Алексей БИРГЕР

ВЕДЬМИН КРУГ

«Как из-за недостатка разума женщины скорее, чем мужчины, отступаются от веры, так и из-за своих необычайных аффектов и страстей они более рьяно ищут, выдумывают и выполняют свою месть с помощью чар или иными способами, Нет поэтому ничего удивительного в том, что среди женщин так много ведьм…»

Я. Инститорис Шпенглер, «Молот ведьм»

Глава 1

— Совсем озверел, гад, — проговорил милиционер, разглядывая тело, лежавшее на мерзлой осенней земле.

— Кто озверел? — резко обернулся Высик.

Начальник местной милиции по случаю первых заморозков надел свою безразмерную шинель и теперь вылавливал в глубоком кармане мятую пачку папирос.

— Тот, кто это сделал, — ответил милиционер, опасливо поежившись.

Запретные слова уже готовы были сорваться с его языка, и тогда ему не поздоровилось бы: Высик приходил в ярость при одном упоминании о том, о чем уже несколько месяцев шушукалась у него за спиной вся округа.

— Да, тот, кто это сделал… — пробормотал Высик. — Это ж надо так… — Он покачал головой: — И много денег пропало?

— Вся месячная зарплата работников местной больницы.

— Какого… — не сдержался Высик. — Их бухгалтер ездил один?

— Привыкли, видно. У нас ведь все по-соседски, по-домашнему…

— Вот и накатаем телегу о нарушении правил безопасности, чтобы за это «по домашнему» им сорок раз икнулось!.. Увозите тело. Я буду у себя.

И Высик, круто повернувшись, подошел к врачу, который уже набрасывал огрызком карандаша черновик заключения смерти в отрывном блокнотике, чтобы потом переписать как полагается, в официальном и оформленном виде.

На самом деле «катать телегу» Высик не собирался. В том, что бухгалтер поехал один, был и его недогляд. Конечно, инкассаторов на их глушь не хватает, но можно было и милиционера в сопровождение выделить. Ссылки на то, что больница мол, не обращалась за охраной, наверху бы не приняли: ты — здешний начальник органов правопорядка, ты и есть всему голова, и в твои обязанности входит проследить, чтобы все, чему положено быть под охраной, под охраной и находилось.

Поэтому Высик предпочел бы замять неловкий вопросец об отсутствии охраны, а не раздувать его в скандал.

Да и, кроме всего прочего, Высик ни за что не стал бы подставлять врача, кивая в его сторону, — мол, смотрите все, его это недосмотр, гада. Не для того Высик спасал врача от лагерей — и спас чудом — чтобы теперь топить его ради мелкого шкурного интереса.

— Ну, Игорь Алексеевич, — сказал Высик, — что вы сами об этом думаете? Кто мог знать, что бухгалтер сегодня повезет деньги?

Врач помедлил, прежде чем ответить. После короткого пребывания в тюрьме в нем иногда проявлялась некоторая заторможенность: он не то чтобы целиком отключался от внешнего мира, но словно не сразу мог оторваться от каких-то своих размышлений, очень для него важных.

— Да кто угодно, — сказал он. — Практически всей округе было известно, в какие дни в больнице выдают зарплату.

— И много пропало?

— Восемь человек на месяц без зарплаты оставили, считая меня. Если, конечно, не компенсируют из страхового фонда.

— Восемь человек… — Высик покачал головой.

Полтора года назад, когда он принял район, в больнице работали всего двое: сам врач и медсестра. Теперь и штат расширился, и новое оборудование появилось, и с лекарствами стало получше. В сейфе у Игоря Алексеевича Голощекова даже хранились — год бы назад кто такое себе представил! — тридцать две ампулы пенициллина, редчайшего лекарства, совсем недавно изобретенного и способного излечивать любые болезни. Во фронтовых госпиталях, во время войны, пенициллин кололи только самым тяжелым раненым, которых иначе было не спасти. Уж Высик это помнил…

В общем, Игорь Алексеевич мог теперь с полным правом, а не номинально, называться главврачом.

— Жить становится лучше и веселей, да? — ухмыльнулся Высик. — И больница стала поосновательней, и цены снижают, и денежную реформу объявили, карточки отменяют… — Врач ничего не ответил, просто глянул на Высика, и он продолжил: — Выходит, из-за восьми месячных зарплат порешили? Из-за таких грошей?

— Не только, — ответил врач. — Там еще были хозяйственные деньги — на содержание больных и так далее. Но тоже немного, потому что и продукты, и лекарства, и прочее в основном идут целенаправленно, по безналичным расчетам через райцентр. В данном случае хозяйственные деньги означают «деньги на дрова». Нам как раз предстояло рассчитываться за зимний запас дров, а за дрова берут наличными. Но и это тоже была аховая сумма. Сами знаете, у нас угольная топка, от которой идет паровое отопление, поэтому две оставшиеся дровяные печи мы подтапливаем только в самые морозы. Дров нам надо немного.

— Да, да, — закивал Высик. И спросил: — А кроме денег, бухгалтер ничего не вез?

— Ну, он постоянно возил какие-то документы, чтобы поставить в управлении подпись и печать. Накладные на лекарства, отчеты… И на этот раз могли быть какие-то документы в его портфеле.

— Вы не сможете проверить, не пропало ли что-нибудь важное?

— Да что у нас может быть важного?

— Ой, не скажите. Например, строгая отчетность по использованию самых редких и дорогих лекарств…

— Понимаю, — сказал врач. — Я попытаюсь проверить, хотя, если такие документы действительно пропали, проследить будет сложно.

— Попытайтесь. И дайте знать, если что-нибудь обнаружите. Да, а этот бухгалтер убитый… — Высик наморщил лоб, будто с трудом вспоминая фамилию, хотя на самом деле помнил ее отлично. — Мальков Александр Павлович… Он откуда взялся? Что вы о нем можете сказать?

Врач пожал плечами.

— Нормальный мужик. Прежде работал счетоводом в районной промкооперации. У нас месяцев восемь, и претензий к нему не было. Признаться, я его мало знаю. Знаю только, что семьи у него нет, и он довольно много времени проводил на работе — видно, тянуло к людям, пообщаться.

— Ну, а характер? За восемь месяцев вы должны были неплохо его узнать.

Врач невесело рассмеялся.

— Вы спрашиваете так, будто подозреваете в чем-то его самого.

— А вы подумайте! — возразил Высик. — Преступников он подпустил совсем близко, следов борьбы нет. Выходит, он вполне мог их знать! Так или иначе, но шарить в круге его знакомств придется. А если еще учесть, что почерк убийства такой же, как у ряда убийств, которые приписывают… — Высик замялся на секунду, — оставшимся на свободе членам банды Сеньки Кривого, то получается, с кем-то из банды Мальков мог приятельствовать. Нет, я не говорю, что он был сообщником, иначе бы его не убили, он мог и не ведать, что его новый знакомец — бандит. Но если мы узнаем, с кем Мальков дружил, и на этого знакомого выйдем… То ниточка далеко размотается, до самого конца. Логично?

— Логично, — согласился врач. — Я подумаю, повспоминаю. И поспрашиваю.

— Вот и отлично! А я к вам загляну попозже.

Высик «заглядывал» к врачу, если вечером находилось время, чтобы выпить чистого медицинского и покалякать за жизнь.

Эти разговоры они любили оба — подобные вечера становились для них отдушиной, и они бывали откровенны друг с другом до такой степени, до какой с другими людьми не решились бы.

А сейчас Высику надо было принять дозу, чтобы прогнать поганое настроение.

Он не спеша добрел до поселка, до площади с рыночком, при которой располагалось здание милиции.

Местные оболтусы ошивались, как всегда, у водочного ларька.

— Неприятности, начальник? — с явным сочувствием спросил один из них.

За полтора года Высик стал совсем «своим», кем-то вроде сурового дядьки, который может и упечь по-крупному, но которому лучше доверять, чем не доверять.

Ларечница уже знала, какая порция потребна начальнику под дурное настроение, и молча налила ему сто пятьдесят граммов. Высик кивком поблагодарил ее и повернулся к ребятам.

— Без неприятностей в нашей жизни не бывает. Но… — Он сделал паузу, потом с отвращением все-таки договорил: — Если кто будет утверждать, что это работа Сеньки Кривого, я уши надеру и шкуру спущу! — И осушил свой стакан.

— Но так ведь оно… — заметил кто-то самый смелый.

— Что «оно»? — Высик повернулся к смельчаку. — С чего вы взяли, что у нас живые мертвецы разгуливают? Сами знаете, год назад я всю банду Сеньки Кривого в лесу положил и его труп на телеге привез, чтобы все убедились… Кто-то перед этим еще говорил, что у меня кишка тонка с Сенькой совладать! — едко напомнил Высик.

— Извини, начальник, мы тебя обижать не хотели, — заметил другой. — Но ведь Сенька и знаки свои оставляет, его даже видели.

— Кто видел?

— Ну, многие…

— А настоящих свидетелей не находится. Все пересказывают с чужих слов. Кому-то что-то померещилось, другой преувеличил… У страха глаза велики, вот и рождаются глупые слухи.

Спорить с Высиком не стали, но явно остались при своем мнении, и он совсем в дрянном настроении отправился дальше.

— Есть что-нибудь? — спросил он у дежурного.

— Задержанный есть.

— Что натворил?

— «Щипач». С поезда сняли.

— Протокол, по всей форме?

— Да, разумеется.

— Хорошо, давай его сюда.

Высик прошел в свой кабинет, снял шинель и повесил ее в закутке между шкафом с документами и стеной. В комнате было прохладно, но терпимо, и Высик решил пока что печку не затапливать, поберечь дрова.

Сев за стол, он внимательно прочитал протокол задержания.

«Деревянкин Анатолий Севостьянович, девятого года рождения, задержан при попытке вытащить кошелек у гражданки Петровой Зинаиды Ильиничны»… Свидетели, понятые… Дело яснее ясного.

Ввели Деревянкина. Высик пригляделся к тщедушному мужичонке с бегающими глазками, остреньким носом, плоскими бурыми щеками.

— Погоди-ка, — пробормотал Высик, — похоже, я тебя знаю. Ты ведь из наших, из местных?

— Когда-то был, — чуть помолчав, ответил Деревянкин. — Но что-то я тебя не помню, начальник.

— А у меня вот на лица память хорошая. — Высик еще раз проглядел документы задержанного. — Я так понимаю: тебя перед войной забрали, и попал ты из лагерей на фронт, в штрафбат. Выжил, повезло. Войну закончил в обычных частях. Демобилизовали тебя, и ты пустился в родные края. Только очень долго до них добирался… Почитай, уже два года, как демобилизация прошла. Значит, по дороге спутался ты с нехорошими людьми и принялся за старое. Года полтора, если не два, тебя носило по всей стране. А сейчас решил завязать и вернуться в то место, к которому приписан. Да вот не удержался по пути. Рука, можно сказать, сама в сумочку полезла… И с документами у тебя непорядок. Этой бумажонкой, что ты есть Деревянкин Анатолий Севостьянович, ты подтереться можешь. Ты мне документ о демобилизации подавай и все прочее, с чем тебе положено возобновлять прописку.

— Зачем вам это? Все равно назад в лагеря мигом оформите.

— Одно другому не мешает. Нужно, чтобы все оформлено было чин-чином, а мигом или нет — другой вопрос, — усмехнулся Высик.

Деревянкин замялся.

— Потерял я ее, начальник. А может, сперли. До чистых ксив большой интерес…

— Как же ты собирался восстанавливаться в прописке, с утраченными-то документами?

— Так меня здесь многие знали, начальник. Помнят, небось. Свидетели нашлись бы, подтвердили, что я — это я.

— Возможных свидетелей можешь мне назвать?

— Да мало ли кто. Думаю, из фабричных найдутся, из поселковых.

— Хорошо. — Высик, следуя за ходом своих мыслей, почему-то решил прервать допрос. — Ты посиди у нас, подумай, каких свидетелей сможешь припомнить. — Он позвал конвойного милиционера: — Уведите его. В район пока не отправлять.

Конвойный был несколько удивлен решением Высика — дело-то простое, чего возиться с этим мелким щипачом? — но, зная, что начальник ничего не делает зря, воспринял его решение как должное.

Оставшись один, Высик глубоко задумался, пытаясь вновь ухватить мысль, что мимолетно промелькнувшую в его памяти и, поманив, исчезнувшую. Ему припомнилась предвоенная танцплощадка и он сам, молоденький подмастерье слесаря, не так давно попавший по направлению на завод из энкавэдэшного детского дома. Он еще только приглядывался к чужому миру, в котором ему предстояло обжиться и стать своим, приглядывался к новым лицам, новым ухваткам, усваивал словечки местного жаргона, по знанию и употреблению которых окружающие понимают, в каком пространстве ты существуешь — вовне их мира или внутри него. Поэтому, видно, многое тогда запоминалось ярче, цепче и отчетливей: шло накопление запаса на будущее в кладовые памяти. И вспомнилось этого Деревянкина, мелькнувшее возле танцплощадки…

Что еще проплывает перед глазами в связи с этим смутным воспоминанием? Фонари — они покачивались, будто хотели выпутать из густой листвы блеклые конусы своего света. За кругом, очерченным этими фонарями, кончалась территория танцев и начиналась территория разборок — территория тьмы, простиравшаяся далеко вокруг, чуть ли не до первых жилых бараков. Она же была и территорией любви — копошения в кустах, охов и сдавленных вскриков. Высик тоже прошел там краткий курс, не оставивший у него, надо сказать, ничего, кроме кислого разочарования, и укрепивший в равнодушии к женщинам. Она тогда сама подошла к нему, та плотно сбитая девушка: «Эй, чего не танцуешь?» Он пожал плечами: «Сам не знаю. — И, через секундную паузу, поняв, что от него ждут инициативы, добавил: — Можно тебя пригласить?» Девушка, естествешо, согласилась. И потом, когда они уходили во тьму (он вызвался ее проводить), разгоряченные танцами, во время которых ее грудь, мягкая и податливая, прилегала к его груди, а сама она, незаметно для окружающих, поводила бедрами так, что ее лоно прижималось к нему на секунду тесней — он не знал, как вести себя дальше. Потому что уже на исходе танцев он внезапно ощутил нарастание огненной волны и теперь боялся, что на этом его мужская сила исчерпана, но с храбростью отчаяния, метров через сто от танцплощадки, увлек ее в кусты, поняв что она этого ждала, и лучше было опозориться через бессилие, чем через ничегонеделание… Мягок был запах свежей травы, и жасмин над ними образовывал нечто вроде полога, словно они оказались на королевской постели, осыпанной лепестками жасмина, и он почувствовал, все неистраченное снова хочет вырваться наружу. «Ты что, в первый раз?» — неожиданно деловито спросила она. «Да», — сам дивясь своему спокойствию, ответил он. «А ты молодец, — с той же деловитостью заметила она. — Редко кто в этом сознается…» А он уже чувствовал себя пойманным, пойманным в заданность движений, в невозможность не подчиниться требованиям тела, наслаждению, подчинившему всю его личность, все его «я», ничего потайного и собственного ему не оставив.

Впрочем, наслаждение было не настолько сильным, чтобы перевесить это отвратное чувство ловушки. Ему хотелось, чтобы все побыстрее кончилось, но, может быть, именно это чувство протеста, создававшее торможение наслаждению, и не давало длящемуся кончиться побыстрее. Он ощущал все большее напряжение, и чем сильнее было ощущение подавленности, тем больше казалось, что эта наглая ненасытность его тела уничтожает в нем то, что уничтожать не дозволено, чем ни с кем нельзя делиться, пьет живые соки его «я». А она, проникаясь его неожиданной мощью, восприняла ее как доказательство своей притягательности для него, как доказательство ее умения возбуждать — и от этого сама возбуждалась все больше, и наконец ее медленное затихающее содрогание отозвалось в нем резким приливом наслаждения…

Он не знал, радоваться ему или огорчаться, что все позади. «Для новичка ты силен, — сказала она, спокойно оправляя юбку, когда они уже сидели рядом. — Ну, как тебе?» — «Невероятно», — сказал он, мысленно давая себе клятву, что никогда больше не окажется в подобном дурном плену, никогда не будет рабом, никогда не даст вычерпывать из себя то невосполнимое, что, хитроумно собранное вместе, называется Сергеем Матвеевичем Высиком — человеком, не похожим ни на одного другого, с собственным миром и собственной вселенной, которую надо оберегать от грубых вторжений. И эту клятву он держал до сих пор.

Высик досадливо поморщился. Почему ему в голову лезет всякая чушь? Как же звали эту девку? Кажется, Наташка… Да, Наталья. «Ты меня теперь вовек не забудешь…» — «А завтра ты будешь на танцах?» — Он был обязан это спросить. — «Буду. Только не думай, что я целиком только для тебя…» — «Я и не думаю. Но…» Она засмеялась: «Ты хорош. Да и я не лучше. Давай еще доживем до завтра…»

Девушка, похоже, говорила не просто так. В ту ночь ее убили. Ее ли? Во всяком случае, больше на танцплощадке она не появлялась, а народ на следующий день толковал, что порезали какую-то Наташку, подругу Лехана Свиридова, с которым у нее вышли нелады. Высик убитую не видел, так что знать точно не мог. Стал ли он косвенной причиной ее смерти? Вряд ли. При аморфной простоте нравов рабочего поселка в нем были девки и парни, которые держались друг за друга как за основных, но при этом в определенном смысле оставались в «общей собственности», и другую половину это ничуть «не колыхало». Плотная принадлежность только друг другу начиналась с несколько иного: с беременности, с рождения ребенка либо с какой-нибудь другой общей ответственности, от совместного огорода до повязки на совместные уголовные дела.

Говорили, что она Лехана «подставила». Где и как? Память у Высика была хорошая, но с тех пор прошло много лет, да и слушал он те сплетни вполуха, лишь задним числом связав их с девицей, лишившей его невинности. Однако если ее прибрали через несколько часов после их свидания, то выходит, она могла знать, что ее ждет в ближайшем будущем. И чем тогда было для нее это свидание? Последним отчаянным заигрыванием с жизнью — то ли бесшабашным прощанием, то ли тупым безразличием к тому, что будет? Высик склонялся скорей ко второму. Главный урок, который она ему дала, — это необходимость отстраниться от затягивающего в своем буйстве колыхания плоти, когда над растревоженным болотом с трудом вздымается и оседает, хлюпая, мутная волна поножовщины… Отстраниться, чтобы остаться собой, чтобы сберечь себя. Этот сонный отупелый разгул, особенно явственный на свадьбах… До чего Высик ненавидел местные свадьбы, с их торжеством сальности во всем — от яств до взглядов, с их пьяным расползанием одурелого стада… И от этого ему удалось держаться в стороне, не замызгивая себя. Очень помогала его должность. Случайность? Да, конечно. Но если посмотреть на жизненный путь в целом, то эта случайность покажется вовсе не случайной. Да, его случайно угораздило подвернуться в тот момент, когда в район позарез требовался новый начальник милиции — куда его и определили в приказном порядке. Но разве остановили бы выбор на нем, если бы он пришел демобилизованным из обычных частей, а не из разведки, с полным комплектом наград за боевые заслуги. Разве что Героя Союза не хватало, а так — и орден Красного Знамени, и Отечественной войны, и Солдатская Слава — неполная, правда… И в разведку он тоже попал по неслучайной случайности: ища той чистоты, которую приносит только противостояние со смертью — осознанное противостояние, возвращающее тебя тебе, изначально не допускающее попадать в закабаляющие ловушки. Избранное им самим течение его жизни вынесло его на то единственное место, где он мог быть достойно одинок, не будучи при этом «белой вороной», внешне оставаясь «своим». Может быть, в былые времена Высик ушел бы в монастырь или стал бы «рыцарем бедным» с его непостижимым уму видением, но в эпоху сущую его «монастырем» и его «непостижимым видением» стала необходимость наводить порядок, карать, щадить и не давать пощады, внушать страх и уважение, отгораживающие от людей…

«Стоп, стоп, стоп! — мысленно перебил себя Высик. — Не растекаться мыслью по древу!» Куда его заносит, что лезет в голову? Почему припомнилась сейчас эта девица, эта Наталья? И почему на заднем плане этого воспоминания маячит физиономия Деревянкина?.. Ему казалось, еще чуть-чуть — и он ухватит самую суть…

В этот момент в дверь заглянул милиционер, доложивший:

— До вас пришли, Сергей Матвеич. Очень, говорят, вы нужны.

— Кого там еще бес принес? — осведомился Высик.

— Послы со свадьбы. В почетные гости зовут.

Высик иронически хмыкнул. Только подумал он о своей ненависти к пьяным свадьбам — и нате вам…

— Давай их сюда, — сказал он.

Вошли двое, мужчина и женщина, приодетые по случаю торжества.

— Здравия желаем, товарищ начальник, — сказал мужчина.

— Здравствуйте, здравствуйте, — отозвался Высик, жестом приглашая гостей сесть. — Чем порадуете?

— Вот хотим порадовать вас приглашением на свадьбу, — сказала женщина. — Уважить просим. Хотим, чтобы все было… — она осеклась, подбирая слова.

— Чтобы молодым запомнилось, и вообще чтобы все было чисто, красиво, — закончил за нее мужик.

— Ладно, будет вам красиво, — кивнул Высик. — Объясните только, где свадьба и что за свадьба?

— А в Бегунках, — стала объяснять женщина. — Как отсюда идешь, третий дом справа. Козловых дом.

— Представляю… — В Бегунках, деревушке у леса, Высику случалось бывать по делам, но особых хлопот она ему не доставляла. — Во сколько?

— Часикам к пяти просим, если сможете.

— Постараюсь.

— Вот спасибо вам!

Высик не дал им рассыпаться к благодарностях и вежливо, но твердо выпроводил.

— Берестова ко мне! — распорядился он, когда «послы» удалились.

Берестов был чуть постарше Высика. К нему под начало он попал, вернувшись в родные места в апреле сорок шестого, как раз к последней разборке с бандой Сеньки Кривого — долго добирался с Дальнего Востока. Мужик был надежный, стоящий мужик, основательный. В милицию сначала идти не хотел, сколько Высик его не уламывал. Пришлось Высику обращаться в райком, чтобы Берестова «в приказном порядке, по партийной разнарядке», как он непроизвольно и удачно срифмовалось.

— Есть что-нибудь новенькое по убийству? — спросил он у Берестова, когда тот вошел.

— Ничего особенного, Сергей Матвеич. Опросили персонал больницы… Денег-то там было с гулькин нос. Похоже, убили не столько из-за денег, сколько чтобы нагнать лишнего страху.

— Ну, это тоже бабушка надвое сказала. У нас народ такой, что из-за двух копеек зарежет. Сколько дел бывало, когда убийца, вишь ты, думал, будто у убитого при себе крупная сумма денег. Или взять этого Деревянкина, которого нам сегодня с линии скинули. Ведь ехал человек в родные места, десять минут пути ему оставалось. Нашел бы здесь у кого-нибудь и кров, и кормежку — так нет, вздумал напоследок кошелек попереть. Ты, кстати, не помнишь этого Деревянкина по предвоенным годам? У меня в голове что-то крутится, но никак не могу ухватить. Я же тогда профессионального учета не вел…

— Не припоминаю, — покачал головой Берестов.

— Есть у меня одно соображение. Скорее так, по косвенным приметам, чем по чему-то определенному… Мерещится мне, что этот Деревянкин был как-то повязан с неким Алексеем Свиридовым, который загремел по мокрой статье. Свиридова не припоминаешь?

— Подождите, подождите… — Свиридова помню. Шальной был парень. В контрах с Сенькой Кривым…

Берестов опять покачал головой. Была у него такая привычка: качанием головы выразительно обозначать недосказанное в словах.

— Ну-ка, ну-ка! — встрепенулся Высик. — Это уже интересно! Что за контры? Напрягись и вспомни.

— Я же мог тогда только по слухам судить, а в этих слухах на червонец домысла — грош правды. Но, в общих чертах, дело было так. Они с Сенькой за первенство боролись. Было даже время, когда Свиридов Сеньку подмял. Сенька тогда еще не нырнул на дно, жил открыто, даже, вроде, работал где-то — на заводе или на путях… Это он с начала войны, когда почуял, что его пора пришла… Впрочем, что я вам рассказываю, вы и так все знаете. В деле было. А в то время Сенька искал способ убрать Свиридова с пути. Говорят, они раза два и на ножах сходились, но не до смерти, хотя шрамы остались у обоих. И Сеньке больше перепало. Он недели три отлеживался, потом затих. Но под Свиридова копал. И что-то там произошло, касательно девки Свиридова. То ли она его Сеньке с умыслом сдала, то ли сдуру подставила. Но Свиридов ушел. Девку порешил, а до Сеньки добраться не успел — покрутили его.

— Как девку звали, не помнишь?

— Дай Бог памяти… Что Натальей — точно. А вот фамилия…

— Не Деревянкина случайно? — ухмыльнулся Высик.

— Нет, — серьезно ответил Берестов. — Я бы тогда сразу припомнил. — Он помолчал и спросил: — Вы поэтому не стали Деревянкина в район отправлять?

— Да, — хмуро ответил Высик.

Как-то так у них сложилось, что Высик обращался к Берестову на «ты», а тот к нему упорно на «вы», согласно неписаным правилам общения начальников и подчиненных. Высику было, так сказать, по должности положено «тыкать» Берестову, но Берестов старше, и Высик не раз предлагал ему тоже перейти на «ты», а тот отказывался, и это его тоже хорошо характеризовало.

— Что ж, вдруг что-нибудь из него и выжмем, — понимающе заметил Берестов.

— Теперь вот еще что. Я на свадьбу зван, в деревню Бегунки в дом Козловых. Уйду, этак, в полпятого — около пяти. Ты останешься за старшего. Если что, знаешь, где меня искать.

Берестов вышел. Высик сел разбираться с накопившимися бумагами, но не просмотрел и трех «бдительных» из сейфа — так он называл идущие сверху грозные предписания «крепить бдительность» и «обращать особое внимание на», как опять задумался о свалившемся на него «призраке».

Глава 2

Первые слухи о воскрешении из мертвых Сеньки Кривого появились месяца через полтора после истребления банды, в начале июня. Июнь сорок шестого вообще выдался нескладным, а поначалу — и вовсе жутковатым.

Зарезали мужа и жену, стрелочников, обитавших на отшибе, в служебном домике возле разветвления железнодорожных путей. Почерк действительно был похож на почерк Кривого: перерезанное горло после зверских побоев. К тому же при жизни Кривой имел зуб на этих стрелочников: они не послушались его доброго совета быть слепыми и глухими, когда потрошат отогнанные в тупик товарные вагоны, и как-то раз подняли тревогу.

Этого оказалось достаточно, чтобы о Сеньке заговорили.

Высик закрыл глаза, припоминая лесное логово банды, автоматные очереди, как главарь — рябой детина со сплющенным носом, с бельмом на правом глазу — выскочил прямо на него, и Высик расстрелял его в упор, а потом, когда все закончилось, довольно долго стоял, внимательно разглядывая тело.

Да, в смерти Сеньки Кривого сомневаться не приходилось.

Но слухи продолжались.

Ближе к концу лета погибли два человека из тех, кто участвовал в уничтожении банды. Их буквально изрешетили пулями. Судя по всему, они попали в засаду, отправившись по сигналу о пьяном смертоубийстве в одну из дальних деревень. Сигнал, как выяснилось позднее, оказался ложным.

Слухи о живом мертвеце усилились. Высик проделал кропотливейшую работу, чтобы найти преступников и пресечь эти слухи. Были обследованы пули, извлеченные из тел, гильзы, найденные на месте трагедии. Стволы ни по каким уголовным делам не проходили, нигде не засвечивались. Полученные данные ушли в картотеку, и на том до поры до времени все кончилось.

Высик попытался проследить, откуда поступил ложный сигнал. Ниточка казалась перспективной, но и она оборвалась. В той деревушке телефон был только в правлении. Оттуда никто не звонил. Телефонистки на коммутаторе припомнили, как соединяли с милицией по звонку из района. Голос, попросивший соединения с милицией, был женский, взволнованный. Откуда звонили, они в точности не помнили — или не обратили внимания. Высик не сдался. Он лично объехал все окрестные деревни, в которых имелся телефон, выясняя, кто мог им пользоваться за последние несколько дней. В одной из деревень ему повезло. После долгих расспросов кто-то припомнил (либо проговорился, потому что помнили, почти наверняка, многие), что дня за три, как раз в день убийства, одну из деревенских жительниц на несколько часов навещала дочка, поступившая работать на фабрику и перебравшаяся в рабочий поселок. Эта дочка заходила в контору, просила разрешения воспользоваться телефоном. О чем она говорила, никто не слышал, куда звонила, не ведают. Высик поспешил задержать звонившую. Но он опоздал. Звонившую, Чумову Ольгу Павловну, уже дня три нигде не видели, и на работе она не появлялась. Директор фабрики первым делом — не вникнув, из-за чего весь сыр-бор, сразу же сообщил Высику, что уже собирался писать заявление в милицию, чтобы Чумову привлекли по статье за самовольно покинутое место работы. Страховался, гад. Подруги Чумовой сообщили, что в последние две недели у нее появился какой-то замечательный парень, которым она очень хвасталась. Ни один человек не исчезает бесследно, решил Высик, и попытался отыскать следы «замечательною парня». Удалось установить, что звали его Володей, и составить приблизительный словесный портрет. Откуда он взялся и куда делся, никто не знал. Знали только, что этот Володя снимал комнату где-то на отшибе, в одной из трех-четырех изб, оставшихся от деревни, вытесненной бараками угольной линии. Хозяйка, глухая и полуслепая старуха, уже несколько дней не видела своего жильца, но, поскольку он уплатил вперед и съезжать явно не собирался, в его комнату не заглядывала.

В этой комнате и был обнаружен труп Чумовой.

Ситуация казалась ясной: любовник подговорил ее позвонить в милицию, а потом, когда она узнала про убийство и поняла, что все это было совсем не безобидным розыгрышем, ее убрали как ненужную свидетельницу.

И все это было очень похоже на месть: возможно, кто-то из банды Кривого ушел невредимым и теперь сводит счеты со всеми, кто так или иначе «провинился» перед главарем и его товарищами.

Но если так, то главной мишенью должен был стать Высик. И Высик начал разгуливать повсюду, пренебрегая личной безопасностью, ходил в одиночку в самые глухие углы, собственной персоной выезжал на странные сигналы… Он не сомневался, что его реакция окажется быстрей, чем реакция убийц. Кроме того, при внешней беззаботности он всегда был начеку, а военное прошлое разведчика позволяло ему с полувзгляда определять любое место, удобное для возможной засады, и приближаться к нему так, чтобы не застали врасплох. И еще одно соображение у него было: его должны не просто убить, торопливо и где ни попадя, а убить так, чтобы преподнести урок другим. Поэтому он может не бояться пули из-за угла, но должен опасаться неких особых обстоятельств. И если бы ему самому удалось подстроить эти особые обстоятельства…

Многие в округе раскусили, что и зачем он делает, и уважение к нему возросло. Но это не препятствовало распространению все более диких слухов, и, главное, все его попытки предложить себя в качестве наживки оказались безрезультатны. Видно, враг был хитер и умел ждать.

Потом произошло еще несколько событий.

В кооперативном дачном поселке «Красный химик» была зверски вырезана семья из пяти человек. Произошло это в начале октября, когда большинство дач пустовало. Многое напоминало почерк Кривого. Например, дорогие кольца у одной из погибших сняли, отрубив ей пальцы, чтобы не возиться.

Это зверство многие восприняли как прямой вызов местной милиции. Да, пожалуй, так оно и было: несмотря на все старания раскрыть это преступление, на цепляния за все возможные ниточки — оно так и осталось «висяком».

А тут всплыл один из стволов, с помощью которых было совершено двойное убийство — аж в Архангельске. Вернее, не сам ствол, а пуля, выпущенная из него. Баллистическая экспертиза подтвердила идентичность оружия. И самое интересное, что застрелен из этого ствола был некто Владимир Куденко, внешность которого вполне соответствовала имевшемуся у Высика словесному портрету таинственного Володи. Когда фотографии убитого прибыли и были предъявлены свидетелям, сомнения окончательно развеялись: да, это был он, хахаль погибшей Ольги Чумовой.

Этот Куденко был отлично известен правоохранительным органам Архангельска. Любил погулять и пошиковать, раза два попадал в протокол за потасовки в ресторане. Откуда у него водятся деньги, никто толком не знал. Подозревали, что он «кидает» моряков, и была у него неприятность с одним англичанином. Вроде бы Куденко посулил английскому моряку девочек и хорошую расслабуху, а эти девочки заморского гостя напоили и обобрали. Девиц посадили, а Куденко выкрутился, отговорившись, что просто хотел услужить и не подозревал, какими стервами окажутся те, к кому он привел своего без году неделя приятеля. Видно, он имел влияние на девиц, потому что они его не заложили и давать показания против него отказались.

Куденко предупредили, что любое, самое невинное общение с иностранцами кончится для него плохо — подведут его под политическую статью, чтобы он не коптил местного неба, и вся недолга. С тех пор он общипывал только наших. Угрозыск начал разработку на него после того, как одного моряка нашли обобранным и убитым на окраине. Последний раз этого моряка видели живым вместе с Куденко. Уже был готов ордер на арест Володи, когда тот исчез. Это было как раз во второй половине августа. По оперативным данным, он тишком вернулся в Архангельск недели две назад. Было отдано распоряжение задержать его при обнаружении. А потом нашли труп…

Высик рассудил так: раз Куденко заховался от архангельского угрозыска в его районе, значит, здесь у него были какие-то давние и хорошие связи. Ведь не просто так он выбрал именно это место. Кроме того, Куценко помог банде заманить в ловушку сотрудников милиции. За плату или по старому знакомству? Скорей всего, и то, и другое, — решил Высик. Видно, этот Куденко умел обаять женщин. Но на него не очень полагались — убрали, добравшись даже до Архангельска. Очень тщательно сработали, черт. Однако вот эта основательность и продуманность до мелочей очень были не похожи на стиль Сеньки Кривого, что стало лишним доказательством верности давних подозрений Высика: он имеет дело с каким-то очень серьезным и коварным противником, которому Сенька в подметки не годится. Одно то, что при преступлениях воспроизводится почерк мертвого бандита, говорит о многом.

Дальше начало твориться нечто невообразимое. Из Архангельска сообщили, что одним из подозреваемых является некто неизвестный, с которым Куденко кочевал по «хазам» в последние дни: здоровенный рябой детина с бельмом на правом глазу… Высик хотел зажать эту информацию, но шила в мешке не утаишь. Видно, кто-то из его сотрудников проболтался, и слухи о воскрешении из мертвых Кривого резко усилились. Высик — то ли цепляясь за соломинку, чтобы пресечь эти слухи, то ли по внезапному наитию души — отправил в Архангельск отпечатки пальцев Кривого, взятые у мертвого главаря. Пришел ответ, что идентичные отпечатки пальцев обнаружены на портсигаре, найденном при убитом Куденко. Отпечатков пальцев самого Куденко на портсигаре нет. Есть отпечатки пальцев трех неизвестных лиц, но отпечатки Кривого — самые свежие.

Высиком начала овладевать холодная злость. Он не любил, когда его нагло водили за нос, и он отправил в Архангельск служебную «молнию». Во-первых, он просил выяснить, видел ли кто-нибудь, как Куденко пользовался найденным при нем портсигаром. Во-вторых, сообщал, что ввиду серьезности дела готов прибыть в Архангельск лично.

По первому пункту из Архангельска ответили, что, действительно, портсигара у Куденко никто не видел и не помнит. По второму — что они сами направляют к Высику своего сотрудника для выяснения всех обстоятельств.

Высик тут же отстучал следующую «молнию», чтобы сотрудник обязательно прихватил с собой фотографию злосчастного портсигара.

Прибывший сотрудник архангельского угрозыска Никаноров, молодой, розовощекий парень, вполне простодушно объяснил Высику:

— Подумали, лучше уж мы к вам… Сами понимаете, Москва с ее магазинами, а у нас хоть шаром покати. Кому отрез на платье, кому на костюм, кому еще что. Мне список выдали — во! — Он широко развел руки. — Целая простыня! Повод для служебной командировки есть, грех не воспользоваться. Но и я к вам не без гостинцев — наше, домашнее. Нельзя ведь с пустыми руками…

И он начал извлекать северные гостинцы: красную малосольную рыбку, красную икру, бутыль спирта на клюкве и две литровых банки моченой морошки. Вскоре Высик воздавал должное нежно-золотистым ягодам, а Никаноров нахваливал достоинства продукта:

— Морошку не зря у нас царь-ягодой называют. Ее, сказывают, наш самодержец последний, Николашка расстреляный, каждый день требовал к своему столу, под стопочку… так. Цари, они толк знали, хоть и кровопивцами были. И этой рыбки попробуйте. Эх, надо было и бруснички вам прихватить. Но ничего, с оказией перешлю…

От северного уютного стола на Высика вдруг дохнуло хмурыми морскими просторами, смутными воспоминаниями об остававшихся на обочине жизни мальчишеских мечтах, о какой-то затрепанной книжке в крохотной библиотеке детского дома — «Юность Ломоносова», что ли? — где рассказывалось об отважных хождениях поморов на утлых суденышках по бурным морям, над которыми вставало северное сияние… Словно несколько зеленых былинок романтики, вытоптанной жестокими годами, пробилось в сердце, утверждая неистребимость мечтаний о жизни иной, вольной и свежей. И так болезненно защемило в груди, словно душу взрезало настырными всходами, так разбередило сердце… Английские моряки… Иностранные суда в порту… В конце войны Высик на несколько часов попал в Росток, немецкий портовый город, где гарь войны мешалась с гарью плотных выбросов дыма из пароходных труб, где все так или иначе жили портом и морем и кормились ими — и никогда Высику не доводилось ощутить так отчетливо, что избавление от ужаса войны близко, как глядя в задымленный простор, вдыхая соленый влажный воздух причалов… Свежий и суровый, как небеленый холст, ветер с моря — ради этого ветра стоило жить.

