусства и превосходный знаток их, он был поистине ненасытен в наслаждениях. Довольно равнодушный к людям и к нравственности и сам настоящий артист, он знал одного только опасного врага – скуку, и причудливые усилия, которые он употреблял, чтобы избежать или одолеть этого тирана вселенной, несомненно навлекли бы на него со стороны сурового историка эпитет «чудовища», если бы в его владения было дозволено писать о чем-либо ином, кроме того, что имело исключительной целью наслаждение – или удивление, одну из самых изысканных форм наслаждения. Великое несчастье этого Государя заключалось в том, что у него никогда не было достаточно обширной арены для его гения. Есть такие молодые Нероны, которые задыхаются в слишком тесных границах и самое имя и благие намерения которых останутся навсегда скрытыми для грядущих веков. Непредусмотрительное Провидение одарило этого Государя способностями, более значительными, чем его владения.

Внезапно разнесся слух, что властитель собирается помиловать всех заговорщиков; поводом для этого слуха послужило оповещение о грандиозном представлении, в котором Фанчулле должен был выступить в одной из своих главных и лучших ролей и на котором, как говорили, должны были присутствовать и осужденные дворяне; явный признак великодушных намерений оскорбленного Государя, добавляли поверхностные умы.

От человека столь естественно и сознательно эксцентричного можно было ожидать всего, даже, добродетели, даже милосердия, особенно если он мог надеяться извлечь из них какие-либо неожиданные наслаждения. Но для тех, кто, подобно мне, имел возможность проникнуть дальше в глубины этой пытливой и больной души, казалось бесконечно более вероятным, что Государю захотелось судить о степени сценических дарований человека, приговоренного к смерти. Он хотел воспользоваться случаем, чтобы произвести физиологический опыт существенной важности и проверить, насколько постоянные способности артиста могут быть видоизменяемы или искажены благодаря необычайному положению, в котором он находится; но было ли, помимо того, в его душе также и сколько-нибудь твердое намерение проявить милосердие? Это вопрос, который никогда не удалось осветить.

Наконец, великий день наступил; маленький двор развернул всю свою пышность, и трудно, не видев, представить себе все то великолепие, которое способен проявить привилегированный класс маленького государства с ограниченными средствами в случае настоящего торжества. А это торжество было вдвойне настоящим, – прежде всего, по волшебству развернутой роскоши, а затем и по тому моральному и таинственному интересу, который был с ним связан.

Сеньор Фанчулле особенно отличался в немых или немногословных ролях, которые бывали нередко самыми главными в этих феерических драмах, имеющих целью изобразить символически таинство жизни. Он вышел на сцену с непринужденной легкостью, что еще более укрепило благородных зрителей в их мысли о милосердии и прощении.

Когда говорят о каком-либо актере: «Вот хороший актер», то пользуются выражением, означающим, что в действующем лице все еще угадывается актер, то есть искусство, усилие, воля. Но если бы актер достиг по отношению к изображаемому им лицу того, чем были бы по отношению к общей и неуловимой идее красоты лучшие античные статуи, но чудодейственно одухотворенные, ходящие, видящие, то это был бы, конечно, исключительный и совершенно непредвиденный случай. Фанчулле являлся в этот вечер совершеннейшим воплощением идеи, которую невозможно было не признать живой, возможной, реальной.

Этот шут приходил и уходил, смеялся, плакал, корчился с немеркнущим сиянием вокруг головы, невидимым для всех, кроме меня, сиянием, в котором сочетались в странном единстве лучи Искусства и слава Мученичества. При помощи какого-то совсем особого дара Фанчулле вносил божественное и сверхъестественное даже в свои самые безумные шутовства. Перо мое дрожит, и слезы вновь переживаемого волнения подступают к глазам, когда я пытаюсь описать вам незабываемый вечер. Фанчулле доказал мне решительно, неопровержимо, что упоение Искусства более всякого другого способно завесить ужасы бездны, что гений может играть комедию на краю могилы, с радостью, мешающей ему видеть могилу, потерявшись в раю, исключавшем всякую мысль о могиле и разрушении.

Вся эта публика, как ни была она пресыщенна и пуста, скоро подпала под всемогущую власть артиста. Никто не думал более о смерти, о трауре и о казни. Каждый отдался без тревоги многообразным наслаждениям, какие доставляет созерцание живого и совершенного произведения искусства. Взрывы восторга и изумления неоднократно потрясали своды здания, подобно длительному громовому раскату. Сам Государь присоединялся в упоении к рукоплесканиям двора.

Однако для проницательного взгляда было ясно, что к его упоению примешивалось еще что-то иное. Чувствовал ли он себя побежденным в своем могуществе деспота? Униженным в своем искусстве наводить ужас на сердца и оцепенение на умы? Обманутым в своих надеждах и посрамленным в своих предвидениях? Такие предположения, точно не доказанные, но и не окончательно недоказуемые, мелькали в моем уме в то время, как я наблюдал за лицом Государя, к обычной бледности которого присоединялась все новая и новая бледность, подобно тому как новые слои снега ложатся на прежние. Губы его сжимались все плотнее, а глаза загорались внутренним огнем, подобным огню зависти и затаенной злобы, даже когда он демонстративно аплодировал талантам своего старого друга, этого странного шута, так отлично вышучивавшего смерть. Одно мгновение я видел, как Его Высочество наклонился к стоявшему за ним пажу и сказал ему что-то на ухо. Шаловливое лицо прелестного мальчика озарилось улыбкой, потом он быстро покинул ложу Государя, как бы спеша исполнить неотложное поручение.

Несколько минут спустя резкий продолжительный свист прервал Фанчулле в одно из его лучших мгновений, раздирая одновременно и слух, и сердце. А с того места залы, откуда раздалось это неожиданное порицание, какой-то ребенок бросился бежать в коридор, заглушая свой хохот.

Фанчулле, потрясенный, пробужденный от своей грезы, сначала закрыл глаза, но почти тотчас же снова раскрыл их, неестественно расширенные, затем открыл рот, как бы судорожно втягивая воздух, слегка качнулся вперед, потом назад и упал мертвым на подмостки.

Этот свист, быстрый, как взмах меча, обманул ли он на самом деле расчет палача? Предвидел ли Государь заранее всю убийственную силу своей выдумки? Позволительно сомневаться в этом. Пожалел ли он о своем милом, неподражаемом Фанчулле? Приятно и справедливо было бы этому верить.

Преступные дворяне в последний раз насладились зрелищем комедии. В ту же ночь они были вычеркнуты из жизни.

С этих пор много мимов, оцененных по заслугам в различных странах, приезжали играть перед Двором, но ни один из них не мог ни воскресить чудесных дарований Фанчулле, ни возвыситься до равных с ним милостей.

XXVIII

Фальшивая монета

Когда мы отошли от табачной лавки, мой приятель произвел тщательный разбор своих денег; в левый карман жилета он опустил несколько мелких золотых монет, в правый – несколько мелких серебряных, в левый карман брюк – множество тяжелых су и, наконец, в правый – серебряную двухфранковую монету, которую он предварительно осмотрел с особенным вниманием.

«Странное и мелочное распределение!» – сказал я про себя.

Мы встретили нищего, который протянул нам, дрожа, свою шапку. Я не знаю ничего более волнующего, чем немое красноречие этих молящих глаз, в которых для всякого чуткого и умеющего читать в них человека заключено одновременно столько смирения и столько укоризны. В них есть для него что-то, напоминающее ту глубину сложного чувства, которая отражается в слезящихся глазах собаки, когда ее бьют.

Милостыня моего приятеля оказалась значительнее моей, и я сказал ему: «Вы правы: после удовольствия самому испытать удивление нет большего наслаждения, как вызвать это чувство в другом». «Это была фальшивая монета», – спокойно ответил он мне, как бы оправдываясь в своей щедрости.

Но в моем несчастном мозгу, неизменно занятом исканием вчерашнего дня (какой утомительной способностью одарила меня природа!), мгновенно возникла мысль, что подобное поведение моего приятеля не могло быть ничем оправдано, кроме желания создать событие в жизни этого бедняка или узнать все возможные последствия, пагубные или иные, какие может породить фальшивая монета в руках нищего. Не разменяется ли она на настоящие деньги? Или, пожалуй, доведет его до тюрьмы. Какой-нибудь кабатчик, например, или булочник задержит его, быть может, в качестве производителя или сбытчика фальшивых монет. Возможно также, что в руках какого-нибудь маленького спекулянта она окажется источником богатства на несколько дней. Так продолжала работать моя фантазия, наделяя крыльями ум моего приятеля и делая все возможные выводы из всех возможных гипотез.

Но он вдруг грубо прервал мои мечтания, повторив мои собственные слова: «Да, вы правы: нет лучшего удовольствия, как удивить человека, дав ему больше, чем он ожидал».

Я взглянул ему прямо в глаза и ужаснулся, увидав, что они светились неоспоримым чистосердечием. Мне стало тогда ясно, что он хотел совершить одновременно и доброе дело, и выгодную сделку: приобрести и сорок су, и сердце Бога, попасть в рай без больших издержек, наконец, получить даром право на звание доброго человека. Я, пожалуй, почти простил бы ему желание преступного наслаждения, на которое я только что считал его способным; я нашел бы любопытным, необычайным, что он занимается мороченьем бедняков, но я никогда не прощу ему нелепости его расчета. Всегда непростительно быть злым, но есть некоторая заслуга в сознании за собой этого качества, а самый непоправимый порок – это делать зло по глупости.

XXIX

Великодушный игрок

Проходя вчера по толпе по бульвару, я ощутил легкое прикосновение таинственного Существа, с которым я всегда желал знакомства и которое тотчас же узнал, хотя никогда его раньше не видел. Без сомнения, у него было относительно меня подобное же желание, так как, проходя мимо, он знаменательно подмигнул мне, на что я поспешил послушно отозваться. Я пошел за ним, стараясь не упускать его из виду, и скоро мы спустились в какое-то ярко освещенное подземное помещение, сверкавшее такою роскошью, о которой ни одно из надземных жилищ Парижа не могло дать даже отдаленного представления. Мне показалось весьма странным, что, проходя столько раз мимо этого обольстительного притона, я мог не заметить его входа. В нем царила изысканная, хотя и пьянящая атмосфера, заставлявшая почти мгновенно забыть все докучные ужасы жизни; каждый вдыхал здесь мрачное блаженство, подобное тому, какое должны были испытывать лотофаги, когда, высадившись на волшебный остров, озаренный светом незаходящего дня, они почувствовали, как под усыпляющий звон певучих водопадов в их душе пробуждалось желание никогда не видеть более ни свой домашний очаг, ни жен, ни детей и никогда более не подниматься на высокие хребты морских валов.