Во время посиделки с Никаноровым Высик испытал нечто похожее.

— Ну, а вообще-то, как у вас там? — спросил он.

— Да никак. Тоска зеленая. Ровная земля, ровное море. Небо низкое и как свинцом налитое, город, к земле притиснутый… Бандитизм, бедность. Рук-ног не хватает, чтобы со всем справляться. Вот у вас…

И Высик разглядел в глазах Никанорова бередящую боль, сходную с его собственной. Только эта боль неосуществимых мечтаний была устремлена в другую сторону — к огням Москвы, сверканию витрин, сиянию рубиновых звезд Кремля над искрящимся снежком или над безудержной духовитостью отцветающих знойных лип: просто пройтись по одной из центральных улиц в справном костюмчике, глазея на красоток, и, выпив где-нибудь стаканчик крем-содовой, причаститься столицы мира… Подальше от унылой безысходности, от однообразия скудного северного пейзажа, где напряженные в борьбе за выживание мускулы природы настолько обнажают свою мощь, что она кажется враждебной человеку… То, что соблазняет Высика, давно приелось Никанорову в текучке хмурых будней, и наоборот, то, что Высик и замечать перестал, манит Никанорова, словно райское видение.

«Нам бы месяца на два поменяться местами…» — подумал Высик.

А вслух сказал:

— Но и у вас ведь интересно… Иностранные суда, истории из далеких стран…

— Какие там иностранные суда! — махнул рукой Никаноров. — Они и в войну больше шли в Мурманск, чем к нам, а сейчас… Да лучше бы их и вовсе не было. Только лишние хлопоты, не спи и бди, не пообщаешься с моряками так свободно, как прежде. С тех пор как этот Черчилль, чтоб его, холодную войну объявил, мы на всякого заграничного матроса должны глядеть как на потенциального врага и шпиона и пресекать любые попытки общения с ним… Одно расстройство.

— Хорошо. — Высик не стал продолжать эту тему, поняв, что тут с Никаноровым каши не сваришь: тот охренеть успел от того, что Высику виделось издали в романтической дымке. — Вернемся к нашим делам. Насчет покупок и прогулок по Москве — это я вам устрою. Выделю человека, можете с ним каждое утро в столицу гонять. Здесь на электричке минут двадцать. А пока поговорим о насущном.

— Да, о насущном. Хотелось бы знать поподробнее, как этот Куденко успел у вас отметиться.

И Высик стал рассказывать во всех деталях, о том, что Никаноров уже частично знал — начиная с выслеживания и уничтожения банды Кривого и вплоть до нынешних событий.

— Какой-то хитрый гад с нами шутки шутит, — сказал Никаноров, обдумав услышанное. — И с этим портсигаром… Неспроста подкинули мертвому Куденко его. Видно, знали, что после вашего Кривого никто не дотрагивался до него. Небось, в Архангельск в платочке везли. А значит, рассчитывали: далеко пойдет шорох. Может, для того и прибрали Куденко из засвеченного ствола, чтобы молва до вас вернее докатилась. Чтобы выглядело так, что вот, мол, мы повсюду, неуловимые и прыгучие как блохи. Я бы прежде всего пошукал насчет родственных связей. Это завязочки покрепче, чем на корешей, пусть даже и старых.

Высик, довольный, кивнул: правильно мыслил Никаноров, толковый парень.

Прежде чем ответить, он еще раз внимательно изучил фотографию портсигара. Портсигар был старый — не старинный, а именно старый, предреволюционных лет. Не антикварный раритет, однако вещь, достойная уважения. И великим произведением искусства не назовешь — но, опять-таки, рельефный рисунок по серебру сделан с толком, рукой мастера. Тонкие линии этого рисунка сплетались в изображение русалки, всплывающей среди кувшинок и водяных лилий и смотрящей куда-то вдаль. На заднем плане можно было различить человека на коне и в богатырском шишаке, от которого буденновка взяла свою форму, а также развалины мельницы.

Будь Высик человеком с гуманитарным образованием, он бы сказал, что, во-первых, на портсигаре изображена сцена из Пушкинской «Русалки» — впрочем, скорее, не из Пушкинской, а из оперной: во всей сцене было нечто от тяжеловесной помпезности богатой оперной постановки. И, во-вторых, он что отметил бы: автор портсигара попробовал сочетать два самых популярных в предреволюционные годы мотива, две темы, два стиля — русской старины, той «русскости», перед которой преклонялось захваченное волной патриотизма общество, и модерна, с его тонкой эротикой и вычурным изыском. Если витязь-князь, мельница и пейзаж должны были пробуждать умиление идиллической Русью, то русалка, с ее обнаженной грудью и с распущенными волосами, со всеми утонченными обводами ее тела, призвана была, конечно, навевать «смутные мечтания», в чем-то родственные «ананасам в шампанском».

В целом такое переплетение мотивов могло привести к слащавости, но мастер очень ловко справился со своей задачей и удержался на самой грани, после которой начинается пошлость.

Всего этого Высик, конечно, оценить не мог, но он очень четко представил себе, на человека какого типа, характера и социального положения мог быть рассчитан такой портсигар. Городской хлыщ, обеспеченный белоручка, не «тянущий» на золотой портсигар с бриллиантами, но много о себе мнящий, хотя особо тонким вкусом и не отличающийся, — вот кто мог с небрежным шиком открывать такой портсигар перед белошвейками или барышнями-бабочками и доставать оттуда дорогие папиросы…

— Серебро высокой пробы? — вдруг спросил он.

— Да, — ответил Никаноров. — Девятьсот сорок пятой. Хорошее серебро.

Высик опять кивнул, будто этот факт значил что-то важное, и вернулся к прежней теме.

— Естественно, я глядел насчет родственников, — сообщил он. — Полное гражданское имя Сеньки Кривого Александр Васильевич Прохоров. У нас Прохоровых хоть пруд пруди. Половина банды так или иначе — его родственники. Но отследить, не было ли у матери кого-то из них двоюродной сестры, которая бы вышла замуж за Куденко — возможно, не первым браком… Я пробовал с другой стороны подойти: выяснить, почему он снял комнату именно у этой старухи и кто ей его рекомендовал. Ничего от нее не добился. То ли действительно от старости совсем плоха стала, то ли малость прикидывается, чтобы сложностей не иметь. Мол, пришел красивый молодой человек, с виду порядочный, говорит, мол, слышал, бабушка, лишняя комнатка у тебя имеется, так не пустишь ли меня, она и пустила, а больше ничего не знает и не ведает. Но я согласен: если мы зацепим хоть одну родственную связь, то и весь клубок распутаем.

— Я бы еще раз проглядел ваши архивы, — сказал Никаноров. — Может, всплывет имя, которое проходило у нас по Архангельску, и тогда будет от чего танцевать.

— Попробуйте, — сказал Высик. — Правда, тут одна проблемка имеется. Наши архивы в войну сильно по страдали. Кое-кому паспорта восстанавливали по заявлениям — их паспортные данные оказались утрачены.

Никаноров недели две самым тщательным образом копал местные архивы и данные паспортного стола. Ничего определенного он не нашел, но несколько фамилий выписал — с тем чтобы проверить в Архангельске, потому что они ему смутно что-то напоминали. Высик с удовольствием наблюдал, как он работает. Основательность и хватка северного парня пришлись Высику очень по душе, и он даже прикидывал, не перетащить ли Никанорова к себе — если тому так хочется быть поближе к Москве.

И портсигар не давал Высику покоя. Что-то он ему смутно напоминал… Но Высик никак не мог ухватить, что именно.

В ближней перспективе все розыски Никанорова ничего не дали. А едва Никаноров уехал, произошло еще одно убийство — словно преступники глумились и над Высиком, и над всеми силами правопорядка, бросая им наглый вызов.

На этот раз погибли бывшие самогонщики в одной из дальних деревень (бывшие ли? — иногда сомневался Высик; хоть и дали слово завязать, но…), через которых Высик вышел в свое время на прямой след к логову Кривого — они были, так сказать, официальными поставщиками его двора. Их буквально на куски искромсали. Тоже было похоже на сведение счетов. И на попытку устрашения. Но преувеличенная жестокость вдруг породила у Высика сомнения, что основной побудительный мотив бандитов — месть. Слишком тщательное подражание чьему-либо почерку, в том числе почерку убийств, всегда подразумевает какой-то умысел с дальним прицелом: попытку отвлечь внимание от чего-то. Да, очень напоминает ведьмины круги — определишь по нескольким грибам радиус такого круга, и двигайся по нему, стриги грибы, да только грибы — отравленные; и не ложный ли ведьмин круг ему сейчас подсовывают? Стоило забрезжить сомнениям, как Высику пришло в голову одно простое соображение: при всей вызывающей дерзости этих убийств на них не то что не обогатишься — не прокормишься толком. А всякая банда возникает ради того, чтобы иметь поболее от своей преступной деятельности. Пока что только налет на дачу в «Красном химике» можно было с натяжкой отнести к вылазке не только ради устрашения, но и ради наживы, да и то… Оставалось два варианта: либо бандиты обитают среди мирных жителей округи, работают на фабрике, в одном из колхозов или где-то еще, так что могут, как оборотни, не заботясь о хлебе насущном, время от времени собираться и совершать свои вылазки; либо немыслимые убийства — лишь пускание пыли в глаза, способ замаскировать действительно серьезную деятельность, неприметную, от которой они имеют реальный доход. Так сказать, старательно отводят глаза властей от чего-то, направляя их взгляды совсем в другую сторону. Высик больше склонялся ко второму варианту. Жизнь округи была такова, что любого, ведущего двойное существование, очень скоро засекли бы, как он там ни таись и ни подтасовывай алиби. Может — и скорее всего — в милицию напрямую об этом не сообщили бы, но слухи о странностях того или иного человека до Высика обязательно дошли бы, и он не замедлил бы к этому человеку приглядеться, а там уж «коготок увяз — всей птичке пропасть». Высик, конечно, проверил самым тщательным образом, не брал ли кто постоянно отгулы и не сказывался ли больным в дни преступлений, не обращали ли внимания соседи на странные отлучки кого-либо, несколько раз прошел по ложному следу, приведшему в никуда (в одном случае — и смех и грех — невольно помог разъяренной жене застукать неверного мужа прямо в кровати с любовницей), и укрепился во мнении, что искать надо нечто тихое, невидное, совсем не похожее по почерку на совершенные убийства.

Что же это могло быть? И зачем надо было маскировать свою основную деятельность таким странным способом — громко заявляя о своем существовании? В этом тоже был какой-то тонкий расчет — принимая во внимание отличную организацию преступников, их размах: аж в Архангельске прибрали того, кто мог оказаться их слабым звеном, подкинув при этом обманку в виде портсигара с отпечатками пальцев и кого-то, внешне похожего на Кривого, и позаботились, насколько могли, чтобы слухи об этой обманке докатились до округи Высика, наводя на вверенное ему население суеверный ужас…

Эге, подумалось Высику, да не в Архангельске ли стоит искать ответ?

Или Архангельск — тоже отвлекающий маневр? И разгадку надо искать совсем в другой точке необъятных пространств нашей страны?

Глава 3

Розыски в Архангельске ничего не дали. Имена, показавшиеся Никанорову смутно знакомыми, оказались либо просто похожими, либо случайными совпадениями. Что до соображений Высика, которыми он поделился с Никаноровым и через него с архангельским угрозыском вообще, то теоретически они были сочтены интересными, но на практике ничего из них выжать не удалось. Проверили по всем типам преступлений, составляющим особую специфику портового города: контрабанда, спекуляция валютой, подпольные злачные заведения для зарубежных моряков и тому подобное — и нигде не удалось выявить таких постоянных повторений персонажей и обстоятельств, которые могли бы указывать на стоящую за преступной деятельностью единую организацию. Заодно, правда, поймали несколько мелких сутенеров да накрыли один притон, но это, пожалуй, и все…

Высик встрепенулся и, выходя из задумчивости, с рассеянным удивлением поглядел на бумагу, которую так и держал в руке. Не мешает проверить…

Он опять позвал Берестова и, когда тот появился, протянул ему бумаги, только что извлеченные из сейфа.

— Здесь, среди всего прочего, два списка Никанорова. Один, который он составил себе по нашим документам, и другой, который зимой нам переслали из Архангельска, на задержанных и взятых под наблюдение по проверкам наших предположений. Прогляди их, держа в уме не Кривого, а Свиридова. Вдруг что-то покажется знакомым.

Берестов уселся за стол Высика и стал проглядывать бумаги. Высик курил, отвернувшись к окну.

— Вот оно! — через некоторое время провозгласил Берестов. — Смотрите, в Архангельском списке… Фамилия той девки зарезанной была Плюнькина — я же помнил, что смешная такая фамилия. А здесь есть некая Мария Плюнькина по прозвищу «Машка-Плюнь». Фамилия нечастая…

— Хорошо! — Высик потянулся, расправил плечи. — Мария Плюнькина, — добавил он, со своей отличной памятью на имена, — кроме всего прочего, проходила одной из свидетельниц по делу об убийстве Куденко. Была на квартире, где Куденко появлялся с двойником Сеньки Кривого. Против нее ничего не было, так что ее допросили и отпустили. Но вот что интересно: если она из наших, то должна была знать Сеньку. И сообщить органам имя или хотя бы прозвище неизвестного с бельмом. Но она заявила, что видела этого человека впервые. И потом. В Архангельске проверяли всех, попавших на заметку, откуда они и какая у них родословная, специально выглядывая, не происходит ли кто из нашего местечка. Как же они могли пропустить Машку-Плюнь?

— Возможно, она из тех людей, чьи данные в нашем паспортном столе сгорели в войну, вот Никанорову и не попалась ее карточка. Это я ее помню… Возможно, если бы я тогда, зимой, проглядел внимательно список Никанорова — никаких бы проблем не было. Взяли бы они там, в Архангельске, эту Марию Плюнькину в оборот, да и тряханули бы, почему она скрыла, при опросе свидетелей, из каких мест родом.

— Все так… Но тогда, выходит, мы определили третью точку треугольника. Семья, разъехавшаяся откуда-то на заработки в разные стороны… Вот что, свяжись с Архангельском, пусть они займутся этой Плюнькиной. Хотя столько времени прошло, год почти. Боюсь, ее там давно и в помине нет. Эх, упустили мы…

— Кто ж знал.

— И архивы предвоенные сгинули, негде сверить… Вот что. Дай еще в Москву запрос, на Свиридова, не проходит ли он центральной картотеке. Одного из людей с запросом пошли.

— Может, мне самому съездить? Дело серьезное.

— А кто за старшего останется? Ладно, Илюшку посажу. И вправду лучше, чтобы ты лично сгонял. Подготовь запрос мне на подпись. И вот еще что, — остановил Высик Берестова уже в дверях. — Как ты думаешь, Деревянкин к нам не из Архангельска пожаловал?

— Уже подумал, что такое вполне может быть.

— Давай его сюда, попробуем тряхануть. Да, перед тем, как доставить, возьми у него пальчики, и пусть в Москве их тоже сверят.

Высик начинал испытывать нечто вроде охотничьего азарта. Кажется, многое сходилось одно к одному Но возникали и новые вопросы: случайно ли Деревянкин появился в день очередного преступления? Если он хоть как-то причастен к происходящему, то почему так глупо засыпался в электричке на мелком воровстве? Положим, Деревянкин курьер… Чей? С каким поручением?

Житейский опыт подсказывал Высику одну догадку: если Деревянкин — курьер, то по дороге с ним что-то стряслось, и он решил, что за решеткой ему будет безопасней, чем на встрече с теми, к кому его направили — воровал, чтобы засыпаться, такое случалось… В свое время перед Высиком прошел один тип, который, затеяв драку, схлопотал два года за сломанную противнику челюсть — а потом выяснилось, что он таким образом пытался улизнуть от ответственности за убийство, исчезнув в лагерях. Воображал, что, если его посадят за одно преступление, то другое, более крупное милиция с ним не свяжет… Но если Деревянкин замышлял нечто подобное, то неприятность, из-за которой он предпочел оказаться за решеткой, должна была произойти с ним на самых ближних подступах к месту назначения. В противном случае больше смысла имело подставиться там, где его никто не знает и даже косвенно не сумеет связать с местными делами. Даже в Москве он еще мог просто исчезнуть, не прибегая к экстренным мерам. Что же произошло? Увидел кого-то в вагоне? Услышал обрывок разговора, смысл которого был ему понятен больше, чем кому-то другому? В общем, подытожил Высик, на последнем коротком перегоне до их местечка Деревянкин вдруг понял, что его дело хана, и спешно прибег к испытанному средству: нарочито неуклюже залез в ближайшую сумочку…

Вполне логичная версия. И все же Высику она не совсем нравилась. Не очень вязалась с личностью Деревянкина. И неуловимо не соответствовала духу ситуации. Хотя, думалось Высику, какая-то загадка за этим мелким инцидентом имеется. Деревянкин не просто безвольно уступил мгновенному соблазну, там было что-то другое…

Деревянкин вошел, недоверчиво разглядывая кончики своих пальцев, с которых только что сняли отпечатки.

— В крутой оборот меня берете, начальник, — заметил он.

— Обычные формальности, — возразил Высик. — В оборот мы тебя брать не собираемся, напротив. Я подумываю о том, чтобы тебя отпустить.

— Как это? — Деревянкин чуть не поперхнулся от неожиданности.

— Да вот так, очень просто. С условием, конечно…

— Не сбегать?

— Верно. А еще — остановиться там, где я тебе скажу.

— Это где же?

— В одном местечке на отшибе, у глухой старухи. Так нам будет сподручней держать тебя под приглядом. Будешь каждое утро приходить отмечаться в милицию. Ну, и…

— И? — Деревянкин встревоженно покосился на Высика.

— Не забудь упомянуть этой старухе, что ты прибыл из Архангельска.

— Но я ж не прямо из Архангельска… — вырвалось у Деревянкина.

— Знаю. Иначе бы ты давно был на месте. Кстати, куда ты заезжал?

Деревянкин угрюмо молчал — до него дошло, что с ним играют в какие-то игры, где он в заранее проигрышном положении, и каждое лишнее слово может обернуться ему во вред.

— Я жду, — строго проговорил Высик.

— Да разве важно, куда я заезжал… — пробурчал Деревянкин.

— По делу не важно. А чтобы убедиться в твоей искренности, важно. Мне ведь надо быть уверенным, что тебе можно доверять.

— Через север двигался — Белозерск, Ленинград, Псков…

— Почему?

— Так получилось.

— Машка-Плюнь просила что-нибудь передать?

— Нет. Это мне надо было весточку ей вручить. Вот я ее и искал.

— Адреса имел?

— Так, подсказочки.

— От кого привет ей вез? От Свиридова? — Высик выстрелил наугад, почуяв, что вот он, момент — и попал в самую точку.

— От него. Чтобы приняла меня, обогрела — и чтобы деру давала.

Деревянкин был, что называется, «дожат», и теперь Высик, чтобы не утратить темп и инициативу, сыпал вопросами как из пулемета.

— Боялся, что милиция ее заметет?

— Нет. О милиции он не думал. Я так понял, она для кого-то очень лишней оказалась, и могли ее…

— Как же она вела дела со Свиридовым? Он ведь ее сестру пришил.

— Скажешь тоже, начальник! — Деревянкин криво усмехнулся. — Она сама ему собственную сестру заложила, потому что тоже на него глаз имела, а бабья ревность — это штука страшная… Наташка с ней поделилась, что вот, мол, Сенька Кривой к ней подкатывается, чтобы Лехана она ему подставила, а Машка до Лехана бегом…

Высик за секунду обдумал услышанное и спросил:

— Как она опять сошлась со Свиридовым?

— Ну, это только гора с горой не сходится…

— Где ты сам со Свиридовым встретился? Где расстался? — Высик старался выстреливать вопросами, меняя тему, гоняя Деревянкина из угла в угол, чтобы у того не было передышки.

— Мы в Свердловске расстались, в начале сентября.

— Ишь ты, на полстраны раскатались! Откуда прибыли в Свердловск?

— Из Шлыкова.

— Что такое это Шлыково?

— Деревня, наших родителей родина общая, откуда они на заработки подались. На Каме стоит. Километрах в тридцати город Шлыки есть, а мы, значит, прямо на берегу.

— Кем вы со Свиридовым друг другу приходитесь?

— Мы, значит, оба Шлыковы, по матерям. Но у нас вся деревня Шлыковых, так что трудно мне сосчитать, в каком мы родстве. Если разобраться, то, наверное, чуть ли не седьмая вода на киселе. Троюродные братья или навроде того.

— Кто из вас старше?

— Я. Но Лехан всегда сильнее был. И напористей. Я, навроде того, его адъютантом ходил.

— Ты некоего Владимира Куденко не знаешь?

— Нет… А что?

— Да так. Было у меня подозрение, что он тоже каким-то боком вам родней приходится. Не важно. Увиделись вы в Шлыкове, и что?

— Я, значит, с Дальнего Востока путешествовал. И, думаю, заверну по пути в родные места, авось, подкормиться удастся, а то я совсем… С баржей договорился, по Каме на ней вниз прошел, от Молотова… Ну, то есть, от Перми бывшей…

— Понимаю.

— Ну вот. И с Леханом встретился.

— Что он о себе рассказывал?

— Да так, ничего особенного. На фронт из лагерей попросился, штрафбат прошел, попал на Карельский фронт, в октябре сорок четвертого был ранен — в Норвегии, под городком с таким названием, что не выговоришь. По госпиталям поскитался и от Мурманска добрался до Архангельска, там и ушел на гражданку. В общем, прошлые грехи кровью смыв… А в Архангельске он с Машкой и пересекся.

— Случайно?

— Я не понял. Он эту тему обходил. Просто спросил у меня, куда я дальше собираюсь. Домой, говорю. А он: «Только перед этим поедешь в Архангельск, Машку там-то и там-то найдешь, скажешь ей, чтоб смывалась. Если в Архангельске ее не будет, узнай, куда она поехала, и дуй за ней. Я тебя на дорогу хорошо обеспечу, а она подбавит, когда ее найдешь».

— Это уже в Свердловске?

— Да.

— Почему он раньше тебе этого не предложил?

— Не знаю. Сначала в Свердловск за собой повез, говорил там у него все схвачено, и я ему в делах пригожусь. Дня два мы там прожили, я отсыпался и откармливался, а он все куда-то уходил. К вечеру возвращался — недовольный, хмурый. Видно не заладилось у него что-то. И вот на третий день он со мной разговор о поездке в Архангельск и завел.

— Много денег дал?

— Много. В жизни столько в руках не держал.

— Откуда у него деньги были?

— Ну, начальник!.. О таком не спрашивают.

— И ты все умудрился настолько растранжирить, что на подъезде к дому в сумочку полез?

— Так ведь маршрут какой получился…

— Он только предупредить ее велел или что-то конкретное добавил?

— Ну, добавил два слова. Я их не очень-то понял, хотя зазубрил, чтоб не забыть.

— Какие два слова?

— «С онкологией нелады».

— Гм… Действительно, странно. И больше ничего?

— Ничего.

— Хорошо… Теперь продиктуй-ка мне все адресочки, по которым ты со Свиридовым прошелся и по которым в разных городах искал Плюнькину.

Деревянкин боязливо поежился.

— А может, не надо, начальник?

— Надо… Начал говорить, так договаривай до конца. Это будет не во вред твоему Свиридову, а, возможно, во спасение… Короче, не валяй дурака, диктуй.

И Деревянкин продиктовал все адреса, от Свердловска до Пскова, где-то сообщая их в точности, где-то приблизительно, но с подробным описанием внешнего вида домов и их расположения.

— Теперь так. — Высик дважды проверил записанное. — Держи. — Он вынул несколько банкнот и положил их на стол. — На первое время хватит. Только расписку напиши.

— Какую еще расписку?

— Ну как — какую? Получил столько-то и столько-то на содержание из фондов отделения милиции…

— Ну, ты даешь, начальник! Если кто такую расписку увидит — все решат, что я стукач.

— Правильно, решат. Только никто ее не увидит. Если будешь хорошо себя вести. А вздумаешь податься в бега — я эту расписку обнародую, и тебе ни одна сволочь помощи не окажет. А то еще и пришьют. Сам посуди, как я могу тебе стопроцентно доверять? Взялся невесть откуда, попался на попытке кражи… Мне подстраховаться надо. И потом, я с помощью этой расписки тебя от тюрьмы отмазать смогу… если ты мне поможешь.

— С этого бы и начинал. Мне вам помогать не в мазу, так что…

— А тебе ничего особенного делать не надо. Поселишься по указанному адресу. Упомянешь, что ты из Архангельска. Каждое утро будешь приходить в милицию — отмечаться, что не сбежал. Заодно расскажешь, что там делается. Кто приходил, кто уходил, сколько народу видел, не обращался ли к тебе кто, не пытался ли знакомство завязать. Если ничего не будет происходить — так и скажешь, что ничего не было. Дня три там посидишь, а потом подумаем, как тебя дальше в жизни пристроить.

— В общем, в суки меня вербуете, как ни крути… — проворчал Деревянкин.

— А куда тебе деваться? И потом, работка непыльная. Давай, пиши расписку и топай до хаты.

— Лучше уж на нары… — начал Деревянкин и умолк под гипнотизирующим взглядом Высика.

Высик подождал, пока он распишется, забрал у него расписку, взял чистый листочек бумаги.

— Вот, смотри. Топаешь до конца Угольной линии. Метров через сто три дома, деревенского типа. Стоят свободно: видно при каждом раньше был большой огород, но теперь только утоптанная земля осталась. Тебе надо в первый дом. Хозяйка — Надежда Петровна, глухая и слабоумная старуха. Но выгоду свою знает. Скажешь ей, что слышал, мол, у нее свободная комната имеется. Поторгуйся для порядку. Но если что, мы тебе еще деньжат подкинем.

— Угу, — отупело кивнул Деревянкин, запоздало ошеломленный тем, как легко и энергично его раскрутили: он сдался и готов был безропотно принимать судьбу.

Потом Высик смотрел из окна, как Деревянкин удаляется по улице и исчезает за углом, и ему было неуютно. Не то чтобы кошки скребли на сердце, но… Не слишком ли опрометчиво он поступил? В задачке с Деревянкиным еще оставалось несколько неизвестных, и запускать его в дело, не зная хотя бы приблизительно параметров этих неизвестных… В частности, Высик не сомневался, что о чем-то Деревянкин все-таки умолчал. Знать бы, о чем именно. О чем-то, связанном со Свиридовым? С Марией Плюнысиной? С целью его возвращения в родные места? В зависимости от ответа вся картина могла резко поменяться.

Высик корил себя, что спорол горячку, что поддался желанию сделать азартный ход. Но в свое время появление Деревянкина в день очередного зверского преступления казалось Высику не случайным совпадением, а почти тайным знаком судьбы. В такой хитрый узел все заплелось, что приходилось ловить сигналы из воздуха, фиксируя любую странность и любое неожиданное совпадение. Может быть, это означало действовать методом тыка — но методом тыка разумного и целенаправленного.

И все-таки…

От тягостных предчувствий Высик невольно опять переключился на мысли о появившемся в округе «призраке».

… В середине февраля стайка местных мальчишек — вечно эти пацаны повсюду лезут! — примчалась из большого леса насмерть перепуганная, с воплями, что они видели призрак Сеньки Кривого. Как выяснилось, они углубились в лес, влекомые интересом к логову уничтоженной банды. И там, у полуутопленного в землю бревенчатого строения, им померещился огромный рябой детина с бельмом на глазу.

Высик немедленно лично отправился в лес, чтобы развеять слухи, но ущерб уже был нанесен. В округе с новой силой заговорили о живом мертвеце.

Что действительно обнаружилось — так это то, что в утепленной землянке кто-то обитал. Еще не остыло грубое подобие печи, которым обогревалось помещение и на котором можно было готовить пищу. Один из лежаков был застелен достаточно свежими одеялами.

Высик попробовал пройти по следам — довольно крупным, говорящим о немалом росте того, кому они принадлежали. Он прошел через большой участок леса и выбрался на проезжую дорогу, которая привела его к поселку близ полустанка. Там следы, естественно, затерялись. Это была уже не его территория, и он обратился за помощью к коллегам. Работники соседнего отделения милиции провели тщательное дознание по поселку. Высик снял точный рисунок с четких отпечатков в нетронутом свежем снегу, и этот рисунок сравнивали с подошвой обуви подходящих размеров буквально в каждом доме поселка.

Нечего и говорить, что эта проверка ничего не дала — в чем Высик, кстати говоря, почти и не сомневался. Зная хитрость преступников, он был уверен, что ему подкидывают очередной ложный след, — если, конечно, это и вправду были преступники, а не какой-нибудь случайный бродяга.

Обувь такого же образца оказалась у четырех людей — и у всех у них было железное алиби. Один находился на работе, второй крышу ремонтировал и весь день торчал на виду у всего поселка… Расспросили и кассиршу на станции, кто в такой-то промежуток времени брал билеты на поезд, и не было ли среди пассажиров крупного мужчины. Кассирша такого не помнила но указала, что билет вполне можно было приобрести и на другой станции, входящей в их тарифную зону, — или, скажем, взять в Москве билет в оба конца: многие так делают, удобства ради.

Через два дня, несмотря на то, что Высик проявлял особую бдительность и усилил (насколько было возможно при нехватке кадров) постовое наблюдение за узловыми дорогами района, был разгромлен сельпо деревни Митрохино и убита заведующая этим сельпо. Высик сразу обратился к соседям, с которыми до того договорился, что они некоторое время будут держать под неусыпным надзором тех четырех, у которых обувь совпадала с образцом. Как и следовало ожидать, ни один из этих четырех никак не мог быть причастен к бандитской вылазке.

Высик из кожи вон лез, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку. Проверка всех возможных отпечатков пальцев, многократные перекрестные допросы свидетелей… А сколько он корпел над учетными книгами сельпо, над всей финансовой отчетностью! Тоже впустую. Да, водились за погибшей мелкие грешки, но никак нельзя было заподозрить, что она сплавляла на сторону крупные партии товара и что ее прибрали, заметая следы, когда она совсем проворовалась. К тому же на том, что имелось в сельпо, особого капитала не наживешь…

Но ведь была же причина, по которой убили именно ее, а не кого-то другого!

Была ли?

Бандиты, судя по всему, больше нагадили, чем награбили. Так что, это выплеск беспричинной злобы? Демонстрация безнаказанности? Запугивание? Напоминание о себе?

А тут опять объявился призрак Кривого. На этот раз его видели многие. Высик, совсем озверевший, выехал на место потустороннего явления: к старому скотному двору за усадьбой, давно пустующему, полурастащенному на ремонт изб. От того, что он обнаружил в одном из более или менее уцелевших помещений скотного двора, даже у него по спине забегали мурашки.

В большой луже крови, подмерзшей за ночь, валялись тела трех неизвестных, буквально изрубленные на куски. Похоже, их так и убивали — отрубая руки и ноги.

Личности неизвестных удалось установить довольно быстро. Они оказались заезжими молодцами из Харькова, проходящими по картотеке харьковского угрозыска во всесоюзном розыске по подозрению в ограблении сберкассы.

Одного из убитых звали Анатолий Захарович Куденко.

Высик немедленно связался с Архангельском и попросил проверить, не успели ли там отметиться Куденко номер два и его сотоварищи: некие Александр Балашов и Иван Ярегин.

Ответ пришел через несколько дней. Куденко номер два имелся в архангельских архивах, по делу о вооруженном ограблении. Пребывание двух других в Архангельске ни разу не отмечалось. Никаноров сообщил Высику, что они попробуют прощупать старые связи Куденко номер один, хотя прошло много времени, и определить возможные контакты кого-либо из троицы, в том числе Куденко номер два, с Владимиром Захаровичем Куденко, явно братом погибшего налетчика, будет сложно.

Заново поворошили и круг знакомств Куценко номер один. Результат был смутный и неосновательный. Кто-то вроде слышал, как Куденко вскользь упоминал, что у него есть брат, кажется, даже брат этот приезжал к нему в гости — но ничего определенного… Балашова и Ярегина никто не признал: ни по имени, ни по фотографиям, пересланным в Архангельск из Харькова. Насколько искренним было это неведение, трудно сказать.

Высик попросил харьковский угрозыск проверить Куценко, Балашова и Ярегина на контакты с выходцами из его округи. А сам, в ожидании ответа, попытался построить общую картину происходившего.

Если предположить, что на его территории произошла сшибка двух банд — предположение наиболее логичное и естественное, — то чего они не поделили и за что боролись?

Ответить на этот вопрос могла личность убитой. Допустим, думал Высик, такую схему. Она работала на банду «призрака». Приехавшие «командировочные» прибрали ее, чтобы показать, что с ними шутки плохи. После этого «командировочные» готовы вести переговоры от имени своих хозяев — с позиций силы. Но банда «призрака», мнимо согласившись на переговоры, расправляется с «командировочными», демонстрируя этим, что у них силы еще поболе, и пусть никто не смеет ваться в их епархию.

Однако случайного или малозначащего человека в таких ситуациях прибирать не станут. Значит, эта заведующая сельпо играла в банде «призрака» достаточно важную роль. Какую?

При этом не стоит забывать, что в «операции устрашения» участвовал родной брат Куденко, успевшего поработать на банду «призрака» — и списанного в расход, едва он засветился отыграв свою роль.

Высик попробовал еще раз пересмотреть родственные и дружеские связи убитой заведующей, Зинаиды Прокофьевны Ниловой, незамужней, сорока двух лет. У таких женщин частенько бывают любовники определенного сорта: не очень-то совестливые рвачи, умеющие ублажать бабу-переспелку, если им от этого перепадают жизненные блага, и преспокойненько бросающие ее, едва источник благ иссякнет. Тут надо лишь соседей опросить, потому что как бы осторожно и скрытно ни встречались любовники, а соседям всегда все известно. Иногда даже жалко становится ненужных усилий скрыть очевидное, от которых это очевидное становится только заметней.

Любовника Ниловой, Егорова Петра, Высик уже допрашивал в самом начале следствия — и отпустил с миром. Тот был перепуган, твердил, что ничего не знает. Поскольку тогда не имелось намеков, что Нилова ведет двойную жизнь, и выглядела она случайной жертвой, Егорову вполне можно было поверить. Теперь Высик опять его вызвал.

Егоров отличался простодушным цинизмом мужика, считающего, что у женщины можно без зазрения совести взять все, чем она готова с тобой поделиться. Он был из тех, кто не видит ничего дурного в том, чтобы подвизаться приживальщиком и обиралой у баб-переспелок, готовых многое, если не все отдать за мужскую ласку, которая в их жизни может оказаться последней. Вполне откровенно он перечислил Высику все, что ему перепало от Ниловой. Кормила на славу, и на опохмел после многотрудных любовных ночей (а угодить ей было непросто, она все соки выжимала, и тут без водочки не обойдешься, да и она себя водочкой подогревала, чтобы больше во вкус войти) всегда имелось. Ну, там, пальтецо новое ему справила, шапку. Насчет других мужиков не знает, но почти уверен, что больше у нее никого не было. По карману бы не потянула еще кого-нибудь содержать. Она меру знала, чтобы не провороваться. Насчет Харькова? Кстати, начальник, насчет Харькова она упоминала, но, хоть убей, не помню, что и по какому поводу. Кажется, сахар она получала прямо с Харьковского завода, по договоренности, а не через базу — так сахар дешевле выходил, и разница Ниловой в осадок выпадала. Но он этой механики не знает, с накладными и прочим. Кажется, и велосипеды харьковские она таким же образом получила, тоже приварок поимев. Ему предлагала, но ему велосипед ни к чему…

Эх, подумал Высик, не достался в итоге этот сахар никому — во всяком случае, последняя его партия. Налетчики в слепой ярости распотрошили и мешки, в числе прочего, истоптали все высыпанное оттуда.

Если бы ему сейчас допросить Егорова. Кто тогда ведал, что за всеми этими крутыми разборками замаячит Свиридов? Держа в уме Свиридова, он бы по-другому задавал и другие вопросы — и в ответах сумел бы углядеть другой смысл. Но тут ничего не попишешь. Забрали у него Егорова. Районные власти крепко взгрели Высика за нераскрытые убийства. Им нужен был козел отпущения — и нагрянувший опер увез Егорова в район, где, как сообщили Высику, тот сознался и в убийстве трех харьковчан, и в других злодеяниях. Высик попробовал подать в письменном виде свое личное мнение, что Егоров не виноват, однако его так приструнили, что только держись. И версию о сшибке двух банд отмели с порога. «У нас что, Америка, где мафиози друг в друга стреляют?» Запретили даже думать об этой версии, не то что ее разрабатывать. Он, конечно, направил сообщение в Харьков, чтобы проверили состояние дел на том сахарозаводе, откуда к Ниловой ехали мешки. Там вроде бы тоже кого-то посадили. По своей воле привлекли к ответственности или под давлением начальства, Высик так и не узнал. Во всяком случае, никакой информации больше из Харькова не поступало, в том числе и по трем погибшим. Посчитали дело закрытым, чтобы не иметь головной боли? Вполне вероятно. У нас, мол, нет всяких там гангстеров с автоматами, которые страну промеж себя делят по территориям и устраивают побоища прямо на улицах…

Только Никаноров изредка присылал весточки. Стоило появиться малейшему подозрению, что те или иные обстоятельства или характеры причастны к их общему делу, как он спешил известить Высика. Высик проверял, но попадания в цель не случалось ни разу.

Мысли о прерванном не по его воле расследовании тяготили его. Он понимал, что объявить Егорова убийцей, чтобы успокоить народ, — это не выход, и что настоящие убийцы еще заявят о себе. Смущала и странная подвешенность его положения: с одной стороны, он не должен был заниматься раз навсегда закрытым делом, тратить на него силы и время, а с другой — для собственного спокойствия был обязан докопаться до истины.