Там были странные лица мужчин и женщин, отмеченные знаком роковой красоты, и мне казалось, что я их уже видел в какие-то времена и в каких-то странах, но не мог точно вспомнить, в каких; они внушали мне скорее братскую симпатию, чем страх, возникающий обычно при виде неизвестного. Если бы я попытался определить как-нибудь странное выражение их взглядов, то я бы сказал, что никогда не видел глаз, более ярко горящих отвращением к скуке и неумирающим желанием чувствовать себя участником жизни.

Садясь за стол, мы были уже с моим спутником старыми и добрыми друзьями. Мы ели, мы пили без меры всевозможные удивительные вина, и, что не менее удивительно, через несколько часов мне казалось, что я был не менее трезв, чем он. Между тем мы прерывали в разные сроки наши частые возлияния ради игры, этого сверхчеловеческого удовольствия, и я должен сказать, что, ставя с ним на одну карту, я проиграл свою душу с поистине геройской беспечностью и легкомыслием. Душа – вещь столь неосязаемая, столь часто бесполезная, а иной раз и стеснительная, что я испытал при этой утрате меньшее волнение, чем если бы обронил на прогулке свою визитную карточку.

Мы выкурили не спеша несколько сигар, ни с чем не сравнимый вкус и аромат которых будили в душе тоску по неведомым странам и радостям; и, опьяненный всеми этими наслаждениями, я схватил наполненный до краев бокал и в порыве фамильярности, не бывшей ему, по-видимому, неприятной, осмелился воскликнуть: «За ваше бессмертное здоровье, старый Козел!»

Мы беседовали также о вселенной, о ее сотворении и грядущем разрушении; о великой идее века, то есть о прогрессе и способности совершенствования, и вообще обо всех формах человеческого самообольщения. По этому вопросу Его Светлость был неистощим на легкие и неотразимые шутки, причем он выражался с такой приятностью и произносил самые забавные вещи с таким спокойствием, какого я не встречал ни у одного из самых знаменитых говорунов человечества. Он разъяснил мне нелепость различных философских систем, властвовавших доселе над умами людей, и соблаговолил даже доверить мне несколько основных положений, пользование и владение которыми я не считаю возможным разделить с кем бы то ни было. Он нимало не сетовал на дурную славу, которой он пользуется во всех частях света, убеждал меня, что сам он – лицо более всех заинтересованное в разрушении суеверия, и признался мне, что он испугался за свою власть только единственный раз, а именно в тот день, когда ему довелось услышать, как один проповедник, более тонкий, чем его собратья, воскликнул с кафедры: «Дорогие братья, когда будут превозносить перед вами успехи просвещения, то не забывайте, что лучшей уловкой Дьявола было бы убедить вас в том, что его не существует».

Воспоминание об этом знаменитом ораторе естественно привело нас к вопросу об академиях, и мой странный собеседник заявил мне, что он много раз не гнушался направлять перо, речь и совесть педагогов и что он почти всегда присутствует лично, хотя и невидимо, на всех академических заседаниях.

Ободренный столькими проявлениями благосклонности, я спросил у него новостей о Боге: не виделся ли он с ним последнее время? Он ответил мне с беспечностью, в которой сквозила известная грусть: «Мы раскланиваемся при встрече, как два старых джентльмена, у которых, однако, врожденная вежливость не в состоянии вполне заглушить память о старинной вражде».

Едва ли Его Светлость давал когда-либо простому смертному столь продолжительную аудиенцию, и я боялся злоупотреблять его добротою. Наконец, когда холодная заря заглянула в побелевшие окна, эта славная личность, воспетая столькими поэтами и пользовавшаяся услугами стольких философов, которые трудились ей во славу, сами того не зная, сказала мне: «Я хочу оставить вам о себе добрую память и доказать вам, что и я, о ком говорят столько дурного, бываю иногда добрым малым, говоря вашим простонародным языком. Чтобы вознаградить вас за непоправимую утрату вашей души, я даю вам ту ставку, которую вы бы выиграли, если бы счастье было на вашей стороне; я говорю о возможности побеждать и облегчать в течение всей вашей жизни этот страшный недуг Скуки, источник всех ваших болезней и всех ваших жалких успехов. Никогда у вас не явится желания, которое бы я не помог вам осуществить; вы будете властвовать над вашими грубыми собратьями; вы будете окружены лестью и даже поклонением; серебро, золото, алмазы, сказочные дворцы будут сами отыскивать вас и просить принять их без всякого усилия с вашей стороны; вы будете покидать отечество и менять страну так часто, как вам это подскажет ваша фантазия; вы будете упиваться сладострастием, не зная пресыщения, в прекрасных краях, где всегда тепло и где женщины благоухают, как цветы, и так далее и так далее…» – прибавил он, поднимаясь и отпуская меня с доброй улыбкой.

Если бы не опасение унизить себя перед столь многолюдным собранием, я бы охотно бросился к ногам этого великодушного игрока, чтобы отблагодарить его за Неслыханную щедрость. Но мало-помалу после того, как я его покинул, неисцелимое недоверие вернулось в мою грудь: я не смел более верить такому огромному счастью и, ложась спать и все еще по старой глупой привычке творя свою молитву, повторял в полусне: «Боже мой, Господи, Боже мой, сделай так, чтобы Дьявол сдержал свое слово».

XXX

Веревка

Эдуарду Мане

Иллюзии, говорил мне мой друг, может быть, так же бесчисленны, как и отношение людей друг к другу или к вещам. И когда иллюзия исчезает, то есть когда мы видим существо или факт таким, как он существует вне нас, мы испытываем странное чувство, сложенное наполовину из сожаления об исчезнувшем призраке, наполовину из приятного изумления перед новостью, перед реальным фактом. Если существует явление очевидное, обыденное, всегда равное себе и в природе которого нельзя ошибиться, так это материнская любовь. Так же трудно представить себе мать без материнской любви, как свет без теплоты; и не законно ли поэтому относить на счет этой любви все поступки и слова матери, касающиеся ее ребенка? Однако послушайте эту небольшую историю, где я был странным образом введен в заблуждение самой естественной иллюзией.

Моя профессия художника заставляет меня внимательно вглядываться в лица, в выражения встречающихся на моем пути людей, а вы знаете, какую радость извлекаем мы из этой способности, делающей жизнь в наших глазах более оживленной и полной смысла, чем у других людей. В отдаленном квартале, где я живу и где строения до сих пор разделены широкими поросшими травой пустырями, я часто встречал ребенка, знойное и шаловливое личико которого пленило меня с первого взгляда среди других детских лиц. Он позировал мне не раз, и я превращал его то в цыганенка, то в ангела, то в мифологического Амура. Я заставлял его держать то скрипку бродячего музыканта, то Факел Эрота, то носить Терновый Венец и Гвозди Распятия. Проказы этого мальчугана доставляли мне такое живое удовольствие, что я однажды упросил его родителей, людей бедных, уступить его мне, обещая хорошо одевать его, давать немного денег и не налагать на него никакой работы, кроме чистки кистей и исполнения моих поручений. Отмытый, мальчуган стал прелестен, и жизнь у меня казалась ему раем сравнительно с той, которую ему пришлось бы терпеть в отцовской конуре.

Я должен, однако, сказать, что этот маленький человечек удивлял меня не раз странными приступами преждевременной тоски и что он скоро проявил чрезмерное пристрастье к сладостям и к ликерам. Убедившись однажды, что, несмотря на мои многочисленные предупреждения, он учинил еще новое воровство в том же роде, я пригрозил ему отослать его обратно к родителям. Затем я вышел, и дела задержали меня довольно долго в отсутствии.

Каковы же были мой ужас и мое изумление, когда по возвращении домой первое, что мне бросилось в глаза, был мой мальчуган, шаловливый спутник моей жизни, висевший на дверце вот этого шкафа! Его ноги почти касались пола; стул, который он, очевидно, оттолкнул ногой, валялся рядом; голова судорожно пригнулась к плечу, распухшее лицо и широко раскрытые, с ужасающей неподвижностью смотревшие глаза произвели на меня сначала обманчивое впечатление жизни. Снять его с петли было не таким легким делом, как вы можете подумать. Он уже сильно окоченел, и я испытывал неизъяснимое отвращение к тому, чтобы дать ему грубо упасть прямо на пол. Приходилось одной рукой поддерживать его тело, а другой перерезать веревку. Но и этим еще не все было сделано; маленький злодей воспользовался очень тонкой бечевкой, которая глубоко врезалась в тело, и теперь, чтобы освободить его шею, нужно было тонкими ножницами нащупать бечевку в глубине между двух вздувшихся складок.

Я забыл вам сказать, что я звал громко на помощь, но все мои соседи отказали мне в ней, верные в этом отношении обычаю цивилизованных людей: никогда почему-то не вмешиваться в дела повешенных. Наконец, прибыл доктор, который и объявил, что ребенок уже несколько часов как умер. Когда, позднее, нам пришлось его раздевать для погребения, то трупное окоченение тела было таково, что, потеряв надежду согнуть его члены, мы были принуждены разрывать и разрезать одежды, чтобы снять их с него.

Полицейский, которому я, естественно, должен был заявить о происшествии, посмотрел на меня искоса и сказал: «Дело темное!» – движимый, вероятно, застарелым стремлением и должностной привычкой нагонять на всякий случай страх на правых и виновных.

Оставалось выполнить последнюю обязанность, одна мысль о которой приводила меня в ужас и содрогание: нужно было известить родителей. Ноги отказывались вести меня к ним. Наконец, я собрался с духом. Но, к моему большому удивлению, мать осталась невозмутимой, и ни одна слеза не просочилась из ее глаз. Я приписал эту странность тому ужасу, который она должна была испытывать, и мне пришло на память известное суждение: «Самая страшная скорбь – немая». Что же касается отца, то он только произнес с полутупым, полузадумчивым видом: «В конце концов, так-то оно, быть может, и лучше; все равно он кончил бы плохо!»