«Призрак» объявился опять двадцать девятого апреля, в годовщину уничтожения банды. Видели его под вечер, близ площади, где шла подготовка к праздничному первомайскому гулянию, — и видели многие. Слухи загудели по округе, сразу ставшей напоминать развороченный улей: о том, что видели «призрак» хоть и в некотором отдалении, но очень ясно, и он словно не шел, а парил над землей, и вдруг растаял без следа… И много еще ярких подробностей, порожденных разгоряченным воображением. Высик в сверхъестественную природу «призрака» не верил, но разделял дурные предчувствия многих, что праздник вполне может оказаться подпорченным.

Так оно и произошло. На этот раз жертвами оказались два вполне безобидных молодых парня, к тому же с подорванным на войне здоровьем: оба лечились от последствий тяжелых ранений, и одному из них, по мнению врачей, и без того оставалось жить недолго.

Высик напрягся, стараясь припомнить, не рак ли был случаем у этого смертника, у Вегина. Свиридов упоминал про онкологию — это ему казалось важным. Интересно, а не может ли это объединять всех убитых? Нет, глупости, с чего бы… И все-таки, в свете того, что Высик узнал сегодня, стоит взять на заметку…

3a лето произошло еще два убийства, которые молва связывала с воскресшим из мертвых Сенькой Кривым. Первое было совершено седьмого июня, в годовщину гибели стрелочников.

Оно тоже имело отношение к железной дороге. Здорового мужика, не из местных, бросили связанным на рельсы, прямо под поезд, и машинист не имел никакой возможности затормозить. По показаниям машиниста, убитого швырнул, легко подняв над головой, огромный здоровяк: «Силища, видно, у него нечеловеческая!», — рябой и, похоже, с бельмом на правом глазу. Естественно, опять пошли разговоры, от которых Высик начинал уже доходить до белого каления.

Личность убитого установить не удалось.

Безнаказанность преступников Высик воспринимал как личный позор. И еще горше ему было оттого, что вышестоящие открыто расписались в своем бессилии, навесив все на Егорова. Не только за себя расписались, но и за Высика: за него и от его имени. Еще и опутав его при этом по рукам и ногам. Поскольку преступник числился найденным, нельзя было опираться на прежние архивы. Дело надо было вести без ссылок на прошлые убийства — начинать на голом месте.

Высик ясно видел, как бессилие власти порождает в округе ощущение второй власти, не менее могучей. Что тут можно было испытывать, кроме обиды и стыда?

«Ничего! Рано ли, поздно ли, но доберусь я до этих голубчиков!» — твердил Высик. Он расквитается за свое унижение: и с преступниками, и с теми, кто практически им потакает, не желая портить статистику раскрываемости преступлений.

Но пока оставалось только ждать. Потихоньку, по мере сил копя факты и материалы. Ждать, хотя бы и понимая, что полупассивное ожидание до добра не доведет.

И не довело. Тридцатого июля «призрак» покрасовался на окраине рабочего поселка. А второго августа скончался на месте от полученных ножевых ран бригадир одного из фабричных цехов.

У этого бригадира была любовница — жена рабочего его цеха. Высик не мог не доложить об этом наверх. Как и следовало ожидать, из райцентра пришло предписание арестовать обманутого мужа, отправить его по инстанциям и не пытаться морочить всем голову, высасывая из пальца крупное дело. Обыкновенная «бытовуха», вот и все. Высик локти себе кусал, но изменить ничего не мог.

Единственное, в чем он позволил себе выйти за рамки — потолковал по душам с любовницей убитого, интересуясь любыми мелочами, которые могли бы указывать на то, что бригадир вел двойную жизнь и был как-то связан с бандой. Ничего особенного ему выудить из этой беседы не удалось. «Он всяким бывал, — рассказывала женщина. — То, прости Господи, ненасытный, как зверь, а то еле ноги тянул, жаловался, что старые раны болят. Но вообще мужик хороший, надежный. Не пил. Я как-то раз выставила ему чекушку, но он сказал, что после фронта и госпиталя, где ему живот залатали, водка у него не идет. Только плохо от нее становится, вот и все…

А встречались мы с ним в разных местах. Люди, вроде бы, знали, но не зло к нам относились, потому что мой Пашка — забулдыга, каких мало, и мы давно уже одно название, что муж и жена. Я, может, и развелась бы, чтобы к Семенычу уйти, но у нас как-то разговора об этом не было. Пашке было бы наплевать. Он вообще не отчаянный, и не верю я, что он Семеныча порешил. Не в его это характере».

Высик на всякий случай составил приблизительный список лиц, которые могли знать об их связи, список мест, где происходили свидания: в одной из подсобок, на квартире у бригадира и в доме его дальних родственников в деревне Глебово, когда эти родственники отсутствовали. Он проверил все адреса и ни по одному из них не нашел ничего подозрительного. На том и ушло все в песок. А теперь — очередная зверская выходка. И ведь Высик был к ней готов: дня три назад опять появился «призрак», словно насмешливо предупреждая, что еще раз поводит власть за нос…

Высик поймал себя на том, что, припоминая, одновременно с отрешенным вниманием разглядывает огромную карту Советского Союза, висевшую на стене его кабинета как украшение, и с тупым любопытством соображает при этом, нельзя ли провести правильный круг через все точки, упоминавшиеся в деле. Он невольно насторожился, когда заметил, что через целый ряд населенных пунктов можно провести более или менее правильную окружность, если добавить к ним те, о которых он сегодня узнал от Деревянкина: Молотов, Псков, Ленинград… В эту окружность удачно вписывались и Архангельск, и Харьков… Свердловск, отодвинутый на некоторое расстояние, не укладывался. Если мысленно определить центр окружности, то радиус, соединяющий этот центр со Свердловском, опишет круг побольше, приблизительно проходящий через Мурманск, Брест, Одессу, Краснодар и Гурьев… Это, конечно, ничего не значит. Центр этих концентрических окружностей располагался чуть к востоку от Москвы, приблизительно в Иванове. С тем же пустым любопытством Высик прикинул, какие точки охватит наименьший из концентрических кругов, проходящий через их местечко, практически через Москву. Взгляд его упал при этом на городок Касимов, и он усмехнулся, вспомнив про «Едут с товарами в путь из Касимова Муромским лесом купцы…»

Нет, конечно, пытаться выявить какие-то закономерности в географии деятельности банды — все равно, что гадать на кофейной гуще. И все-таки четкая геометрия пленяла. Хотя Высик помнил еще со школьной скамьи, что при развороте глобуса в плоскую карту неизбежно возникают искажения расстояний и взаимоположения точек, и искажения тем больше, чем большие пространства охвачены этой картой. Карта его района практически соответствует реальности, а вот карта Союза в целом…

Высик продолжал разглядывать карту, мысленно просчитывая все точки, через которые проходила основная, средняя окружность. Взгляд его привлек городок в Коми АССР, не совсем вписывавшийся в нее, но достаточно близкий к ней: Ярега. Иван Ярегин… Может ли в данном случае фамилия указывать на происхождение из определенной местности?..

Эх, если бы он раньше узнал о таинственной роли Свиридова во всей этой катавасии… Поиск пошел бы по другому пути, и кто знает…

И эти неясности с Деревянкиным… Высик чувствовал бы себя совсем спокойно, если бы знал точные ответы на два вопроса: почему Деревянкин попер кошелек и как он был связан с той давней историей. Шпионил в пользу Свиридова? Ловил свою рыбку в мутной воле? Он вряд ли был человеком случайным, раз его лицо так четко запомнилось Высику. Вспомнить бы поконкретней…

— А, Илья, — обратился Высик к заглянувшему в дверь сержанту. — Я на свадьбу зван, а Берестов в Москве, так что останешься за старшего. Проследи, чтобы сегодня же было отправлено несколько запросов. Первый — в Свердловск, пусть выяснят, не проходил ли в начале лета обследование в онкологическом диспансере или в любом отделении онкологии некий Алексей Свиридов. И если да, то каков был результат обследования. Потом — запросы в Архангельск, пусть соберут всю возможную информацию о Марии Плюнькиной и, в частности, выяснят, где именно она работала медсестрой — не могла ли она одно время работать в онкологическом отделении. А также пусть пошарят насчет того же Алексея Свиридова и любых Шлыковых, которые могли проходить по их делам. Пожалуй, все.

Глава 4

На свадьбе Высика приняли со всем возможным почетом. Усадили рядом с молодоженами, навалили полную тарелку заливного судака, винегрета, грибочков, огурчиков — и налили большой стопарь водки. Точней, самогонки, но Высик, по обстоятельствам, решил сделать вид, будто верит в законность напитка. Тем более самогончик был хорошей очистки.

Он поднял тост за молодых, под восторги присутствующих опрокинул стопарь и воздал должное закуске, потихоньку осматривая стол. Народ успел уже принять на грудь, лица раскраснелись, разговоры шли достаточно оживленные, но держались все вполне чинно. Время от времени кто-нибудь подскакивал и кричал «горько!», молодые целовались, и над столом опять раздавался звон стаканов.

Гости, в свою очередь, с любопытством посматривали на Высика. Он редко надевал свой парадный мундир и боевые награды, но по такому случаю явился при всем параде. Набор его орденов и медалей, несомненно, вызывал уважение.

— А вы кушайте, кушайте, — говорила ему хозяйка, та женщина, что приглашала его, — мать новобрачного, как он уяснил.

— Вот сальце хорошее. И про икорку не забудьте, специально в Москву за ней ездили.

Высик благодарил, пробовал, нахваливал.

Минут через сорок к нему подсел отец невесты, решив, что знатный гость наелся и можно занять его разговором.

— Благодарим вас за честь, — начал он. — Мы знаем, что вы редко бываете… вот так, на торжествах.

— Так ведь не все и приглашают, — отшутился Высик.

— Ну, как же мы могли такого человека не пригласить! — Новоиспеченный тесть поддал, но языком вязал, разве что с легкими огрехами в речи — оттого, что мысли становились все легче, а слова выговаривались все тяжелее, и не успевал он договорить одно, как в нем начинала зреть смутная потребность заговорить про другое. — Милости просим. Вы у нас, видите как, навроде посаженого отца получаетесь, или как это там. В общем, крестники они вам выходят, навроде того, на новую жизнь.

— Ой, перестань, папа, — досадливо проговорила невеста.

— Что ж, с крестников и спрос больше, — все тем же шутливым тоном отозвался Высик, больше говоря в сторону новобрачных, чем в сторону растроганного папаши. — Хотя и от ответственности за них не отрекаюсь.

— Благодарим вас за доверие, — сказал новобрачный. — Мы понимаем, что со всеми вашими делами…

— А, какие у нас дела! — махнул рукой Высик. — Делишки…

— Ну, мы-то понимаем, — вмешался один из гостей. — Конечно, вам о серьезных делах говорить не положено. Вон и сегодня бухгалтера порешили… Опять, говорят, работа Кривого?

За столом наступила неловкая пауза. Все знали, как болезненно местный начальник милиции относится к разговорам о живом мертвеце. Но Высик, против ожиданий, не насупился. Он улыбнулся с беззаботным благодушием и сказал:

— Кривой не Кривой, а мы до правды докопаемся. Считайте что преступники у меня в кармане. Не верите? Ну и ладно. Давайте не будем о мрачном, в такой-то день…

— Давайте выпьем за нашего почетного гостя! — Отец невесты подскочил со стаканом в руке, чтобы замять неловкость. — За нашего доблестного бойца внутреннего фронта, за нашего… сталинского сокола! — выпалил он.

— А все-таки, — продолжил подвыпивший гость, когда все выпили, перевели дух, и инцидент, казалось, был исчерпан. — Признайтесь, есть в этом деле заковыка, которая вам не по зубам. Почитай полтора года уже этот мертвяк бесчинствует.

Высик с каким-то застенчивым видом созерцал свой стакан, опустив взгляд. Хорошо его знавшие догадались бы, что приставучий гость рискует нарваться на крупные неприятности.

— Вы это… того, не слушайте его, — попыталась вставить слово хозяйка. — У него брат убивец, вот он и переживает.

— Нет, почему же, все правильно, — спокойно сказал Высик и спросил, поглядев на гостя в упор. — Кто твой брат?

— Да Петька-бабник, который за торговую Зинку сел, — поспешно объяснила хозяйка.

— И не убийца он вовсе! — кинулся в бой мужик. — Записали в виноватые, потому как под руку подвернулся!..

— Хочешь сказать, его просто так посадили? — со змеиной вкрадчивостью спросил Высик.

— Ну… — Мужик почуял подвох и заколебался. — Я хочу сказать, ошибка вышла, вот и все. Вот эту ошибку исправить бы…

— Хм! — Высик опять разулыбался. — А разве кто-нибудь ходил, доказывал, что это ошибка? Кроме меня, разумеется. Отдали его за милую душу, вот и все. Только языком чесать горазды.

— Как это, кроме тебя, начальник? — спросил оторопевший мужик.

— А вот так. Выговор за это получил. Заходи, покажу выговор. Ладно, виновен он в убийстве, невиновен ли, а с Зинкой себя подло вел, пользовал ее как дойную корову. За это, по-человечески, его следовало взгреть.

— Ну, с бабами мой брат всегда любил шутки шутитъ, поживиться за их счет.

— Вот и дошутился, — буркнул Высик.

Мужик внимательно на него поглядел, призадумался, потом, стараясь двигаться потише, отсел чуть подальше. Весь остаток вечера, сколько Высик на него ни поглядывал, мужик был молчалив и неулыбчив. Честно опрокидывал все стопари за молодых, их родителей, гостей, за супружеское счастье, но лишнего слова вымолвить не пытался. Хозяевам это было только на руку — они облегченно перевели дух, поняв, что новых наскоков на знатного гостя не будет, и с удвоенной силой принялись потчевать Высика, как бы боясь, что он на них заимеет зуб.

Высику было их немного жаль, за их растерянность, и он, чтобы легкая тучка, омрачавшая праздник, окончательно развеялась, шутил, смеялся, всячески демонстрировал свое дружелюбие. Видя, что начальник не в обиде, все расслабились, и пирушка потекла своим чередом.

— Что ж, пора и честь знать, — сказал Высик, тонко уловив тот момент, когда подвыпившему народу уже хочется чуть отпустить тормоза, и присутствие милицейского начальства невольно стесняет, заставляя всякого держаться и показывать товар лицом. — Еще раз за здоровье молодых, и чтоб семья была по-советски крепкая, чтоб вы этаких здоровяков нарожали, на радость себе, на благо стране! Как там в «Сказке о царе Салтане»? — Высик решил приукрасить речь поэтическим отрывком из обязательной школьной программы: — «А потом хмельные гости / На кровать слоновой кости / Положили молодых / И оставили одних…» — Он озорно подмигнул невесте. — «И царица молодая, / Дела в даль не отлагая / С той же ночи понесла…»

Смутилась невеста или нет, сказать было трудно, потому что, несмотря на относительно теплую погоду, дом был жарко протоплен, все сидели красные и слегка сомлевшие, да еще от выпитого румянились сильно щеки.

Высика, конечно, постарались удержать, но он, сославшись на дела и еще раз сердечно поблагодарив за приглашение, откланялся. Уже выйдя за пределы деревни и шагая по полутемной дороге, он услышал тяжелый, нагоняющий его топот и одышливое пыхтение. Нащупав на всякий случай свой верный «Вальтер» под мышкой, Высик обернулся. Его нагонял тот мужик с которым произошло объясненьице на свадьбе. Добежав, он остановился метрах в двух от Высика.

— Ну? — спросил Высик. — В чем дело?

— Да вот подумал, надо вас догнать… Догнал насилу. Задумался, захмелел, проморгал как-то ваш уход. Поговорить хочу.

— Давай поговорим, дело святое. Если тебе все равно, пойдем потихоньку. Я и так на свадьбе засиделся, надо бы проверить, как дела.

Несколько шагов они прошли молча. Потом мужик заговорил:

— Вот, вы сказали, что пытались за моего шального брата заступиться. Для меня это было как обухом…

— Тебя как зовут? — спросил Высик. — Что фамилия твоя Егоров, я понимаю.

— Валентином меня зовут, Валькой.

— Ты старший или младший?

— Старший. Говорил я этому олуху, что его фигли-мигли до добра не доведут. С бабами, говорю, дело стремное. Думаешь, бабы вечно будут тебя поить и кормить, а они народ непонятный, по дурости или от обиды в такую историю втравят, что век не расхлебаешь. Может, потом и пожалеют, да поздно будет. Он не слушал, только посмеивался. Сам, говорит, не можешь, так не бреши от зависти. Вот и досмеялся.

— Выходит, у него не только Зинаида была?

— Не только. Он, подлец, за версту чуял любую бобылку, которая готова мужика на содержание взять.

— Не помнишь хотя бы приблизительно, с кем он?..

— Как не помнить! Может, всех не назову, но основных перечислю. Дашка Степанова, с тех самых Бегунков, откуда мы топаем. Ее дом через два дома от Козловых. В другом конце стола сидела, непрошеная приперлась…

Высик припомнил другой конец стола. Скорей всего, та грудастая и круглолицая, в цветастом платье — вокруг нее витал тот почти незаметный холодок отчуждения, который возникает вокруг полуслучайных гостей. Чуть перезревшая, но еще вполне ничего…

— Еще кто? — спросил он.

— Маруська Климова с Митрохина. Верка Акулова с Глебова. А почему это вас так интересует?

Высик не мог сказать, что его это интересует потому, что в деле постоянно возникают женщины, и вот это «женское начало» заставляет его пристальней приглядываться к представительницам прекрасного пола, хотя бы косвенно попадающим в поле его зрения. Он задумчиво проговорил:

— Видишь ли, очень вероятно, что где-то ты прав насчет бабьей мести. Слишком на твоем брате все улики сошлись, будто его специально кто закладывал. Вполне возможно, что одна из его дам, узнав о соперницах… Ты бы на кого первым делом погрешил?

— Я бы? На Верку Акулову. Лихая баба, спуску не даст, если что. Вредная, как все барыги. Акула, одно слово.

— И чем же она барыжничает?

— А чем хошь. Она говно перепродаст и деньги сделает.

— Угу. Как по-твоему, могла эта Верка Акулова водиться с дурными людьми? Скупщица награбленного, например? Укрывательница кого-нибудь из банды Сеньки Кривого?

— Что с дурными людьми она путалась, это да, — ответил Валентин Егоров после паузы. — И постояльцы случались у нее непонятные. Но вот насчет Сеньки Кривого… С ним она никак не была повязана. И хитра очень — понимала, что от таких бешеных, как Сенька, лучше держаться подальше, а то погоришь вместе с ним. И, кажись, черная кошка между ними пробежала. То ли он ей где-то подгадил, то ли она ему…

Высик насторожился. Любое упоминание о противостоянии с Кривым представляло для него интерес.

— Но, выходит, за ней сила была, раз она не боялась цапаться с Сенькой? — спросил он. — Ведь попри против Сеньки кто, защиты не имеющий, Сенька бы горло перерезал, и дело с концом. Так?

— Так, — согласился Егоров.

— Была одна давняя история, когда Сенька о Свиридова зубы пообломал…

— Действительно, давняя, — усмехнулся собеседник Высика.

— Было и быльем поросло. Но, похоже, какие-то концы истории до сих пор тянутся. Верка Свиридову двоюродной теткой приходилась. Точней, замужем за двоюродным братом его матери она была.

— Бездетная?

— Да. Иначе бы братан не стал под нее копать.

— Что с ее мужем случилось?

— Помер, что же еще.

— Как? Где?

— В одночасье, перед самой войной. В баньке парился, под водочку с пивком, сердце не выдержало.

— И, конечно, нашлись такие, которые Верку стали в его смерти огульно винить, — задумчиво проговорил Высик. — Известно, как обзаведешься дурной славой, тебе всяко лыко в строку поставят.

— Точно, нашлись. Кто говорил, она мужа в этой бане с девкой застукала и исхитрилась, значит, прибрать его втихую, а кто, наоборот, утверждал, будто это он о ее темных делишках пронюхал и мириться с ними не пожелал, вот она и поспешила ему рот заткнуть. Я так понимаю, что брехня все это. Будь Верка другим человеком, никому бы и в голову ничего не взбрело. Натуральная была смерть, по всем статьям.

— Кто ее муж был, по профессии?

— Так же, как она, счетовод колхозный. Они на пару дела вели.

— Ясно. — Высик кивнул. Егоров рассказал ему намного больше, чем он полагал. — Что ж, может, и пригодится.

— Думаете, моего брата удастся вытащить?

— Хрен его знает. Тут так: кто однажды попал, тот пропал. Но попробуем. В Глебове, говоришь, Акулова живет?

— Да. У нее дом ближе к оврагу, где деревня наискось загибается. Аккуратненький такой домик, синей краской крашен, а резные наличники — охрой.

— И банька при доме?

— Справная банька. На задах, прямо над оврагом торчит.

— Понял. Найду, если потребуется… Ба, да мы уже почти дошли! Я тебя не слишком далеко от дома увел?

— Да нет. Я за Угольной Линией живу, вон там. Прямо с этой развилки и добегу.

— Ну, бывай, Валентин. Спасибо за доверие.

— Э, что там… Это вам спасибо.

Валентин Егоров исчез во тьме. Высик медленно побрел дальше, обдумывая услышанное.

— Надо же… — Он с улыбкой покачал головой, почти повторяя жест Берестова. — Вот уж воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— Берестов еще не вернулся? — с порога спросил Высика у дежурного.

— Никак нет. Звонил из Москвы, что утром приедет. Заработался.

— А Илья на месте?

— Как же иначе, товарищ начальник! В вашем кабинете, бдит, вахту несет.

Высик проследовал в помещение, которое дежурный гордо назвал кабинетом.

— Есть что-нибудь? — осведомился он у сержанта.

— По мелочам, товарищ начальник, — доложил Илья. — Я все в книгу учета вносил, как положено. Вот, один сосед за другим с утюгом гонялся. Укус собаки. Двое пьяных со станции…

— Хорошо. Иди спать.

— А как же вы, товарищ начальник?

— За меня не беспокойтесь. Диванчик есть, я прикорну. Все лучше, чем в моем закутке… — Официально Высику принадлежала комнатушка в одном из длинных одноэтажных барачных строений на окраине рабочего поселка, по другую сторону железнодорожного полотна, но он практически переселился в отделение милиции, чтобы прибой местной жизни не ударял в него из-за трех фанерных перегородок. — А ты ступай спать. Завтра день тяжелый.

Когда сержант был уже в дверях, Высик его остановил.

— И пусть дежурный запишет, чтобы не забыть: Матвеева участкового по Глебову, утром сразу ко мне.

— Слушаюсь, товарищ начальник!

Илья удалился, а Высик устроился на диванчике, настраиваясь на глубокий сон, который приводит в полный порядок даже если проспишь всего пятнадцать минут. А если удастся урвать несколько часов сна — тем лучше.

И сон ему привиделся смурной, бередящий. Сперва, как это приключалось лет с четырнадцати, возникли картины не принадлежащей ему жизни — той, насколько он мог логически предположить, которая была до детского дома и, не сохраненная сознательно, вылезала порой через сумасшедшие сновидения. В этих снах был свет от лампы с зеленым абажуром, и все предметы преувеличены, и, главное, мир этих снов был полон любви к нему… Сны, от которых возникала горькая ностальгия по тому, чего не помнишь.

И какие-то проулочки и закоулочки сонного тихого города, живущего достаточно сытой и размеренной жизнью. На сером фоне — чарующая витрина чайного магазина, разноцветные жестяные коробки. «Чай Высоцкого, сахар Бродского» — непонятно откуда приплывшая присказка несуществующих лет.

Потом он шел по солнечной дороге, пролегавшей между зеленых полей. Позади, в отдалении, оставалась деревушка. Сейчас, оглянувшись, можно было увидеть только скромненький силуэт церкви, возвышавшейся над прочими строениями, бабочки порхали, васильки цвели. А был он совсем маленьким, и кто-то держал его за руку — он побаивался этой огромной, грубой и жесткой руки, но при этом доверял ей, как привык доверять всему окружающему. Со стороны деревни донеслись глухие хлопки — теперь, взрослым умом, Высик понимал, что это были выстрелы, — и грубая рука крепче стиснула его детскую ручонку и быстрее повлекла по дороге. «Не бойся, заморыш, выберемся», — услышал он голос и поднял взгляд… Облик того человека полностью стерся из его памяти — если, конечно, сон сколько-то отражал реальные события, — и всякий раз он видел совсем других и самых разных людей: происходило причудливое замещение. Сейчас Высик увидел рябое лицо и бельмо на правом глазу. И почему-то страх уменьшился, а доверие окрепло. Вот это чувство теплого доверия и обескуражило Высика больше всего по пробуждении. Что за нелепый поворот? Почему сны навевают ему ощущение внутреннего родства с кошмарным призраком? И более того, определяют его чуть ли не в союзники? Неужели они отображают некую догадку, которая у Высика еще не оформилась в ясное понимание и скребется в запертом чуланчике одной из подсобок его мозга, пытаясь выбраться наружу?

Глава 5

— Товарищ начальник! — Милиционер взял паузу, чтобы перевести дух. Высик направил этого милиционера к Деревянкину, когда уже час прошел после девяти утра — времени, когда Деревянкин должен был отметиться в милиции, а он все не появлялся.

— Ну, что? — спросил Высик, заранее чувствуя неладное.

— Мертв Деревянкин. Удавили.

«Так… — подумал Высик. — Вот и оправдалось беспокойство. Сам я сделал ложный шаг? Или я тут ни при чем — Деревянкин по своей воле допрыгался?» Вслух он спросил:

— Как и где удавили?

— В доме, в комнате его. Прямо на кровати. Видно, во сне.

— Ты охрану оставил?

— Да. Напарник дом сторожит.

— Хорошо. Пошли. Позаботься о враче и понятых.

Врач снял подушку с головы Деревянкина.

— Можно определить, когда его убили? — спросил Высик.

— По состоянию окоченения, по другим признакам — часов восемь назад.

— То есть, посреди ночи?

— Да.

Высик подошел к убитому, внимательно осмотрел, откинул одеяло.

— Обмочился… — заметил он. — Когда душат, мочевой пузырь автоматически срабатывает. Верно?

— В общем, верно, — согласился врач.

— А это что за пятно?

Врач посмотрел.

— Похоже на пятна, которые остаются от лежачего больного. Перебинтовки, внутривенные вливания, пища… Да, так оно и есть! Видите штамп? «Министерство здравоохранения». Простыня из нашей больницы. Интересно, откуда она тут взялась?

— Как же это я штампа не заметил? — укорил себя Высик и повернулся к милиционеру. — Давай сюда бабку — хозяйку!

Глухая старуха, втолкнутая в комнату, пугливо озиралась вокруг.

— Бабушка! — проорал ей в ухо Высик. — Где ты белье для постояльца брала?

— Ась?.. А, милый, у соседки одолжила. У меня чистого не было, а она на организации стирает, у нее всегда что-нибудь найдется.

— Где она сейчас?

— Прасковья-то? Наверное, дома, белье кипятит.

— Где ее дом?

— Да вон он, милый, соседний. Даже забора между участками нету.

— Приведи ее! — отдал Высик распоряжение ближайшему милиционеру.

— Прасковья Ивановна? — переспросил врач. — Так это же прачка наша! Тогда все понятно…

— Наоборот, многое непонятно, — возразил Высик.

— Ну, одолжила у нее соседка постельное белье…

— Именно!.. Кстати, не знаете, где она еще подрабатывает?

— Да она обслуживает практически все организации, где есть казенное белье. По-моему, и милицию тоже. Как же вы ее не знаете?

— Ну, я же подобными мелочами не занимаюсь, — пробурчал Высик, — Не ведаешь, случаем, она стирает на нас? — обратился он к оставшемуся милиционеру.

— Так точно, — доложил милиционер.

— Хорошо. Тогда давай составлять протокол. Значит, труп, в лежачем положении, удушен второй подушкой. Признаков борьбы не имеется, по всей видимости, удушен во сне. Белье, на котором спал, несвежее, сданное в стирку из местной больницы…

— Разве это важно? — спросил милиционер.

— Для нас все важно. Кровать расположена у боковой стенки, головой к окну, окно слева от кровати… Ну, сам знаешь, что писать. Понятые, подпишете протокол, когда будет готов.

Подчиненный Высика вернулся, ведя за собой сгорбленную старуху.

— Здравствуйте, Прасковья Ивановна! — поприветствовал ее Высик. — Будьте добры, расскажите, при каких обстоятельствах в этот дом попало казенное белье.

— Известно при каких, при обыкновенных, — недоуменно отозвалась старуха. — Надя приходит ко мне, говорит, что комнату сдала, а белья нету. Не одолжишь, говорит, у тебя всегда в постирушке белье есть. Ну, я и дала.

— Понятно. Так вот, Прасковья Ивановна, простыню мы вам вернуть пока не сможем. Она у нас — вещественное доказательство, если вы понимаете, что это такое. Если надо, я сейчас врачу выдам расписку, чтобы у вас не было недостачи. И вас мы тоже маленько потревожим. Надо вас под охрану взять.

— Как это — под охрану? — испугалась старуха.

— Вот так. Вы у нас свидетельницей получаетесь. В своем роде, тоже вещественное доказательство. А ведь те, кто придушили Деревянкина, — они ребята лихие, как бы до вас не добрались. Вот мы и подержим вас чуток в отделении, чтобы, не дай Бог, с вами ничего не случилось.

— Помилуйте, да мне и стирать надо, и…

— Не беспокойтесь, Прасковья Ивановна. В случае чего мы вам все убытки возместим. Вам, выходит, чистое белье дороже жизни?

— Да нет, милый, но…

— «Но» не «но», а то-то и оно! Алексей, сопроводи ее к нам. Устройте с удобствами, чтобы старый человек ни в чем нужды не испытывал. Я скоро…

Старуха безропотно последовала за милиционером.

— Телега подошла, можно труп отвозить, — доложил вгорой милиционер.

— Грузите, ребятки, грузите… — Высик задумался о чем-то своем и плохо реагировал на окружающее. — И белье не забудьте. В опись включите, вдобавок ко всем личным вещам Деревянкина… Кто ему самогонку выставил, ты, что ли? — проорал он в ухо хозяйке.

— Нет, милый. Я как его устроила, так больше не видела. Видно, сам сыскал или принес ему кто, если гости были.

— Разберемся. — Высик отвернулся к окну. — Это, что ли, дом нашей прачки?

— Так точно, товарищ начальник.

— Справный домина. Она одна в нем живет?

— Можно выяснить.

— Вот и выясни… Да, самогонку сдайте на анализ. — Высик кивнул на большую бутыль, в которой оставалось граммов триста жидкости. — Не подмешано ли чего. И пальчики на бутылке…

Он еще раз осмотрел комнату. Но, видимо, ничего, достойного внимания, не узрел, поскольку быстро ушел, оставив все необходимые формальности на подчиненных.

— Берестов вернулся? — спросил он у дежурного.

— Только что. Ждет вас.

Высик заспешил в «кабинет».

— Ну, что накопал? — спросил он после первых приветствий.

— Есть кое-что интересное, — сообщил Берестов. — Они мне солидную справку готовили, сегодня с утра заканчивали. Можно было, конечно, попросить их переслать по служебной почте, потому что основное я уже узнал, но я решил дождаться, когда бумага будет готова, и самолично привезти. Заночевал у друга.

— Рассказывай… Не у друга, а на вокзале ты ночевал.

— Как вы?..

— Только не стыдись своего служебного рвения. Если бы ты ночевал у друга, тебя уложили бы толком, и ты брюки повесил бы отвисеться. Сам погляди, как они помяты. Как раз так они мнутся, когда ночуешь во всей одежде, на жесткой вокзальной лавке. Хороший ты человек, Берестов, только почему все норовишь делать в стиле «кровь из носу»? Полегче надо. Неужели ты никого из наших коллег не мог попросить тебя устроить?

— Постеснялся.

— А ты не стесняйся. Стеснительность до добра не доводит… Ну-ну, не переживай, воспринимай мои упреки как похвалу. Ты знаешь, как я ценю твою исполнительность. Докладывай о главном.

— Так вот, о главном. — Берестов осторожно покачал головой. — Свиридов сел не за убийство Натальи Плюнькиной. По убийству он ходил под подозрением, но выкрутился.

— Пошел в связке с Деревянкиным? Деревянкин на допросе сломался?

— Не совсем. Деревянкину деваться было некуда. Его задержали с крупной суммой денег. Около тысячи двухсот рублей. Довоенных.

— Вымогательство?

— Да.

— Вымогали у Зинаиды Ниловой, заведующей сельпо?

— Точно! Откуда вы заранее все знаете?

— Эх, если бы я знал все… Пострадавшая сама пожаловалась?

— Сама. Деревянкина взяли в тот момент, когда он передавал деньги Свиридову. Деньги возвращены в кассу.

— До ревизии было далеко?

— Ревизия уже шла. Поэтому Нилова и решилась сознаться. До этого, как рассказала, она несколько раз беспрекословно выплачивала деньги вымогателям, потому что те угрожали ее убить. Отсюда, объяснила она, и возникла недостача.

— Гм… Объяснение не ахти… Ну ладно. Какие-нибудь еще знакомые имена возникли?

— Да! — торжествующе сообщил Берестов. — Возникла Мария Плюнькина! И при очень интересных обстоятельствах. Один из людей, входивших в состав ревизионной комиссии, некий Акулов…

— Колхозный счетовод?

— Да. Включен был в комиссию на общественных начала как человек, разбирающийся в финансовых документах…

— Он умер до или после ареста Свиридова?

— До. И свидетельницей его смерти была, кроме его жены, Мария Плюнькина.

— Так он с Плюнькиной в баньке находился?

— Трудно сказать. И Акулова, и Плюнькина утверждали, что были в доме. Потом Акулова забеспокоилась, что мужа долго нет пошла проверить. Увидела его уже мертвым, в испуге позвала Плюнькину. Естественность смерти ни у кого сомнений не вызвала. Потом уже следствие попробовало чуть-чуть покопать в этом направлении, но безрезультатно. Получалось, что если кому и выгодна смерть Акулова, то Ниловой: он не глядя подмахнул ряд документов, где через подтасовку цифр скрывалась ее недостача — видимо, будучи с ней в интимных отношениях… Возникал вариант, что жена могла из ревности убить его каким-то хитрым способом, но этот вариант тоже отпал. В общем, путаная история.

— А с Ниловой, как с пострадавшей стороны, как бы и взятки были гладки?

— Да. Здесь все изложено подробней. — Берестов кивнул на бумаги, лежащие на столе Высика. — Ну, и последующая судьба Свиридова и Деревянкина прослежена. Ничего подозрительного. Фронт, ранения, демобилизация…

— Сколько они получили?

— По пять лет. Отсидели по три, когда война началась. Собственно, к ним уже близилась регулярная амнистия, а тут всеобщая вербовка в штрафбат…

— В общих чертах ясно. Буду изучать документы. Теперь слушай меня. Деревянкин убит, сегодня ночью. И тут вот какие интересные обстоятельства… — Высик рассказал Берестову о смерти Деревянкина.

— Да, это занятно. — Берестов покачал головой, сопоставляя факты. — Казенная простыня, к тому же из того учреждения, бухгалтера которого вчера убили…

— Это тоже к делу, — сказал Высик. — Но главное не в этом. Главное в том, что эта простыня была несвежей.

Берестов вопрошающе взглянул на Высика.

— Сам посуди, — продолжил Высик. — У этих деревенских старух на уровне безусловного рефлекса проходит, что постояльцу надо стелить чистое белье. Первое правило уважения к гостю, устоявшееся веками. И вдруг это непрекословное правило нарушено. Да, ему могли выделить комплект казенного белья, если своего под рукой не было. Но несвежее белье ему могли выделить только в одном случае, — Высик в упор поглядел на Берестова и проговорил медленно и раздельно: — если старуха заранее знала, что Деревянкин будет убит, и решила, что не имеет смысла проделывать работу два раза: стирать заново чистое белье, которое через два-три часа вновь окажется испоганенным во время убийства. Прокололась бабушка со своим излишним здравомыслием, ясно тебе?

— Угу. — Берестов понял. — И что нам теперь делать с этой бабушкой?

— Мне сейчас надо отъехать в райцентр. А ты возьмись за нее. Я ее сюда доставил со всем почетом, как важную свидетельницу, которую надо охранять, чтобы с ней, не дай Бог, ничего не случилось. А ты ничего этого не знаешь. Сидит задержанная старуха — и сидит. Возьми ее в оборот, пошуми на нее, если надо. Проведи обыск у нее в доме. Потом, когда я вернусь, я малость ее приласкаю. Если устоит перед твоими допросами, то, может, еще в чем проколется, когда начнет плакаться мне на дурное обращение.

— Понял. Известная раскладка. Злой-добрый, попеременно.

— Именно. Знаешь, как в старину неподъемный камень с дороги убирали? Поливали попеременно то ледяной водой, то кипятком, пока он не треснет. Вот давай и устроим такое нашему камешку. Думаю, долго старуха не продержится.

— Я уж постараюсь, — заверил Берестов. — А зачем вам в райцентр?

— Выяснить кое-что.

Высик решил даже Берестову не рассказывать о встрече с братом Петра Егорова, соблюдая данное слово. Кроме того, Берестову было лучше и безопаснее не знать о некоторых догадках, поневоле напрашивавшихся из этого разговора. Эту часть расследования Высик должен был взять на себя.

По дороге в райцентр Высик продумывал, как ему построй беседу с опером. Можно было, конечно, поквитаться с ним за все хорошее и утереть ему нос — карты были у Высика на руках. Но оперы — они народ злопамятный, а преимущество Высика было преходящим. Нет, лучше не портить с ним отношений, поговорить вежливенько и скромненько, хотя и не отступая от сути. Если что, дать ему шанс приписать себе все заслуги по разоблачению непотребного элемента. Ни в чем существенном не уступая ему, разумеется.

С тем Высик и побрел по улицам райцентра, мимо площади, от которой начинался широкий спуск. Над спуском, где асфальт почему-то не приживался и сходил проплешинами, обнажая вековечный панцирь брусчатки, владычествовала огромная храмина темно-красного, местами выцветшего кирпича — размеров столь колоссальных, что Высик всякий раз диву давался, зачем и откуда взялось здесь такое сооружение. Храмина давно лишилась купола, а там, где безглавая башня соединялась со скатом крыши, росло ветвистое дерево — шутка ветра, играющего с семяносным пухом тополей, да и семячко оказалось жизнелюбиво. Тут и там, особенно на широких выступах карнизов темных окон со сгнившими переплетами и выбитыми стеклами, росла трава. Применения этой громадине так и не нашлось. Только у ее основания приютилась скособоченная керосинная лавка, да придел, непосредственно примыкавший к лавке, был занят складом. Все вместе производило почти угнетающее впечатление, казалось несоразмерным куском иного мира, непонятно как вторгшимся в наше пространство. Эти заброшенные руины, подминавшие под себя городок, порой преследовали в снах Высика, и тогда вокруг них витали причудливые образы.

Почти у самого конца спуска находился двухэтажный особняк — цель путешествия Высика. Этот особняк до сих пор сохранял некую барственность отношения к окружающему, несмотря на потрепанность и на въевшийся в него унылый дух канцелярщины, стремившийся привести старый дом к общему знаменателю с нынешней жизнью. Его высокомерие начали обуздывать с первых дней великих перемен, когда первый комиссар или представитель губчека, навеки марая наборный паркет сапожищами и калеча поверхность стола вишневого дерева горячим пеплом папирос, сидел посреди разгромленной бальной залы и с неумелым старанием стукал одним пальцем по клавишам «ремингтона» или «ундервуда», от имени новой власти карая и надзирая в письменном виде. Но дом упрямился — и, в зависимости от настроения, он напоминал Высику то короля в изгнании, потерявшего все, кроме чести, то сумасшедшего, разукрасившего свои ветхие обноски золотой бумагой и блестящими побрякушками и на полном серьезе принимающего насмешливый почет, оказываемый санитарами ему, императору обеих Индий.

Возле дома стояло несколько неприметных фургонов, «черных марусь» и лендлизовский «додж», на котором оперуполномоченный разъезжал по району.

— Ну? — осведомился опер, когда Высик вошел в его кабинет. — Выкладывай, в чем дело. Ты ведь по пустякам надоедать не станешь…

— Дело и впрямь серьезное. — Высик помедлил, как бы не решаясь сообщать дурные новости. — У меня… Да, у меня есть очень веские основания считать, что один из ваших тайных информаторов — двурушник, сотрудничающий с опасной бандой.

— Кого ты имеешь в виду? — нахмурился опер.

— Веру Акулову.

— Угу… — Опер пристально посмотрел на Высика. — Почему ты решил, что она… из наших сотрудников?

— Можно сказать, сама созналась, — сказал Высик.

— Ты с ней говорил?

— Нет. Я проанализировал некоторые ее поступки. Понимаю, никому не положено знать, что Акулова — сексот, даже мне, но если уж это наружу лезет…

Опер, помрачнев, размышлял.

— Допустим, ты прав, — проговорил он наконец. — И что с того?

— Помните тех троих из Харькова, за убийство которых в итоге привлекли Петра Егорова?

— При чем тут они?

— При том, что находились на постое у Акуловой. Поэтому и не могли найти их следов пребывания в округе. И вот что получается. Если она доложила вам, как положено, что пустила на постой такую-то троицу, а вы решили придержать эту информацию по веским причинам, то это одно. Если же она просто ничего вам не сообщила — это совсем другое…

— Погоди. Откуда ты знаешь, что они останавливались у Акуловой?

— Догадка. Но опирающаяся на достаточно весомые факты. Сейчас у нее проживает женщина, любовница ее близкого родственника, связанная с тремя погибшими. Эта женщина — Мария Плюнькина — находится в розыске. Как и ее любовник, племянник Акуловой, Свиридов Алексей — тот, по чьей воле убитую троицу занесло в наши края. Об этом вам тоже неизвестно?

Опер задумался.

— Хочешь сказать, она ведет двойную игру?

— И уже давно, — подтвердил Высик.

— Погоди! А откуда ты знаешь про эту Марию Плюнькину? Ты ее видел?

— Лично — нет. Но, опять-таки, шила в мешке не утаишь. Кроме того, в наших краях объявился курьер Свиридова, посланный им на розыски Плюнькиной. Заявил, что, не найдя Плюнькину, решил завернуть в родные места, отказавшись от поисков. Но это неправда. Если бы он не знал, что ее надо искать здесь, он бы к нам не заехал. А прибежище Плюнькина могла найти только в одном месте — у Акуловой.

— Зачем он ее искал?

— Точно я этого не знаю. Он должен был передать Плюнькиной всего два слова: «С онкологией плохо». Если бы мы знали, что означают эти слова, по всей видимости, очень важные, то и многое другое стало бы нам понятно. Например, почему Плюнькина срочно сорвалась из Архангельска и почему она двигалась по определенному маршруту.

— Это все?

— Нет. Сегодня ночью этот курьер, Деревянкин, был убит. И, надо полагать, Акуловой и Плюнькиной тоже угрожает опасность.

— Рассказывай подробней, — потребовал опер, сразу посуровев.

Высик рассказал ему, как задержали Деревянкина, как Деревянкин согласился сотрудничать с милицией («Он, конечно, подумывал нас обмануть и встретиться с Плюнькиной втайне от нас, — предположил Высик, — но это у него не прошло бы».), как сегодня утром Деревянкина обнаружили мертвым и как он, Высик, задержал старуху-прачку, выделившую Деревянкину несвежую простыню. Рассказал он и о новых фактах, заставляющих предположить, что Нилова и Акулова находились в разных лагерях, что убийство Ниловой было сведением давних счетов со стороны Свиридова, и что Акулова знала о готовящемся убийстве.

— Хочешь-таки доказать, что мы были неправы, посадив Егорова? — спросил опер.

— Я ничего не хочу доказать, — возразил Высик. — Возможно, Егоров был одним из исполнителей. Да, он взял всю вину на себя. Но представить себе, чтобы он в одиночку справился с тремя здоровыми мужиками… Как бы то ни было, факты я вам изложил, а что они означают — решать вам.

— Но чего-то ты все-таки хочешь, — недоверчиво приглядываясь к Высику, после паузы обронил опер.

— Хочу. Во-первых, я хочу знать, можно ли мне допросить Марию Плюнькину. Ну, и Акулову, естественно. Или тут ваши дела, в которые мне лучше не соваться… Во-вторых, я хотел бы ознакомиться, если можно, со всеми письменными донесениями Акуловой.

— Допрашивать можно, — твердо сказал опер. — Раз она, гадина… Даю тебе сутки. Вытяни из них все, что тебе нужно, и передай нам. Что до второго… Хотя, почему бы и нет. Читать будешь здесь, в этом кабинете. Укажешь мне на все, что привлечет твое внимание.

Через четверть часа Высик аккуратно открыл пухлую папку с подшитыми в нее разнообразными бумагами. В основном это были линованные тетрадные листочки, исписанные старательным корявым почерком.

Высик бегло проглядел первые три листочка, в которых сообщалось о высказываниях различных жителей деревни против колхозного строя. Четвертый листочек он стал читать более внимательно.

«А при том сообщаю, что мой муж, Акулов Степан Ильич последние дни приходит домой навеселе и с документами по ревизии, в которой он участвует, которые не имеет права брать домой. Он сидит с ними, а на мои предложения помочь ему в работе отказывается. В связи с чем я подозреваю не только факт супружеской неверности с Ниловой Зинаидой, против которой проводится ревизия, но и факт неверности Партии и государству, выражаемый в попытке совершить махинации с документами и своим авторитетом члена ревизии прикрыть растраты и воровство с Ниловой. Он получается врагом народа, и я не могу молчать об этом, хотя он и мой муж».

Следующий документ касался уже смерти Акулова:

«Сегодня мой муж, Акулов Степан Ильич, задохся в бане от сердечного приступа. Я и моя знакомая Мария Степановна Плюнькина, бывшая у нас в гостях, были свидетельницами тому. Я испугалась, что местная милиция не поймет важности ревизионных бумаг, оставшихся у него на столе, поэтому собрала их и посылаю их вам вместе с моим письмом, чтобы они не пропали и чтобы вы сами решили, могут ли они помочь Следствию. Не зная моей работы на Государство, милиционер и врач вели со мной не как с советским человеком и хотят меня подозревать в смерти моего мужа, поэтому я прошу защитить меня от их происков, тем более, что сам врач сказал, что смерть скорее всего естественная, а вы знаете, что я знаю, что вы собирались арестовать моего мужа и я должна была помочь вам в этом, следя, чтобы он не уничтожил важных бумаг, и поэтому зачем мне было его убивать, если, наоборот, он своей смертью ушел от справедливого возмездия, которое бы меня порадовало больше всего, и я даже думаю, что если с его смертью что-то не так, то он мог сам себя порешить, догадавшись, что ему не уйти от суровой кары. А если его кто-то предупредил, то надо искать изменника среди тех, кто знал, что вы хотите его арестовать».

На полях этого любопытного донесения красовалась жирная надпись:

«Защитить информатора. На всякий случай проверить всех, кто готовил арест Акулова».

Высик оставил закладочку на этом документе, и, когда отлучавшийся опер опять заглянул в кабинет, спросил:

— Это ведь не ваш почерк, верно?

Опер проглядел документ.

— Моего предшественника, — кивнул он. — Тоже сгодится. Его ведь разоблачили и расстреляли… А вот то, что Мария Плюнькина и здесь фигурирует — да еще и свидетельницей смерти была…

— Наводит на размышления, — согласился Высик.

— Что-нибудь еще интересное имеется?

— Нет. Донесения об антисоветской агитации, о тех, кто готов был изменить родине и сотрудничать с немцами, если немцы придут. Ни слова о харьковчанах и о нынешнем пребывании у нее Марии Плюнькиной.

— Двурушница… Что произошло, по-твоему?

— С бандюгами спуталась. И, пользуясь нашим доверием, всячески их покрывает. Надо понимать, неплохую выгоду с этого имея.

Опер хмуро кивнул.

— Вот что значит «доверяй, но проверяй». Смотри, не упусти ее, не спугни. И задержанную бабулю сегодня же перешли к нам.

Опер снял трубку с телефона, крутанул диск.

— Василий? — Василий Михайлович Ажгибис был замом опера по идеологической работе и ведал рядом оперативных вопросов; был, можно сказать правой рукой опера. — Зайди, поручение тебе будет — одну бабульку встретить. Что за бабулька? Бандитская наводчица, похоже… В общем, разбираться будем. — Он положил трубку, глянул на Высика. — Вот так, потолкуй с Акуловой и с этой, с Плюнькиной. Выжми из них все, что возможно, и мне доложи. Об остальном я позабочусь.

— Слушаюсь! — Высик встал, расправил плечи — не то чтобы по стойке «смирно», но обозначив молодцеватый намек на эту стойку. — Разрешите действовать?

— Действуй, — устало махнул рукой опер.

Глава 6

Высика ждал Матвеев, которому он с самого утра дал неотложное задание.

— Все точно, товарищ начальник, — доложил он. — Живет у Акуловой родственница, молодая девка.

— Девку видел?

— Видел. Не сказать, чтоб ядреная, но с впечатлением, ять ее стать!..

— Молодец. Отправляйся назад и следи за ними. Потихоньку, чтоб не напоказ. Напросись в один из соседних домов чай пить. Они любят милицию угощать. — Высик ухмыльнулся. — А я скоро подъеду.

— Слушаюсь, товарищ начальник!

И Высик проследовал в свой «кабинет». Берестов, в ожидании главного, заполнял какие-то бумаги.

— Тряханул старушку? — осведомился Высик.

— Тряханул. Старушка крепкая. Все на вас уповала. Вот вы вернетесь и накажете меня за мое безобразие.

— Короче, ничего из нее выдавить не удалось?

— Удалось помаленьку. Сама она родом из Иванова…

— Ах, вот как? — Высик припомнил свою схему, мысленно обозначенную на карте, где Иваново получалось центром концентрических кругов. Чушь, конечно, но все-таки…

— Да. Еще до войны взялась на стирке подрабатывать. После войны это стало ее основной профессией. Да я ее знаю, эту Прасковью Ивановну. Она и у нас несколько раз стирала комплекты, предназначенные для дежурки.

— Насчет ее родственников не выспрашивал?

— Говорят, что никого не осталось. Дом ей перешел от сестры, еще лет пятнадцать назад. Сестры Косовановы. По мужу ее сестра было Прасолова, детей у супругов не было. Прасковья замужем никогда не была, близких родственников в наших местах не имеет. Я проглядел материалы по уничтоженной банде Кривого — ни единого намека, чтобы у нее были родственные пересечения с кем-либо из убитых бандитов.

— Жаль. Если бы удалось еще на чем-нибудь ее подцепить, она у нас заговорила бы. Ее в райцентр требуют. Сегодня же.

— Я сам ее отконвоирую.

— Не распыляйся по пустякам. Ее кто угодно отвезти может.

— Слишком ценный свидетель. — Берестов покачал головой. — Надо исключить любые случайности.

— Тогда машину возьми.

— Да, конечно.

— Или лучше я из райцентра перевозку вызову. А то наша развалина все пуще барахлит. Давай сюда бабулю…

Прасковья Ивановна вошла в кабинет, пугливо озираясь.

— Да вы садитесь, садитесь, — приветливо обратился к ней Высик. — В ногах правды нет. Тут, я слышал, у вас с моим заместителем непонимание вышло…

— Такое непонимание, просто страх! — запричитала старуха. — Он на меня лютым зверем насел, будто я преступница какая. А я ему и говорю…

— Да-да, конечно, — перебил ее Высик. — Вы уж простите его. Увидел, что вы у нас под охраной сидите, ну и проявил инициативу, Я ему уже все объяснил.

— Вот объясни, объясни ему, милый! Виновата я, на старости лет совсем дурой стала. Нестираную простыню соседке дала, а уж шуму из-за этой простыни!.. За недогляд мой Бог меня наказал. Но кто ж знал, что так получится.

— Совсем никто не знал, — согласился Высик. — Кроме тех, разумеется, которые Деревянкина убили. Вот скажите мне, Прасковья Ивановна, по совести, ничего не боясь: не появлялись вчера возле вашего дома какие-нибудь нехорошие люди? Может, и к вам заходили, расспрашивали насчет нового постояльца вашей соседки? Если они вас запугали, чтоб вы молчали, то мы их быстро приструним. Мы честных людей в обиду никому не дадим, и мести вам бояться не стоит. Можем и так повернуть, что вы нам, мол, ничего не рассказывали, это мы сами догадались. Подумайте, как для вас будет лучше и спокойней. А я о вас уже в райцентр доложил, вас сегодня туда перевезут, чтобы вы были в полной безопасности, пока убийц не поймаем. Видите, как мы о вас заботимся, — с улыбкой закруглил Высик.

Старуха задумалась.

— Ох, милый! — проговорила она наконец. — Все, вроде, правильно, а все равно боязно.

— Чего же боязно?

— А того, что эти… которых вы ищете… они могут повсюду до меня добраться. От них защиты нет за крепкими стенами. Может, они и сейчас нас слышат.

— Кто же они такие, неуловимые и вездесущие?

— Призраки, вот кто!

Высик невольно скривился.

— Опять, что ль, рябое привидение? — пренебрежительно бросил он.

— А ты не смейся, милый, не смейся. Это самое рябое привидение и блуждало вчера возле наших домов. Прямо до крыльца моего дошло. У меня душа в пятки, как я его увидела, но собралась с духом и говорю: «Чего тебе надо, ирод окаянный?» А он отвечает, глухим таким замогильным голосом: «По свежей кровушке истосковался». И в воздухе растаял! — Старуха все больше вдохновлялась, в ее глазах даже появились огоньки, и взгляд стал цепким, будто она внимательно следила, какое впечатление ее рассказ произведет на Высика.

— Прямо-таки взял и растаял? — переспросил Высик.

— Доподлинно, милый, доподлинно! Вот-те крест…

— А потом что?

— А потом соседка за бельем пришла. Видно, у меня с испугу в глазах помутилось, вот я и дала ей нестираное белье.

— Что же вы сразу нам этого не рассказали?

— Страшно было, милый!

— Кто-нибудь еще видел «призрака»?

— Чего не знаю, того не знаю. Народу на нашем конце мало, раз, два и обчелся.

— А вы, выходит, на крыльце сидели.

— На верандочке открытой.

— И что делали?

— Чай пила.

— Ничего крепче не потребляли?

— Обижаешь, милый! Что я, пьянь какая? — Старуха, видимо, оскорбилась.

— Сами понимаете, Прасковья Ивановна, всяко бывает. Иногда и непьющему человеку взгрустнется… А с рюмочки-другой и померещится что, особенно если человек непривычный… Не знаете, кстати, где ближе всего от вашего дома можно взять самогонку?

— Вот уж чем никогда не интересовалась, милый!

— Позвольте мне вам не поверить, Прасковья Ивановна! Может, вам до зелья интереса нет, но ведь слухом земля полнится. Вы, верно, думаете сейчас, что нехорошо на соседей ябедничать, но это вы не правы. Когда такое дело серьезное, то следствию надо искренне помогать.

Старуха опять задумалась. Высик ее не торопил.

— Может, у Варакиных покупают… — осторожно проговорила она наконец.

— Проверим, — кивнул Высик. — Спасибо и на том. Теперь отдохните немного. Скоро машина придет.

Старуху увели. Высик, покинув кабинет, заглянул в закуток Берестова на первом этаже.

— Не мешает направить запросы в Иваново… — начал он.

— Уже, — коротко ответил Берестов, подшивавший слабо держащуюся пуговицу на почищенном мундире: готовился к выезду в райцентр.

— Молодец. И со старухой теперь пообходительней.

— Что-нибудь из нее вытянули?

— Врет много, — сообщил Высик. — А где ложь, там есть, что скрывать. Пусть она и тебе заливает за оба уха, ты принимай за чистую монету, простофилей этаким. Когда человек завирается, он где-то да проговаривается. И эти оговорщики надо копить. Вот и сейчас — она долго думала, каких самогонщиков мне назвать, и в конце концов назвала Варакиных.

— Так ведь Варакины…

— Именно! — Варакин был осведомителем Высика уже больше года и знал, что, если не будет точно и своевременно отчитываться о своей клиентуре, то его лавочку прикроют: положение дел, вполне всех устраивавшее.

Отдав еще несколько распоряжений, Высик отправился в деревню Глебово. Дом Акуловой он нашел без труда. В окне дома напротив углядел Матвеева, чаевничавшего с хозяевами. Матвеев жестом показал Высику через стекло, что все в порядке, Акулова и ее постоялица на месте.

Высик отворил калитку и вошел на участок. Огромный цепной пес бешено залаял, и на крыльцо вышла хозяйка: женщина средних лет, высокая и плотного сложения, с почти по-мужски резкими, хотя и не лишенными своеобразной привлекательности, чертами лица.

— Кто такой? — крикнула она с крыльца.

— Как будто вы меня не знаете, — отозвался Высик. — Поговорить надо.

— А, товарищ начальник! — просияла Акулова. — Заходите, добро пожаловать.

Высик вошел в аккуратно прибранные сени, вытер ноги.

— Где хотите устроиться? — спросила Акулова. — В комнате или на кухне, по-домашнему?

— Да все равно, где вам сподручней. И гостью свою позовите, Марию Плюнькину. У меня разговор касается до вас обоих.

С лица Акуловой сразу исчезло приветливое выражение, она хмуро поглядела на Высика, но ни о чем спрашивать не стала. Подойдя к другой двери, она приоткрыла ее и окликнула, одновременно сделав Высику жест проходить на кухню:

— Машка! Выйди к нам, начальник до тебя требует!

Высик удобно устроился в углу, на скамье у стола, Акулова и Плюнькина вошли следом за ним через полминуты. Высик поднял голову — и застыл, ошарашенный.

Из-за фамилии он воображал Марию Плюнькину каким-то анекдотическим существом, нескладненьким и косолапым. Более того, налет анекдота распространялся и на все дело, несмотря на его жуткие стороны. Не верилось в серьезность тех, кто ему противостоит, какими бы неуловимыми они не были. Даже упоминание Матвеева, что Плюнькина — девка «с впечатлением», Высик как-то пропустил мимо ушей, настолько крепок был в нем заранее созданный, навеянный придурковатой фамилией образ.

А перед ним стояла настоящая красавица — невероятной, дух захватывающей, красоты. Густые каштановые волосы обрамляли удлиненный овал лица с глазами такой густой синевы, что они казались двумя вспышками голубого огня. Чистые, ровные формы носа, лба и подбородка, чистейшая кожа ровного матового оттенка, длинные красивые руки, крутые бедра и стройные ноги… Да, может, по деревенским понятиям, ее формы и не были достаточно крупны — что тоже простодушно отметил Матвеев, — но для того, кто не требует, чтобы в женщине всего было побольше, Мария Плюнькина представала живым воплощением гармонии.

Едва Высик ее увидел, как весь образ расследуемого дела сменился для него. Он ощутил единый нерв кровавых и страшных событий и был теперь готов поверить во что угодно — даже в то, что потусторонний призрак мертвого главаря банды существует самом деле…

И еще одно, по первым же движениям Плюнькиной, он понял. Выросшая в среде, где не могли по достоинству оценить ее красоту, она относилась к ней как к чему-то внешнему и несущественному. Плюнькина, конечно, научилась понимать силу своего обаяния, но и это обаяние виделось ей подсознательно неким заимствованным, чуть ли не уворованным инструментом, которым можно пользоваться для любых сиюминутных целей, не боясь запачкать. Такие женщины, не умеющие проникнуться своей красотой как внутренней своей сутью, прилепляются к избранному ими мужчине, влюбляются раз и навсегда, становятся податливым воском в руках избранника — и сами его никому не отдадут, разве мертвым. И если они станут мстить за смерть любимого, то страшна будет такая месть… Высик припомнил, что Мария погубила родную сестру, чтобы заполучить Свиридова — того мужчину, о которого душой ожглась, — и внутренне поразился: неужели сестра могла ей быть соперницей, неужели хоть на секунду они могли предстать в глазах Свиридова настолько равно привлекательными, чтобы он заколебался в выборе? И это тоже говорило о довольно равнодушном отношении к тому типу красоты, которой обладала Плюнькина, в ее родной среде. «Повезло этому паршивцу Свиридову, — подумал Высик. — А она для него на все пойдет».

Вслух он сказал;

— Надо же! Я представлял вас совсем по-другому.

Мария улыбнулась.

— Из-за фамилии, да? — спросила она мелодичным и звучным голосом. — Надо мной многие смеются.

— Как же вас угораздило? — спросил Высик.

— Папаша был Плюнькин, как же еще.

— А менять фамилию не думали?

— Вы меня, что ли, замуж возьмете?

— Я нет, а вот почему бы Свиридову…

При упоминании Свиридова наступила напряженная пауза, которую сам Высик и прервал:

— Ладно, давайте к делу. Вы же понимаете, я не просто так к вам пришел. Поговорим о минувшем, а от него перейдем к настоящему.

— Скажите сразу, что вы хотите знать? — проговорила Акулова.

— Я хочу знать, чем вы со Свиридовым занимаетесь и кто ваши противники. Ведь у вас нечто вроде семейного клана, верно? И не поделили вы чего-то с другим семейным кланом. И еще хотели отомстить за то, как Свиридова подставили, в деле о вымогательстве. Ну, положим, до Ниловой вы в конце концов добрались, Специально заманили Егорова в полюбовники, чтобы через него знать все, что у другой его любовницы делается. Но ведь Нилова была мелкой сошкой. Вам надо до другого человека добраться. До кого?

— Ох, напридумывал ты, начальник, — вздохнула Акулова после долгой паузы. И во время этой паузы явственно ощущалось, как в комнате сам воздух от напряжения вибрирует и звенит.

— Я? На Марию погляди, у нее на лице написано, что я прав. Да не в этом суть. Зачем я вам это рассказал, как вы думаете?

— Ну, зачем?

— Затем, что сегодня утром убили Деревянкина. И не спрашивайте, при чем тут вы, сами не хуже меня понимаете. Деревянкин ехал курьером Свиридова, с заданием найти Марию и передать ей…

— Что передать? — жадно спросила Мария, когда Высик намеренно затянул паузу.

— Передать, что «с онкологией плохо». Видите, насколько я с вами откровенен? Сообщаю то, что должно быть тайной следствия. Не важно. Деревянкин не тот человек, который будет молчать, если его возьмут в оборот. Я так понимаю, из него вытрясли все, что он знает, перед тем, как убить, — даже то, что мне не удалось из него вытрясти. А это значит, что теперь они к вам придут. Им нужна Мария, ведь они знают, какое место в окружении Свиридова она занимает. Убрать ее все равно, что лишить Свиридова правой руки. Да и тебе, Вера, харьковчан припомнят. Теперь-то догадаются, что они у тебя постоем стояли. Кстати, почему ты о них не доложила в органы?

— Еще спрашиваешь, — хмуро ответила Акулова. — Без шуму бы не обошлось. И если бы из органов просочилось, что они жили у меня…

— Хочешь сказать, у банды ваших врагов и в органах есть уши?

— Есть ли, нет ли, но…

— Угу. Но лучше было бы, чтобы не имелось ни лишней бумажки, ни лишнего словечка. Так вот, я вам договор предлагаю. Вы мне честно рассказываете, из-за чего идет драка и кто в ней участвует. Куш на кону немалый, раз сцепились вы вокруг него с таким остервенением и раз столько трупов уже имеется. А я вас спасаю от лютой смерти. Но, сами понимаете, мне нужно все знать, чтобы вас спасти.

Опять наступило молчание.

— Вы думаете, будто и за вами сила есть, — добавил Высик. — Но ваша сила далеко, не поспеет на выручку. А у них все головорезы здесь, рядом, в один кулак собраны.

Ему показалось, что он попал в самую точку.

— Дать вам время на размышление? — спросил он. — И учтите, решить нужно до сумерек. Не удивлюсь, если они уже сегодня ночью попытаются…

Говоря, он непроизвольно посматривал на Марию. Красавица от которой глаз не оторвешь… Красавица, погубившая родную сестру… Очень ясно она почему-то представилась ему в белом халате медсестры, пружинистой легкой походкой проходящей между коек с ранеными, набирающей в шприц лекарство, чтобы сделать укол… И Свиридов на одной из коек. Случайна ли была их встреча в госпитале? Или они ни на день не теряли друг друга из виду, несмотря на все разделявшие их расстояния? Что придумал Свиридов? И Свиридов ли придумал? А может, Мария? Или Акулова? Какой-то хитрый план, суливший огромный навар… То, из-за чего их вновь потянуло в родные места… А здесь хлебное место оказалось занятым, и возникла необходимость убрать конкурентов… Схватка вокруг Ниловой — нечто вроде авангардного боя. По большому счету, Свиридовым проигранного. Потерял трех матерых убийц, которые могли ой как пригодиться ему в дальнейшем. И каков подлинный смысл истории с Куденко? На чьей стороне он по-настоящему играл?

Высик перебирал и перебирал накопившиеся вопросы. Эти женщины обязаны дать ему ответ на большинство из них.

— Мы подумаем, — спокойно сказала Мария.

Акулова недовольно поглядела на нее — эти слова практически означали признание.

— Оставить пока человека при вас? — спросил Высик.

— Чтобы нас охранял или чтобы мы не убежали? — осведомилась Акулова.

— Может быть, и то и другое, — усмехнулся Высик. — Впрочем, сбежать вы всегда можете. Только куда вам бежать?

— Я бы не отказалась, чтобы нас охраняли, — сказала Мария.

Похоже, подумал Высик, по-настоящему здесь командует младшая. Наделена от Свиридова большими полномочиями? Или является истинным мозговым центром?

— Хорошо, сейчас призову. — Высик вышел из дома, пересек улицу, поманил Матвеева из соседнего дома.

— Пойдешь к Акуловой, будешь их охранять до моего возвращения. Держи ухо востро. Сюрпризов можно ждать откуда угодно. Если вздумают куда-нибудь уехать, не мешай им. Проводи часть пути — и сразу ко мне с докладом.

— Слушаюсь!..

Высик провел Матвеева в дом Акуловой.

— Вот, Матвеев Кирилл Александрович, прошу любить и жаловать. Не обижайте его, поите и кормите, но так, чтобы его бдительность от этого не ослабла.

— Так мы с Кирилл Санычем давно знакомы, — отозвалась Акулова. — Своя местная власть, как-никак.

— Совсем славненько. Значит, я за вас спокоен.

И Высик пустился в обратный путь. Чувствовал он себя как бы в легком угаре, голова кружилась, образ Марии Плюнькиной неотступно стоял перед глазами. При этом Высик не утратил способности логически мыслить. Почему Плюнькина согласилась на милицейскую охрану? Не только, чтобы доказать свою готовность к сотрудничеству. И не только из страха. Какие-то еще есть у нее задумки. Хитрющая девка, да… Такой палец в рот не клади. И не зря она здесь. Сидит тихо, но что-то замышляет. Что?

Высик остановился, пораженный внезапной догадкой. Что важнее всего для Свиридова? Нанести безошибочный удар, не башибузуков положить, а покончить с главой враждебной банды! Уничтожить всего одного человека. Отсечь голову, потому что щупальца можно рубить сколько угодно, они будут заново отрастать! А если он сам не знает, кто истинный глава его врагов? Кто заправляет всем… Тогда понятно, почему он медлит. Он пытается вычислить нужного человека. И Марию он прислал на разведку. Ее задача — найти подлинного хозяина, установить его личность, а уж тогда натравить на него свиридовских псов. Лишившись хозяина, псы «призрака» тоже перейдут в подчинение Свиридову, и отпадет необходимость устраивать бессмысленную бойню.

Да, получается, они сами пока не знают, кто их враг, — еще с тех времен, когда этот враг надоумил Нилову подставить Свиридова. Почему им не удалось вышибить из Ниловой, кто это? Ей наверняка устроили допрос с пристрастием. Перестарались, и она померла, не успев сказать? Вероятно, но не слишком. Скорее, другое. Убийство Ниловой было актом устрашения — чтобы заставить главного паука выползти из тайного убежища и лично явиться на переговоры. Паук явился — но им не удалось разговаривать с ним с позиции силы, как они надеялись. Наоборот, все кончилось для них очень печально. Если они и узнали, кто главарь, то не успели сообщить Акуловой.

Теперь роль ищейки возложена на Плюнькину. У нее, похоже, не мозг, а счетная машинка. Столкнувшись с вмешательством милиции, она быстро просчитала все варианты и поняла, как повернуть так, чтобы это вмешательство было ей не во вред, а на пользу. Поэтому она и согласилась на охрану, поэтому и изъявила такую добрую готовность к сотрудничеству. Она пустит милицию по следу, подкинув ту информацию, которую сочтет необходимой. Она будет знать о ходе следствия и имя таинственного противника узнает в ту же секунду, как до него доберутся следственные органы. А дальше у нее уже готов вариант, как избавиться от ненужной милицейской опеки и предоставить головорезам Свиридова завершить дело по-своему. И чистенько завершить, так, что комар носа не подточит. Милиция останется с носом, а Свиридов подомнет под себя округу.

Могла ли Плюнькина учитывать при построении своих планов то впечатление, которое произвела на Высика, уж наверное она это разглядела? И насколько она поняла характер Высика? Она умна и должна была сообразить, что Высик из тех людей, которые задешево не продаются. Даже очарованный женщиной, он будет продолжать делать то, что считает своим долгом. Просто предложить ему постель — значит, оттолкнуть от себя, ведь он — Высик тоже это понимал — из тех мужиков, которых легче подцепить на крючок, маня близкой, но недоступной перспективой постели, поддерживая видимость чисто делового сотрудничества, через холодное дружелюбное беспристрастие пытаясь поглубже и поосновательней растормошить его инстинкты.

Высик читал Плюнькину, как открытую книгу. И, поняв приблизительно, какую игру она с ним поведет, он успокоился.

— Ну-ну!.. «Ты сер, а я, приятель, сед. И волчью вашу я давно натуру знаю…» — пробормотал он.

И другие мысли и образы набегали на него. Как холодная темная волна, или как смутные картинки в волшебном ящичке — сначала туманные и не в фокусе, они, когда подкрутишь ручку настройки бинокля, становятся все ярче, ближе и четче. Это были образы из его иной жизни, из его не существовавшего самого раннего детства, — они возвращались к нему через сны и отзывались колким страхом, внесенным невесть откуда. Где-то, в той уютной квартире с изразцовой печью и настольной лампой под зеленым абажуром, которая постоянно донимала его в снах невнятным свидетельством стертых из его памяти тепла и уюта, существовавших до детского дома, — был уголок ужаса, по-домашнему приемлемого и по-первобытному неотвратимого. Картинки, которых он боялся, но которые притягивали его очарованием страха — и очарованием тайны, блаженно мерещившейся за ними. Потом, спустя много лет, он увидел эти картинки воочию — в разоренной библиотеке одного из разбомбленных германских городов. Он припомнил сырой весенний денек, разбитые стекла, большой альбом, сброшенный на пол ударной волной, и сквозняк, шевелящий страницы… Так он узнал, что преследовавшие его образы были персонажами итальянской комедии — площадной, разгульной комедии дель арте, как было написано в этом альбоме латинскими буквами: печальный Пьеро, эгоистичная красотка Коломбина, циничный и развязный Арлекин. Они должны были увеселять народ, но маленького мальчика они испугали: тем, что были в масках, которые не дозволено снимать, маски стали частью их лиц, — и от этой ненатуральности веяло бесовщиной, распутным холодом жизни, отвратительно нетерпимой к слабым и несчастным, ко всем высоким и нежным чувствам. Сюжет угадывался легко: прекраснодушный меланхолик Пьеро, безоглядно влюбленный в черствую Коломбину и всегда уступающий ее сопернику, наглому жизнелюбцу Арлекину в черно-красном клетчатом трико, в треуголке, с дубинкой под мышкой… Этой дубинкой он дубасит своего неудачливого соперника, а зритель, обступивший подмостки радостно гогочет… В снах, магнитом вытягивавших из небытия небывало давнее, Высик чувствовал себя больше Пьеро, чем Арлекином, сны задевали в его душе струны, которые в жизни он не позволял задевать, потому что в жизни был жестким, если не жестоким, насмешливым и сметливым… Иногда Высик ловил себя на мысли, что его беспощадная проницательность порождена ненавистью ко всему, что хоть сколько-то напоминает Арлекина — ненавистью к тому, что одним своим существованием посягает на самое для него дорогое.

Все это, конечно, проносилось тогда перед Высиком в виде не четких мыслей, а в бессвязных образов. И в главном Высик ни за что бы себе не признался — он отогнал бы эту мысль, даже если бы она его посетила, высмеял бы ее: что с того момента, когда он увидел Марию, его борьба со Свиридовым приобрела новую окраску, ничего общего не имеющую с поединком между преступником и блюстителем закона. Между ними началась борьба за женщину — схватка того накала, из-за которой разрушают и жгут города. И дело было не в том, чтобы эту женщину заполучить. Высик знал мораль того круга: если ради блага любимого надо будет спать с офицером милиции, для Марии это будет благородным делом, и Свиридов ее только одобрит. Нет, он хотел, чтобы при одном упоминании о нем, Высике, в ее глазах появлялось то же выражение, которое появилось при упоминании о Свиридове…

— Тьфу! — Высик остановился, чувствуя, как головокружение начинает проходить и сердце уже не так торопится куда-то, а вместо этого появляется ломота в костях и нескладная боль в висках и затылке, будто там тоненькими сверлами кто-то орудует. — В чужом пиру похмелье, — пробормотал он. — Скоты. Чистые скоты! Вот я вас!..

Да, это отрезвление, очень похожее на отрезвление после алкоголя, с новой силой напомнило ему, кто она такая, Мария эта, по своей сути. Гадина, помогавшая Свиридову в самых мрачных и мерзких делах… У нее, наверное, руки по локоть в крови… Самое непосредственное участие приняла в убийстве мужа Акуловой… Погубила родную сестру… Сестру, с которой у него был жалкий мимолетный романчик — не романчик даже, а нечто до позора примитивное.

Да, ради Свиридова она шла на все. Но до чего же надо любить мужчину!

Позавидовать можно такой беззаветной любви. Или… Или не стоит завидовать? Такая любовь — как темный омут, в котором можно сгинуть. Нужна ли настоящему мужчине такая любовь — любовь хитрой и подлой рабыни, ждущей любых приказаний от своего господина, уничтожающей свою личность ради него?

И ее смешная фамилия. Может быть, Высика не впечатлила бы так ее красота, не возникни ударного контраста между фамилией и внешностью. Эффект ожидания обратного…

Высик перевел дух. Что бы там ни было, но он останется охотником, а она дичью, и он не нарушит законов охоты — правил неписаного братства охотников.

Одолеваемый своими мыслями, он не заметил, как добрел до Варакиных.

— Здравия желаю, товарищ начальник! — Варакин шутливо вытянулся по струнке.

Еще тот жох был этот Варакин. Своего не упустит. Умел угождать и нашим, и вашим, и хозяйство поставил такое, что хоть сейчас раскулачивай. И вечно бодрый, веселый, сочувствующий в меру.

— Сигнал поступил, товарищ Варакин, что самогон гонишь, — строго сказал Высик. — Придется дом проверить.

Варакин знал эту игру.

— Милости просим, милости просим! — живо откликнулся он. — Сами убедитесь, что сплошной поклеп, и ничего больше.

Они прошли в дом, и Высик сказал:

— А теперь налей мне своего пойла.

Осушив стакан, проворно поднесенный Варакиным, Высик сделал глубокий выдох и сбросил с лица маску улыбчивого добродушия.

— Что, трудный день выдался? — участливо спросил Варакин.

— Не из легких… И проблема одна…

— Меня касается?

— Да.

— Рад помочь.

— Как и я тебе… Ты нигде не мог засветиться?