Тем временем тело лежало у меня на диване, и я был занят, с помощью служанки, последними приготовлениями, как вдруг мать ребенка вошла в мою мастерскую. Она хотела, по ее словам, взглянуть на труп сына. Право, я не мог помешать ей упиться своим горем и отказать ей в этом последнем и мрачном утешении. Затем она попросила меня показать ей то место, где повесился ее ребенок. «О, нет, сударыня, – ответил я, – это причинило бы вам страдание». И непроизвольно мои глаза обратились к роковому шкафу. С отвращением, к которому примешивались ужас и гнев, я заметил, что в дверце еще оставался торчать гвоздь с длинным болтавшимся на нем концом веревки. Я бросился, чтобы сорвать эти последние следы несчастья, и уже готов был их выкинуть за окно, как несчастная женщина схватила меня за руку и сказала мне голосом, против которого нельзя было устоять: «О, оставьте мне это! прошу вас! умоляю вас!» Очевидно, она так обезумела от отчаянья, подумалось мне, что теперь прониклась нежностью даже к тому, что послужило орудием смерти ее сына, и захотела сохранить это как страшную и дорогую святыню. И она завладела гвоздем и веревкой.

Наконец-то! Наконец, все было окончено. Мне оставалось только снова приняться за свою работу с еще большим жаром, чем прежде, чтобы мало-помалу отогнать от себя маленького покойника, который забился в складки моего мозга и призрак которого утомлял меня своими огромными, неподвижными глазами. Однако на другой день я получил целую пачку писем: одни были от жильцов моего дома, другие – из соседних домов; одно с первого этажа; другое со второго; третье с третьего, и так далее; одни в полушутливом тоне, как бы стараясь прикрыть напускною шутливостью искренность просьбы; другие грубо наглые и безграмотные; но все клонились к одной и той же цели, а именно получить от меня кусок роковой и приносящей счастье веревки. Среди подписей, должен сознаться, больше было женских, чем мужских; но не все они, поверьте, принадлежали людям низшего и грубого класса. Я сохранил эти письма.

И тогда внезапный свет пролился в мой мозг, и я понял, почему мать так добивалась от меня этой бечевки и в какой торговле она надеялась найти утешение.

XXXI

Призвания

В прекрасном саду, где, казалось, радостно медлили лучи осеннего солнца под небом, уже зеленоватым, по которому плыли, подобно блуждающим материкам, золотые облака, четверо красивых детей, четыре мальчика, утомившихся, очевидно, игрою, болтали друг с другом.

Один говорил: «Вчера меня водили в театр. Там, в больших и печальных дворцах, в глубине которых виднеются море и небо, мужчины и женщины, тоже серьезные и печальные, но гораздо более красивые и нарядные, чем те, которых мы видим повсюду, говорят певучими голосами. Они грозят, умоляют, предаются отчаянью и часто подносят руку к заткнутому у них за пояс кинжалу. Ах, это очень красиво. Женщины там гораздо красивее и выше ростом тех, какие приходят к нам в гости дома, и хотя они кажутся строгими с их большими впалыми глазами и пылающими щеками, нельзя не полюбить их. Делается страшно, хочется плакать и все-таки бываешь доволен… А потом, что еще страннее, это возбуждает желание быть так же одетым, делать и говорить то же самое и таким же голосом…»

Один из четырех мальчиков, который уже несколько мгновений не слушал рассказа товарища и пристально вглядывался в какую-то точку на небе, вдруг сказал: «Смотрите, смотрите туда… Видите вы его? Он сидит вон там на маленьком одиноком облачке, на том облачке огненного цвета, которое тихо плывет. Он тоже, как будто, смотрит на нас».

«Да кто же?» – спросили другие.

«Бог, – ответил он тоном полной убежденности. – Ах! Он уже теперь далеко; сейчас вы уже не сможете его больше видеть. Он, наверное, путешествует, чтобы посетить все страны. Вот смотрите, он сейчас пройдет за этим рядом деревьев, там, почти на горизонте… а теперь он опускается на колокольню… Ах, его уже больше не видно». И ребенок долго стоял, повернувшись в ту сторону, вперя в черту, разлучающую землю от неба, пристальный взгляд, в котором светилось неизъяснимое выражение экстаза и сожаления.

«Ну не глуп ли он с этим своим Господом Богом, который видим только ему одному? – сказал третий мальчик, вся фигурка которого была отмечена особой живостью и жизненностью. – Вот я так вам расскажу, как со мной случилось кое-что такое, чего с вами никогда не бывало и что будет поинтереснее вашего театра и облаков… Несколько дней тому назад мои родители взяли меня с собой в путешествие, и так как в гостинице, где мы остановились, не хватило на всех нас кроватей, то было решено, что я лягу спать на одной кровати с моей няней». Он подозвал товарищей поближе к себе и продолжал, понизив голос: «Это так странно, знаете ли, когда лежишь в одной постели с своей няней, в темноте. Я не спал и забавлялся тем, пока она спала, что проводил рукою по ее рукам, шее и плечам. Руки и шея у нее гораздо полнее, чем у всех других женщин, и кожа на них так нежна, так нежна, будто почтовая или шелковая бумага. Мне это было так приятно, что я бы долго еще продолжал это делать, если бы мне не стало страшно, – сначала страшно, что я ее разбужу, а потом еще чего-то страшно, не знаю чего. Потом я зарыл голову в ее волосы, падавшие ей на спину и густые как грива, и они пахли так же хорошо, уверяю вас, как цветы в саду, вот сейчас. Попробуйте, когда будет можно, сделать то же, что и я, и вы увидите!»

Глаза юного автора этого необычайного откровения были широко раскрыты во время рассказа как бы от изумления перед тем, что он все еще продолжал испытывать; а лучи заходящего солнца, пронизывая его всклоченные рыжие кудри, зажигали в них как бы сернистый ореол страсти. Легко было угадать, что этот не станет тратить жизнь на искание Божества в облаках и что он нередко будет находить его в ином.

Наконец, четвертый сказал: «Вы знаете, что мне невесело живется дома; меня никогда не водят в театр, мой опекун слишком скуп; Богу мало дела до меня и до моей скуки, и у меня нет красивой няни, чтобы нежиться с ней. Мне часто казалось, что для меня было бы счастьем идти все прямо перед собой, сам не зная куда, и чтобы никто о том не беспокоился, и видеть все новые и новые страны. Мне никогда нигде не бывает хорошо, и всегда кажется, что мне будет лучше в другом месте, чем где я нахожусь. Так вот, на последней ярмарке в соседнем селе я видел трех людей, живущих так, как я хотел бы жить. Вы все не обратили на них внимания. Они были высокого роста, почти черные и страшно гордые, хотя и в лохмотьях, и с таким видом, точно они ни в ком не нуждаются. Их большие глаза, очень темные, стали совсем блестящими, когда они заиграли, а музыка их была такая удивительная, что, слыша ее, хочется то плакать, то плясать и плакать вместе, и становишься как бы сумасшедшим, если слушать ее слишком долго. Один, влача смычком по скрипке, казалось, рассказывал о каком-то горе, а другой, заставляя свой молоточек прыгать по струнам маленького фортепиано, подвешенного на ремне к его шее, словно насмехался над жалобой своего товарища, между тем как третий время от времени с необыкновенной силой ударял по цимбалам. Они были так довольны собой, что продолжали свою музыку дикарей даже после того, как толпа уже разошлась. Наконец, они подобрали свои гроши, взвалили на спины поклажу и ушли. Желая знать, где они жили, я шел за ними издали до лесной опушки, где только и понял, что они не жили нигде.

Тогда один из них сказал: «Не разбить ли палатку?»

«Нет, – отвечал другой, – ночь так хороша».

А третий говорил, считая выручку: «Эти люди не чувствуют музыки, а их женщины пляшут, точно медведи. К счастью, меньше чем через месяц мы будем в Австрии, где встретим более приятный народ».

«А не направиться ли нам лучше в Испанию? Вот уж время подходит к осени; уйдем от дождей и будем промачивать разве одни наши глотки», – проговорил один из двух его товарищей.

Я запомнил все, как вы видите. Затем они выпили каждый по чарке водки и заснули, лицом к звездам. Мне сначала захотелось попросить их взять меня с собой и научить играть на их инструментах; но я не посмел, наверное потому, что всегда бывает очень трудно на что-нибудь решиться, и еще потому, что я боялся, как бы меня не захватили прежде, чем я буду за пределами Франции».

Рассеянный вид трех других товарищей навел меня на мысль, что этот ребенок был уже непонятым существом. Я внимательно взглянул на него: в его глазах и на его лбу было что-то преждевременно роковое, обычно отдаляющее сочувствие людей, но пробудившее почему-то до такой степени мое, что у меня мелькнула на мгновение странная мысль: не могло ли у меня быть брата, о котором я не знал до сих пор.

Солнце зашло. Настала торжественная ночь. Дети расстались, каждый пошел своим путем, незримо для себя, в зависимости от обстоятельств и случайностей, создавать свое будущее, соблазнять своих ближних и тяготеть к славе или к бесчестию.

XXXII

Тирс

Ференцу Листу

Что такое тирс? В моральном и поэтическом смысле это – священная эмблема в руках жрецов и жриц, славящая божество, которого они истолкователи и служители. Но физически это – не более как палка, простая палка, увитый хмелем шест или жердь, оплетенная виноградной лозою, сухая, жесткая и прямая. Вокруг этой палки, в прихотливых извивах играют и резвятся стебли и цветы, стебли – изгибаясь и убегая, цветы – склоняясь, подобно колокольчикам или опрокинутым чашам. Удивительное великолепие льется из этого сплетения линий и красок – то нежных, то ярких. Не кажется ли, что изогнутые и спиральные линии словно ластятся к прямой и пляшут вокруг нее в немом обожании? Не кажется ли, что все эти нежные венчики, все эти чашечки – взрывы благоуханий и красок, исполняют вокруг иератического жезла мистическое фанданго? И, однако, какой же безрассудный смертный дерзнет решать, цветы ли и виноградные лозы созданы для жезла или же самый жезл только предлог, чтобы развернуть красоту виноградных лоз и цветов?

Тирс – это образ Вашей изумительной двойственности, могущественный и чтимый учитель, дорогой Вакхант таинственной и страстной Красоты. Никогда еще нимфа, исступленная от чар непобедимого Вакха, не потрясала тирсом над головой своих обезумевших подруг с таким своеволием и буйством, с каким Вы властвуете Вашим гением над сердцами Ваших собратий. Жезл – это Ваша воля, прямая, твердая и непоколебимая; цветы – это Ваша фантазия, обвивающаяся вокруг воли; это – женское начало, исполняющее вокруг мужского свои восхитительные пируэты. Прямая линия и линия арабеска – замысел и выражение, непреклонность воли, извилистость слова, единство цели, разнообразие средств, всемогущая и нераздельная амальгама гениальности – какой аналитик найдет в себе гнусную смелость разделить и разлучить вас?