Варакин задумался и тоже посуровел.

— Вроде, нет, — сказал он наконец. — Вы же знаете, я аккуратный. А что, сигнал есть?

— Даже не сигнал, а так, тревожный звоночек. Может, случайность, а может… В общем, поостерегись.

— Да что произошло?

— Ты старуху-прачку знаешь? Косованова, Прасковья…

— Кто ж ее не знает!

— Ты не мог при ней чего-нибудь ляпнуть? Сам знаешь, иногда на старуху внимания не обращаешь…

— Я и на старуху внимание обращу. Нет, исключено.

— Давно она была у тебя в последний раз?

— На днях заходила. Спрашивала, не надо ли постирать чего. Она вечно приработка ищет.

— Самогон у тебя никогда не покупала?

— Нет. Ей самогон ни к чему. — Варакин усмехнулся. — Она у нас, похоже, по коньячку ходит.

— Как это?

— А вот так. Один забулдыга местный рассказывал. Не знаю, может, ему с пьяных глаз померещилось. В общем, старуха рано встает, чуть не в пять утра. А он неподалеку от тех мест провалялся, ночь была теплая. Проснулся, голова трещит, и полез он на участок к старухе. Я так понимаю, поживиться чем-нибудь задумал, чтобы наскрести на опохмел души. Видит, в одном из окошек шторки раздвинуты. Он заглянул — и чуть не помер, как сам говорит. Сидит старуха за столом в кружевном пеньюарчике, перед ней фарфоровая чашечка с кофе, рюмочка маленькая хрустальная, в рюмочке янтарной жидкости на чуток. Она кофе пьет и к рюмочке прикладывается. Как допила, встала, вытащила откуда-то бутылку «КВ», подумала, налила себе еще полрюмочки, бутылку убрала и, под кофеек, значит, вторую порцию опростала…

— А что потом?

— А ничего. Встала, все со стола прибрала, из пеньюарчика в ватник переоделась, спрятала пеньюарчик и фарфоровые посудинки и вышла из дому старушка-старушкой… А забулдыга деру дал.

— Что же ты мне сразу не доложил?

— Так это же анекдот, чего об анекдотах докладывать. Мне и в голову не пришло, что это может вас заинтересовать. Видно, знавала бабушка лучшие времена. Может даже, из благородных…

— Может быть. Так вот, эта бабушка на вопрос об известных ей местных самогонщиках на тебя показала. При этом явно врала. И, понимаешь, если она унюхала каким-то боком, что ты наш человек и ничего тебе не будет… Послушай, может мне тебя арестовать, на случай, если они тебе ловушку ставят?

— Кто «они»?

— Не буду от тебя скрывать: возможно эта безобидная бабушка, повязана с бандой, о которой уже больше года рассказывают небылицы.

— Навроде шпионки ихней? — Варакин заметно побледнел.

— Точно. Старушка везде пролезет, все услышит, божья тварь. Она ведь у нас в милиции бывала. Вот и думай, не мог ли ты при ней хоть крохотного прокольчика допустить?

— Вряд ли… — Варакин напряженно думал. — Жену поспрошать надо. Не могла ли глупостью обмолвиться, когда белье ей отдавала, Что для женщины с прачкой парой слов перекинуться…

— Поспрошай. Если что, сразу вас всех в холодную. Потом думать будем, под каким соусом вас выпустить, чтобы освобождение не выглядело неестественным. И еще одно. Никто из ее соседей не брал у тебя вчера самогонки?

— Нет, никто.

— Где еще можно сейчас самогонку взять?

— Трудно сказать. Но, если с дальних домов, то они бы, наверное, к Артемовым обратились.

— Проверим. А ты, если что, немедля со мной свяжись.

— Обязательно! — горячо заверил Варакин.

— Да, и как звать того забулдыгу, который эту кофейную сценку в окно наблюдал?

— Вы его знаете отлично. Митрофанов.

— А, нищий пьяница… Да, конечно. Ну, будь здоров.

Высик не спеша направился к зданию милиции. Рассказ Варакина добавил новый штришок к жестокой комедии масок, участником которой он оказался. Старушечий маскарад… Старуха не так проста!

Но и на старуху бывает проруха.

Она опростоволосилась на несвежей простыне, иначе бы вовеки не попала в поле зрения Высика.

Старуха в кружевном пеньюарчике, пьющая кофе с коньяком по утрам… Тем более маловероятно, чтобы она ошибкой выдала несвежую простыню…

И ее цепкий взгляд, и ее вдохновенное вранье про «призрика» — словно она не могла отказать себе в удовольствии поиздеваться втихую над начальником милиции!

Но в итоге-то все в порядке. Волей случая он сцапал ее, и теперь старуха едет в район под надежной охраной. У опера она все выложит — в том числе, за какой куш шла борьба.

Остается Свиридов — но со Свиридовым он справится.

Только бы побыстрее доложить оперу, рассказать о новых обстоятельствах и догадках.

В милиции его ждал сюрприз.

— Товарищ начальник! — доложил потрясенный Илья. — Только что сообщили из райцентра. На машину напали. Берестов и шофер убиты. Старушенция исчезла!

Глава 7

Высик поглядел на часы. Шесть часов вечера. Ну и денек! Чуть больше суток прошло с тех пор, как он вернулся после осмотра места убийства и увидел арестованного Деревянкина, а сколько событий успело грянуть, как все переменилось! Он узнал больше, нем за год. И через два-три часа, желательно не позже, ему нужно быть в Глебово — узнать, какое решение приняли Плюнькина и Акулова… И, может быть, вне зависимости от этого решения поставить засаду возле их дома. Теперь он почти не сомневался, что сегодня ночью к ним пожалуют незваные гости…

Неужели Свиридов не мог предусмотреть подобного развития событий? Если не он, то Плюнькина предусмотреть должна была… Значит ли это, что и у нее есть козырь в рукаве? Сама себя выставляет приманкой? Одна засада на другую? А тут еще и милицейская засада вмешается… Акулова и Плюнькина не представляют себе, с каким умным и беспощадным противником они столкнулись. Высик опять припомнил цепкий взгляд старухи, и ему стало не по себе. Огромный жизненный опыт, колоссальное знание людей, великолепные актерские данные — и все это замешано на чудовищной жестокости…

— Подними мне документы по уничтожению банды Кривого, — отрывисто приказал он Илье.

Тот поспешил исполнить, догадываясь, что начальник прозрел нечто очень важное, не видимое для других.

Убийство двух сотрудников было, конечно, актом мести. Их выбрали не просто так. Именно они, вероятно, убили кого-то особенно дорогого для истинного главаря банды и заслуживали поэтому самой суровой и незамедлительной кары. Старуха-прачка запросто могла изучить расписание дежурств на стене. Да, узнала по расписанию, в какой день эти двое, Блинов и Жигулин, совпадут по графику дежурств и должны будут вместе отправиться на вызов в дальнее село, и к этому дню приурочили телефонный звонок, сделанный Чумовой…

— Мне нужно с полчаса, чтобы кое-какие концы свести с концами, — сказал Высик Илье, принесшему бумаги. — Распорядись тем временем, чтобы, все наши были в готовности номер один.

Илья удалился, не сказав ни слова, а Высик углубился в бумаги.

Банда была крупная, одиннадцать человек. Хорошо, что на месте составили протокол, зафиксировавший ход операции. Бывает, что от этого отмахиваются. Акты опознания… По документам и по памяти легко вспомнить, где кто лежал. С двух сторон логово бандитов охватывал взвод автоматчиков, заказанный Высиком. Высик, Берестов и еще трое его людей перекрывали выходы вот здесь и вот здесь. Значит, вот здесь было место Блинова и Жигулина. Через них пытались прорваться трое бандитов, позднее опознанных как Филин Иван Тимофеевич, Гудков Исай Валентинович и Уклюжный Александр Павлович. С Филиным и Гудковым все было ясно: матерые бандиты, отмотавшие не один срок, прибившиеся к банде в конце войны. Один родом из Кемерова, другой из Николаева. А вот с Уклюжным было поинтересней. До этого он нигде не засвечивался и происхождения был хорошего. Уклюжный и в облаву попал более или менее случайно. Об этом свидетельствовала его одежда: в отличие от других бандитов, он был облачен в хороший костюм, больше подходящий для города, чем для леса или полевых условий, в стильные ботинки на тонкой подошве, которые по утренней росе, весной особенно обильной и всепроникающей, с двух шагов промокли бы насквозь, а они были сухими, так что явно он вместе с бандой не ночевал… Высик припомнил серое заострившееся лицо молодого человека, его застывшие зрачки, смотрящие в небо, недоуменное выражение на этом лице, которое можно было назвать даже породистым… Неподалеку нашли его велосипед. Работал он в Москве, тапером при вокзальном ресторане, через сутки. При обыске на его квартире в райцентре нашли много ценностей и решили, что был если не скупщиком награбленного, то посредником между бандитами и скупщиками, что он получил весточку подъехать за очередной добычей — и угодил в переплет… Проверили, конечно, его связи, некоторое время подежурили в ресторане, задерживая всех, кто его спрашивал. Особенного улова не было. Какой-то дамочке он обещал золотой браслет по сниженной цене, фамильный, как он объяснил, который ему надо срочно продать из-за затруднительных обстоятельств. Дамочке чуть-чуть поразъяснили, что такое незаконные операции с золотом, дамочка чуть-чуть порыдала, на том и все. Было еще два-три похожих случая, но шла все мелкая рыбешка, крупной рыбы не попадалось. Поскольку банда была уничтожена, то пришлось удовольствоваться достигнутым…

Высика тоже вполне удовлетворили тогда полученные ответы. Но сейчас, в свете того, что ему стало известно, в голову пришло другое. Уклюжный прибыл слишком наспех, слишком налегке. И, кстати, ценностей, которые он мог бы забрать, в логове обнаружено не было. Как и денег при нем. Не спешил ли Уклюжный предупредить банду об облаве? Высик припомнил, как лежали Филин и Гудков. По бокам от Уклюжного, чуть наискось. Так вполне могли лежать телохранители, прикрывавшие своего подопечного и пытавшиеся вывести его из окружения. Но сам факт, что из окружения вытаскивали не Кривого, а Уклюжного…

И главное — Высик сидел, сжав виски ладонями, и проклиная себя, на чем свет стоит — Уклюжный был именно таким человеком, который… Портсигар, думал Высик, портсигар! Да, именно такого человека, как Уклюжный, он вполне мог представить себе владельцем этого чертова портсигара с русалкой и витязем! Но тогда, выходит…

Почему портсигар был не при нем? И почему самые свежие отпечатки пальцев на портсигаре, наложившиеся на другие, принадлежали Кривому?

Уклюжный оставил свой портсигар у Кривого, а Кривой…

Оставил там, где Уклюжный мог его забрать.

Но Уклюжный не забрал портсигар, он погиб.

А забрал некто… Истинный глава банды, скажем так, решивший использовать портсигар в своих целях. Забрал аккуратно, через платочек — зная, что на портсигаре пальчики Кривого и что этим портсигаром, при случае, можно будет внести лишнюю сумятицу в умы, представив его еще одним «доказательством», что Кривой жив…

И откуда Уклюжный мог знать об облаве?

Уклюжный, думал теперь Высик, из хлыщей того типа, которые очень легко становятся тайными осведомителями. И порой такие тайные осведомители ведут двойную игру — пользуясь доверием органов, отводят беду от банды, с которой повязаны, благополучно сдавая других преступников… А то и не преступников. «Сигналя» на тех, кто «антисоветским» словцом обмолвился.

За «идейный климат» в районе отвечал Ажгибис. И если Уклюжный стучал не на уголовный элемент, а по поводу идеологических диверсий, вроде возмущения в длиннющей хлебной очереди (нет, не в хлебной очереди, поправил себя Высик, такие, как Уклюжный, в очередях не стоят, он мог капать про безыдейные пьяные разговоры в ресторанах и веселых компаниях), то он, получается, связан напрямую с Ажгибисом.

И Ажгибис, конечно, промолчал, что Уклюжный был его сексотом. Еще бы! Если бы узнали, что твой сексот работал на банду, то несладко пришлось бы!

Но утечка сведений продолжалась и после смерти Уклюжного!

И именно Ажгибису опер поручил встретить Берестова и принять от него старуху!

Высик вскочил и заходил по комнате.

— Портсигар, портсигар, портсигар… — бормотал он.

Кажется, он начинал понимать, что происходило и как этот портсигар путешествовал.

Но не хватало нескольких важных звеньев.

Немного успокоившись, Высик вернулся к столу, перевернул следующую страницу дела…

— …Твою мать!.. — сказал он, едва увидев эту страницу.

Родственниками Уклюжного особенно не интересовались. Но, надо понимать, у него были какие-то родственники. Тело его забрали под расписку для захоронения по всем правилам.

Заявление с просьбой о выдаче тела и расписка были от имени Чумовой Ольги Павловны!

Она писала, что Уклюжный — ее брат по отцу, и она хотя всегда осуждала образ жизни единокровного брата, но, как родственница не может отказать ему в достойном погребении.

Скорей всего, Чумова была подставной фигурой — кто-то использовал факт совпадения отчеств и уговорил Чумову забрать тело, сам оставаясь в тени. К этому моменту отнеслись чисто формально, без должной проверки данных: кто мог подозревать, что здесь таится подвох и что отсюда можно потянуть перспективную ниточку?

Про отца Уклюжного было известно, что он еще до революции был крупным инженером и участвовал в деятельности земства. Умер он в двадцать втором году… Что ж, у всякого возможен роман на стороне, и по возрасту Чумова вполне могла быть его дочерью. Приблизительно так рассудили тогда. И вообще, зачем кому-то врать в таком деле?

Высик растерянно и изумленно созерцал документы. Как же от него ускользнуло — то ли вообще мимо прошло, то ли промелькнуло мимолетно и забылось — что именно Чумова хлопотала о захоронении мертвого бандита? Они слишком сосредоточились тогда на Куденко и даже не удосужились заглянуть в это досье! Проморгали важнейший ключик, за которым только руку в карман опусти!

И роль Куденко предстает теперь в совершенно ином свете… Да, теперь можно не сомневаться, что Куденко — человек Свиридова. И действовал по заданию Свиридова.

Остается этот невнятный двойник Кривого — но и тут у Высика начинали брезжить кой-какие догадки.

— Одного из людей ко мне! — распорядился он, выглянув из комнаты.

Явившемуся милиционеру Высик сказал:

— Дуй в местный загс и узнай, где захоронен Уклюжный Александр Павлович. Похоронить его должны были… — Высик сверился с заявлением и распиской, — между восьмым и десятым мая прошлого года. Бегом на его могилу и погляди, в каком она состоянии. На обратном пути опять в загс. Пусть подготовят справку по родителям Уклюжного, по его семье. Были ли у его родителей дети от других браков. И вообще, всю информацию, какую смогут собрать. Я в больницу прогуляюсь, узнать результаты вскрытия, там меня и ищи.

— Слушаюсь!

Милиционер отправился исполнять приказ, а Высик, накинув шинель, пошел в больницу, оставив Илью за старшего.

Но прежде он завернул к рыночку.

Митрофанов, местный алкоголик, был там: ошивался позади прилавков под навесами, где были свалены разбитые ящик» и прочий мусор, — всегда готовый за несколько копеек перенести мешок картошки, откатить пустую бочку и даже подтянуть у бочки разошедшийся обруч или выполнить другую простую работу, лишь бы набралось на стакан в ларьке.

На первый стакан, а то и два, он сегодня заработать успел судя по тому, что его движения (а он, сидя на перевернутом ящике, разбирал для одной из торговок картошку по двум другим ящикам: мелкую в один, крупную в другой, гнилье в сторону) были замедленными и не очень уверенными. И в глазах было хмельное безразличие — которое, впрочем, испарилось, едва он увидел, кто пожаловал по его душу.

Высик стоял над ним, а Митрофанов с испугом глазел на Высика.

— Пошли! — сказал Высик.

Митрофанов встал и, ни слова не говоря, поплелся за начальником милиции.

— Слушай, ты! — резко обратился к нему Высик, когда они ушли с площади и свернули на улицу, ведущую к больнице. — Ты запомнил тайник, куда эта старуха прятала кофе, коньяк и прочие причиндалы?

— Ну… место приблизительно видел, — промямлил Митрофанов, сразу понявший, о чем речь. — А тайник там или нет, я не знаю.

— Не важно! Приблизительное место указать можешь?

— Да. И даже точно могу.

— Вот и хорошо! В тайнике, значит, кофе, коньяк, пеньюарчик?

— Там еще книга была… — торопливо сообщил Митрофанов.

— Какая книга?

— Обыкновенная, вроде бухгалтерской. Большая такая тетрадь… Старуха в ней что-то считала, пока кофе пила, а потом убрала вместе с остальным… Видно, не хочет, чтобы люди знали, сколько она на своей стирке зарабатывает и на что тратит деньги.

— Вот оно как… — протянул Высик. Больше он всю дорогу ничего не говорил. Лишь когда они подошли к больнице, распорядился: — Подожди меня здесь, ясно? И не вздумай удрать!

— Угу, — сказал Митрофанов.

Высик сразу же прошел в жилой флигелек врача, рассудив, что поискать его в основном корпусе всегда успеет.

Врач был у себя, делал какие-то записи.

— Легки на помине! — приветствовал он Высика. — Как раз для вас отчет составляю.

— Есть что-нибудь интересное?

— Кое-что имеется. Деревянкина перед тем, как удушить, усыпили. В его самогонку был добавлен морфий. Думаю, анализ содержимого бутылки даст более точный результат, но…

— Подождите, подождите! — Высик застыл, сосредоточившись на своем, отрешившись от внешнего мира. Мысли вихрем проносились в его голове, и он с трудом справлялся с лихорадкой ярости и азарта, мешавшей ему думать.

— Морфий, говорите, — сказал он минуты через две совершенно спокойным голосом. — Вот что. Я буду задавать вам вопросы, а вы напрягитесь и постарайтесь на них отвечать. Вопрос первый. Насколько я помню, морфий используется в онкологии как сильное обезболивающее и находится на строгом учете?

— Да, и не только в онкологии. Во время войны…

— К этому мы и подходим. Меня интересуют трое из убитых. Вегин с Ярмиловым, и, этот, бригадир Семеныч, то бишь, Глеб Семенович Ишкин. Все трое прошли через тяжелые ранения или контузию Могли ли они получать морфий — в полевом госпитале, скажем, или в тылу?

— Да, я помню анамнезы всех троих — в свое время тщательно их изучал, по вашей просьбе. Отметил как побочное обстоятельство, что все трое одно время получали морфий в качестве обезболивающего. Но дозировка была ограниченной, и введение морфия прекратилось давно, в конце войны, года за полтора до смерти. У нас они морфия не получали.

Высик припомнил слова любовницы бригадира: «То ненасытный как зверь, то еле ноги волочил… Не пил… Говорил, плохо действует». Он спросил:

— Насколько помню, к морфию может выработаться наркотическая тяга. Могут ли быть при этом резкие перепады в физическом и психическом состоянии? И как насчет спиртного?

— Да, — кивнул врач. — У морфия, как у всех сильнодействующих наркотических средств, есть обратная сторона. Человек, получающий его как обезболивающее, может к нему пристраститься. При этом могут быть резкие перепады, в зависимости от того, получил он свою дозу или нет. Период прилива энергии, достаточно кратковременный, сменяется периодами депрессии. Что до спиртного, то при употреблении морфия спиртное нежелательно, даже противопоказано… Сразу скажу, что нам известны случаи, когда раненого или больного «забирал» морфий, и он стремился достать его всеми правдами и неправдами, когда больничный курс прекращался.

Да, подумал Высик, всеми правдами и неправдами… Он опять живо увидел Марию Плюнькину, в белом халате, со шприцом в руке, между больничных коек, услышал жаркий шепот кого-то из раненых: «Сестрица, не могу, еще хоть один укольчик, что тебе стоит…» — «Не положено, на тебя уже не выписано», — отвечает она. «Ну, найди, укради, у вас ведь можно смухлевать, не могу больше, сестрица, за мной не постоит…» Один раз повторяется такая ситуация, другой, третий, а потом Марию осеняет… Или осеняет Свиридова, лежащего в госпиталей многое видящего изнутри? Нет, осеняет Марию, Свиридов бы не додумался…

Высик почему-то упорно отказывал Свиридову в праве додуматься до чего-то самому, без помощи Марии. Безо всяких оснований, ведь он Свиридова совершенно не знал. Впрочем, одно то, как глупо отправил Свиридов Деревянкина со срочным сообщением к Марии — со срочным сообщением, которое ехало два месяца! — делало вывод Высика вполне оправданным.

Нет, подумал он, основания есть, и слово «почему-то» здесь не подходит. Женский ум, женская интрига… Женщина, которая угадывает готовность любимого пойти на любое преступление, лишь бы жить хорошо — и, ради любимого, составляет умный план преступления…

Взять на заметку всех, кто готов платить за незаконные дозы морфия, создать клиентуру… В неразберихе войны и первых послевоенных месяцев доставать морфий было легко. Потом возникли трудности — а клиентура ведь требует, дело поставлено на поток, его не остановишь. Начинают приглядываться к онкологическим центрам, зная, что там морфий имеется всегда. Но он там на строгом учете, поэтому «с онкологией плохо»…

Хорошая идея, витающая в воздухе, никогда не посещает одну-единственную голову. Старуха, с ее проницательностью и хваткой, не могла не обратить внимания на тот же самый источник дохода. Стирая белье для больниц, она повидала немало раненых, в том числе и тех, кто в силу индивидуальных особенностей организма превратился в наркомана после одной-двух доз.

И кого-то навела на мысль поставить дело на широкую основу… Кого?

Ладно, думал Высик, будем пока условно обозначать эти две группировки «банда Свиридова» и «банда старухи» — она же «банда призрака».

В числе клиентов «банды старухи» были Вегин, Ярмилов и бригадир Ишкин. В какой-то момент им стало нечем платить, и они принялись угрожать, что выдадут всех властям, если им не будут отпускать в долг.

В целом борьба между бандами шла за сферы влияния — за то, кто в том или ином районе будет монопольно продавать морфий остро в нем нуждающимся…

Распоротые мешки с сахаром в подсобке Ниловой… Есть ли в Харькове фармацевтические заводы или другие крупные источники морфия? Если люди Косовановой в поисках морфия сунулись в Харьков — в освоенную вотчину Свиридова, где за всей утечкой морфия на сторону надзирают его головорезы…

Картина становилась все ясней.

— А у вас в больнице есть морфий? — спросил Высик. Все эти мысли промелькнули у него в голове за долю секунды, так что врач, наверное, и не заметил паузы.

— Есть немного.

— Убитый вчера бухгалтер — он не мог с ним мухлевать? Или, наоборот, заметить несоответствие между тем, что оплачено, тем, что израсходовано по документам, и тем, что действительно имеется в наличии?

— Вы хотите сказать… Но в принципе такое возможно. То есть, практически единственным человеком, который мог бы обратить внимание на несоответствие, был он. К сожалению, все нужные документы исчезли, я проверил. Они и впрямь были в похищенном портфеле…

— То-то и оно! А нельзя что-то проверить по тем документам, которые сохранились? Дело вырисовывается…

— Да, я понимаю. Постараюсь. — Врач понял более чем, судя по его изменившемуся лицу и сразу подсевшему и посуровевшему голосу. — Может, что-нибудь и найду.

— Отлично! Если что выясните, сразу меня отыщите. Впрочем…

— Что?

— По-моему, можете особо и не усердствовать. Я и так знаю ответ.

Врач пристально поглядел на Высика.

— Что-то стряслось? Я имею в виду, кроме того, что мы нарвались на банду, промышляющую наркотиками. Я, как и вы, готов считать это доказанным, по логике событий. Знаете, что…

Врач подошел к шкафчику, отпер его и, достав спирт, стал разводить его водой.

— Вы прямо мои мысли читаете, — усмехнулся Высик.

— Так сколько же знакомы… — усмехнулся в ответ врач.

— Да, знакомы… Игорь Алексеевич, просьба у меня к вам. Надеюсь, что ничего опасного в ней нет, но… Но если вам покажется, что на этом можно погореть, то лучше откажитесь, я в обиде не буду.

— Что за просьба?

— Митрофанов, местный алкоголик, сидит во дворе. Я хочу, чтобы вы вместе с ним прогулялись в один дом. Вот ключи от дома. — Высик выложил ключи на стол. — Митрофанов покажет вам тайник, в котором спрятаны… да, довольно весомые улики. Прежде всего, меня интересует бухгалтерская книга, вроде гроссбуха. Если я проведу обыск официальным порядком, то должен буду эти улики приобщить к делу, а приобщать их мне пока не хочется… Никто не должен знать, что мы их забрали. Вбить в башку Митрофанову, чтобы он молчал, под страхом смерти, я уж сумею!

— Выпьем сначала, — сказал врач. Они выпили, и врач сказал: — Вот так-то лучше. А то, я гляжу, вы не на шутку разнервничались. Боитесь, если все всплывет и привлекут за сокрытие улик, мне, с моей биографией, не выкрутиться? Пустяки. Сделаю я то, о чем вы просите. Вот только…

— Да?

— Хотелось бы поподробней и пообъемней знать, что происходит. Ведь если я рискую, то стоит понимать, из-за чего. Хотя бы любопытства ради.

Высик перевел дух.

— Я и сам собирался вам рассказать, потому что… Короче, слушайте.

И Высик стал рассказывать о событиях последнего времени и о том, как они могут быть связаны с событиями годовой давности.

— То, что Акулова с довоенных времен работает колхозным счетоводом, — говорил Высик, — меня больше всего укрепило в догадке, что она сотрудничает с органами. Если бы она была просто счетоводом, то давным-давно уже сидела бы — и, возможно, не по первому разу. Такая жизнь у них. Проставишь по ведомостям все как есть — сгноят, что показатели плохие, что реально ее плохая отчетность является диверсией против политики партии на укрепление сельского хозяйства. Начнешь приписывать нормы выработки и прочее — будут хвалить, но приписок в конце концов накопится столько, что концы с концами не сведешь. И опять-таки упекут за вредительство, за дутые цифры. Счетовод — тот стрелочник, на которого можно любые списать промахи, чтобы все остальное было чистенько.

Сколько у нас счетоводов по колхозам сменилось? А Акулова как сидела, так и сидит. Несмотря на темную историю с мужем, погибшим, когда его вот-вот схватили бы за руку на подделке ревизионных документов. Несмотря на многое. Значит, она органам нужна, раз ее не трогают. Отсюда очень несложно догадаться, что она — очень ценный тайный осведомитель. Да и держится она с таким гонором, что не подступись… Воображая, будто ее всегда прикроют и покроют…

— По большому счету, это не доказательства, — возразил врач. — Мало ли что в жизни бывает?

— Согласен, по следственной нормальной логике — не доказательства, — сказал Высик. — А по логике жизни, по логике того, что вокруг происходит — для меня это главное доказательство, почище любых других примет в ее поведении, которые вы назвали бы доказательствами более достоверными… И ведь прав был я, так? И о чем, выходит, толковать?

— Правы, — согласился врач.

А Высика понесло. Видно, хотелось ему выговориться, а до сих пор было не перед кем.

— Я вам и больше расскажу. Я расскажу, что произошло перед войной. В тот момент, когда Берестов привез из Москвы то, что ему удалось накопать, для меня все разложилось, как на блюдечке. Свиридов и Прохоров — то бишь, Сенька Кривой — боролись за верховенство. У Свиридова и силы побольше, и обаятелен он, как цыган, но за Сенькой Кривым скрывается кто-то очень умный. А Сенька, получается так, выставочная фигура. И этот кто-то очень умный повязан, к тому же, с Ниловой. Растрата у Ниловой возникла не от того, что ее Свиридов шантажировал. Растрата возникла, потому что она уже спуталась с лихими людьми, которых Сенька + или тот кукловод, который управлял Сенькой — сколачивал в банду. А тут — ревизия. Акуловой и Плюнькиной это очень на руку, потому что они уже сделали ставку на Свиридова и давно подумывала как лишить Кривого одной из самых богатых его кормушек. Чем больше деньги к нему текут, тем он опасней. Акулова мужа в ревизионную комиссию и пристроила. Видно, тогда уже положив себе от него избавиться. Чуяла, что он не жилец, и вместе с ним потонуть не хотела. И это неправда, что он ей документов не показывал, как она в своем доносе написала. Показывал, советовался — и это она внушила ему, чтобы он подмахивал их, не глядя. И прятала их потом, копя компромат и на него, и на Нилову. На этом бы ей и успокоиться, но Нилова почуяла неладное, и тут уж Акулову подвела жадность… Да еще, я так понимаю, Акулов начал догадываться о грязной игре — что он между женой и Ниловой как между двух паучьих запутался, и неизвестно, которая съест, — и вздумал взбрыкнуть. Сказал Ниловой, что больше ее покрывать не будет, что пойдет с докладом, куда следует, — и жене своей тоже многое высказал… И тогда Нилова обращается к Свиридову, который, как родственник, вхож в дом Акуловых — не возьмется ли он как-нибудь хитро убрать Акулова? Очень хорошие деньги сулит. Свиридов, надо думать, посоветовался и с Верой Акуловой, и, прежде всего, с Марией Плюнькиной — их мнению он уже привык доверять, зная, что хитрые бабы плохого не подскажут. И решили они втроем: почему бы с Ниловой деньжат не содрать перед тем, как ее посадить? Заодно и Акулов никогда и никому уже не вякнет, что это жена уговорила его подписывать черт-те что, предстанет кругом виноватеньким, а на Веру Акулову не упадет даже тень подозрения. И вот Акулов гибнет, Свиридов ждет деньги за выполненную работу, а Нилова возьми и обратись в компетентные органы: мол, Свиридов у нее деньги вымогает, отсюда и недостача набежала, а она боялась признаться, пока совсем не приперло. И Свиридова берут в момент получения денег. Что ему делать? За вымогательство срок меньший, чем за наемное убийство. Значит, ему выгодней взять на себя вымогательство и промолчать, что Нилова его подставила. Тем более и Акулову с Марией выдать придется… В итоге Нилова убивает нескольких зайцев разом. И выходит обеленной, потому что списывает на Свиридова всю образовавшуюся недостачу, а ему остается только соглашаться: да, и раньше деньги от нее получал, но прогулял все. И Свиридов убран с пути Сеньки Кривого. Теперь у его банды нет соперников в округе. Здорово Марию с ее теткой одурачили. Представляю себе, как они локти себе кусали! А Нилову ведь при возникшем раскладе и пальцем не тронешь. Осталось им только ждать своего часа. Что они его дождались — это другое дело… Главное, хитрый и ловкий план. Слишком умный, чтобы Нилова сама до него додумалась. Вот я и спрашиваю: кто ее надоумил? Кто он — тот, который до сих пор является нашим главным противником, тот, на кого работал Кривой, а теперь работают другие?

Высик раздраженно заходил по комнате.

— Эк вас разобрало, — сказал Игорь Алексеевич, приготовляя еще по одной порции разведенного спирта.

— Разберет тут… — проворчал Высик.

Образ мертвого Берестова неотступно преследовал Высика: он очень живо видел своего помощника застреленным, одновременно сохраняя глупое неверие в его смерть, так как увидеть труп воочию ему пока не довелось. От яркости этого воображаемого образа, покачивавшегося на холодных волнах неверия в случившееся, в Высике все больше закипала лютая ярость. И чем больше она его забирала, тем четче работала голова: отрезвляющая ярость, стимулирующая работу мозга.

Он принял от врача мензурку, они чокнулись, выпили. А врач разглядывал Высика с новым вниманием.

— Что-то отчаянное вы задумали, — сказал он. — И сами не знаете, трезвый расчет ведет вас или…

— Что — «или»? — Высик заметно ощетинился.

Врач произнес несколько фраз по-французски. По тому, что эти фразы были пронизаны жестким ритмом и на слух улавливались рифмы, Высик догадался, что Голощеков продекламировал какие-то стихи.

— Вы думаете, я хоть что-то понял? — спросил он.

— Это Бодлер, — сообщил врач.

— Ну и что с того?

— Да, конечно, — врач размышлял. — Мне недавно новый перевод этих строк попался, очень неплохой…

Тот бросает свой дом, чтоб укрыться в туманах,

Тот бежит от проклятой отчизны, а тот

От жестокой Цирцеи, от запахов пряных,

Заблудившийся в женских глазах звездочет.

Чтоб животным не стать на прельстительном ложе,

Он спешит небеса и пространства встречать,

Зной и холод оттиснутся бронзой на коже

И сотрут поцелуев постыдных печать…

— Так и вы свое собственное бегство замышляете, разве нет? — подытожил врач.

Высик остановился перед ним.

— По-вашему, я втрескался в эту… Плюнькину?

— Во всяком случае, вы готовы рискнуть жизнью, чтобы за уши вытащить ее из беды, — мягко проговорил врач.

— Вовсе не поэтому я готов рискнуть жизнью! — огрызнулся Высик. — Я хочу наказать убийц! И разгромить все эти банды торговцев морфием! Под корень их выжечь, понимаете? И я этого добьюсь — так или иначе!

— «Иначе» — это как? — осведомился врач. — Если вы погибнете, то я должен буду передать гроссбух, который для вас так важен, в органы? Причем не в районные, а в вышестоящие инстанции — вы боитесь что в районе гроссбух могут и уничтожить, потому что в нем имеется что-то страшное для районных чинов? Поэтому и не хотите официально присоединять гроссбух к делу — чтобы у вас его начальство не забрало «для ознакомления» да не уничтожило, обставив пропажу гроссбуха так, что за руку не схватишь? Ваша просьба, получается — это как бы завещание на случай вашей смерти. Верно?

— Может, верно, а может, и нет, — сказал Высик. — Очень у вас богатое воображение…

— Мы уже говорили, что за полтора года хорошо научились друг друга понимать.

Высик поглядел на часы.

— Пора. И Митрофанов, небось, изнемог… А насчет женщин, это вы по делу процитировали. Цирцеи, или как их там. Ведьмы, настоящие ведьмы! И при том ведьмы, медом намазанные. Чуть зазевался — и прилип к ним. А? Но я-то не зазеваюсь!

Врач только пожал плечами и стал надевать пальто.

Они выходили, когда Высик спросил:

— Скажите… А вот вы от чего могли бы бежать? От «проклятой отчизны»?

— Не провоцируйте, — сказал врач.

— И все-таки? — настаивал Высик.

— По-моему, на эту тему еще Лермонтов высказался. — Врач пропустил Высика вперед и запер входную дверь.

— То есть?

— «Прощай, немытая Россия», — напомнил врач.

— Так то же «страна рабов, страна господ», — заспорил Высик. — А у нас ни рабов, ни господ больше нету.

Врач ничего не ответил, и Высик подошел к покорно ждавшему во дворе Митрофанову.

— Пойдешь с Игорем Алексеевичем в этот дом, покажешь, где видел тайник. И никому — ни слова! Проболтаешься — посажу, а в тюрьме выпивки не будет!

— Все понял, все понял, начальник, — закивал Митрофанов.

— Значит, если утром я не… В общем, будете знать, что делать, — сказал Высик врачу и, резко повернувшись, пошел прочь, не оглядываясь и не попрощавшись.

На пути к отделению милиции его перехватил милиционер, которого Высик посылал в загс и на кладбище.

— Ну, что? — спросил Высик у милиционера.

— Могила как могила. Очень ухоженная. Получше большинства других. Такое впечатление, что ее чуть ли не каждый день прибирают и с цветочками возятся.

— Так я и думал. А насчет родословной покойного?

— Отец — Уклюжный Павел Прохорович. Единственный сын, других детей не зафиксировано, ни в браке, ни на стороне. Мать — Уклюжная Полина Александровна, урожденная Анастасьева. Судя по датам ее смерти и рождения сына, умерла из-за тяжелых родов, послеродовая горячка, наверное, или что-нибудь подобное. Больше они, за неимением времени, ничего не накопали. Хорошо еще, что и эти данные сохранились, ведь столько лет прошло.

— Пока что данных достаточно. Иди, передохни. Сегодня всех ждет трудная ночь…

Время близилось к восьми, уже темнело. Высик завернул в отделение милиции, отдал кое-какие распоряжения и поднялся к себе в кабинет. Сняв трубку с телефонного аппарата, он позвонил.

— Почему так долго молчал? — накинулся на него опер. — Дела серьезней некуда, мать твою, а ты только сейчас изволил…

— Навещал Акулову, — коротко доложил Высик. — Потом разбирался с последними событиями, чтобы не с пустыми руками вам звонить.

— Выходит, есть, чем порадовать?

— Смотря что под этим словом понимать. — Высик пробурчал это подчеркнуто хмуро, чтобы он, опер, ощутил, как Высик переживает то, о чем ему предстоит доложить. — Если радоваться уликам, то их навалом. А вот куда они ведут…

— Выкладывай, не томи.

— Насчет Акуловой я, похоже, ошибался. Она чиста.

— Но ведь она не доложила…

— Она не доложила о трех постояльцах, хотя и догадалась, что это они убили Нилову, потому что подозревала, что в органах есть агент бандитов, и если этот агент хоть краешком глаза увидит ее донесение…

— Чушь какая! Ты хочешь сказать, она оказалась права?

— Да. — Высик заговорил медленно и раздельно, — Я теперь знаю, чем занималась банда. Они выискивали людей, за годы войны пристрастившихся к морфию — либо из-за чрезмерных доз в госпиталях или по слабости организма, для которого одной-двух доз этого сильного обезболивающего оказывалось достаточно, чтобы стать наркоманом, — и предлагали им свои услуги. Убирали либо конкурентов, либо неисправных должников, либо по личным мотивам. Не удивлюсь, если они к тому же расширяли свою клиентуру, приучая к наркотику молодежь и нестойкий элемент. Так они поймали на удочку одного из ваших сотрудников.

— Кто это?

— Ажгибис.

— Не может быть!

— К сожалению, может. Данных предостаточно. Я думаю, если вы напряжетесь, то припомните, что именно Ажгибис уговаривал вас прикрыть то или иное дело, что именно он убедил вас навесить убийства на Егорова, именно он внушил вам, что надо дать мне выволочку, потому что я делаю из мухи слона, гоняясь за несуществующей крупной бандой… Да вы сами можете легко проверить. Поручите ему какую-нибудь работу, для которой надо закатать рукава — что-то починить, печку вашу быстренько прочистить, — и вы обратите внимание, на что прежде не обращали: на следы уколов на его локтевых суставах…

— Я его немедленно арестую!

— Ни в коем случае. Его ареста не скроешь, пойдет шум, а бандиты очень хитры и наблюдательны. Это может их спугнуть, и они от нас ускользнут. Я предлагаю вывести его из игры, но другим способом: назначьте Ажгибиса главой засады в доме старухи.

— Но ведь тогда он отпустит ее, если поймает!

— Он ее не поймает. Старуха в дом не сунется. А мы разом убьем двух зайцев. Во-первых, он всю ночь просидит на отшибе, не мешая нам. Утром мы его аккуратненько заметем. Во-вторых, собьем с толку бандитов. Ведь они решат, что нам многое неизвестно, раз мы продолжаем ему доверять. Засаду надо будет поставить в другом месте.

— Где?

— На кладбище, возле могилы некоего Уклюжного. Ее легко опознать, она одна из самых ухоженных, вся в цветочках… Все старуха заботилась, почти ежедневно втихую прибирала. Я потом объясню, почему он ей так был дорог. Перед тем как исчезнуть, она сегодня ночью обязательно постарается побывать на могиле в последний раз. Невзирая на опасность. К тому же, по ее мнению, опасности нет, она не знает, что нам известно о связи между ней и Уклюжным.

— Немедленно отправлю туда наших людей.

— Только сперва отправьте Ажгибиса, чтобы он не увидел, как вы посылаете вторую засаду. И, кстати, можете поставить ему еще одну маленькую ловушечку, чтобы до конца убедиться в его предательстве. Просто скажите, что он должен засесть в доме у этой старухи, Прасковьи Ивановны Косовановой. Он наверняка растерялся и помчится туда на всех парах, не спросив у вас точного адреса. А ведь этот точный адрес он, по идее, знать никак не может…

— Ты прав. Сейчас немедленно отдам все распоряжения. Сам что думаешь делать?

— Отправлюсь к Акуловой, прикрыть ее и Плюнькину.

— Да, кстати, что насчет этой Плюнькиной?

— Подруга главаря банды, некоего Алексея Свиридова, тоже выходца из наших краев. Это его люди убили Нилову. И потом сами были убиты.

— За что они ее?

— Через Нилову была организована доставка морфия из Харькова, вотчины Свиридова, в мешках с сахаром. Его люди проследили маршрут.

— Значит, эту Плюнькину тоже можно брать?

— Можно, но не стоит. Она готова сотрудничать с нами. Пусть поможет нам заманить Свиридова в ловушку. Я вам так скажу: она девка умная, и, что бы ни было у нее в прошлом, нам намного выгодней завербовать ее покрепче, чем выкидывать ценный кадр. Это не значит, что ее не стоит отправлять в лагеря. Но если отправлять, то, — и Высик подчеркнул интонацией последние слова, — как нашу помощницу.

— Ах ты, хитрый лис! — Опер, несмотря на то, что на душе у него было пасмурно, коротко рассмеялся. — Ладно, действуй, как считаешь нужным. А о старухе и прочих мы позаботимся.

— Да, и еще одно. Вторую засаду отправьте без шума — может, даже поодиночке, или задами — вдруг бандиты следят откуда-нибудь за вашим зданием. И сделают свои выгоды. С них станется. Дерзость у них, я вам доложу, ошеломляющая, не занимать.

— Да, лишние предосторожности не помешают, — согласился опер. — Когда опять выйдешь на связь?

— Как дело пойдет. Может, ближе к ночи, а может, только утром.

— Тогда ни пуха ни пера!

— К черту!.. Вам также!

Глава 8

— Все спокойно, за время вашего отсутствия никаких происшествий, — доложил Матвеев, когда Высик вошел в избу Акуловой.

— Хорошо, ступай. Двигайся к нам, в распоряжение Ильи…

Когда Матвеев ушел, Высик повернулся к Акуловой.

— Ну, Вера, с тебя причитается. Отмазал я тебя.

— Как вам это удалось?

— Подтвердилась твоя догадка, что бандиты запустили в органы своего человека. А значит, ты была права, что не отправила донесение о трех постояльцах. Иначе бы ты засветилась, и… — Высик выразительно чиркнул ребром ладони по горлу.

— Кто это был? — спросила Мария.

— Сами подумайте. Кто прошел войну, был ранен, превратился в морфиниста из-за передозировки… Скрыв свой порок, поступил в органы…

— Все равно не догадываюсь, — сказала Акулова.

— Ну, и не надо! — почти весело откинулся Высик. — У нас и без того проблем полно. По-моему, нас ждет забавная ночка!

Мария ответила ему пристальным взглядом.

— Только не надо этого шутовства с подковыркой, — сказала она. — Раз ты знаешь про морфий — значит, ты знаешь почти все. Кто главарь?

— Ни за что не догадаетесь! Но сперва у меня один вопросик, ясность хочу внести. Не пересекалась ли ты до войны с неким Уклюжным, Александром Павловичем?

— Пересекалась, положим. Но погоди… Ведь Уклюжный мертв…

. — Он-то мертв. А вот Ажгибис жив. И жива Прасковья Ивановна Косованова, знаете такую? Старуха-прачка…

— Да кто ж ее не знает, — отозвалась Акулова. — Она и по нашей деревне работу искала…

— И для Ниловой она стирала… — ввернул Высик, полувопросительным тоном.

— Кажется, да. А какое это имеет значение?

— Большое значение имеет, — почти весело отозвался Высик.

— Хочешь сказать, она была шпионкой и наводчицей? — догадалась Мария.

Высик выразительно пожал плечами.

— Ажгибис… — задумчиво процедила Акулова. — Да, верно. Мне следовало самой сообразить.

— Но получается, — по лицу Марии промелькнула злая тень, — что Ажгибис знает, где ты находишься?

— Да, — коротко согласился Высик. — И знает, что самые вредоносные для их банды люди — я и ты — собраны под одной крышей, так что с нами можно покончить одним ударом, не распыляя сил.

— Ты специально это сделал, — обвинила его Мария.

Высик пожал плечами.

— Ты надеешься, что мы оповестим Свиридова, и он вылезет из своего укрытия, чтобы нас спасти. Положим, он нас спасет. Но ведь тебя он после этого все равно убьет, — предупредила она.

— Что будет после, это мы посмотрим, — хмыкнул Высик. — А пока что у вас нет особого выбора. Неизвестно, устою ли я в одиночку против нескольких вооруженных людей. И, потом, я предоставляю вам превосходный шанс покончить с вашими врагами. Обескровить их — и подмять под себя округу. Право, не знаю, как можно такой шанс упускать.

— До чего ты хитрая бестия…

— Не хитрей твоего, — с любезной улыбочкой парировал Высик.

— Надо оповестить наших, — сказала Мария. — Выбора и впрямь нет. Теперь, когда мы знаем, кто за всем стоит, можно… — Она хмуро поглядела на Высика, оборвав фразу.

— Не меньше трех часов уйдет, — заметила Акулова.

— Ты доберешься до них?

— Постараюсь.

Мария опять повернулась к Высику.

— Ты и в самом деле один? Засаду за собой не привел? Что-то ты больно искренний и смелый.

Высик вскинул руки.

— Каков есть.

Акулова закуталась в теплый платок.

— Ну, с Богом!

Мария вышла ее проводить. Вернувшись, она уселась напротив Высика.

— Ты куришь? — спросила она.

Высик предложил ей папиросу и закурил сам.

— Будем ждать, — спокойно проговорил он, внешне совсем расслабясь.

— Будем ждать неизвестно чего… Я только не пойму, зачем ты так рискуешь. Да и еще нас втягиваешь.

— Я совсем не рискую, — возразил Высик. — Наоборот, я страхуюсь. И тебя заодно страхую. Странно, что ты этого не понимаешь. Вот, ты сама упомянула, что старуха узнает, где я, от Ажгибиса. А откуда про это узнает Ажгибис?

— От начальника.

— Почему опер расскажет ему, где я нахожусь?

— Чтобы обосновать, почему Ажгибис, а не ты, должен сидеть в засаде у старухи. Чтобы все получалось совсем правдоподобно.

— Так, да не так. — Высик покачал головой, почти повторяя жест покойного Берестова. — Правда, но не вся. Опер и не сможет не рассказать, чтобы соблюсти правдоподобие, и не захочет умолчать — потому что я для него опасен. Сама сообрази. Ажгибис, как ни крути, — его прокол. Этот прокол разоблачил я. Значит, когда наступит время предоставлять отчет в верха, вполне возможен вариант, что, исходя из моих показаний, самого опера привлекут. За утерю бдительности, которая объективно вылилась в потакание бандитам. За это можно не только должность потерять, но и свободу, а то и жизнь. Теперь представим себе: меня нет, а опер подает доклад в безопасном и выгодном для себя свете. Заявит, что это он разоблачил Ажгибиса, — и как жаль, что я героически погиб в неравной схватке с бандитами, и мои убийцы заслуживают самой суровой кары… Улавливаешь? Куда бы я ни пошел, он бы меня подставил, сообщив Ажгибису о всех моих передвижениях. Соврать ему, что я пошел в одно место, а самому пойти в другое, нельзя. Это поставить под угрозу всю операцию. И получается, что нет мне нигде защиты, и единственные, кто могут меня прикрыть — добры молодцы Свиридова. А для этого мне надо быть рядом с тобой, быть связанным с тобой одной веревочкой. Из нас с тобой получается великолепная двойная наживка, на которую наши враги не могут не клюнуть. Но одновременно это будет хоть каким-то обеспечением нашей безопасности. По ряду причин.

— Они ведь и с тобой расправятся, расправившись с теми, кто придет нас убить.

— Разве я сказал, будто надеюсь, что они расправятся с теми, кто придет нас убить? Ты невнимательно слушала. Я сказал, что они нас прикроют. А как — это уже другое дело. Ты что, не понимаешь, что и без твоих подсказок старуха переиграет Свиридова?

Мария побледнела.

— Погоди… Ты хочешь сказать, тетка, — видно, она привыкла называть так Акулову, — может и не добраться до наших?

— Может и не добраться. Дом, скорее всего, под наблюдением. Но доберется она или нет, это в принципе дела не меняет. Им в любом случае придется отвлечься на разборку с людьми Свиридова. Это не меньше трех часов, как я понял. Значит, я бы посчитал, и все пять получатся. Вот уже выигрыш во времени. А нам главное — уцелеть до утра. Если суждено мне пасть от бандитской руки, исполняя свой долг, — то до исхода ночи. Утром, когда с обеими бандами будет покончено — частично они сами перебьют друг друга, а частично их повяжут, — от меня уже нельзя будет избавиться. И оперу скрепя сердце придется принять, что я жив и что его судьба во многом зависит от моих показаний. Я думаю, мы с ним договоримся. Зачем мне с ним воевать? Я его, конечно, могу потопить, но ведь и самому потонуть при этом можно.

— Выходит… — Мария была вся напряжена. — Выходит, ты стравил всех, чтобы самому уйти целехоньким?

— Где-то так. Хотя это не значит, что нам не придется вступать в бой. И не забывай, я не только о себе пекусь. О тебе тоже.

— Ты меня использовал. Устроил так, что Свиридов теперь вылезет из тайника и попадется — или милиции, или нашим врагам.

— Тем верней попадется, что будет воображать, будто победа уже за ним, — жестко ответил Высик. — А что ты тут можешь поделать?

— Ничего, — ответила Мария после паузы. — Как же я тебя ненавижу!

— Себя ненавидь. В собственные силки попалась.

— Себя я тоже ненавижу. И презираю.

— Послушай, — заговорил Высик после недолгого молчания. — Ты, видно, еще не все поняла. В такой сложный узелок все завязалось… Столько ниточек на нас с тобой сошлось. Прикинь, почему я не привел с собой засаду?

— Тебе бы твой опер не дал.

— Почему? Дал бы. Иначе бы это ни в какие ворота не лезло. Теперь у него есть оправдание, что я сам решил идти один, потому что не видел никакой опасности. И даже Матвеева отпустил.

— Тогда почему?

— Во-первых, потому, что я не имел права подставлять моих людей. Представляешь себе, какой кулак на нас обрушится? Кто из них уцелел бы? Уцелеть мы можем, только если будем уходить от боя, а не принимать бой. В одиночку мне это доступно, а как руководителю засады — нет. И вообще, получилось бы, что я спрятался за чужими спинами — отправил насмерть других, чтобы благополучненько выкарабкаться самому. Нет, меня бы никто не осудил, не зная подоплеки ситуации. А если бы и знали, все равно не осудили бы, ведь я поступил бы как положено по всем служебным предписаниям. Но я себя судил бы — и осудил бы. И, потом, пусть те, кто пожалуют по наши головы, с полчасика потратят на поиски, где я поставил засаду. Им ведь в голову не придет, что я выжил из ума и жду их один.

— Если они поймают тетку и станут ее допрашивать, она им скажет, что, по твоим словам, засады нет.

— Решат, что это военная хитрость. Ты как бы решила? Не забывай, они уже от Ажгибиса будут знать, что я отправился один. И решат, что я соврал, что я даже оперу ничего не сказал о задуманной мной засаде. Они ведь хорошо меня знают — знают, что мне палец в рот не клади.

— Это первое. Что второе?

— Во-вторых, я хочу все сделать сам. Это моя проблема, понимаешь, и все другое было бы неправильным. Очень надеюсь — хотя подчеркну, что реальных надежд мало, — что у Свиридова хватит удачи и сообразительности выбраться из пекла и добраться сюда.

— И ты разберешься с ним по-мужски, один на один, чтобы я увидела, каков ты, — взгляд Марии был одновременно и сумрачен, и ироничен, и с проблесками нового интереса к сидевшему перед ней угловатому крепышу. — Чтобы я не считала тебя трусом, который спрятался за официальное звание и дал своим подручным навалиться всем скопом на одного…

— Да. — Высик встал и заходил по комнате, через физическое движение избавляясь от избытка невесть откуда взявшейся энергии. — Что темнить? Ты меня привлекаешь — притягиваешь так, как ни одна женщина никогда не притягивала. И ты это знаешь. Женщины всегда такое чувствуют. Ты хотела бы сыграть на этом. Не получится. И я не хочу, чтобы наша схватка со Свиридовым была похожа на драку двух кобелей из-за течной суки. Это для всех будет унизительно. Для тебя прежде всего. И для меня тоже. Наверное, и для Свиридова. Его я в расчет не беру. Не хочу брать в расчет. — Высик мерно вышагивал, чеканя каждое слово. — Значит, мне нужно нащупать в нашем поединке другой резон. Скажем, я хочу спасти тебя?

— От кого? — Мария пренебрежительно скривилась, словно говоря: «надо же, и этот оказался пошляком, хотя выглядел стоящим мужиком». — От Алешки?

— Нет. От того, что тебя ждет.

— От лагерей?

— Не от лагерей. У тебя сейчас две судьбы, на выбор. Или пойти по пути, подобному пути этой старухи, Косовановой: по смерти Свиридова в открытую забрать в свои руки бразды правления, стать неуловимой и неуязвимой, закалившись и поднаторев, еще хитроумней, еще беспощадней и беспринципней. Войти в старость с жалкой ненавистью к миру, утоляемой тем, что ты будешь чувствовать себя хозяйкой в своем маленьком мирке, и чужая смерть будет радовать тебя как доказательство твоей власти. Поэтому ты будешь приказывать убивать даже там, где можно обойтись без смертоубийства, — из немощи, которая будет казаться тебе силой…

— А второй путь? — Мария спросила чуть подсевшим голосом, то ли сдерживая иронию, то ли у нее перехватило горло.

— Ты выпрыгиваешь из уголовного мира. Если надо, я лично засвидетельствую, что это ты сдала Свиридова и хочешь дальше с нами сотрудничать. Свиридову вреда от этого не будет, какой ответ перед мертвыми? И взятки с них гладки. Это уже к Акуловой относится. Она окажется в той роли, на которую опер предназначал меня: верный боец невидимого фронта, погибшая при выполнении задания! Заодно можно и все промахи на нее списать, а?

— О своих людях печешься, а тетку послал на смерть, — зло сказала Мария.

— Послал. И не раскаиваюсь. Но не о ней сейчас речь. Ты — вот кто важен. Иначе ты войдешь в нашу орбиту. Останешься в живых с тем, чтобы тебя захомутали и ты не могла отказаться от любой формы сотрудничества. А поручения тебе будут давать такие, за которые сами же будут тебя и презирать. Знаешь ведь, как это бывает со стукачами и подсадными утками? Это презрение особенно губительно для женщины — когда ощущаешь его на себе, когда ловишь эти косые взгляды, оно, как червь, разъедает изнутри. Пойдя по этому пути, ты еще вернее станешь через несколько лет жалким и озлобленным существом. Красота, может, еще и останется — но она не будет производить впечатление, она перестанет быть той красотой, которая естественна для тебя как… как дыхание… Она станет той красотой, которую натужно удерживаешь, а эта натуга развеивает очарование, в ней брезжит даже что-то омерзительное. И когда это неуловимо омерзительное ты разглядишь в зеркале… — Высик махнул рукой. — Или сопьешься, или плюнешь на себя. Существует только одно спасительное бегство от этой мерзости — в нищету. Но тебя даже в нищие побирушки не отпустят. Потому что когда наша система однажды заграбастает человека, он навсегда принадлежит ей с потрохами. — Высик поглядел в полыхающе синие глаза. — Поэтому моих осведомителей я никогда не отдаю системе. Они принадлежат лично мне. Но я еще не встретил человека, которого мне не хотелось бы презирать за то, что он с нами сотрудничает — всегда за этим проступает шкурный интерес! Другое дело, что я оставляю им пути к отступлению, возможность выправиться.

— Ты на удивление равнодушна к своей красоте, — продолжил Высик после паузы. — Но это от того, что к ней не равнодушны другие. Как только ты ощутишь равнодушие других, все для тебя переменится. Замечешься, да поздно. Ты думаешь, что любишь единственного мужчину и что если его не станет, тебе самой не нужна твоя красота. Но это не так.

— И какой третий путь ты хочешь мне предложить? — спросила она. — Роман с тобой, а ты в награду укроешь меня от всех жизненных передряг, как розочку теплым навозом?

— Нет. Роман между нами невозможен. Он стал бы гибельным для нас обоих. Ты сволочь и гадина…

— Огромное спасибо.

— Ты погубила родную сестру. Ты вдохновляла на убийствам другие преступления. Ты губила людей наркотиками. Если бы мы оказались с тобой близки — для меня это означало бы, что я сам должен стать сволочью и гадиной, должен соответствовал, тебе — хотя бы из простого чувства ответственности перед тобой И я бы очень быстро сгорел. Да и тебя при этом сжег.

— Ты сам себя уговариваешь, почему не должен заводить со мной роман. Но, кажется, и от моего желания кое-что зависит.

— Я и не спорю. — Высик опять заходил по комнате, потом остановился перед Марией. — Ты знаешь, что я когда-то переспал с твоей сестрой?

— Нет, не знала. — Она усмехнулась. — Но ты не печалься. Для нее это было… — И она сделала выразительный жест рукой.

— По-моему, Деревянкин знал. Он нас видел.

— Поэтому ты дал его убить? Пока он не успел тебя опознать?

— Я не посылал его на смерть. Так получилось.

Мария, похоже, хотела что-то сказать, но передумала.

— Так какой же все-таки третий путь? — спросила она после паузы.

— Вместе пережить эту ночь. Если мы вместе уцелеем, то ты будешь совершенно свободна. Тебе нужно будет согласиться с моим заявлением, что это ты сдала мне Свиридова. Чтобы прошлые грехи тебе списались. А потом у опера, во-первых, времени не будет интересоваться тобой, и, во-вторых, я тебя выторгую, если у него возникнет мысль, что тебя стоит привлечь к постоянному сотрудничеству. Мы с тобой окажем ему одну услугу, которую он обязан будет помнить. Точнее, я ему окажу, но от вознаграждения и тебе перепадет — ведь мы еще будем вместе…

— Что за услугу?

— Потом узнаешь.

— Мне кажется, я уже догадываюсь.

— Вот и хорошо… Словом, ситуация, при которой я смогу диктовать условия, продержится несколько дней. За эти несколько дней тебе надо исчезнуть. — Высик несколько секунд созерцалее каменное лицо, потом добавил. — Это все, что я могу тебе предложить.

— Дай еще папироску, — попросила Мария.

Она раскуривала папиросу долго и тщательно. Раскурив, легким движением руки поправила волосы.

— Много я видела на своем веку жестоких людей, но такого жестокого, как ты… Неужели ты сам не понимаешь, что творишь? Ведь нельзя же так.

— Только не дави мне на жалость, — предостерег Высик. — Не пройдет.

— Я уж вижу… Давай о чем-нибудь другом поговорим.

— Давай, — охотно согласился он. — Если хочешь, поиграем в вопросы и ответы.

— То есть?

— Мне до сих пор кое-что неясно. Тебе тоже. Давай обмениваться тем, что знаем. Я тебе вопрос, ты мне ответ. Потом наоборот. На равных.

Мария задумалась. Высик приглядывался к ней, почти не стесняясь, зная, что чем откровенней он будет на нее глазеть, тем меньше она сможет прочитать его истинные мысли. Спишет на бараний влюбленный восторг.

Что таилось за этой прекрасной оболочкой? Прав ли Высик, что, поддаваясь обаянию этой оболочки, относится к своей собеседнице — и, не надо скрывать, противнице — как к человеку разумному? Она сейчас раздавлена. Знать о неизбежности гибели любимого человека — и быть бессильной это предотвратить… Испытание, которому не позавидуешь. Но держится отменно. А может, в этой выдержке нет никакой затраты сил? Она, как многие, плывет по течению жизни, руководствуясь лишь животным инстинктом самосохранения? Высик, по большому счету, не мог понять сидящего перед ним существа. С одной стороны, шлейф мерзких дел, тянущийся за ней, — та мерзость, которая уничтожает разум, превращает его в примитивное сочетание хитрости и скрытности. А с другой — невозможно поверить, что за этим прекрасным фасадом все сгнило, жильцы съехали, не осталось и следа человеческого присутствия, лишь гадюки шипят в опустелых развалинах… Если принять, что она пошла по своему подлому пути из беззаветной и бескорыстной любви, тогда концы с концами более или менее сходятся. Тогда получается, что она из тех женщин, которым надо прилепиться к мужчине и служить ему, быть его добровольной рабой, не спрашивая, зачем и почему он поступает так или иначе, принимая и разделяя все, вплоть до преступлений и позора, которые становятся их собственными… В пользу этого предположения говорило и то, что не было в ней никаких следов потасканности, ни тайных, ни явных.

О чем больше всего тоскуют такие женщины, когда теряют мужчину, которому подчинили жизнь? Смертной тоской по возлюбленному охвачены? Или это только внешнее, а в истинной причине скорби они сами себе не сознаются, потому что причина эта эгоистична и сводится к тому, что им некому больше служить, не к кому больше прилипнуть? Они чувствуют себя потерянными и, возможно, обиженными на возлюбленного, посмевшего изменить им со смертью и оставившего их не у дел? Да, прилипалы, которые не только дают, но и берут — берут ощущение смысла своего существования, душевной наполненности… Из обиды начинает подсознательно рождаться стремление забыть старую любовь, прилипнуть к кому-нибудь еще — и служить ему так же беззаветно и преданно, искренне посчитав прошлое глупой ошибкой.

Если так, то, когда она увидит мертвого Свиридова, ее захлестнет чувство обиды, и она, не сознаваясь себе самой, начнет поиск нового центра притяжения, достойного ее рабского служения.

Высик никогда прежде не понимал женщин так ясно — и никогда не запутывался так в этом понимании, потому что само понимание складывалось из неразрешимых противоречий и превращалось в ошарашенное непонимание целого.

Однажды пленясь ее красотой, он и в мыслях не называл ее по фамилии. Только Мария… Но она ведь, кроме того, что Мария, еще и Плюнькина. Фамилия всегда как-то влияет на человека. В данном случае, получается, фамилия отображает ту ипостась, от которой Высик старательно отгораживается, с которой не желает считаться. Но ведь и с этой ипостасью надо считаться, если он хочет иметь объективную картину. А хочет ли?

— Попробуем, — сказала наконец Мария («Плюнькина!» — зло поправил себя Высик). — Первый вопрос за тобой.

— Идет, — согласился Высик. — Давай начнем с довоенных времен. Вот, мы Уклюжного помянули. Он волочился за тобой, да?

— Приударивал, хлыщ паршивый.

— И стал особенно назойливым, когда Свиридов под статью загремел?

— Да. Очень он меня обхаживал. Чего только не сулил…

— И Кривой, который тоже на тебя глаз положил, с этим мирился?

— Да. Мне это и тогда показалось странным…

— Ты не помнишь, у Уклюжного был в то время портсигар, на котором русалка изображена? А на заднем плане — витязь на коне, и ветхая мельница, и, вообще, родной такой российский пейзажик?

— Был, — сказала Мария, секунду подумав. — Но я не пойму, к чему это…

— В том-то все и дело! — живо откликнулся Высик. — Если я скажу, что вся банда Кривого была создана ради того, чтобы Уклюжный мог вести безбедную жизнь — тебе этого будет достаточно?

Высик увидел, как в глазах Марии недоумение медленно сменяется пониманием. Да, того, что приоткрыл ей Высик, ей вполне хватило, чтобы представить себе общую картину. И, конечно, эта картина ее потрясла.

— Вполне: — Мария глубоко задумалась. — Надо же! Выходит, если бы я осталась с Уклюжным, я подобралась бы к старухе. Я разыграла бы перед ней спектакль нежной заботы о ее недоумке! А потом, когда она поверила бы, что я без него света божьего не вижу, я тихо могла бы спровадить на тот свет сперва ее, а потом его — и преподнести Алешке подарочек…

— Его ты смогла бы спровадить, — возразил Высик. — А ее — нет. Чтобы получить такую же власть, которой обладала старуха, тебе надо было бы, чтобы она передала тебе эту власть перед всеми, уходя естественной смертью. Тебя не стали бы слушаться так, как слушались ее, если бы ты поторопилась. Тот же Кривой не стал бы. Начались бы склоки, раздоры, драка за власть. Все расползлось бы у тебя из-под рук. Она была царицей, ты предстала бы самозванкой. Нужно было бы лет десять, чтобы ты доказала свои способности, чтобы к тебе все привыкли и поверили, что ты тоже коронована. А десять лет рядом с Уклюжным, не имея ни малейшей возможности снестись со Свиридовым, ведь за тобой следили бы пуще некуда… Ты вынесла бы это десять лет?

Мария, на лице которой обозначилась кривая улыбка, больше похожая на гримасу, отрицательно помотала головой.

— Нет, я и одной ночи с этим придурком не вынесла бы. Ради Алешки я могла бы пойти почти на все, но это… Уклюжный намекал мне, что у него есть ходы, что можно было бы вытащить Свиридова, если… Я посчитала это хвастливым трепом, но все равно мелькнула мысль, не уступить ли Уклюжному, потому что я была в отчаянии, ради спасения Алешки я готова была хвататься за соломинку… И поняла, что просто не смогу уступить. Не смогу, даже если мне сам товарищ Сталин поклянется, что после этого Алешку освободят… Уклюжный вызывал во мне чувство брезгливости, во мне все переворачивалось при мысли о нем, его руках, его губах, его… — Она употребила грубейшее слово. — Нет, поняла я, это тот случай, что пусть даже Алешка погибнет, я не смогу выкупать его такой ценой… И я рада, что не уступила, если хочешь знать.

— Я тоже, — просто сказал Высик.

Мария печально усмехнулась.

— Еще один вопрос, — сказал Высик. — Кто такой этот призрак Кривого? Ты должна знать, ведь Куденко привозил его в Архангельск.

— Псих. Совсем слабоумный, но силища огромная: Они его подобрали в Днепропетровске, где тот долго сидел в тюремной психушке, на принудительном лечении. Им нужен был кто-то, похожий на Кривого, пугать народ. Этот парень не помнит вчерашнего дня. Ему можно поручить убить, и он выполнит, не очень понимая, что делает. Когда мы начали затею с морфием, то решили и родные места под себя освоить. Но оказалось, что здесь уже кто-то хозяйничает. Решили выяснить, кто. Поехал Куденко. Он умел обхаживать женщин. Вышел на Чумову. Узнал, что это она сделала ложный звонок, из-за которого погибли два милиционера. Решил сманить ее в Архангельск, чтобы мы там спокойненько с ней побеседовали… Но ее убили — причем убили в комнате Куденко. Видно, спешили от нее избавиться, выяснив, что милиция уже взяла ее след. Куденко как раз уезжал за обратными билетами. Вернулся — и понял, что убийство почти наверняка навесят на него. Тогда он сманил с собой недоумка, пообещав ему много серебряных цепочек: недоумок очень любил серебряные цепочки. На его он вышел через Чумову и знал, что содержат его в бывшем логове Кривого. Несколько месяцев назад недоумка перевели куда-то в другое место, но тогда было так… Нам почти ничего не удалось узнать от чокнутого. А потом Куденко нашли убитым, а недоумок исчез… Выследили их, значит.

— Мужик, которого недоумок бросил на рельсы в июне этого года, был из ваших?

— Да.

— Морфий вы брали в основном на одном из харьковских химфармзаводов?

— Да. Поэтому Свиридов так злился, когда узнал, что у нас появились конкуренты. А когда стало известно, что этот морфий едет к Ниловой, в мешках с сахаром…

— Понимаю… Ваша клиентура сохраняется?

— Да.

— Тебе самой ведь ясно, что лавочку придется прикрыть? И мне нужны будут полные списки клиентов.

— Полных списков у меня нет. Они у наших местных агентов, по городам.

— Значит, полный список агентов.

— А вот этого ты не получишь.

Высик пожал плечами.

— Собственно, это не так важно. Еще один вопрос…

— Так получается не поровну! — воспротивилась Мария. — Ты столько вопросов уже назадавал. Теперь моя очередь спрашивать. И не один раз.

— Хорошо, спрашивай.

Она задумалась, видно, выбирая вопрос. Потом неожиданно спросила:

— Как ты переспал с моей сестрой?

Высик только открыл рот, собираясь ответить, как цепная собака во дворе зашлась в хриплом лае.

Глава 9

Высик поглядел на часы.

— Около четырех утра. По всему похоже, что они. Сколько-то времени поищут, где спрятана засада. За это время мы должны решить, как нам быть.

— Сколько нам надо продержаться?

— Сама прикинь. Деревня начинает оживать часов в пять утра — время первой дойки коров. Скорей всего, им надо управиться с нами до пяти. Или рискнут задержаться до рассвета. Светает сейчас около семи.

— Короче, минимум час…

— Да. Это и много, и мало. Если отстреливаться с удобной позиции, то час мы продержимся. Но если они намерены поджечь дом — а я бы на их месте именно так и поступил — то мы или сгорим заживо, или придется выскакивать под их пули.

— Что же нам делать?

— Наилучшим вариантом было бы перебраться в баньку — после того, как они обыщут ее и убедятся, что там никого нет, ни засады, ни нас. Либо выбираться в овражек и уходить через реку.

— Но как?..

— Я бы поднялся на чердак и оттуда на крышу. Ведь возле сеновалов очень часто есть приставные лестницы с внешней стороны. А там — по обстоятельствам. Может, и прыгать придется. Одно ясно: здесь нам больше оставаться нельзя. Свет оставь, пусть горит, пусть думают, будто мы сидим и беседуем.

— Тогда пошли.

Мария повела его через дом к лесенке на чердак.

Сено на сеновале пахло теплым и хрупким запахом, напоминавшим о лете. Они, полупригнувшись, пробрались по душистому сену. Прямо под скатом крыши был большой прямоугольный люк.

— Плохо, что ставни люка открываются наружу, — сказал Высик. — Могут увидеть, как мы их открываем.

Он попробовал одну ставню, потом отворил ее, стараясь действовать как можно быстрее и бесшумней. Ставня чуть скрипнула, но лай собаки заглушил этот звук.

С другой стороны дома донесся стук во входную дверь.

— Все осмотрели и убедились, что засады нет, — шепнул Высик.

— Эй, уснули вы там, что ли! — услышали они громкий голос.

— Открывайте, подмога пришла! Мы от Свиридова!

— Понятно? — шепнул Высик. — Можешь заказывать поминальный молебен по своей тетке! А хитры, гады!

— Да чего там! — послышался другой голос. — Ломай дверь! Идиота пусти, пусть он со всей своей силушки…

— Может, сразу дом поджечь? — спросил кто-то.

— Это всегда успеется, если они в такую щель заховались, что мы их сразу не найдем!

Послышался треск вышибаемой двери.

— Зачем мы их ждали, как кролики? — спросила Мария. — И я тоже… как оцепенела. Давно надо было уйти, а не просиживать за разговорчиками.

— Исключено, — возразил Высик. — Ты забыла, что они вполне могли оставить кого-нибудь следить за домом? Тот им сразу указал бы, куда мы перепрятались. И кроме того, было неизвестно, когда они пожалуют. Покинув дом, мы могли влететь прямо в них. Единственный вариант был — ждать, когда они нас обложат, чтобы прорываться, зная, сколько их и кто где стоит. Погоди секунду…

Он осторожно выглянул наружу.

— Кажется, путь более или менее свободен. Ну, благословись!

Он отошел назад, в дальний конец сеновала, и запалил пук сена.

— Это еще зачем? — спросила Мария.

— Чтобы в доме им стало пожарче. И чтобы назад пути не было, — усмехнулся Высик, — Ну, пошли!

Они услышали, как входная дверь с грохотом рухнула.

— Выбирайся на крышу, — командовал Высик. — Давай, я тебя подсажу. Спорить готов, они держат под прицелом освещенные окна и наверх не смотрят… — Он придержал Марию, помогая ей выбраться, она на миг оказалась в его объятиях, потом он подстраховал ее, крепко стиснув талию — и у него так перехватило дух, что больше он ничего не мог сказать.

Когда они оба оказались на крыше, Высик распорядился:

— Отползай к трубе и прижмись к ней, чтобы не маячить… Еще немного подождем…

До них донесся мимолетно окрепший и опять спавший гул — это пламя все быстрее охватывало сеновал.

— Мы первыми здесь поджаримся, — сказала Мария.

— Не успеем. — Высик поглядел на часы. — Полпятого. Они уже завозились. Если мы доберемся до баньки, то у них не будет времени взять ее штурмом и покончить с нами.

— Отчаянный… — прошептала Мария.

Ее матовое лицо было совсем близко от его лица, ее волосы проскальзывали по его щеке и губам, когда она поворачивала голову, и упругая плотная волна ее живого тепла овевала его лицо, ее глаза блестели — два синих озера… Близость смертельной опасности отзывалась в Высике особой остротой ощущений, и у него кружилась голова.

— Я не отчаянный, я расчетливый… А любой расчет включает в себя долю риска, — добавил он.

Из дома доносился шум — их искали.

— Они, наверно, наверху… О, черт, мать твою!.. — прокричал кто-то.

— Пора! — шепнул Высик. — Я спрыгну первым, ты прыгай мне на руки. Не удержу — хоть смягчу посадку…

Высик почти вслепую выстрелил, два раза. За то время, что они провели на крыше, он успел, по легкому перемещению теней, понять, где с этой стороны сидят их враги, и наскоро прикинуть, где должны находиться их туловища. Два сдавленных крика — два прямых попадания. Высик съехал на пятой точке к краю ската крыши и спрыгнул, молясь в душе, чтобы не наскочить в темноте на грабли и вообще приземлиться без повреждений, пролетев около четырех метров. Приземлился он удачно. Мария, надо отдать ей должное, без колебаний последовала за ним. Он подставил руки — и, естественно, не удержал ее, они оба рухнули на землю. Послышался треск, всполох пламени вырвался из слухового окна чердака, и в доме тоже что-то затрещало: насколько можно было судить, это рухнула объятая пламенем лестница на сеновал.

Высик схватил Марию за руку и потащил за собой, на ходу велев ей пригнуться.

— Вот они! Уходят! — послышался голос со стороны дома.

Беглецы как раз успели добежать до высокой поленницы. Высик заставил Марию присесть за аккуратно сложенными дровами, а сам осторожно выглянул. Пуля разбила в щепки одно из верхних поленьев, отлетевшая щепка просвистела у его уха. Три или четыре человека бежали по направлению к ним. Высик выстрелил, один из нападавших упал, другие сразу метнулись в стороны — кто за толстый корявый ствол старой яблони, кто за угол дома.

Пожар разгорался. Высик увидел суматоху в доме: бандиты сорвали занавески, мечась по освещенным комнатам. Он услышал странный звук, похожий на мычание, возрастающее до визгливых интонаций сирены. Потом в освещенном окне промелькнул «недоумок»: задравши голову, открывши рот, он заходился в утробном крике, ослепнув от растерянности и ужаса. Двое пытались вывести его из дома, ухватив за руки, но он не подчинялся им, таскал за собой, мотая, как тряпичных кукол.

Высик выстрелил. Звон разбитого стекла — и один из державших сумасшедшего упал. Второй выпустил руку недоумка — видно боялся тянуть его в одиночку. Тот заметался по дому, как раненый медведь. Позади него рухнула прогоревшая балка вспыхнул сноп искр. Пламя взметнулось сквозь крышу, высоко озаряя ночное небо.

Раздалось несколько выстрелов. Одна из пуль угодила в поленницу, вторая просвистела рядом с Высиком. Высик выстрелил в ответ, но на этот раз ни в кого не попал.