Дорогой Лист, сквозь туманы, через реки и города, где рояли поют Вашу славу, где типографские станки переводят нам Вашу мудрость, где бы Вы ни были, среди блеска ли Вечного города или в туманных, мечтательных странах, которые утешает Гамбринус, создавая ли песни или невыразимой печали или поверяя бумаге Ваши заоблачные раздумья, о певец вечного Наслаждения и вечной Тоски, философ, поэт и артист, – в бессмертии приветствую Вас.

XXXIII

Опьяняйтесь

Всегда надо быть пьяным. В этом все, это единственная задача. Чтобы не чувствовать ужасной тяжести Времени, которая сокрушает ваши печали и пригибает вас к земле, надо опьяняться без устали. Но чем же? Вином, поэзией или добродетелью, чем угодно. Но опьяняйтесь.

И если когда-нибудь, на ступенях ли дворца, на зеленой ли траве оврага или в угрюмом одиночестве вашей комнаты вы почувствуете, очнувшись, что ваше опьянение слабеет или уже исчезло, спросите тогда у ветра, у волны, у звезды, у птицы, у часов на башне, у всего, что бежит, у всего, что стонет, у всего, что катится, у всего, что поет, у всего, что говорит, спросите, который час; и ветер, волна, звезда, птица, часы на башне ответят вам: «Час опьянения! Чтобы не быть рабами, которых терзает Время, опьяняйтесь, опьяняйтесь непрерывно! Вином, поэзией или добродетелью, чем угодно».

XXXIV

Уже!

Сто раз уже вылетало солнце, то лучезарное, то затуманенное, из этого необъятного водоема моря с еле различимыми краями; сто раз оно уже снова погружалось, то искрясь, то хмурясь, в свою необъятную вечернюю купель. Множество дней уже могли мы созерцать другую сторону небосвода и разбирать небесный алфавит антиподов. И все пассажиры ворчали и стонали. Казалось, приближение земли приводило их в исступление. «Когда же, наконец, – говорили они, – перестанем мы вкушать сон под качку валов, под рев ветра, храпящего громче нас? Когда же мы снова получим возможность переваривать обед, сидя в неподвижном кресле?»

Были такие, которые думали о своем очаге, сожалели о своих неверных и хмурых женах и о своем крикливом потомстве. Все были до такой степени помешаны на образе отсутствовавшей земли, что, казалось, поели бы травы с большим восторгом, чем животные.

Наконец, был возвещен берег; и мы увидели, приближаясь, что это была роскошная, ослепительная страна. Музыка жизни, казалось, в смутном ропоте долетала оттуда, а с берегов, богатых разнообразною зеленью, разносилось на несколько миль восхитительное благоухание цветов и плодов.

Тотчас же каждый повеселел, каждый отрекся от своего дурного расположения духа. Все ссоры были забыты, взаимные обиды прощены; условленные дуэли вычеркнуты из памяти, и всякое озлобление рассеялось как дым.

Один я был печален, непостижимо печален. Подобно жрецу, у которого отнимали его божество, я не мог без мучительной горечи оторваться от этого моря, столь чудовищно обольстительного, от этого моря, столь бесконечно разнообразного в его ужасающей простоте, моря, казалось, вмещавшего в себя и выдававшего в своих играх, в своих движениях, в своих гневах и улыбках настроения, муки и экстазы всех душ, которые жили, живут и будут жить.

И, прощаясь с этой несравненной красотою, я чувствовал себя смертельно подавленным; и когда все мои спутники восклицали: «Наконец-то!» – я мог только крикнуть: «Уже!»

А между тем это была земля, с ее шумами, ее страстями, ее удобствами, ее празднествами; это была земля, богатая и великолепная, полная обещаний, посылавшая нам таинственное благоухание роз и мускуса, земля, откуда во влюбленном ропоте долетала до нас музыка жизни.

XXXV

Окна

Кто глядит снаружи в открытое окно, никогда не увидит там всего того, что видит тот, кто смотрит сквозь закрытое окно. Нет ничего глубже, таинственнее, плодотворнее, мрачнее и ослепительнее окна, освещенного изнутри свечой. То, что можно видеть на солнце, всегда гораздо менее интересно, чем то, что творится за оконным стеклом. За этой чертой или освещенной дырой живет жизнь, грезит жизнь, страдает жизнь.

Над волнами крыш я вижу в окне пожилую женщину, бедную, уже в морщинах, всегда над чем-то склоненную и никогда не выходящую из дому. По ее лицу, одежде, движениям, по неуловимым мелочам я воссоздал историю этой женщины или, точнее, ее легенду, и я рассказываю ее сам себе и плачу.

Если бы на ее месте был бедный старик, я так же легко воссоздал бы и его историю.

И я ложусь спать, гордый тем, что я жил и страдал в других.

Быть может, вы скажете мне: «Уверен ли ты в том, что твоя легенда правдива?» Какое мне дело до того, чем может оказаться действительность вне меня, если она помогла мне жить и чувствовать, что я есмь и что я такое?

XXXVI

Желание изобразить

Несчастен, быть может, человек, но счастлив художник, кого разрывает желание.

Я сгораю желанием изобразить в красках ту, что мне являлась так редко и скрывалась так быстро, подобно чему-то прекрасному, горестно оставляемому за собой путником, уносимым в ночь. Как давно уже она исчезла!

Она прекрасна, и более, чем прекрасна: она изумительна. В ней преобладает черное: все, что она навевает, отмечено глубиною и ночью. Ее глаза – две пещеры, где смутно мерцает тайна, и ее взгляд озаряет как молния: это взрыв среди мрака.

Я бы сравнил ее с черным солнцем, если бы можно было вообразить себе черное светило, изливающее свет и счастье. Но она скорее заставляет думать о луне, которая несомненно отметила ее своим роковым и грозным влиянием; не о белой луне идиллии, похожей на холодную новобрачную, но о луне зловещей и пьянящей, повисшей в глубине бурной ночи и беспорядочно настигаемой бегущими толпами туч; не о мирной и скромной луне, посещающей сон непорочных людей, но о луне, свергнутой с неба, побежденной и мятежной, которую фессалийские колдуньи заставляли плясать по ужаснувшейся траве!

За небольшим ее лбом живет упорная воля и жажда добычи. А внизу этого волнующего лица, там, где трепетные ноздри вдыхают аромат неведомого и невозможного, блещет в невыразимой прелести смех крупного рта, красного, и белого, и восхитительного, заставляющего грезить о чуде великолепного цветка, расцветшего на вулканической почве.

Есть женщины, внушающие желанье покорить их и насладиться ими; но только медленно умирать желал бы я под ее взглядом.

XXXVII

Благодеяния Луны

Луна, воплощенная прихоть, заглянула в окно, когда ты спала в колыбели, и сказала себе: «Мне нравится это дитя».

И она расслабленно спустилась по своей облачной лестнице и беззвучно проникла сквозь оконные стекла. Потом она простерлась над тобой с гибкой нежностью матери и наложила на твое лицо краски. С тех пор глаза твои остались зелены, а твои щеки необычно бледны. От созерцания этой гостьи так странно расширились твои зрачки, и так нежно она сдавила тебе горло, что навсегда сохранилось у тебя желание плакать.

Между тем в избытке восторга Луна заполняла всю комнату, подобно фосфорическому сиянию или светящейся отраве; и весь этот свет, живой и трепещущий, думал и говорил: «Ты вечно будешь под властью моего поцелуя. Ты будешь прекрасна моей красотой. Ты будешь любить то, что я люблю и что меня любит: воду, облака, молчание и ночь; море, необъятное и зеленое; воду, лишенную образа и многообразную; страну, где тебя нет; возлюбленного, которого ты не узнаешь; чудовищные цветы; ароматы, заставляющие бредить; кошек, томно замирающих на рояле, стонущих как женщины, хрипло и нежно!

И тебя будут любить мои любовники, тебе будут поклоняться мои поклонники. Ты будешь царицею людей с зелеными глазами, которым я, как и тебе, сдавила горло в моих ласках ночью; царицею тех, кто любит море, необъятное, бурное и зеленое море; воду, лишенную образа и многообразную; страну, где их нет; женщину, которой они не знают; зловещие цветы, подобные кадильницам неведомого культа; ароматы, расслабляющие волю, и зверей, сладострастных и диких – эмблемы их безумия».

И вот почему, о проклятое, о дорогое избалованное дитя, я лежу теперь у твоих ног, ища во всем твоем существе отблеска грозного Божества, вещей восприемницы, вскармливающей ядом своим всех лунатиков.

XXXVIII

Которая из двух настоящая?

Я знавал некую Бенедикту; вокруг нее было все напоено Идеалом, а глаза будили жажду величия, красоты, славы и всего, что заставляет верить в бессмертие.

Но эта чудотворная девушка была слишком прекрасна, чтобы долго жить; и она умерла, спустя несколько дней после нашего знакомства, и я сам схоронил ее в день, когда весна кадила своими благоуханиями даже на кладбищах. Я сам схоронил ее, заключив в гроб из благовонного и нетленного дерева, подобный индийским ларцам.

И когда глаза мои оставались неотступно прикованными к месту, где было зарыто мое сокровище, я внезапно увидел маленькую женщину необычайного сходства с покойной. С истерической и непонятной яростью топтала она еще свежую землю и говорила, заливаясь хохотом: «Это – я, настоящая Бенедикта. Я, известная негодяйка. И в наказанье за твое безумие и твое ослепление ты будешь любить меня такою, какова я есмь!»

Но, взбешенный, я отвечал ей: «Нет! нет! нет!» И, чтобы лучше подтвердить свой отказ, я топнул с такой силой о землю, что нога до самого колена ушла в свежую насыпь, и как волк, попавший в западню, я остался прикованным, быть может, навсегда к могиле Идеала.

XXXIX

Породистая лошадь

Она очень некрасива. И все же она восхитительна! Время и любовь оставили на ней печать своих когтей и безжалостно показали ей, сколько юности и свежести уносят каждое мгновение и каждый поцелуй.

Она действительно некрасива: она какой-то муравей, паук, если угодно, даже скелет: но в то же время она – упоение, чары, колдовство! Словом, она обворожительна.