Неподалеку ударил набат. Высик усмехнулся. Деревенские жители могли бы не сунуться на выстрелы — и даже на звонок в милицию долго раскачивались бы. Но загоревшийся дом — это опасность для всей деревни, поэтому тут они поспешат, и страх перед вооруженными людьми их не остановит. С такой толпой, которая сейчас соберется, бандитам не совладать. Да они и не рискнут стрелять по ней.

Бандиты и сами это поняли. Они уже уходили, пробираясь к оврагу, с другой от Высика стороны горящего дома. Но огонь ярко освещал перебегавших с места на место, а стрелком Высик был превосходным. На фронте он на пари всаживал пулю в пулю, и теперь расстреливал отступающих расчетливо и хладнокровно. Те пытались отстреливаться, но без особого для Высика вреда.

Перестрелка утихла, когда первые деревенские с ведрами были уже на подходе. Скольких он уложил и скольким удалось уйти, Высик точно оценить не мог. Он перевел дух.

Сумасшедший, слепым инстинктом найдя наконец выход, выпрыгнул из окна, вышибив стекло и переплет своим телом. Он остановился, растерянно озираясь. Весь в порезах, покрытый гарью и копотью. У Высика было достаточно времени его разглядеть.

Нет, на Кривого он не был похож. И сложением покрупнее, и склад лица другой, и вообще… Но две яркие приметы — бельмо и рябизна — сразу заслоняли все отличия, превращая его для пугливых или суеверных глаз в двойника.

Решившись на что-то, сумасшедший скорым шагом, переходящим в бег, пустился к оврагу.

— Жди меня здесь! — бросил Высик Марии. — Лучше всего в баньке закройся. Я вернусь за тобой.

— А ты куда?

— У недоумка мысль простая: добраться до убежиша, к которому привычен и приучен. Петлять и вилять он не будет. И не будет следить, нет ли за ним погони. Значит, и меня приведет куда надо. Если не заблудится…

— Я с тобой!

— И не вздумай!

— Запретить ты мне не можешь. Я все равно пойду.

Высик только рукой махнул и поспешил вслед за сумасшедшим. Устанет — сама отстанет, решил он.

Сумасшедший шел, периодически сворачивая в ту или другую сторону, меняя направление, порой останавливаясь и словно принюхиваясь. Повторяет тот путь, которым его вели сюда, сообразил Высик. И, видно, повторяет абсолютно автоматически, чуть ли не шаг в шаг.

Они миновали перелесок, вышли в большое поле. Высик шел не таясь, лишь зорко посматривал по сторонам, не шевельнутся ли где кусты, не затаился ли где уцелевший и обессилевший бандит, готовый в них выстрелить. Но все было спокойно.

Мария не отставала. Она шла ровным скорым шагом, и Высику не нравилась излишняя ровность ее шага, ему казалось, что она черпает силы скорее в нервной энергии, чем в физической. А если так, она может рухнуть в любой момент, и он будет вынужден ее оставить, потому что упускать недоумка нельзя.

Сумасшедший опять стал забирать в сторону от проезжих дорог. Он провел своих преследователей через логовину, потом мыском леса. Местность после мыска пошла неровная, ухабистая дорога иногда сужалась до тропинки, огибая старый, поросший травой и кустарником глинистый карьер. Потом они вновь свернули влево, в лесное бездорожье, чтобы двинуться правей где-то через километр. Мелькнул просвет — лесная дорога проходила неподалеку. Потом открылась небольшая делянка, а после делянки они пересекли крутой, глухой, заросший овраг. Сумасшедший шел, не сбавляя темпа, не оглядываясь по сторонам. Преследователям оставалось только поспевать за ним.

По прикидкам Высика, они миновали стороной его район и сейчас забирали к райцентру, до которого пешим ходом получалось, по этим же прикидкам, часа два.

Еще минут двадцать — и они увидели очередной глухой лог, а в нем — следы недавнего побоища. Брошенное оружие, трупы, валявшиеся здесь и там… Человек пятнадцать полегло, не меньше. Основная драма разыгралась около строеньица, напоминавшего полуразвалившийся охотничий домик дореволюционных времен. Главный бой велся за него, и мертвых больше всего осталось возле его стен.

Мария с отчаянным воплем кинулась к одному из мертвых.

— Алеша!..

Ее крик еще не отзвенел в воздухе, когда недоумок оглянулся и тупо уставился на них. Высик, напрягшись, нащупал пистолет и наполовину вытащил его из кобуры.

Для Марии внешний мир перестал существовать — она припала к мертвецу, обхватив руками его голову.

Сумасшедший, немного поколебавшись, повернулся и вприпрыжку побежал прочь, по одному ему ведомому пути. Высик помчался за ним следом, успев заметить краем глаза, что Мария лежит, не меняя позы, и даже нельзя точно сказать, плачет она или ее горе слишком велико для слез, которые придут, когда отпустит первый спазм тоски и отчаяния.

Самые разные мысли проносились в голове Высика.

Мощная банда, думал он, и схватка со Свиридовым здорово ее обескровила. Даже если считать, что полегло поровну с каждой стороны… А ведь Свиридов, как обороняющийся, имел преимущество. Если бы эта банда заявилась в деревню в полной силе, Высика и Марию ничто бы не спасло. Свиридов сыграл свою роль амортизатора удара, и тут Высик мог радоваться точности своих расчетов.

Но Мария… Это горе, эта страсть, прорвавшаяся наружу… Да, она любила этого стервеца. Высику стало страшно — так страшно, как никогда в жизни, страшно задним числом, потому что он понял, какой опасности избежал. Это извечное бабье, которое было в Марии, перевешивало все выкладки и расчеты, для нее самой вроде бы убедительные — убедительные до тех пор, пока в глубине души не верилось, что смерть любимого человека совсем рядом. Если бы это со всей остротой проникло в ее сознание, Высику несдобровать, она сорвала бы на нем отчаянье своей страсти, не думая о последствиях, о том, что он — ее единственная защита и от убийц, и от лагерей, и от всего самого страшного. Высик понимал теперь, что он чудом не сделал ни одного неверного жеста, не допустил ни одной неверной интонации. Нечего и говорить о смысле его слов. По большому счету, все его слова пропадали втуне, она слушала их и не слышала, полная своим. Высик пришел к ней из мужского мира, взгляды и правила этого мира он попытался протащить в ее женский мир, использовать применительно к ней — а для нее всего этого просто не существовало, было тем чуждым и посторонним, что, возможно, принимаешь умом, но душой не усваиваешь: все доводы разума разлетаются вдребезги, едва поднимется иное из глубины естества. Эта слепая нерассуждающая сила — сила любви, сила продолжения рода или как хочешь ее назови, дикая и дикарская сила, управлению не поддающаяся, — смела бы Высика, как пылинку, если бы он растревожил ее до времени.

Взаимопонимание между ним и Марией было только кажущимся, сейчас это до Высика дошло. Не могло быть между ними точек соприкосновения, и вера в то, что женщина, наделенная такой красотой, способна воспринять цивилизованные правила игры, была самообманом. Тем более горьким самообманом, что Высик ведь знал ее биографию и не должен был питать никаких иллюзий, если бы ему самому не хотелось обмануться.

Припомнился рассказец из школьного учебника истории, как страшно княгиня Ольга отомстила жителям города, убившим ее мужа: внешне смирившись, собрала с каждого двора по голубю в виде покаянной дани, а потом, привязав к голубям горящую паклю, отпустила их лететь в родные края…

Да, именно так, испокон веку и вовеки веков. И, может быть, не заря сейчас разгорается на востоке, а запаленный очередной женской местью пожар…

Сейчас Мария впадет в оцепенение шока: это оцепенение начало на ней сказываться еще в доме. Этим и объяснялось ее холодное спокойствие при трагических для нее разговорах. И оцепенение это будет напоминать застывший кратер вулкана. Тонкую корочку, под которой все круче закипает огненная лава. Когда лава прорвется, куда она хлынет? И сможет ли Высик направить ее в такое русло, где она никому не причинит вреда?

Пережевывая заново и заново все эти мысли, Высик и не заметил, как добрался вслед за своим объектом до окраины райцентра. Улички были еще почти безлюдны, а редкие прохожие испуганно шарахались в стороны, увидев изуродованное бельмом лицо с отрешенно целеустремленным выражением.

Двойник Кривого вышел к спуску. Высик не успел поразиться, не собирается ли он направиться прямо в здание Управления, как тот взял резко влево, не доходя двух метров до прилепившейся к собору керосинной лавки, и исчез.

— Вот оно что… — выдохнул Высик, запрокинув голову и созерцая пустотелую громаду собора.

— Сергей Матвеевич… — Высик резко обернулся и увидел одного из оперативников, работавших в райцентре. — Что с вами?

Высик сообразил, что он и сам выглядит не лучшим образом. Чумазый, в копоти, сапоги и брюки в грязи, пиджак в одном месте порван…

— Потрудиться пришлось, — усмехнулся он. — А как у вас дела?

— Нормально. Старуху взяли, чистенько и гладенько.

— На кладбище?

— Да.

— Ажгибис?

— Все еще сидит в засаде в ее доме. Наш велел пока что его не отзывать.

— Все правильно… Слушай, свистай сюда людей. Один из бандитов ушел внутрь собора. Не удивлюсь, если там одно из их пристанищ…

— Прямо у нас под носом? — поразился оперативник.

— То-то и оно. Такая наглость, которая получше чего другого обеспечивает им безопасность… В общем, собор надо окружить. А я пошел вовнутрь.

— Подождите, как же без подмоги…

— Управлюсь. Главное, обложите здание так, чтобы никто не смог уйти.

— Понял!..

Опер со всех ног помчался к Управлению, а Высик, помедлив немного, пошел туда, где исчез его подопечный.

За керосинной лавкой оказалась маленькая боковая дверца. Высик отворил ее, и на него дохнуло затхлой сыростью. Он сделал несколько осторожных шагов, пока его глаза привыкали к едкому полумраку, потом остановился и прислушался.

Где-то наверху послышался легкий шум. Несколько вспугнутых голубей взвились в воздух и закружились под куполом. Вскоре они выпорхнули наружу через узкие бойницы.

Бесшумно ступая, Высик пошел вдоль стены и скоро натолкнулся на деревянную лесенку, местами прогнившую, но еще вполне крепкую.

Шорохи слышались на галерейке, куда выводила лесенка — на просторных хорах, которые Высик мысленно назвал «антресолями». От этих хоров открывался выход на скат крыши, в отверстом проеме виднелось растущее на крыше дерево.

Высик стал тихо подниматься по лесенке, держа пистолет в руке.

— Давай сюда! — послышался сверху грубый голос.

Высик прижался к стене.

— Что, обкладывают? — это уже другой человек.

— Обкладывают, гады! — Это первый голос. — Дурень ментов за собой привел! Ничего, мы им еще… Тащи на крышу!

Пыхтение, возня — как будто перетаскивали что-то тяжелое.

— Пусть дурень поможет! Чего сложа руки сидит? Он нас всех вместе сильней!

Высик продолжил подъем. Догадавшись, что затевается что-то нехорошее, он старался двигаться побыстрей, но при этом не теряя осторожности.

Тяжелое, видимо, с помощью дурня перетащили, и грубый голос скомандовал:

— Теперь давай по всей цепочке!

И оглушительно загрохотал пулемет.

Высик сперва оцепенел от неожиданности, потом заставил себя собраться и, чуть не оступившись сначала, в несколько прыжков одолел оставшуюся часть лестницы.

Снизу слышались крики, топот бегущих ног. Похоже, кого-то ранили — если не убили, судя по сумятице и доносившимся с улицы обрывкам приказов.

Высик уже был на «антресолях».

Их было четверо, считая «дурня». Один лежал у пулемета, другой палил из винтовки, третий дежурил на подхвате. Недоумок сидел у стены и тупо созерцал происходящее.

Первым выстрелом Высик покончил с пулеметчиком, вторым — со стрелком. Третий бандит стал испуганно пятиться по скату крыши, вопя недоумку:

— Чего сидишь? Дави его! Убей!

Недоумок поднялся и пошел на Высика. Снизу, с улицы, раздался выстрел, бандит закачался: ему прострелили мягкие ткани бедра. Пытаясь сохранить равновесие, он ухватился за деревце, но деревце с корнями выдралось из крыши. Бандит вместе с деревцем полетел вниз. Короткий истошный вопль, шлепок — и все стихло.

Но Высика это не интересовало. Он выстрелил два раза, и псих упал. Высик стоял в нерешительности, прикидывая, можно ли к нему подойти, когда тот снова поднялся, и, обливаясь кровью, пошел на него.

У Высика сдали нервы. Перед этой махиной, наделенной нечеловеческой силой, он спасовал — и потом никогда не стеснялся в этом признаться. Псих надвигался на него молча и угрюмо. Высик стал отступать — не вниз, а вверх по лестницам, под самый купол. Попробуй он начать спускаться, и у психа достало бы безрассудства прыгнуть на него сверху, чтобы они оба погибли. Поднимаясь, Высик выматывал противника: тот все-таки был довольно серьезно ранен, и подъем давался ему с трудом.

Они поднимались все выше, Высик стрелял на ходу, но без особого результата. Он оказался на самой верхней площадочке, почти под куполом, а его преследователь упрямо полз к нему. Когда между ними было уже не более метра, Высик нажал на курок и с ужасом услышал сухой щелчок: патроны кончились. Он взял пистолет за ствол, чтобы попытаться рукояткой ударить преследователя по виску, а тот выпрямился и протянул руки к его горлу. Высик приготовился к замаху, но лапищи сумасшедшего были уже в нескольких сантиметрах от него, и он понял, что даже если разобьет «призраку» висок, тот успеет утянуть его за собой. И вдруг под сумасшедшим подломилась прогнившая доска: она выдержала Высика, но огромного тяжелого тела выдержать уже не смогла — и «недоумок» полетел вниз.

Высик тяжело опустился на доски настила, переводя дух. Сколько он так просидел, бессмысленно глядя перед собой, он не знал. Из забытья его вывели крики снизу:

— Сергей Матвеич! Эй! Вы живы?

Высик кое-как поднялся на ноги и, плохо еще соображая, поглядел вниз, на людей, столпившихся вокруг распростертого тела полубезумного великана. Рассеянно помахав им рукой и все еще наполовину в прострации, он стал спускаться, автоматически фиксируя опасные места, чтобы не поставить туда ногу.

Внизу его окружили, обнимали, поздравляли, хвалили.

— Труп пулеметчика… и еще один… уберите… — пробормотал Высик, пальцем указывая вверх. Он подошел к мертвому «двойнику» Кривого и с интересом на него поглядел. По «двойнику» вдруг прошла судорога, он открыл глаза, выкинул руку и схватил Высика за ногу. Хватка его была, правда, совсем слабой, и Высик, резким рывком ноги стряхнув руку, отпрыгнул, как ужаленный. Кто-то уже приготовился стрелять в грудь психу, но тот затих и больше не шевелился.

— Эти сумасшедшие живучи как… — проговорил Высик.

— Как сумасшедшие! — закончил кто-то, и все вокруг нервно засмеялись.

Глава 10

— Надо отправить подводы к старому логу, где охотничий домик, — сообщил Высик оперу. — Трупы прибрать. Две банды друг друга исколошматили. Мы с Плюнькиной очень славненько их стравили…

— Значит, она сдала своего Свиридова?

— Да. Она там, при трупах дежурит.

— Распорядись… — коротко приказал опер одному из подчиненных и повел Высика за собой.

— Как старуха? — спросил Высик.

— Все рассказывает, только успевай записывать. Такое, знаешь, впечатление, что она хвалится тем, что натворила…

— Ну, да. Гордится. Не хочет, чтобы после смерти ее делишки канули в безвестность. Видали мы таких.

— Именно, — согласился опер.

— Здравствуйте, Прасковья Ивановна! — Высик приветствовал старуху с наигранной обходительностью, установившейся между ними. — Вот видите, опять Бог довел свидеться. Чего на этом свете не бывает…

— Верно, милый. Это, как говорится, только гора с горой не сходятся, — в тон ему отозвалась старуха. — А с хорошим человеком и встретиться приятно. Ты, заступничек мой, уж скажи им, чтобы старого человека не обижали.

— Боюсь, от меня, Прасковья Ивановна, мало что зависит. Я начальству указывать не могу. А вот вы мне помочь можете. Скажите, по чьей наводке засаду поставили? Когда Берестов, мой помощник, погиб?

— Грубиян этот? Ваш сотрудничек его сдал, милый мой, кто же еще…

— Ажгибис, что ли?

— Он самый, родненький, он самый.

Высик выразительно поглядел на опера.

— Сам хочешь Ажгибиса брать? — спросил тот.

— Да. Вот только боюсь, он не сдастся. Он ведь понимает, что с него спрос особый. Постараюсь, конечно, доставить его живьем, но если придется пристрелить при оказании сопротивления…

— Будешь абсолютно прав, — сухо заявил опер, отвечая Высику таким же выразительным взглядом.

Они с Высиком отлично поняли друг друга.

— До чего жаль, голубчик, что нас жизнь развела, — вставила свое слово старуха, созерцая Высика чуть ли не с восхищением, — Если бы мы оказались вместе, нам такое было бы по плечу…

— Это точно, — кивнул ей Высик. — Да, кстати, хотел спросить насчет Деревянкина. Чем он так помешал?

— А он вечно под ногами путался. Документы бухгалтерские при нем были. Вот и требовалось взять… Один из наших людей в сумочку к какой-то бабуле залез, а кошелек пихнул в карман Деревянкину — так, чтобы краешком из кармана высовывался. Обворованная шум подняла, и Деревянкину ничего не оставалось, как сверток с документами пихнуть под скамью. Ведь нельзя было, чтобы милиция их при нем обнаружила. Там эти документы и подобрали. Мы думали, его на несколько дней в милиции задержат, а он вдруг заявился на постой, веселый и целехонький…

— Погоди-ка… Кто шлепнул бухгалтера: вы или они?

— Мы. Как предателя. Он со Свиридовым столковался. Имея документы, по которым видно, как в местной больнице мухлевали с морфием, они нас за глотку держали бы… А зарплату просто так сняли, чтобы туману напустить. Удачно совпало, что в этот день бухгалтер вез больничную зарплату. Деревянкин не знал, что бухгалтера пришили. Мы хотели их вместе накрыть, но чуть опоздали на встречу. Оставалось Деревянкина в электричке перехватывать, пока он до своих не добрался… А перехватить надо было чистенько.

«Правильно! — подумал Высик. — Вот то, что меня все время смущало, а я, идиот, не ухватил! Деревянкин ехал в Москву, а не из Москвы — что противоречило его утверждениям, будто он через Москву возвращается в родные края… Как же это я?»

— Получается, — заметил он вслух, — что я сыграл Деревянкину на руку, отпустив его. Без документов ему лучше было на глаза Свиридову не показываться. Кое-какие подсказочки у него были, и он надеялся разнюхать, кто убил бухгалтера и украл документы, чтобы не с пустыми руками возвращаться. А может, и документы вернуть, если повезет. Одного не учли — ни он, ни я: что я его прямо к вам в пасть направлю…

— Да, когда он появился у соседки и передал привет из Архангельска, нам ничего другого не оставалось, как от него избавиться, слишком близко он подошел. Мы же не ведали, что ему самому мало что известно, что он, как попугай, твои слова повторяет… В угол ты нас загнал, милый: и убивать в таких обстоятельствах не с руки, и не убить нельзя. Я сразу поняла, что это плохо кончится. При такой нескладехе всегда где-нибудь осечка выйдет.

— И вам, и Свиридову я игру поломал… — усмехнулся Высик. — Надо же, такое прочное здание было — а за одни сутки рассыпалось, как карточный домик. Судьба, видно, от которой не уйдешь.

— Это верно, от судьбы не уйдешь, — согласилась старуха.

— Хорошо, не буду вам мешать, — сказал Высик. — Вам еще много о чем надо поговорить. Я передохну маленько, — обратился он к оперу, — да и отправлюсь на последний бой…

— Передохни, коли надо. Пусть тебя в дежурке устроят. А мы, Прасковья Ивановна, продолжим… Итак, вы хотели нам продиктовать, кому по Москве вы морфий поставляли…

— Да, да, записывай, милый. Полный списочек тебе дам.

Высик вышел, закрыв за собой дверь.

Он устроился в дежурке и моментально отключился, как он это умел. И сон ему привиделся путаный, рваный, пронизанный нервной вибрацией, от которой образы дрожали и расплывались.

…Осенние неяркие дороги, пасмурный денек. И фургоны на конной тяге скрипят, их полотняные бока полощутся на ветру. На фургонах яркие картинки, зазывно-раешные: это едет бродячий театр. Актеры грустные, призадумавшиеся. И этот, возницей на первом фургоне, в остроносых непрактичных туфлях на матерчатых подошвах, в зеленом трико и плаще, сонно держит вожжи, задумавшись о своем, иногда с машинальной ленцой понукая лошадь… Откуда они катят, и куда, в каком городе им так не повезло со сборами? В уши Высика стал проникать шепоток: «Нам-то не повезло, а Коломбине всегда везет, она без прибытку не останется… Руки загребущие…» — «Все в ее сундуке», — сказал кто-то. И Высик, как это бывает во сне, увидел внутри одного из фургонов сундук Коломбины: огромный, темный, с окованными углами, с тяжелым замком. Красавица Коломбина сидела на этом сундуке, и во сне невозможно было понять, чего больше в ее красоте: хрупкого изящества или полнокровной жизненной силы — в ее облике странным образом сочетались хрупкость и ядреная стать. Сундук был страшен — не только своей внешней угрюмостью, но и тем, что подразумевалось его размерами: он говорил о наглом и безжалостном скопидомстве, и веяло от этого отвратительной неестественностью. Негоже было цветущей красавице скопидомничать, как старухе, не шло ей это, и сундук был особенно страшен, потому что выступал свидетелем отравленного сознания, свидетелем яда себялюбивой старости, проникшего в прелестную головку. С предельной ясностью ощущалось, что Коломбина не отомкнет его, не поделится ценностями, даже если ее товарищи по ремеслу будут умирать от голода. И что там за ценности? Какими путями накопленные? Высику не хотелось получать ответы на эти вопросы, потому что жутко соприкасаться с неправедно нажитым… И вместе с тем зрение его становилось все более рентгеноскопичным, — по издевательскому принципу сновидений, превращающих нежеланное в реальность и тем настырней эту реальность навязывающих, чем отчаяннее ты хочешь от нее уйти. Он уже мог видеть сквозь стенки сундука темные очертания множества предметов, становившиеся все различимей для зрения, напрягаемого против воли…

Высик проснулся, открыл глаза и некоторое время лежал без движения. Никогда ему не снилось таких снов. Этот сон был вообще не из его жизни и не из его опыта, и непонятно, откуда он взялся, из каких искаженных реалий сложился. А в ушах продолжало отдаваться пульсацией разбудораженной крови: «Сундук Коломбины… Сундук Коломбины…» И было страшно от этого неуемного шепотка.

Потом шепоток улегся, и Высик окончательно пришел в себя. Да, многое произошло с ним за последние сутки, в том числе задевшего душу. Неудивительно, что снится всякая дрянь. Сон этот — из единичных. Не из тех, которые способны возвращаться. Значит, надо поскорее забыть его и больше не вспоминать.

С улицы донесся какой-то шум. Высик повернул голову, и дежурный, уловив его движение, оглянулся.

— Что такое? — спросил Высик.

— Подводы с мертвыми приехали… Народ осматривает, дивится.

— Угу… — Высик коротко кивнул, присел, помотал головой и, прогнав остатки наваждения, вышел на улицу.

Мертвых привезли на трех подводах. Мария сидела на одной из них, с лицом мертвым и угасшим, и Высику подумалось, что так она стала еще красивее.

Он остановился перед ней, и она, подняв голову, поглядела на него отсутствующим взглядом.

— Поехали, — сказал он.

— Куда?

— Узнаешь. — Он помог ей спуститься с подводы и повел к машине.

— Тебе подмога нужна? — спросил опер, стоявший на крыльце.

— Сам справлюсь, — ответил Высик. — В крайнем случае, мои ребятки не промах.

Опер коротко кивнул. Высик подсадил Марию в «газик», сел сам и бросил шоферу:

— Вперед.

Ехали они в молчании. Высик попросил остановить машину сразу за железнодорожным переездом, на развилке, где одна дорога вела к центру местечка, а другая за Угольную Линию, к дому Косовановой.

— Поезжай к нашим, — велел он шоферу. — Пусть поспешат к дому старухи. Я буду там ждать.

Забрав с собой Марию, он мерным шагом зашагал по дороге.

Когда они оказались метрах в двадцати от дома, он сказал ей:

— Подожди здесь. Я быстро.

Она осталась стоять на месте, выполняя это его распоряжение, как и прочие: безвольно и отрешенно. Высик спокойно пошел к дому, на ходу вынимая пистолет. Он наклонил голову, чтобы пройти под бельевой веревкой, на которой висели простыни, родные сестры той, которая стала для него главной уликой. Простыня внезапно взметнулась на ветру и облепила голову Высика. Чертыхаясь, он стал отбиваться от нее самым нелепым и беспомощным образом. Одна мысль пришла Высику на ум: если Ажгибис знает, что раскрыт, то лучшего момента покончить с ним, Высиком, ему не представится… Интересно, как размещены остальные участки засады? И нет ли среди них таких, кто?.. В конце концов, Высик благополучно избавился от простыни. Он подошел к тихому дому и поднялся на крыльцо.

Когда Высик отворял дверь, внутри дома послышалось шевеление. На него уставился заспанный оперативник, дремавший в сенях.

— А, это вы?.. — сказал он. — Мы к рассвету так и подумали, что теперь могут только свои прийти, снимать засаду. Ну, и прикорнули маленько…

— Сколько вас?

— Трое, не считая начальника. Четвертого в райцентр отправили, узнать, не пора ли нам сниматься и будет ли смена.

— Очень хорошо. Где Ажгибис?

— Там, в задней комнатке.

Высик, не говоря больше ни слова, направился в указанном направлении. Ажгибис, видимо, тоже задремал, потому что поглядел на Высика несколько осоловело, словно только что подняв голову от стола, за которым сидел.

— Что, можно уходить? — спросил он.

— А ты ведь знал, что Берестова убьют, — сухо проговорил Высик.

Ажгибис поглядел на пистолет в руке Высика и все понял. Он приподнялся из-за стола, схватился за свой пистолет… Высику только этого и нужно было. Ажгибиса он уложил одним выстрелом.

Вбежавшим в комнату оперативникам Высик сообщил, медленно и четко:

— Ажгибис был пособником бандитов. Когда я сказал ему, что нам все известно и предложил сдаться, он попробовал оказать сопротивление. Если бы я его не застрелил, он бы застрел лил меня… — И добавил устало и грустно: — А если бы бандиты ночью пожаловали, он бы вас всех подставил.

После этих слов он молча повернулся и вышел из дома.

Мария стояла не шевелясь, пока Высик шел к ней, а когда он оказался рядом, сказала:

— Я слышала выстрел.

— Да, — кивнул Высик. — Я, можно считать, тебя отмыл.

Мария вопрошающе поглядела на него.

— Ажгибиса нет, — пояснил он. — Мы устранили для опера неприятную проблему. Я, так сказать, вошел в его положение… Ты при этом присутствовала — значит, и тебе зачтется.

— Так вот что ты имел в виду, когда говорил, мол, «мы ему окажем одну услугу, о которой он будет помнить…» — задумчиво протянула она.

— Верно…

Теперь Мария смотрела на него, не мигая, — может, это продолжалось несколько секунд, а может, целую вечность, Высик не мог сказать. Время при этом исчезло. Потом она вдруг расхохоталась. Расхохоталась так, что Высик испугался, не сходит ли она с ума.

— Ты… что? — озадаченно спросил он.

— Ну и видик был у тебя в этой простыне! — Она мотала головой, пытаясь унять душивший ее смех. — Прямо слепой щенок!..

Высик тоже засмеялся, мысленно благословляя теперь идиотскую ситуацию с простыней, в которую попал. То, что сильный и безжалостный человек может оказаться смешным, заставило Марию взглянуть на него другими глазами — увидеть его таким, каким он хотел ей показаться.

Илья и другие подчиненные Высика застали их еще смеющимися.

— Все в порядке! — Высик помахал рукой. — Это, наверное, нервное. Ажгибиса, предателя, пришлось пристрелить. Наверно, опер будет не очень доволен: он хотел лично его допросить. Но, мне думается, все к лучшему… Это Ажгибис навел бандитскую засаду на Берестова, — как бы мимоходом сообщил он.

Илья подумал — и понял.

— А вас гость ждет. Из далеких краев. Поразился, когда узнал, в какой денек подгадал навестить.

— Что за гость? — осведомился Высик.

— Да тот работник угрозыска из Архангельска.

— Никаноров?

— Он самый.

Глава 11

— Значит, запоздал я малость, — развел руками Никаноров. — А сколько землю носом рыл, думал вас удивить!

Высик устроил его в райцентре, на квартирке одного из сотрудников, отбывшего на несколько дней в командировку по служебной надобности. Сам он тоже весь день проторчал в райцентре, документально закругляя вместе с опером расследованное дело. Плюнькиной Высик предоставил свою комнатенку в одном из ветхих барачных строений рабочего поселка. Комнатенка была еще ничего — в тупичковом аппендиксе длинного коридора, и соседская жизнь не очень докучала постояльцу. Впрочем, Высик почти не бывал в своей комнатушке, предпочитая дневать и ночевать в служебном «кабинете» с уже налаженным бытом — по-армейски скудным и упорядоченным. В подсобке при «кабинете» имелась керосинка, шкафчик с минимумом продуктов — хлеб, крупы, лук, растительное масло. Колбаску и прочие скоропортящиеся прибытки, перепадавшие к столу, Высик зимой держал «за решеткой», между оконными рамами, а летом в погребе, рядом с камерой предварительного заключения. Были в подсобке и рукомойничек с полочкой, на которой разместились бритва, кисточка, мыло и прочие причиндалы, и стенной шкафчик, куда вполне вмещалось самое необходимое: смена чистого белья и пара рубашек. Свет в подсобку проникал из узкого оконца, справа от рукомойника, и Высик любил задумчиво созерцать осколочек тихой улицы, неспешно бреясь и стряхивая плотные клочья пены с бритвенного лезвия.

В комнате, где он числился прописанным, была также керосинка, а еще колченогий столик и большая скрипучая кровать с начавшими подседать пружинами.

— Вода в чайнике, — предупредил Высик Плюнькину, вселяя ее в комнату. — На полочке, за занавеской — посуда, крупа, чай, две банки тушенки. Баранки еще есть, по-моему… В общем, не пропадешь. Отдыхай, отсыпайся, а утром я загляну.

Мария покорно кивнула и устало присела на кровать. Покидая ее, Высик подозревал, что она через две секунды уснет без задних ног, несмотря на все, что тяготило ее душу. Слишком она была измотана… Что ж, сон — лучший лекарь.

Никаноров, конечно, удивился, увидев Плюнькину — «Машку-Плюнь», но Высик коротко сообщил ему, что все объяснит попозже, в спокойной обстановке.

Теперь они сидели на кухне, маленькой, но уютной, и Никаноров потчевал Высика северными гостинцами: спиртом, настоянным на клюкве, и прочим; на сей раз он и банку брусники привез «как раз сезон сбора в разгаре», пояснил он. Воздавая должное напитку с изумительным вкусом и ароматом свежей ягоды, коварно забористому, потому что семидесяти с лишком градусов его не чувствовалось, пился он как сок, и лишь потом начинала ощущаться бумажная слабость в ногах и комариный звон в голове (чувство, сходное с тем, когда просидишь несколько часов на болотах, скорчась в три погибели, собирая эту великолепную ягоду, и от одуряющего запаха ее некуда деться, и тело затекло, и комары допекли, и в глазах рябит, а оторваться от новых и новых кустиков все равно не можешь), Высик рассказывал Никанорову о происшедшем за последние двое суток.

Естественно, рассказывал Высик не все — опуская то, что касалось его лично или могло навести Никанорова на нежелательные догадки. Мария Плюнькина представала в этой отредактированной версии хитрой бестией, которая, конечно, виновата по уши, но которую ни на чем не подловишь, и выгодней сохранить ее для сотрудничества с милицией, чем пытаться потопить. Или стоит просто отпустить на все четыре стороны, если выяснится, что особой пользы она сейчас принести не может. Излагая все это, Высик подивился, не является ли его вранье той слишком хитрой ложью, которая в итоге оборачивается правдой.

— Ажгибиса пришлось застрелить, — закончил Высик. — И мне было очень жаль, потому что из него можно было бы вытрясти много ценного. Но что поделать, когда человек превращается в дикого зверя…

Вот тут Никаноров и произнес, разведя руками, эту фразу про «опоздал».

— А ты чего выведал? — спросил Высик.

— Я-то? Для меня все началось с этой фамилии, с Ярегина. Фамилия эта, понимаешь, образована от архангельского местного словца. Так у нас хвойный лес называют, где можжевельник в прокладочку… И город есть в области, Ярега, и несколько деревень с таким же названием. Вот я и подумал, не из наших ли соколов взялся этот Ярегин, который к вам залетел. На Куденко привязка имелась, и я стал копать, не было ли какого-нибудь Ярегина среди знакомых Куденко. Долго ли, коротко ли — больше долго, чем коротко, потому что сам видишь, сколько времени прошло, — но стало для меня обозначаться, что, хотя никаких Ярегиных вокруг Куденко не водилось, но очень Ярегин получался похож на Ивана Воргина, за которым числился еще тот послужной список. А по происхождению Воргин получался из деревни Ярега, ловишь? Ага, думаю, уже что-то. Отправляюсь я в эту деревнюи выясняю, что Воргнн просто до смешного от нашего розыска ушел. Заявился в родную деревню, совсем скоро после войны, и подал заявление, что хочет отречься от отца, как от раскулаченного, и желает взять фамилию по месту происхождения — Ярегин, то есть. Там, конечно, все обрадовались такой сознательности и выдали ему в сельсовете справку, что он имеет право носить фамилию Ярегин. Вышестоящие паспортные инстанции известить не удосужились, и в послевоенной неразберихе вся эта самодеятельность прошла мимо нас. Паспорт на фамилию Ярегина он выправил в Харькове, где обженился на гулящей девке с харьковской пропиской — похоже, отстегнули ей солидно, но на этот счет она раскалываться не стала, — и появился на свет гражданин с чистенькой биографией. Для старых дружков он, конечно, остался Воргин, и мы его знали и ловили как Воргина, но при всех облавах по злачным местам или при проверке на улице он предъявлял паспорт на Ярегина — неподдельный паспорт, не придерешься, с харьковской пропиской к тому же, — и его отпускали. Мы трех наших сотрудников нашли, которые по приметам опознавали в нем Воргина, требовали документы — и, извинившись, пускали дальше гулять… Вот так. Когда мы это расшифровали, все остальное было легче. Главное, всю эту первую часть дознания я вертел в одиночку, в свободное от основной работы время, потому как и бесперспективное дело, вроде, и не наше… Только когда вышел на начальство с докладом, что Ярегин — это Воргин, имея все доказательства, начали официальное расследование, и тогда уж руки у меня оказались развязаны…

— И куда ниточки повели?

— Сам понимаешь, на Свиридова. Мы и до операции с морфием почти докопались, один шажок оставалось сделать… Подозревали нечто подобное, по всему раскладу. Уже изготовились Свиридова брать — и вдруг узнали, что он выехал в твои места. Сначала хотели дать тебе телеграмму, что, мол, будь готов к любым неожиданностям, а потом решили, что лучше мне поехать лично, потому как я в курсе дела и смогу на месте тебе подсказать, где и кого ловить. Кроме того, мы кое в чем сомневались… В общем, опоздал я.

— Почему же опоздал? Все ваши данные очень пригодятся… Деревянкин никаким боком не возникал?

— Возникал. Мы знаем, что он Плюнькину искал… Даже останавливался на квартире, где она жила с подругой. Подруга рассказала, что Плюнькина съехала в конце августа. Обещала вернуться к декабрю. Обыск ничего не дал — все чистенько. Ну, понятно, Плюнькина не такая дура, чтобы у себя на квартире хоть какой криминал держать. Но эта линия прошла у нас как одна из побочных, мы старались разрабатывать в главном направлении. В том, что нам представлялось главным направлением… Был с Деревянкиным один интересный моментик. Беседуя с подругой Плюнькиной, он сказал, что, мол, передай ей, Плюнькиной, то бишь: если появится, я, мол на нее зла не держу, и слушаться ее обязан, как велел Свиридов, так что пусть не думает, будто я ее самовольно разыскиваю…

— Занятно… — пробурчал Высик. — А он не конкретизировал?

— Нет. — Никаноров разлил еще по стопочке клюковки и продолжил. — Теперь, зная подноготную, я так понимаю: как-то она Деревянкина подставила. Скорее всего, убедила его взять на себя наибольшую часть вины, чтобы выгородить Свиридова в деле о вымогательстве — и не выполнила того, что обещала взамен…

— Да, скорее всего — даже почти стопроцентно — ты прав, — кивнул Высик. — Можно у Плюнькиной спросить, так ли это. Да, собственно, уже и не важно… — А перед глазами у него встало другое: бледное лицо Деревянкина в ту памятную Высику предвоенную ночь на танцплощадке. Неужели ответ был так прост? И из этой простоты следовали выводы почти невероятные… — Послушай, — продолжил он, чокнувшись с Никаноровым и опорожнив стопочку. — Тебя ведь поближе к Москве тянет, а? У меня Берестов, мой заместитель, погиб. Иди ко мне, сработаемся. Особых условий обещать не могу, но по выходным сможешь гулять по столице в новых штиблетах… Честное слово, мне лучше тебя никого не подобрать. Думаю, твои тебя отпустят. А я здесь все утрясу.

— Заманчиво… — протянул Никаноров. — Москва — это хорошо… У вас в Москве, — он перескочил на любимую тему, — и жизнь другая. Хотя и в Архангельске свои прелести есть. Но насчет культуры… Вот! — Он кивнул на чемоданчик. — Два часа всего в Москве пробыл, а уже в культтоварах грампластинку Вертинского купил, которую у нас в Архангельске ни за какие деньги днем с огнем не достать! Привезу — все мне обзавидуются! Если в Москву переводиться, так я эту пластинку ребятам подарю. Себе еще куплю, на месте!