Время не смогло сокрушить ни ясной стройности ее походки, ни неувядаемого изящества ее стана. Любовь не тронула свежести ее дыхания ребенка, и Время не вырвало ни одной пряди из ее пышной гривы, где дышит в знойных ароматах вся дьявольская жизненность французского юга: Нима, Экса, Арля, Авиньона, Нарбонна, Тулузы – городов, благословенных солнцем, влюбленных и обольстительных.

Время и Любовь тщетно наперерыв впивались в нее зубами: они ничего не убавили от смутного, но вечного очарования ее отроческой груди.

Растраченная, изношенная, быть может, но не утомленная и всегда полная героизма, она напоминает тех породистых лошадей, которых всегда распознает глаз истинного любителя, даже когда они запряжены в наемную колымагу или в тяжелый воз.

И притом она так нежна и пылка! Она любит, как любят осенью, как будто приближение зимы зажигает в ее сердце новое пламя, и ее покорная нежность никогда не бывает докучной.

XL

Зеркало

Входит безобразный человек и смотрится в зеркало.

«Зачем вы смотритесь в зеркало, если не можете себя в нем видеть без неудовольствия?»

Безобразный человек отвечает мне: «Милостивый государь, согласно бессмертным принципам восемьдесят девятого года все люди равны в правах; следовательно, и я имею право смотреться в зеркало; с удовольствием или с неудовольствием – это уже дело одной моей совести».

Во имя здравого смысла я был, несомненно, прав; но с точки зрения закона, и он не был не прав.

XLI

Гавань

Гавань – пленительное убежище для души, уставшей от жизненных битв. Обширность неба, подвижная лепка облаков, изменчивые цвета моря, мерцание маяков – вот призма, чудесно созданная для того, чтобы тешить взоры, никогда их не утомляя. Стройные очертания судов с их сложной оснасткой и мерно колеблемых зыбью поддерживают в душе любовь к ритму и к красоте. И потом еще, главное, для тех, кто не знает больше ни любопытства, ни честолюбия, есть какое-то таинственное и аристократическое наслаждение в том, чтобы созерцать, лежа на террасе или облокотившись на мол, всю эту жизнь отплывающих и возвращающихся, всех, кто имеет еще в себе силы желать, жажду путешествовать или обогащаться.

XLII

Портреты любовниц

В мужском будуаре, то есть в курительной комнате элегантного игорного дома, курили несколько мужчин.

Они не были в точности ни молоды, ни стары, ни красивы, ни безобразны; но, независимо от их лет, на всех них лежал определенный отпечаток ветеранов наслаждения, то не поддающееся описанию нечто, та холодная и насмешливая грусть, которые ясно говорят: «Мы основательно пожили и теперь ищем того, что мы могли бы любить и уважать».

Один из них перевел разговор на женщин. Было бы разумнее не говорить о них совсем; но бывают умные люди, которые, выпив, не избегают банальных разговоров. В таких случаях слушают рассказчика, как слушали бы бальную музыку.

«Все мужчины прошли, – говорил он, – через возраст ангельской невинности: это пора, когда за неимением дриад обнимаешь без отвращения дубовые стволы. Это первая ступень любви. На второй ступени становятся разборчивы. Способность разбирать – это уже признак упадка. И вот тогда начинают решительно гоняться за красотой. Что касается меня, господа, то я горжусь тем, что давно уже достиг переломной эпохи – той третьей ступени, когда красота сама по себе уже недостаточна, если она не приправлена ароматами, нарядами и тому подобным. Я даже признаюсь, что предвкушаю как неведомое счастье некую четвертую ступень, которая будет знаменовать собою полное успокоение.

Но в течение всей моей жизни, кроме только разве поры невинности, я более чем когда-либо был чувствителен к раздражающей глупости, к возмутительному ничтожеству женщин. Что я особенно люблю в животных, так это их кротость. Посудите же, что я должен был выстрадать от своей последней любовницы.

Она была незаконная дочь какого-то князя. Конечно, красавица; иначе зачем бы я ее взял себе? Но это прекрасное качество она портила неуместным и уродливым честолюбием. Это была женщина, желавшая всегда разыгрывать роль мужчины. «Вы не мужчина! Вот если бы я была мужчиной! Из нас двоих мужчина – это я!» Таковы были несносные припевы, вылетавшие из этих уст, откуда я желал, чтобы вылетали одни только песни. По поводу книги, поэмы или оперы, вырывавшей у меня слова восхищения: «Вы, может быть, находите, что это очень сильно?» – тотчас же возражала она: «Да разве вы что-нибудь понимаете в силе?» – и начинались рассуждения.

В один прекрасный день она принялась за химию, так что с этих пор между ее губами и моими я всегда находил какую-нибудь склянку. При всем том изрядная чопорность. Если мне иной раз случалось толкнуть ее чересчур влюбленным жестом, она содрогалась, как задетая мимоза…»

«Чем же все это кончилось? – спросил один из трех собеседников. – Я не предполагал у вас такого терпения».

«Бог заложил в самом зле и средство от него, – отвечал он. – Однажды я застал эту Минерву, жаждущую идеальной силы, наедине с моим слугой и в такой позе, что принужден был незаметно удалиться, чтобы не заставить их покраснеть. Вечером я отпустил их обоих, уплатив все, что им следовало».

«Что касается меня, – снова заговорил прервавший, – то я могу жаловаться лишь на самого себя. Счастье само пришло ко мне, но я его не узнал. В недавние дни судьба послала мне обладание женщиной, которая была, право, самым нежным, самым покорным и самым преданным созданием, всегда полным готовности и без всякого энтузиазма! «Хорошо, я согласна, если это вам будет приятно». Таков был ее обычный ответ. Колотя палкой по этой стене или по этому дивану, вы извлекли бы из них больше вздохов, чем исторгали из груди моей возлюбленной порывы самой исступленной любви. После года совместной жизни она призналась мне, что никогда не испытывала наслаждения. Мне надоел этот неравный поединок, и несравненная девица вышла замуж. Позже мне пришло в голову снова повидаться с ней, и она мне сказала, указывая на шестерых отличных ребят: «Так вот, дорогой друг, супруга все еще осталась такой же девственной, какой была ваша любовница». Ничто не изменилось в этой особе. Иногда я жалею о ней: мне следовало бы на ней жениться».

Собеседники рассмеялись, и третий заговорил в свою очередь:

«Господа, я изведал радости, которыми вы, быть может, пренебрегли. Я буду говорить о комичном в любви и притом о комичном, не исключающем, однако, восхищения. Я больше восхищался своей последней любовницей, чем, думается, могли вы ненавидеть или любить ваших. И все восхищались ею не менее меня. Когда мы входили в ресторан, то через несколько минут все забывали о еде, чтобы посмотреть на нее. Даже лакеи и кассирша поддавались этому заразительному восторгу до того, что забывали о своих обязанностях. Словом, я прожил некоторое время вдвоем с живым феноменом. Она ела, жевала, перемалывала, поглощала, пожирала, и все это с самым легкомысленным и самым беспечным видом на свете. И так она долгое время продержала меня в восторге. У нее была какая-то нежная, мечтательная английская и романтическая манера говорить: «Я голодна». И она повторяла эти слова днем и ночью, показывая прелестнейшие в мире зубки, которые вас в то же время трогали и забавляли. Я мог бы нажить себе состояние, показывая ее на ярмарках как чудо прожорливости. Я ее отлично кормил, и тем не менее она меня бросила…»

– Для поставщика живности, вероятно?

– Что-то в этом роде, для какого-нибудь интендантского чиновника, доставляющего, быть может, бедняжке, путем каких-нибудь известных ему фокусов, дневную порцию нескольких солдат. Так я, по крайней мере, предполагал.

«А я, – сказал четвертый, – вынес ужасные страдания от совсем обратного тому, в чем обычно упрекают женский эгоизм. Я нахожу, слишком счастливые смертные, вряд ли уместными ваши жалобы на несовершенства ваших любовниц!»

Это было сказано очень серьезно человеком мирной и спокойной наружности, с физиономией почти клерикальной, болезненно освещенной светло-серыми глазами, теми глазами, взгляд которых говорит: «Я хочу!» или: «Так надо!», или же: «Я не прощаю!»

«Если бы вы, Г… при той нервности, которую я за вами знаю, или же вы оба, К… и Ж…, при вашей робости и вашем легкомыслии, были связаны с одной знакомой мне женщиной, то вы бы или убежали, или перестали существовать. Я остался жив, как видите. Вообразите себе особу, не способную на ошибку ни в чувстве, ни в расчете; вообразите себе удручающую ясность характера; преданность без ломанья и без напыщенности; кротость без слабости; силу без грубости. История моей любви подобна нескончаемому странствию по чистой и гладкой, как зеркало, головокружительно однообразной поверхности, которая отражала все мои чувства и движения с насмешливой точностью моей собственной совести, так что я не мог позволить себе ни одного безрассудного движения или чувства без того, чтобы тотчас же не заметить немого укора моего неразлучного призрака. Любовь являлась для меня как бы опекой. Сколько глупостей она помешала мне сделать, которых я жалею, что не сделал. Сколько долгов было уплачено помимо моей воли. Она лишала меня всех благ, которые я мог бы извлечь из личного моего безрассудства. Холодным и непреступаемым мерилом она преграждала все мои капризы. В довершение ужаса она не требовала даже благодарности, когда опасность проходила. Сколько раз я удерживался от того, чтобы не схватить ее за горло и не закричать: «О, будь же несовершенной, несчастная! чтобы я мог любить тебя без муки и ярости!» Несколько лет я молился на нее с сердцем, полным ненависти. И все-таки не я от этого умер!»

«А! – воскликнули остальные. – Значит, она умерла?»

«Да, это не могло так продолжаться. Любовь стала для меня давящим кошмаром. Победить или умереть, как говорит Политика, таков был выбор, поставленный мне Судьбой! Однажды вечером, в лесу… на краю болота… после меланхолической прогулки, когда ее глаза отражали тихость небес, а мое сердце корчилось в адских мучениях…

– Что!

– Как!

– Что вы хотите сказать?

– Это было неизбежно. Во мне слишком сильно чувство справедливости, чтобы я мог ударить, оскорбить или прогнать безупречного слугу, но необходимо было согласовать это чувство с тем ужасом, какой внушало мне это существо; избавиться от него, не нарушая уважения. Что же мне было с ней делать, раз она была совершенна?»

Три других собеседника посмотрели на него неопределенным и слегка недоуменным взглядом, как бы делая вид, что не поняли, и как бы признаваясь тем самым, что со своей стороны они не чувствуют себя способными на такой суровый, хотя и достаточно объяснимый поступок.

Затем было велено подать новые бутылки, чтобы убить время, которое так долговечно, и ускорить так медленно текущую жизнь.

XLIII

Галантный стрелок

Когда коляска проезжала парком, он велел остановиться возле тира, говоря, что ему было бы приятно сделать несколько выстрелов, чтобы убить Время. Убивать это чудовище, не есть ли это самое обычное и самое законное занятие каждого? И он любезно предложил руку своей дорогой, восхитительной и ненавистной жене, этой таинственной женщине, которой он обязан столькими наслаждениями, столькими страданиями, а быть может, и значительной долей своего гения.

Несколько пуль ударило мимо намеченной цели: одна из них даже вонзилась в потолок; и, между тем как очаровательное создание безумно хохотало, насмехаясь над неловкостью своего супруга, он вдруг резко повернулся к ней и сказал: «Посмотрите на эту куклу, там направо, со вздернутым носом и таким надменным видом. Так вот, мой ангел, я представляю себе, что это вы». И он зажмурил глаза и спустил курок. Кукла была обезглавлена начисто.

Тогда, наклонившись к своей дорогой, восхитительной, ненавистной жене, к неизбежной и безжалостной своей Музе, и почтительно целуя ей руку, он прибавил: «О, мой ангел, как я вам благодарен за свою ловкость!»

XLIV

Суп и облака

Моя маленькая дурочка, моя милая возлюбленная подавала мне обед, а я созерцал в открытое окно столовой плавучие замки, которые Бог сооружает из паров, – эти волшебные строения из неосязаемого. И я говорил себе, созерцая: «Все эти прозрачные видения почти так же прекрасны, как глаза моей прекрасной возлюбленной, милого маленького чудовища с зелеными глазами».

Но вдруг я получил яростный удар кулаком в спину и услышал хриплый и чарующий голос, истерический и словно осипший от водки, голос моей милой маленькой возлюбленной: «Скоро ли вы приметесь за суп, грязная скотина… торговец облаками?»

XLV

Тир и кладбище

«Трактир. Вид на кладбище». – «Странная вывеска, – сказал прогуливавшийся, – но как нельзя лучше располагающая к жажде! Наверное, хозяин этого кабачка знает цену Горацию и поэтическим ученикам Эпикура. Быть может, он даже знаком с глубокой утонченностью древних египтян, у которых ни одно доброе пиршество не обходилось без скелета или какой-нибудь иной эмблемы скоротечности жизни».

И он вошел, выпил стакан пива, поглядывая на могилы, и не спеша выкурил сигару. Потом ему пришла в голову мысль спуститься на кладбище, где так манила высокая трава и царило такое щедрое солнце.

Действительно, свет и зной там были неистовы, и словно пьяное солнце растянулось там во всю длину на ковре из роскошных цветов, вскормленных тлением. Неумолчный шорох жизни наполнял воздух, жизни бесконечно малых, прерываемый через правильные промежутки времени слабым треском выстрелов из соседнего тира, раздававшихся подобно хлопанью пробок шампанского среди жужжанья этой чуть слышной симфонии.

Тогда под солнцем, растоплявшим его мозг, в атмосфере жгучих ароматов Смерти, он услышал шепчущий голос из-под могильной плиты, на которой сидел. И этот голос говорил: «Да будут прокляты ваши мишени и ваши карабины, вы, неугомонные живые, так мало пекущиеся об усопших и их божественном покое. Да будут прокляты ваши честолюбия, да будут прокляты ваши расчеты, нетерпеливые смертные, изучающие искусство убивать близ святилища Смерти. Если бы вы знали, как легко выиграть приз, как легко попасть в цель и как ничтожно все, кроме Смерти, вы не утомляли бы себя так, трудолюбивые живые, и не так часто тревожили бы сон тех, которые уже давно попали в Цель, в единственную правдивую цель отвратительной жизни!»

XLVI

Потеря ореола

– Как! Вы здесь, мой милый? Вы, в таком месте! вы, пьющий квинтэссенции; вы, вкушающий амброзию! Поистине, есть чему подивиться.

– Мой милый, вы знаете, как я боюсь лошадей и экипажей. Сейчас, когда я поспешно переходил бульвар, прыгая по грязи, сквозь этот живой хаос, где смерть мчит на вас галопом сразу со всех сторон, мой ореол при резком движении соскользнул у меня с головы в грязь мостовой. У меня не хватило смелости поднять его. Я почел менее неприятным лишиться своих знаков отличия, чем иметь переломанные кости. А затем, подумал я, нет худа без добра. Теперь я могу разгуливать инкогнито, совершать низости и предаваться разврату, как простые смертные. И вот я здесь, подобно вам, как видите!

– Вам бы следовало, по крайней мере, поместить объявление об этом ореоле или затребовать его через полицию.

– Ни за что! Мне здесь хорошо. Один вы меня узнали. К тому же меня тяготит мое достоинство. Затем я думаю с удовольствием о том, что какой-нибудь плохой поэт подберет его и бесстыдно украсит им свою голову. Сделать кого-нибудь счастливым, какая радость! Особенно такого, который даст мне случай посмеяться! Вы подумайте только об X или о Z! Не правда ли, как это будет смешно?

XLVII

Мадемуазель Бистури

Я уже подходил к концу предместья, при свете газовых огней, когда почувствовал, как кто-то тихо взял меня под руку, и я услышал голос, прошептавший мне в ухо: «Ведь вы – доктор, сударь?»

Я обернулся: это была высокая девушка, крепкого сложения, с широко раскрытыми глазами, слегка нарумяненным лицом и волосами, развевающимися по ветру вместе с лентами ее шляпы.

– Нет, я не доктор. Позвольте мне пройти.

– О, да! Вы доктор. Я это отлично вижу. Пойдемте ко мне. Вы останетесь мной довольны, увидите!

– Если я и приду к вам, то попозже, после доктора, черт возьми!..

– Ха, ха, – рассмеялась она, все еще продолжая виснуть на моей руке, – и шутник же вы, доктор; я знавала и таких… Пойдемте.

Я страстно люблю тайну, потому что всегда надеюсь ее разгадать. Итак, я дал увлечь себя этой спутнице или, вернее, этой нежданной загадке.

Я опускаю описание ее каморки; его можно найти у многих старых французских поэтов, достаточно известных. Одна только подробность, не замеченная Ренье: два-три портрета знаменитых врачей висели по стенам.

Как за мной ухаживали! Яркий огонь, подогретое вино, сигары; предлагая мне все эти приятные вещи, сама закуривая сигару, забавное созданье говорило: «Будьте как дома, мой друг, располагайтесь удобнее. Это напомнит вам госпиталь и добрые времена вашей молодости… Ого! где это вы успели поседеть? Вы не были таким еще не так давно, когда состояли интерном у Л… Я помню, что это вы бывали его ассистентом при тяжелых операциях. Вот человек, который любит резать, кроить и кромсать. Ведь это вы подавали ему инструменты, нитки и губки… А когда операция, бывало, кончится, с какой гордостью произносил он, глядя на часы: «Пять минут, господа!» – О, я бываю всюду. Я отлично знаю этих господ».

Через несколько мгновений, переходя на ты, она снова затянула старую песню и сказала: «Ты ведь доктор, не так ли, мой котик?»

Этот непостижимый припев заставил меня вскочить с места. «Нет!» – крикнул я в ярости.

– Тогда, значит, хирург?

– Нет! нет! Разве только, чтобы свернуть тебе шею. Черт бы тебя побрал…

– Постой, – ответила она, – ты сейчас увидишь.

И она вытащила из шкафа связку бумаг, оказавшуюся не чем иным, как собранием литографированных портретов знаменитых врачей того времени работы Морена, которые можно было видеть выставленными в течение нескольких лет на набережной Вольтера.

– Вот! Узнаешь ты этого?

– Да, это X. Впрочем, внизу подписано имя; но я знаком с ним лично.

– Я так и знала. А вот Z, который на лекциях говорил об X: «Это чудовище, отражающее на лице всю черноту своей души!» И все это только потому, что тот не был одного с ним мнения по какому-то вопросу! Как смеялись над этим в школе тогда! Ты помнишь? А вот К, тот, что доносил правительству на мятежников, лежавших у него в госпитале. Это было во время восстаний. Возможно ли, чтобы такой красивый мужчина оказался так бессердечен?.. А вот, наконец, W, знаменитый английский врач! я изловила его во время его поездки в Париж. У него вид молоденькой девушки, не правда ли?

И когда я дотронулся до завязанной пачки, лежавшей тут же на столике: «Подожди немного, – сказала она, – здесь интерны, а вот в той пачке – экстерны».

И она разложила веером множество фотографических карточек, изображавших гораздо более молодые лица.

– А когда мы снова увидимся, ты ведь мне дашь свою карточку, не правда ли, миленький?

– Но почему же ты думаешь, что я врач? – сказал я, преследуя, в свой черед, свою навязчивую мысль.

– Это потому, что ты так мил и так добр с женщинами!

«Странная логика!» – сказал я про себя.

– О, я редко ошибаюсь в этом; я знавала их множество. Я так люблю этих господ, что иногда захожу к ним, даже не будучи больна, просто чтобы их повидать. Есть такие, которые холодно говорят мне: «Но ведь вы нисколько не больны!» Но есть и другие, которые меня понимают, так как я им строю выразительные лица.

– А если они не понимают тебя?

– Черт возьми! Если я их побеспокоила напрасно, я оставляю на камине десять франков. Они такие добрые, такие ласковые, эти люди!.. Я открыла в больнице Лa Питье молоденького интерна, который красив как ангел и так вежлив, и трудится же он, бедный мальчик! Его товарищи говорили мне, что у него ни гроша, так как его родители люди бедные и не могут ему ничего выслать. Это меня обнадежило. К тому же я довольно красивая женщина, хотя и не очень молода. Я ему сказала: «Заходи ко мне, заходи почаще. Со мной ты не стесняйся; мне не надо денег». Но ты понимаешь, я дала ему это понять тысячью намеков; я не сказала это ему так просто: я так боялась оскорбить это милое дитя!.. Так вот! поверишь ли, у меня есть странное желанье, о котором я не решаюсь ему сказать?.. Мне бы хотелось, чтобы он пришел ко мне со своими инструментами и в фартуке, пусть даже немного запачканном кровью!

Она сказала это с совершенно наивным видом, как человек чувствительный сказал бы об актрисе, которая ему нравится: «Я хочу вас видеть в том платье, которое было на вас в этой знаменитой, созданной вами роли». Упорствуя, я спросил: «Не можешь ли ты припомнить, когда и по какому случаю зародилась в тебе эта необычайная страсть?»

С трудом достиг я того, что она меня поняла. Но тогда она мне ответила грустно и даже, насколько я помню, отведя взгляд: «Не знаю… не помню!..»

Каких только странностей не встретишь в большом городе, когда умеешь бродить и наблюдать! Жизнь кишит невинными чудовищами. Господи, Боже мой! Ты, Творец, Ты, Владыка; Ты, создавший Закон и Свободу; Ты, Повелитель, допускающий всему совершаться; Ты, судья прощающий; Ты, исполненный причин и оснований и вложивший, быть может, в мою душу влечение к ужасному, чтобы обратить мое сердце, как исцеление – в лезвие ножа; о Господи, сжалься, сжалься над безумцами и безумицами! О Создатель! Могут ли существовать чудовища в глазах Того, Кто единый ведает, зачем они существуют, как они сделались ими или как они могли бы ими не сделаться?

XLVIII

Anywhere out of the world

Куда угодно, прочь из этого мира

Эта жизнь – больница, где каждый больной одержим желанием переменить постель. Один хотел бы страдать у печки, а другой думает, что он выздоровел бы у окна.

Мне кажется, что мне всегда было бы хорошо там, где меня нет, и этот вопрос о переезде – один из тех, которые я беспрестанно обсуждаю с моей душой.

«Скажи мне, моя душа, бедная, остывшая душа, что ты думаешь о том, чтобы жить в Лиссабоне? Там, должно быть, тепло, и ты бы там помолодела, как ящерица. Этот город стоит у воды; говорят, он построен из мрамора, а народ там так ненавидит растительность, что вырывает все деревья. Вот пейзаж в твоем вкусе; пейзаж, созданный из света и камня, и воды, чтобы их отражать!»

Моя душа не отвечает.

«Раз ты так любишь покой и зрелище движения, то не хочешь ли поселиться в Голландии, в этом блаженном краю? Быть может, ты найдешь развлечение в этой стране, изображениями которой ты так часто восхищалась в музеях. Что бы ты сказала о Роттердаме, ты, которая любишь леса из мачт и корабли, причаленные у подножия домов?»

Моя душа остается немой.

«Быть может, тебе бы более улыбнулась Батавия? Мы, впрочем, нашли бы там еще дух Европы, обрученный с тропической красотой».

Ни слова. Не умерла ли моя душа?

«Или ты достигла того предела оцепенения, что находишь радость только в собственном страдании? Если так, то бежим в страны, являющие собой подобие Смерти… Я знаю теперь, что нам надо, бедная душа! Мы отправимся в Торнео. Мы уедем еще дальше, к самому дальнему краю Балтийского моря; еще дальше от жизни, если возможно; поселимся на полюсе: Там солнце касается земли только косыми лучами, а медлительность смен дня и ночи устраняет разнообразие и усиливает монотонность, это полунебытие. Там нам можно будет надолго погружаться в мрак, между тем как северные сияния, время от времени развлекая нас, будут посылать нам свои розовые снопы, подобные отсветам потешных огней, зажженных в Аду».

Наконец, моя душа взрывается и выкрикивает мне мудрые слова: «Все равно куда! О, все равно куда! лишь бы прочь из этого мира!»

XLIX

Избивайте нищих!

В течение двух недель я сидел взаперти в своей комнате, обложившись книгами, бывшими в моде в то время (лет шестнадцать-семнадцать тому назад); я имею в виду книги, где говорится об искусстве сделать народы счастливыми, мудрыми и богатыми в двадцать четыре часа. Итак, я переварил, проглотил, хочу я сказать, всю болтовню этих предпринимателей народного блага – тех, что советуют всем беднякам стать рабами, и тех, что уверяют их, будто все они низвергнутые цари. Не покажется удивительным, что я был тогда в состоянии духа, граничащем с умопомешательством или с отупением.

Мне чудилось лишь, будто в самой глубине моего ума я почувствовал смутный зародыш какой-то идеи, высшей, чем все эти бабушкины рецепты, словарь которых я только что пробежал. Но это была лишь идея идеи, нечто бесконечно смутное.

И я вышел из дому с сильнейшей жаждой, потому что пристрастие к плохому чтению возбуждает соответственную потребность в чистом воздухе и прохладительном питье.

Я уже собирался зайти в кабачок, когда какой-то нищий протянул мне свою шапку с одним из тех незабываемых взглядов, которые опрокидывали бы троны, если бы дух мог двигать материей и взор магнетизера – ускорять созревание винограда.

В то же самое время я услышал голос, шептавший мне на ухо, и сейчас же узнал его: это был голос доброго Ангела, или доброго Демона, моего постоянного спутника. Если был свой добрый Демон у Сократа, то почему бы не быть доброму Ангелу и у меня и почему бы и мне не удостоиться чести получать, подобно Сократу, свой патент на безумие, подписанный Лелю или осторожным Байарже?

Между Демоном Сократа и моим существует, впрочем, та разница, что Демон Сократа являлся ему только чтобы запрещать, предостерегать, удерживать, а мой удостаивает и советов, внушений, увещаний. У бедняги Сократа был лишь Демон-запретитель; мой же Демон – великий утвердитель; он Демон действия или Демон борьбы.

Голос же его шептал мне следующее: «Только тот бывает равен другому, кто это докажет, и только тот достоин свободы, кто умеет ее завоевать».

Немедленно же я ринулся на моего нищего. Одним ударом кулака я подбил ему глаз, который мгновенно вздулся, как мяч. Я сломал себе ноготь, выбивая ему пару зубов; будучи от природы хрупкого сложения и мало упражняясь в боксе, я не чувствовал в себе достаточно силы, чтобы сразу уложить старика на месте; поэтому я схватил его одной рукой за ворот одежды, а другой за горло и принялся изо всех сил колотить его головой о стену. Должен сознаться, что я предварительно беглым взглядом окинул окрестность и убедился, что в этом безлюдном предместье я пробуду достаточное время вне досягаемости какого бы то ни было полицейского чина.

Бросив затем наземь ударом ноги в спину, достаточно сильным, чтобы раздробить ему лопатки, этого ослабевшего шестидесятилетнего старика, я схватил валявшийся на земле толстый сук и стал колотить им лежавшего с упорным усердием поваров, желающих получить мягкий бифштекс.

Вдруг – о чудо! о радость для философа, проверяющего превосходство своей теории! – я увидел, что этот старый остов повернулся, выпрямился с живостью, которую я бы никогда не заподозрил в столь разбитой машине, и с взглядом, полным ненависти, который показался мне добрым предзнаменованием, старый бродяга бросился на меня, подбил мне оба глаза, вышиб четыре зуба и той же самой веткой отколотил меня на все корки. Своим энергичным лекарством я вернул ему гордость и жизнь.

Тут я стал всячески делать ему знаки, давая понять, что я считаю наш спор оконченным, и, поднимаясь с удовлетворением софиста из Портика, сказал ему: «Государь мой, вы мне ровня, сделайте мне честь разделить со мной мой кошелек; и помните, если вы действительно филантроп, что ко всем вашим собратьям, когда они станут просить у вас милостыню, надо прилагать ту самую теорию, которую я имел огорчение испытать на вашей спине».

Он мне поклялся, что понял ее и что будет следовать моим советам.

L

Добрые псы

Г-ну Жозефу Стевенсу

Я никогда не краснел, даже перед молодыми писателями моего века, за восхищение, питаемое мною к Бюффону; но не к душе этого живописца торжественной природы взываю я сегодня о помощи. Нет.

Гораздо охотнее я обратился бы к Стерну и сказал бы ему: «Сойди с небес или поднимись ко мне из Елисейских полей и внуши мне песнь в честь добрых псов, бедных псов, песнь, достойную тебя, о сентиментальный шутник, шутник несравненный! Вернись ко мне верхом на том славном осле, который всюду сопровождает тебя в памяти потомства; а главное, пусть этот осел не забудет захватить свою бессмертную макарону, изящно повисшую у него между губами!»

Прочь от меня, академическая муза! Мне нечего делать с этой старой жеманницей. Я призываю музу домашнюю, музу-горожанку, полную жизни, чтобы она помогла мне воспеть добрых псов, бедных, грязных псов, которых каждый гонит от себя, как зачумленных и паршивых, каждый, кроме бедняка, которому они сотоварищи, и поэта, который смотрит на них взглядом собрата.

Мне противны щеголеватые собачки, эти четвероногие фаты, датские, кинг-чарльсы, мопсы и болонки, до того влюбленные в себя, что нахально бросаются под ноги или на колени к посетителю, словно уверенные, что они понравятся, неугомонные как дети, глупые как лоретки, подчас ворчливые и наглые как лакеи! И особенно противны эти змеи на четырех лапах, дрожащие и праздные, которые зовутся левретками и в заостренных мордах которых нет настолько чутья, чтобы найти следы друга, а в сплюснутых головах настолько ума, чтобы играть в домино!

Прочь всех этих докучливых дармоедов!

Пусть они вернутся в свои мягко устланные, уютные гнезда! Я воспеваю грязного пса, бедного пса, бездомного пса, пса-бродягу, пса-акробата, пса, инстинкт которого, подобно инстинкту нищего, цыгана и скомороха, удивительно изощрен нуждой, этой доброй матерью, этой истинной покровительницей всякой смышлености!

Я воспеваю горемычных псов, тех, что бродят одиноко по извилистым валам громадных городов, или тех, что сказали покинутому человеку своими моргающими умными глазами: «Возьми меня с собой, и, быть может, из двух наших бедствий мы создадим себе подобие счастья».

«Куда бегут собаки?» – спрашивал как-то Нестор Рокплан в бессмертном фельетоне, конечно, уже позабытом им самим и памятном поныне лишь мне одному, да, быть может, еще Сент-Беву.

Куда бегут собаки, говорите вы, ненаблюдательные люди? Они бегут по своим делам.

Деловые встречи, любовные свидания. В туман, в снег, в грязь, в палящий зной, под проливным дождем они снуют туда и сюда, трусят рысцой, скользят под экипажами, подгоняемые блохами, страстью, нуждой или обязанностью. Подобно нам, они на ногах с раннего утра в поисках пропитания или в погоне за наслаждением.

Одни проводят ночь в каких-нибудь развалинах предместья и каждый день в урочный час прибегают просить свою долю у дверей какой-нибудь из кухонь Пале-Рояля; другие бегут целыми стаями более чем за пять лье, чтобы поделить обед, приготовленный для них милосердием каких-нибудь шестидесятилетних дев, отдавших животным свои незанятые сердца, потому что глупые мужчины больше не хотят их; другие, подобно беглым неграм, обезумевшие от страсти, покидают по временам околоток и отправляются в город повертеться там с часок вокруг какой-нибудь своей красавицы, слегка небрежной в туалете, но горделивой и признательной.

И они все чрезвычайно точны в своих делах, хоть и без записных книжек, заметок и портфелей.

Знакомы ли вы с ленивой Бельгией и любовались ли подобно мне на этих могучих собак, запряженных в тележку мясника, молочника или булочника и своим победоносным лаем свидетельствующих о горделивом удовольствии, какое они испытывают, соперничая с лошадьми?

Вот еще пара, принадлежащая к еще более цивилизованной среде. Позвольте ввести вас в комнату акробата в его отсутствие. Крашеная деревянная кровать без занавесок, одеяло, сползшее на пол и со следами клопов, два соломенных стула, чугунная печь, пара поломанных инструментов. Какая грустная обстановка! Но взгляните, пожалуйста, на эти два разумные существа в потертых, но в то же время пышных нарядах, в головных уборах трубадуров или воинов, следящие со вниманием чародеев за каким-то безымянным варевом, которое готовится на топящейся печке и из которого торчит длинная ложка, воткнутая наподобие воздушной мачты, возвещающей о законченной кладке здания.

Не справедливо ли, чтобы эти усердные комедианты не отправлялись в путь, не нагрузив предварительно своих желудков питательным и крепким супом? И не извините ли вы некоторое проявление чувственности у этих бедняг, которым целый день приходится переносить равнодушие публики и несправедливость хозяина, забирающего себе львиную долю и съедающего супу один больше четверых комедиантов?

Сколько раз наблюдал я, улыбающийся и растроганный, этих четвероногих философов, услужливых рабов, покорных и преданных, которых республиканский словарь мог бы также успешно причислить к служилому сословию, если бы республика, слишком занятая благоденствием людей, умела вовремя позаботиться о чести собак!

И сколько раз я думал, не существует ли, быть может, где-нибудь (кто знает, в конце концов?) в воздаяние всего этого мужества, терпения и труда особый рай для добрых псов, бедных псов, грязных и горемычных псов. Уверяет же Сведенборг, что имеется особый рай для турок и другой – для голландцев!

Пастухи Вергилия и Феокрита ждали себе в награду за пение на своих состязаниях добрый сыр, флейту работы искусного мастера или козу с отягченными сосцами. Поэт, воспевший бедных псов, получил в воздаяние прекрасный жилет пышного и в то же время блеклого цвета, навевавшего мысли об осеннем солнце, о красоте зрелых женщин и о днях бабьего лета.

Никто из присутствовавших в таверне на улице Вилла-Эрмоза не забудет, с какой стремительностью художник совлекает с себя жилет, чтобы отдать его поэту: ему стало ясно, какое хорошее и благородное дело воспеть бедных псов.

Так великолепный итальянский тиран добрых времен дарил божественному Аретино то шпагу, украшенную драгоценными камнями, то придворную мантию за изысканный сонет или за любопытную сатирическую поэму.

И всякий раз, когда поэт надевает жилет живописца, он неизбежно погружается в мысли о добрых псах, о псах-философах, о днях бабьего лета и о красоте зрелых женщин.

Эпилог

С высот я весело бросаю гордый взгляд,

Безбрежный город весь теперь мне виден ясно,

Больница и вертеп, чистилище и ад:

Безмерное цветет и дышит здесь всечасно.

Ты знаешь, Сатана, моей тоски патрон,

Я не сходил, чтоб там, меж них рыдать напрасно,

Нет, страшной жаждою я был всегда зажжен

Упиться чарами чудовищной блудницы;

Я Адом вновь и вновь чудесно воскрешен,

Мне дорог мерзкий вид отверженной столицы,

Укрытой утренней, холодной простыней,

Продрогшей, сумрачной, когда так трудно спится,

В вечернем сумраке, где искр сверкает рой,

Где я искал у вас, бандитов, куртизанок,

Запретных радостей, не знаемых толпой.

1

Houka – восточная трубка для курения опиума, наподобие кальяна, в которой наркотический дым пропускался сквозь воду.

2

Но не насытившаяся (лат.).

3

Из бездны взываю (лат.).

4

Поединок, дуэль (лат.).

5

Всегда та же (лат.).

6

Дар по обету (лат.).

7

Грустные и неприкаянные мысли (лат.).

8

Помни (лат.).

9

Богиня! Умоляющего услышь! (лат.).

Content

Шарль Бодлер
Цветы зла
Сборник

Цветы зла

Вступление

Сплин и идеал

I Благословение

II Альбатрос

III Полет

IV Соответствия

V «Я полюбил нагих веков воспоминанья…»

VI Маяки

VII Больная муза

VIII Продажная муза

IX Плохой монах

X Враг

XI Неудача

XII Прежняя жизнь

XIII Цыгане в пути

XIV Человек и Море

XV Дон Жуан в аду

XVI Наказание гордости

XVII Красота

XVIII Идеал

XIX Гигантша

XX Маска

XXI Гимн красоте

XXII Экзотический аромат

XXIII Волосы

XXIV «Тебя, как свод ночной, безумно я люблю…»

XXV «Ожесточенная от скуки злых оков…»

XXVI Sed non satiata

XXVII «Когда она идет, роняя блеск огней…»

XXVIII Танцующая змея

XXIX Падаль

XXX De profundis clamavi

XXXI Вампир

XXXII

XXXIII Посмертные угрызения

XXXIV Кошка

XXXV Duellum

XXXVI Балкон

XXXVII Одержимый

XXXVIII Призрак

XXXIX «Тебе мои стихи! Когда поэта имя…»

XL Semper eadem

XLI Все нераздельно

XLII «Что можешь ты сказать, мой дух, всегда ненастный…»

XLIII Живой факел

XLIV Искупление

XLV Признание

XLVI Духовная заря

XLVII Гармония вечера

XLVIII Флакон

XLIX Отрава

L Облачное небо

LI Кот

LII Прекрасный корабль

LIII Приглашение к путешествию

LIV Непоправимое

LV Разговор

LVI Осенняя мелодия

LVII Мадонне

LVIII Песнь после полудня

LIX Sisina

LX Креолка

LXI Moesta et errabunda

LXII Привидение

LXIII Осенний сонет

LXIV Печаль луны

LXV Кошки

LXVI Совы

LXVII Трубка

LXVIII Музыка

LXIX Погребение проклятого поэта

LXX Фантастическая гравюра

LXXI Веселый мертвец

LXXII Бочка ненависти

LXXIII Старый колокол

LXXIV Сплин

LXXV Сплин

LXXVI Сплин

LXXVII Сплин

LXXVIII Неотвязное

LXXIX Жажда небытия

LXXX Алхимия скорби

LXXXI Манящий ужас

LXXXII Самобичевание

LXXXIII Неисцелимое

LXXXIV Часы

Парижские картины

LXXXV Пейзаж

LXXXVI Солнце

LXXXVII Рыжей нищенке

LXXXVIII Лебедь

LXXXIX Семь стариков

XC Маленькие старушки

XCI Слепые

XCII Прохожей

XCIII Скелеты-земледельцы

XCIV Вечерние сумерки

XCV Игра

XCVI Пляска смерти

XCVII Самообман

XCVIII «Средь шума города всегда передо мной…»

XCIX «Служанка скромная с великою душой…»

C Туманы и дожди

CI Парижский сон

CII Сумерки с утра

Вино

CIII Душа вина

CIV Вино тряпичников

CV Хмель убийцы

CVI Вино одинокого

CVII Вино любовников

Цветы зла

CVIII Разрушенье

CIX Мученица

CX Осужденные

CXI Две сестрицы

CXII Фонтан крови

CXIII Аллегория

CXIV Беатриче

CXV Путешествие на остров Цитеру

CXVI Амур и череп

Мятеж

CXVII Отречение святого Петра

CXVIII Авель и Каин

CXIX Литании Сатане

Смерть

CXX Смерть любовников

CXXI Смерть бедняков

CXXII Смерть художников

CXXIII Конец дня

CXXIV Мечта любопытного

XXV Путешествие

Новые цветы зла

I Эпиграф к осужденной книге

II Жительнице Малабара

III Предостерегатель

IV Гимн

V Голос

VI Непокорный

VII Далеко, далеко отсюда

VIII Задумчивость

IX Пропасть

X Жалобы Икара

XI Молитва язычника

XII Крышка

Стихотворения в прозе

I Чужестранец

II Отчаянье старухи

III Confiteor художника

IV Шутник

V Двойственная комната

VI Каждому своя химера

VII Шут и Венера

VIII Собака и флакон

IX Негодный стекольщик

X В час утра

XI Дикая женщина и щеголиха

XII Толпы

XIII Вдовы

XIV Старый паяц

XV Пирожок

XVI Часы

XVII Полмира в волосах

XVIII Приглашение к путешествию

XIX Игрушка бедняка

XX Дары Фей

XXI Искушения, или Эрос, Плутос и Слава

XXII Вечерний сумрак

XXIII Одиночество

XXIV Замыслы

XXV Прекрасная Доротея

XXVI Глаза бедняков

XXVII Героическая смерть

XXVIII Фальшивая монета

XXIX Великодушный игрок

XXX Веревка

XXXI Призвания

XXXII Тирс

XXXIII Опьяняйтесь

XXXIV Уже!

XXXV Окна

XXXVI Желание изобразить

XXXVII Благодеяния Луны

XXXVIII Которая из двух настоящая?

XXXIX Породистая лошадь

XL Зеркало

XLI Гавань

XLII Портреты любовниц

XLIII Галантный стрелок

XLIV Суп и облака

XLV Тир и кладбище

XLVI Потеря ореола

XLVII Мадемуазель Бистури

XLVIII Anywhere out of the world

XLIX Избивайте нищих!

L Добрые псы

Эпилог

1