И он пропел, блаженно покачнувшись всем телом, пьяненьким улыбчивым голосом:

Маа-дам!.. Уже падают листья

И осень в смертельном бреду…

— У нас с этой песенкой забавная история вышла, — резко оборвав пение, сообщил он. — Я не говорил, что Вертинский у нас выступал?

— Да ну?! — поразился Высик.

— Вот так. Он, говорят, вообще по стране много катается. Вот и до нас добрался. Народу набилось — не протолкнуться!.. А клуб у нас — холодный сарай, все укутавшись сидят, паром дышат. Он-то в своем костюмчике Пьеро, даже виду не покажет, что ему холодно! Его аккомпаниатор вообще в тулупе сидел, а он марку держит, как положено настоящему артисту. Сразу видно, уважает народ… И слушали его, затаив дыхание. А потом он на вопросы отвечал — о годах эмиграции, о том, как песни пишет, и о прочем. И вот встает один паренек и говорит: «У меня к вам вопрос насчет текста песни. До нас доходили зарубежные записи, когда вы по парижам пели, так там вы поете: «Девчонка, звезда и шалунья!» А сейчас вы нам спели «Девчонка, простая шалунья!» У вас это случайно получилось, или эта замена у вас в том смысле, что у нас звезд нет, все простые советские люди? Если так, то, наверное, замена политически правильная, а все равно жалко… Очень хочется, чтобы девчонка эта была «звездой», а не «простой». Разве так уж вредно, чтобы и у нас свои звезды были?» Ну, Вертинский улыбнулся, ответил полушутливо, в том плане, что, мол, конечно, ничего плохого нет, когда кого-то звездой считают, что иногда чуть-чуть меняешь текст песни во время исполнения, и что он очень благодарен за такое бережное и внимательное отношение к его творчеству, и надо ценить слушателей, подмечающих такие мелочи — это для артиста, мол, как маслом по сердцу… А после отъезда Вертинского у нас началось! Парня чуть не сгноили. Сам понимаешь, и высказал он почти прямую антисоветчину, и упомянул, что заграничные пластинки слушал… Если бы с именем Вертинского это не было связано, парню бы точно каюк пришел. А так удалось нам его отмазать, потому что как не отнестись с пониманием к заносу такого горячего поклонника — ведь Вертинского все любят… Даже наши особисты были малость в благодушном настроении после концерта, и их удалось уговорить простить дурака. Вон, мол, сам Вертинский похвалил его за наблюдательность… Но с тех пор у нас в домашних компаниях старый заграничный вариант поют, прижился он больше нового!

И Никаноров опять запел:

На солнечном пляже, в июне,

В своих голубых пижамах,

Девчонка, звезда и шалунья,

Она меня сводит сума!..

Он выводил, тщательно подражая изысканно грассирующей манере Вертинского.

Дальше Высик слушал его плохо: этот рассказец задел в нем что-то заветное, и сердце больно защемило — даже, скорее, резануло как ножом… Да, пронеслось у него в голове, тоска по звездам и невозможность звезд… Он увидел яснее ясного, где и откуда пролегает через жизнь Марии трагическая несовместимость, заложницей которой она стала и которая превратила ее в то, что она есть. Рожденная звездой, она обречена была быть простой… А ей нельзя было быть «простым советским человеком», это противоречило задумке природы, создавшей такую красоту, — неодолимая пропасть между задумкой в осуществлением калечила ее сердце и разум… Окрики «не сметь!» и «не высовываться!», сопротивление которым выпихивает лишь в одном направлении: в изуродованный уголовный мир… Высику припомнился «Сундук Коломбины». Ведьмин круг, из которого не вырваться… Все остальное вторично… Даже то, о чем он недавно догадался… А можно ли разомкнуть этот круг? Как же Высик ненавидел сейчас эту несчастную жалкую жизнь, в которой любой намек на «звездность» воспринимается как неискупимый грех… И сама ее фамилия… Первое клеймо, наложенное нашей действительностью: не быть тебе Гретой Гарбо… Непонятно, почему Высику Грета Гарбо пришла на ум: то ли из-за внешнего сходства, то ли сам звук имени, ставшего символом, полнее и лучше всего выражал ощущение того задавленного, что Высик сейчас увидел — или померещилось, что увидел — в Марии. И такая чушь лезла в голову: мол, не закрой ей с рождения путь «звезды», у нее и фамилия была бы другая. Фамилия отобразила сущность того, что с ней произошло…

Жизнь, в которой «звезда и шалунья» должна быть низведена до «простой шалуньи»… «Жалко…» — как сказал неизвестный архангельский парень. Это беспомощное клеймо «жалко» звучало более осуждающе, чем любые гневные и громкие слова.

Никогда прежде Высик не ощущал с такой удушливой отчетливостью затхлый мрак, расползшийся на пространство огромной страны. Он еле сдерживался, чтобы не заскрипеть зубами от боли, и, еще немного посидев с Никаноровым, ушел, сославшись на дела. Сказал, чтобы тот не ждал его, ложился спать, а он когда вернется — тогда вернется, в крайнем случае в дежурке переночует, доспит остаток ночи.

Холодный воздух несколько остудил его разгоряченное лицо, но тем сильней стало ощущаться лихорадочное напряжение внутри. Он бродил по темным улицам, не очень обращая внимание, куда идет и проходил ли это место прежде. Обида, боль и горечь терзали его. Он оказался на окраине райцентра, где домики теснились совсем деревенские, с небольшими участочками при них. Какая-то тень шарахнулась от него в сторону, потом обрадованно вскрикнула:

— Сергей Матвеич!.. Вы!..

Высик узнал миловидную машинисточку из управления. Случалось, он шутливо флиртовал с ней, наведываясь в райцентр, — считал своей обязанностью быть галантным, чтобы не создавалось впечатления, будто на местах работает неотесанная деревенщина. Живой и веселый, острый и точный на язык, пользующийся славой бесстрашного удальца и хитрого лиса, который умудряется самую шпану держать в кулаке, он ей нравился, и она в ответ так же шутливо с ним кокетничала. Впрочем, думалось Высику, с женщинами никогда не разберешь, где шутка естественным образом переходит во вполне серьезную прикидку, как уцержать привлекательного кавалера, если дать ход более тесным отношениям…

— Катерина?.. Чего ты испугалась?

— Как тут не испугаться? — возразила она. — Возвращаешься домой за полночь, одна, улицы темные, а у нас ведь порой непонятный народ погуливает…

— Брось! Работник правоохранительных органов — и такая трусиха. Непонятный народ у нас и пикнуть не смеет. Кого к порядку еще не призвали — тех вскорости призовем.

— И все равно боязно. Особенно когда вот так внезапно на кого-нибудь выскочишь.

— Переработала ты, устала, вот и лезет всякое в голову, — заявил Высик. — Сегодня у всех выдался трудный день. Подумать страшно, какое великое дело сделали! И сколько бумаг тебе, бедной, пришлось отстучать, и сколько протоколов допросов перепечатать… Давай я тебя до дому провожу, чтоб тебе было спокойней.

— Ой, очень буду благодарна, Сергей Матвеич…

Высик поморщился.

— Давай на «ты». Что я тебе, совсем высокое начальство, чтобы передо мной по струнке ходить? — Он улыбнулся. — А на брудершафт как-нибудь потом выпьем… Пошли. Показывай, куца тебе.

— Вот сюда.

Высик пошел рядом с ней. Она спросила:

— Это правда, что ты сам застрелил Ажгибиса?

— Пришлось… — отмахнулся Высик.

— И что ты в одиночку тьму-тьмущую бандитов положил?

— Давай не будем об этом, — проговорил Высик. — Может, потом и приятно будет рассказывать, а сейчас хочется забыть. — В голове у него вертелась песенка Вертинского: «А когда придет бразильский крейсер, Лейтенант расскажет вам про гейзер…» — Поболтаем лучше о чем-нибудь хорошем.

— О чем?

— Не знаю… Например, о путешествиях в тропические страны… Стивенсон, например, Майн Рид, Джек Лондон…

— А ты похож на одного из героев Майн Рида.

— Да ну?

Песенки лезли в голову, сменяя одна другую… Пьеро посреди тулупов… И эти тулупы тянутся к накаленной романтике, нежной и каверзной: «В синем и далеком океане, /Где-то возле Огненной Земли, /Плавают в сиреневом тумане /Мертвые седые корабли…» И эта барская пьянящая жизнь, с ее блеском и червоточиной, чистотой и вывертами в нечистоту, со всем, к чему так хочется прикоснуться, как к настоящему, человеческому: «Буйный ветер играет терновником, /Задувает в окне свечу, /Ты ушла на свиданье с любовником, /Я снесу, я стерплю, я смолчу…»

«А я что делаю? — подумал Высик. — И все равно ничего подобного не будет, потому что закваска не та, исходный продукт не тот, где у них перебродит в шампанское, там у нас перебродит в пиво…» Он почти не воспринимал разговора, хотя слышал себя, контролировал и знал, что отвечает впопад, остроумно и весело…

— Ты не зайдешь? — спросила Катерина, когда они остановились у калитки. — Я одна, так тоскливо и скучно бывает…

— Конечно, зайду, только пригласи!

— Так я ведь уже приглашаю, — рассмеялась она.

Усаживая Высика за стол в просторной комнате, она сказала:

— Посиди, я мигом на стол соберу!

И действительно, через пять минут на столе красовались и бутылка водки, и миска квашеной капусты («Первая в этом году» — подумал Высик), и ломти черного хлеба, и холодная отварная картошка. Катерина наклонилась у плеча Высика, наливая ему стопарик, белокурая прядь промелькнула у него перед глазами, и на него повеяло аккуратной свежестью ее тела — той аккуратной бесприютностью молодой женщины, которая с простодушной готовностью относится к себе как предмету, принадлежащему мужчине, забредшему развеять ее одиночество. Не привыкать к мимолетным свиданиям, потому что за мимолетной легкостью встреч всегда мерещится большая встреча — и даже если она не наступит, то все равно долго будут греть сердце крупицы уворованного тепла… Одна из бесхозных птичек, с наивным изумлением созерцающих, как жизнь с непонятной и неположенной быстротой пролетает мимо…

— Что ж! Теперь, с легким опозданием, можем выпить на брудершафт! — сказал Высик.

Она чуть смутилась, когда их губы встретились, а потом Высик обнял ее, притянул к себе, и она впилась руками в его плечи…

И Высик сам удивился, с какой четкостью он ее понимал, как угадывал ее желания, несмотря на ничтожно малый любовный опыт и многие годы отстраненности от женщин. Он живо ощущал, как уходит из него та скверна первого любовного свидания, которую он столько лет проносил в себе, по мере того, как страсть все больше преображалась в ней в покорность, в боязнь недодать мужчине, ограбить его на какие-то доли удовольствия и восторга.

Ночь была на исходе, когда они уснули в объятиях друг друга, на ее большой мягкой кровати, пахнущей все той же аккуратной бесприютной свежестью.

Глава 12

Высик приехал к себе «домой» около десяти часов утра и проспал часа три. Но ему достаточно бывало самого малого количества сна, чтобы не раскиснуть.

Мария уже проснулась и ждала его.

— Я на всякий случай чай заварила, — сказала она.

— Здорово! Нет ничего лучше крепкого чая! — благодарно согласился Высик.

— Где ты держишь папиросы? Я не нашла.

— По-моему, здесь их нет. На, держи.

— Чай пей. — Она раскуривала папиросу. — Тебе налить?

— Спасибо, я сам.

Но остался сидеть без движения.

Мария некоторое время курила, разглядывая его хмуро и слегка насмешливо. Потом, обнажив насмешку появственней, заметила — это был не вопрос, а утверждение:

— Ты провел ночь с другой женщиной.

— Да, — коротко признал Высик.

Она сделала еще несколько затяжек.

— Ну, и кому от этого поганей? — Она скривила губы в попытке заставить насмешку расправить крылья, а не выглядеть испуганной птицей под низким пасмурным небом.

— Не знаю.

— Правильно, не знаешь. И я не знаю. Мы с тобой чужие друг другу люди — так почему я чувствую себя женой, которой изменил любимый муж, и жизнь рухнула? Ты ведь этого хотел?

— Трудно сказать. Не то, чтоб это было сознательное хотение… Я внутренне ощущал, что ты так будешь чувствовать, если тебя это не устроит.

— Но ведь тебе самому нехорошо?

— Нехорошо.

— Так зачем ты это сделал? Какая дурь тебе в голову ударила?

— А ты не догадываешься? — Высик встал и заходил по комнате. — Потому что я заранее обрубил все, что могло бы нас связывать! Изменил тебе, не изменив — и мы теперь никогда не сможем быть вместе! Ты знакома со мной без году неделя, но, наверное, разобралась во мне настолько, чтобы понимать: я сделал такое, через что не смогу переступить, чтобы прийти к тебе! Все, кончено!

— Зачем?

— Ты и об этом не догадываешься? Почему ты скрыла от меня, что Деревянкин был женихом твоей сестры? Да, он получил ее из рук Свиридова, но он готов был… Его бледное лицо на танцплощадке… Как он следил за ней, как не посмел пойти следом, когда она ушла со мной! Я все вспомнил! Такое лицо могло быть лишь у человека, неожиданно и жестоко обманутого! Ведь это ты подучила ее переспать с первым попавшимся — и он это знал? Зачем тебе это было надо? Распалить Деревянкина, чтобы он с ней покончил? Подставить самого Деревянкина? Не ради того, чтобы заполучить Свиридова, нет! Он уже отдал ее Деревянкину, так что у тебя на пути она не стояла! Ты станешь говорить, что тобой все равно владело чувство мести? Нет и еще раз нет! Есть один ответ: ты создала такую ситуацию, при которой получалось, что сдать Свиридова могли либо Деревянкин, либо твоя сестра — именно они совершали странные поступки, именно у них не было алиби! Не смогли бы они отчитаться перед Свиридовым, если что, где они были и что делали в такое-то время! Она бы молчала, скрывая свой грех, а Деревянкин — ее грех, о котором у него язык не повернулся бы рассказывать! Но я, именно я, оказался в итоге тем свидетелем, который может подтвердить их алиби! Твоя сестра была со мной — а Деревянкин переживал! Но если не они — то кто же? Ответ один: тот, кому было выгодно подставить их в эту ситуацию, тот, кто создал такую ситуацию, — то есть ты!

— Чтобы я всерьез задумала отдать Алешку Кривому?..

— Как ты убедила сестру сотворить такую подлянку с Деревянкиным?

— Очень просто. Деревянкин ей на хрен был не нужен, она хотела вернуться к Свиридову. Но Деревянкин уже объяснился со Свиридовым, которому Наташка надоела, Алешка с радостью благословил их помолвку, если это можно так назвать… Я внушила Наташке, что если она нагло изменит Деревянкину, тот ее бросит, а Свиридова она в два счета вернет себе…

— Так я и думал, — кивнул Высик.

— Но я совсем не замышляла по-настоящему подставлять Алешку. Я все подстроила так, что сгорела бы или эта парочка, или Кривой. За Кривым была неизвестная сила, и надо было выяснить, что это за сила, откуда идет. Договориться с ней, если получится, чтобы не было ненужных столкновений лоб в лоб…

— Вот-вот, — опять кивнул Высик. — Смесь личного и интересов дела. Все вместе — шкурный интерес. И этим ты очень похожа на старуху. Выжига, но особого рода… Когда делячество переплетается с темным бабьим инстинктом расшибиться для любимого человека — и не поймешь, что первично, что вторично, откуда что вытекает. Старуха ворожила ради своего Уклюжного, а практическая сметка — она так, случайный побег от ствола. Все шло от чего-то первобытного, от умения выживать, от вашего ведьмовского матриархата. Да, из этой ворожбы возникал ведьмин круг — круг городов, охваченных сбытчиками морфия, круг убийств, круг собственного блага… И ты создавала такой же ведьмин круг. Вот эта злая сила бабьего нутра, когда то, что посторонним кажется умом, а на самом деле глупая нерассуждающая страсть, это мерзко, и это я ненавижу как в старухе, так и в тебе… И я видел, что ты начинаешь ко мне привязываться… Я сам этого хотел, ни о чем так не мечтал! Но когда я понял, что стану в итоге точкой приложения злой силы твоего первобытного инстинкта, что ты, ослепнув от любви ко мне, очертишь вокруг меня ведьмин круг, из которого мне не вырваться, и я, в конце концов, заживу по законам этого круга… Меня повел другой инстинкт — самосохранения: все сломать и разомкнуть… Ты понимаешь, о чем я?

— Если и не понимаю, то чувствую. Ты сам на себя злишься, сам себе заговариваешь зубы. Такого быть уже не могло… Ты себе не представляешь, как я тебя ждала этой ночью… Может быть, просто чтобы не оставаться одной, забыться… Но мне начало казаться, что Алешка — это обманка и что я давно это понимала… Я была уверена: ты оставил меня у себя, чтобы придти ко мне. И когда не пришел… Не знаю, что во мне перевернулось. Но знаю теперь, что страдание по живому намного сильней страдания по мертвому. Тому мертвому, который еще при жизни отдалился от тебя… Хотя я для него все делала. Без меня он давно погорел бы.

— Об этом можешь не рассказывать, — усмехнулся Высик. — А как ты думаешь, почему старуха тебя щадила, хотя и знала, что без тебя Свиридов — почти что ноль без палочки?

— Похоже, тебе это известно.

— Да. Она ощущала родство с тобой. И все равно в глубине души видела тебя своей преемницей. Деляческое боролось в ней с кровным. Узнав, что ты уцелела (с моей помощью), она принялась сдавать всех своих людей, всю свою империю… Не только гордость трудовыми достижениями, которые обидно оставить в безвестности, хотя и это есть. Она как бы очищает место для тебя, показывает: вот, я выпалываю всех своих, чтобы ты могла сеять. И уверена, что ты поймешь этот намек — и им воспользуешься. Я это окончательно осознал, когда узнал историю с Деревянкиным. Так вот что я тебе скажу! — Высик наклонился к ней совсем близко. — Если ты пойдешь по этому пути, я сам тебя убью. В открытую, в нарушение всех законов, сам сяду… Но тебя туда не пущу.

Мария поглядела в его глаза — в десяти сантиметрах от его глаз.

— Неужели ты не понимаешь, что после сегодняшней ночи это невозможно? — грустно спросила она. — Когда ты показал мне, что от меня можно так отречься… Видно, это и называется стать другим человеком, хотя я совсем не чувствую себя другой. Я чувствую себя… распрямленной, и это, надо сказать, очень обидное и горькое чувство. Ты много говорил про «ведьмин круг». Не знаю, — она усмехнулась, — может, я понимаю эти слова, бабьим своим нутром, совсем по-другому, примитивно, не так, как понимаешь ты, но я знаю, что теперь этот круг для меня разомкнулся. Я не смогу ни сама его творить, ни создавать для других — для самых любимых, для их же блага… Да, я знаю, что во мне есть сила. Я могу найти спокойную нормальную жизнь, хорошего мужа, быть верной ему, иметь достаток в доме, красивых здоровых детей и от материнства расцвести так, что все только ахать будут, — такой спокойной и уверенная будет моя красота, такие красивые бабье лето и старость… Наверное, и душу окончательно распрямлю, и будет во мне такое достоинство, с которым не стыдно жизнь прожить, и жизнь у меня будет самой себе на зависть… Но скажи, неужели именно этого ты хочешь от меня? И для меня?

— Да, именно этого я хочу, — подтвердил Высик.

Мария тщательно раскурила потухшую папиросу.

— Я тебе сказала однажды, что ты жесток, — медленно проговорила она. — И могу это повторить. Ты более жесток, чем любой, кого я встречала. И даже не представляешь себе своей жестокости… — Она вновь поглядела ему прямо в глаза. — Как ты поведешь себя с той женщиной, на которой сорвался? Трижды подумай. Потому что она-то ни в чем не виновата. И не вздумай извиняться перед ней, ты ее убьешь.

— Что я, совсем идиот? — хмуро бросил Высик, повернувшись к окну.

Наступила пауза.

— Если хочешь чаю, чайник надо заново подогреть, — другим тоном сказала Мария.

— Да, спасибо… — рассеянно ответил Высик.

Он смотрел на поздний октябрь за окном, и снова в голове крутились строчки:

… Я жду вас, как сна золотого,

Я гибну в осеннем огне,

Когда же вы скажете слово,

Когда — вы — придете — ко мне?

И, взгляд опуская устало,

Шепнула она, как в бреду:

«Я вас слишком долго желала,

Я — к вам — никогда — не приду!».

Высик закусил губу — и ощутил на языке привкус крови. Он поднес ладонь к губам, отнял и тупо посмотрел на кровь, все обильней сочившуюся из прокушенной губы.

— Это что еще такое? — Мария встала, решительно подошла к нему. — У тебя есть вата и перекись водорода?

— Лучше водкой, — криво усмехнулся Высик. — Бутылка в шкафу для одежды, за форменным кителем.

Мария с профессиональной четкостью промыла губу водкой, а Высик еще и вовнутрь принял, для верности.

— Куда ты теперь? — спросил он.

— Поюжней куда-нибудь. У меня дальние родственники есть в Сталинграде, попробую податься к ним. Там нужны рабочие руки. А потом посмотрим…

— Деньжат я тебе подкину, не отказывайся.

— Не откажусь.

— Если хочешь, задержись на несколько дней, в себя придешь.

— Незачем. Дорога лучше лечит.

В тот вечер Высик проводил Плюнькину в Москву, помог ей взять билет на Сталинград, сесть в поезд. Сердце защемило острой болью, когда поезд, отходя от платформы, стал набирать ход, и она помахала ему рукой из окна.

Едва проводив поезд, он направился в рюмочную при вокзале — и одной рюмкой дело не кончилось. Назад, в электричке, Высик ехал таким «хорошим», каким, наверное, прежде никогда не бывал — на алкоголь голова у него была крепкая.

— Жестокий… — бормотал он, созерцая в окно хмурые осенние пейзажи. — Кто-то ведь сказал, что часто нужно быть жестоким, чтобы быть добрым? И в конце концов…

В конце концов хмель выветрился, пока он ехал, а потом шел пешком. Высик завернул во флигелек ко врачу.

— Уф!.. — сказал он, проходя и тяжело опускаясь на стул, когда врач впустил его. — Дела!

— Наслышан, — отозвался врач. Он выдвинул нижний ящик комода и достал толстую книгу в простом картонном переплете. — Вот он, ваш гроссбух.

Высик махнул рукой.

— Это уже не важно. Раз я жив, и… и вообще.

— И вам даже неинтересно, что в нем? — удивился врач.

— Почему, интересно, — сказал Высик.

Он взял гроссбух и стал его пролистывать.

Много цифр, много мелочных подсчетов. Вперемешку записи типа «2 простыни, 3 наволочки от Никитичны» и «Вегин — отпущено — погашено», «Ишкин — отпущено — расход». То, как старуха уравнивала в правах каждую копейку, не важно, от чего полученную — от стирки белья за гроши или за отпуск морфия за большие деньги, и не важно, как потраченную — на пакет перловой крупы или «на довольствие работникам», как это у нее отмечалось, тоже многое говорило о ее характере. Даже то, что деньги головорезам, которые, наверное, боялись ее, как огня, — проходили у нее как нормальная зарплата — и пойди разберись, имеется в виду прополка огорода или убийство… Да, можно было с достаточной долей уверенности предположить, из какого социального слоя она вышла, и какие безусловные стереотипы сызмальства настолько вколотили в ее хитроумную головенку, что никакие разумные соображения не могли их преодолеть. Такая женщина могла маскироваться как угодно, но не могла не проколоться на несвежей простыне, потому что в ней на уровне рефлекса засело, что нет хуже греха, чем проделывать два раза одну и ту же работу, бессмысленно растрачивая время и силы.

Внимание Высика привлекла одна запись: «Седьмое июня — годовщина сорока дней — отмечено». День убийства мужика, отправленного под поезд. Высик лихорадочно перелистал странички назад. Да, вот оно. «Седьмое июня — сорок дней — отмечено». День убийства стрелочников. Высик и раньше обращал внимание на совпадение дат, но ему в голову не пришло связать их с днем уничтожения банды. Все правильно, с двадцать девятого апреля по седьмое июня выходит ровно сорок дней. Поминки по Уклюжному. Кровавые сороковины — чтобы лучше помнили.

И еще одно Высик искал в этих записях. И нашел. «Ажгибис — отпущено — на содержании». Иначе говоря, этот человек деньгами за морфий не расплачивался.

— Все правильно, — сказал Высик. — Старуха — настоящая глава банды, Ажгибис — предатель. Очень пригодилось бы, если бы меня не стало. Но я-то обо всем догадался намного раньше. Практически обо всем… кроме того, что дело вертится вокруг морфия.

— Когда же и как вы догадались? — полюбопытствовал врач.

Высик ненадолго задумался.

— Сразу после первой встречи с Марией, когда понял, что она — мозг всего дела, и Свиридов без нее — никуда, — проговорил он. — Во-первых, еще раз призадумался над той давней историей со Свиридовым. С каким тонким коварством была устроена западня, в которую он попался! Стиль интриги, не очень характерный для мужского ума… Но если предположить, что автором была жеишииа… Да, женская интрига! — подумал я. В конце концов, если женщина является истинной мозговой силой с одной стороны, то почему так не может быть и с другой? И в конце концов мне пришло в голову, почему я все время думаю о главаре банды «он»? Только из-за инерции языка, определившего слово «главарь» в мужской род! С равным успехом можно предположить и хитрую и умную женщину. Многоопытную, успевшую пожить хорошей жизнью…

— Такое почти невозможно…

— А почему невозможно? Тогда все сходится один к одному. Даже неуловимость главаря находит естественное объяснение. Кто подумает на бедную одинокую старушку? Старушку, вхожую куда угодно. Никто у нее не спросит отчета о передвижениях и о том, с кем она встречается… Вот так.

— И что потом? — спросил врач.

— Потом?.. Потом, пытаясь поставить себя на место старухи, проникнуться, так сказать, ее психологией, я видел два варианта дальнейших действий. Первый: старуха появляется через день-другой, рассказывает с выпученными глазами, что ее держали невесть где и угрожали убить, чтобы она никому не поведала того, что ей известно. Наконец она, поклявшись на кресте, что никому ничего не расскажет, сумела добиться, чтобы ее отпустили. Она должна будет назвать какое-то имя. Назовет того, кто к тому времени будет или мертв, или далеко и в безопасности: это, мол, он навестил ее и надоумил не стелить Деревянкину свежую простыню, чтобы легче было его убивать, а она — тяжкий грех! — послушалась его и ничего не сказала в милиции, потому что от страха в глазах потемнело… Расчет ясный. Что взять со старухи? Пожурят и отпустят. И будет она жить, как жила… Для этого варианта нужно заранее приготовить труп, пожертвовав кем-то из своих — или не из своих, — если старуха решит, что труп убедительней, чем некто, ушедший в бега.

Высик помолчал, потом продолжил:

— Второй вариант — более надежный. Исчезнуть и осесть под другим именем где-нибудь в другом месте. Можно совсем близко, даже в Москве. Старушки все одинаковы. Хоть тысячу всесоюзных розысков объявляй, а не сыщешь… Я бы на ее месте выбрал, конечно, второй вариант. Но, зная дерзость старухи, я процентов на восемьдесят был уверен, что она рискнет разыгрывать первый.

Он опять помолчал. Врач слушал его, не перебивая.

— И еще. Старуха обязательно постаралась бы нанести в ближайшее время ответный удар, хотя бы для того, чтобы последнее слово осталось за ней. Таким, как она, невыносимы поражения. Где, по каким людям, в каком месте этот удар будет нанесен? — прикидывал я. Это зависело от того, какое желание в старухе возьмет верх: жажда личной мести, пусть даже во вред делу, или стремление сработать на пользу делу, устранив помехи в виде противостоящих ей опасных врагов. В одном случае эти устремления могли совпасть: устранив Плюнькину, она и жажду мести удовлетворит, и на пользу дела сработает. Но ведь был еще один человек, который находится в перекрестье двойного прицела старухи. И человек этот — я, Высик.

Врач внимательно посмотрел на него, по опять не проронил ни слова.

— Я гадал, рискнет ли она покуситься на меня? — продолжал Высик. — Имеет ли смысл выманивать старуху на себя как на живца? И еще одно. Акулова, конечно, ляпнула наобум, что у ее врагов даже в органах райцентра могут быть глаза и уши. Ей надо было как-то оправдаться за недонесение о трех убийцах, живших у нее на постое. И все-таки… Если Акулова вдруг права? Тогда стало бы ясно, например, почему всякий раз следствие оканчивалось ничем… — Он глубоко вздохнул. — Буквально через два часа, когда погиб Берестов, когда я перелистал еще раз дело Уклюжного и сопоставил еще кой-какие факты, я уверился: Акулова, сама того не ведая, попала в точку. И имя предателя — Ажгибис. К тому моменту я и характер старухи представлял себе достаточно, чтобы понять: в своей «бухгалтерской книге» она, со своей страстью к порядку, обязательно отмстила Ажгибиса, и не один pаз. Мне и книгу эту не надо было видеть, чтобы достаточно четко знать, что я в ней найду.

Высик встал, подошел к изразцовой печке, открыл дверцу топки и заслонку, аккуратно сложил в гонку щепочки и березовые поленья, чиркнул спичкой. Дрова занялись сразу же. Языки пламени весело заплясали, в трубе загудело. Высик сидел перед топкой на корточках, не снимая шинели, протянув руки к огню, ладонями вперед, словно ему было зябко.

Врач молча наблюдал за ним все это время, и лишь потом, созерцая его спину, спросил:

— И все-таки, почему старуха так тряслась над Уклюжным?

— Я, разумеется, могу лишь предполагать. — Высик говорил, не поворачиваясь, — Но уверен, что я прав на все сто. Мать Уклюжного умерла через несколько дней после его рождения. Значит, ему нужна кормилица. В таких семьях не брали кормилицу неизвестно откуда — подбирали среди людей, которых знают, которым можно доверять. Очень часто, по рекомендации друзей или родственников, брали хорошую женщину из простых, у которой только что умер ребенок и которой некуда девать молоко. Ведь главное — знать, что кормилица здоровая, честная, порядочная, что она любит детей. И не менее часто такие кормилицы переносили на молочною сына свою нерастраченную любовь к родному сыну, порой любили молочного даже больше родного — своеобразная реакция на перенесенную душевную травму! И тряслись над ним, сдували с пего пылинки, обожали слепо и истерически. Сказывалось, наверное, и то, что мамки через «сына» поднимались вверх по социальной лестнице: пусть приемная, но мать барчука, понимаете? Нечто вроде тщеславия…

Высик, наконец выпрямился и начал расхаживать но комнате.

— Эпизод с кофепитием тоже очень показателен, — продолжал он. — Так заботливо сохранять остатки былой жизни, прятаться в них хоть на несколько минут от дня нынешнего мог только человек, причастившийся хорошей жизни верхних слоев общества, но которому это причастие досталось не по праву, а перепало из-за стечения обстоятельств. В том, как она тщательно соблюдала свой ритуал, есть перенапряг, беспомощное цепляние за утраченное. Мне доводилось встречать «бывших». Все эти аристократы, белая кость недобитая, отменно держат себя в любой ситуации, знают правила хорошего тона, и при этом есть в них надменное равнодушие к потерянному. Если им попадется бутылка хорошего вина — они с первой пробы назовут тебе год и урожай и будут смаковать его так, как мы не умеем. Но если этой бутылки вина у них нет, они не станут изо всех сил гоняться за ней. Примут стакан водки под селедочный хвостик и будут довольны. Хороший кофе оценят по достоинству, но не станут из кожи вон лезть, чтобы каждый день пить кофе, обойдутся чайком. Закалка в них другая, понимаешь? Им не надо доказывать ни себе, ни другим, что у них это было. Или что им это положено иметь. А старуха именно доказывала себе самой, и в этом есть ущербность сознания… Та же самая ущербность, которая подвела ее в эпизоде с несвежей простыней: деревенские установки оказались сильнее всего… Нет, подумал я, мамка, кормилица, но никак не из настоящих «бывших». «Бывшим» не было бы жаль ни кружевных пеньюарчиков, ни лишней работы по перестирыванию простыни ради того, чтобы скрыть свою причастность к преступлению…

Высик помолчал, продолжая расхаживать по комнате, потом заговорил снова:

— Можно себе представить, каким растет мальчик, окруженный таким непомерным попечением. Ничтожеством, маменькиным сынком. К тому же он рано теряет отца. Времена трудные. А Косовановой хочется, чтобы ее обожаемый сыночек не знал никаких тягот, чтобы она всегда могла одеть его в приличный костюмчик или сунуть ему не меньше червонца в кармашек, когда настанет для него время свидания с девушками. Так она связалась с дурными людьми. Наверное, сперва по мелочам с ними общалась. Скажем, приторговывала на толкучке рассыпными папиросами или пирожками, а в таких местах всегда ошивается мелкая шпана, с которой надо иметь отношения. У Косовановой хваткий ум, и разок-другой она подала дельный совет, как повести себя в той или иной ситуации. К ее советам начали прислушиваться, потом сами шли советоваться. Косованова стала авторитетом, и настал момент, когда она начинала получать вознаграждение за свои советы. Ей пришло в голову, что это намного прибыльней и спокойней, чем каждый день, в жару и холод, в дождь и снег, помногу часов торчать на улице, до хрипоты зазывая покупателей на свой товар. Прошло несколько лет, и Косованова все управление забрала в свои железные руки. При этом она с самого начала повела себя очень осмотрительно, и только очень узкий круг людей знал, кто подлинный хозяин. И все — ради своего ненаглядного Сашеньки, который теперь всегда имел хлебушек с маслицем, деньги в кармане, мог франтить и пускать девушкам пыль в глаза. А Косованова умиленно любовалась, как ее солнышко ясное ведет себя барином, проматывая деньги, которые достались ей чужой кровушкой.

Высик снова сделал паузу, чтобы вытащить «беломорину» и закурить.

— Чтобы обезопасить Уклюжного на случай, если попадется, она порвала все видимые связи с ним. Поселилась в доме, якобы доставшемся ей от покойной сестры. Не удивлюсь, если выяснится, что ее фамилия вообще не Косованова, а настоящая Косованова, ехавшая из Иванова получать наследство, была где-то тихо придушена или зарезана. И, конечно, любое желание Уклюжного для нее закон. Я потому и Марию спросил, не волочился ли он за ней. Ведь даже Кривой не осмеливался переходить ему дорогу… Не удивлюсь, опять-таки, если вся история с подставкой Свиридова преследовала, кроме деловой подоплеки, и другую цель. Косованова знала, как Мария любит Свиридова: Уклюжный наверняка пожаловался ей, что Свиридов — главное его препятствие. Она считала, что, когда Свиридова не будет, путь к сердцу Марии для Уклюжного осовободится: ведь Сашеньку нельзя не полюбить, он такой молодец-удалец, завидный жених… Да, не удивлюсь, если она рассматривала Марию как самую подходящую кандидатуру в невестки, несмотря на ее роман со Свиридовым: ведь с ее умом, ее силой, ее красотой она вполне могла стать наследницей Косовановой, случись что со старухой. Уклюжному старуха оставить дело не могла: понимала, несмотря на всю любовь, что он квашня, что он все развалит, сам на чем-нибудь засыплется и, с его неприспособленностью к трудностям жизни, просто сгинет в лагерях. Ей надо было оставить при нем сильную, умную и волевую женщину, которая вела бы все «хозяйство», а муженька обожала бы, носилась бы с ним как с малым дитятей и кормила с золотой ложечки… Косованова и помыслить не могла, что Мария не сможет полюбить его так же слепо и надрывно, как она сама. Не понимала, что у Марии этот слизняк может вызывать лишь отвращение. А Мария поломала ее замысел. Вот за что старуха особенно хотела свести с ней счеты.

Помолчав с минуту, Высик продолжил:

— Со смертью Уклюжного для старухи жизнь кончилась… Я пытаюсь понять, как он погиб, как оказался в банде. Косованова, конечно, вовлекала его в свои дела. Но не может быть, чтобы она не пеклась о безопасности своего любимца! Судя по всему, он примчался в банду, чтобы предупредить о готовящейся облаве. Но старуха не пустила бы его в такой ситуации, отлично понимая, что он тоже может попасть в облаву, в числе других! Значит, он помчался туда без ее ведома. Как это могло произойти? Скорей всего, о затеваемой облаве в последний момент узнал Ажгибис. Он спешно сообщил об этом Уклюжному. Уклюжный решил, что времени нет и он должен сам предупредить банду, схватил велосипед и понесся туда… И попал в самое пекло. Зная, как он дорог для старухи, бандиты постарались прикрыть его и вывести из окружения, но им это не удалось.

Высик загасил окурок в давней банке из-под американской тушенки, служившей пепельницей, и скинул наконец шинель.

— Еще остаются неясности в истории с портсигаром, — сказал он. — Одно можно предположить вполне четко. Незадолго до облавы Кривой занес портсигар Уклюжного Косовановой и оставил в ее доме, чтобы она вернула своему питомцу. Потом старуха, сообразив, что последние пальчики на портсигаре — Кривого, аккуратно припрятала портсигар, беря его через платок. Возможно, уже тогда она задумала этот трюк с «призраком» и посчитала, что портсигар ей поможет… Среди отпечатков «трех неизвестных лиц» на портсигаре одни, конечно, отпечатки Уклюжного. Но кто — оставшиеся двое? И почему портсигар оказался у Кривого? Объяснение может быть самое простое. Например, Уклюжный, надравшись, забыл портсигар на столике ресторана, а Кривой, которому поручено было следить за безопасностью Уклюжного, сунул этот портсигар себе в карман, прежде чем взвалить Уклюжного на плечи и транспортировать домой. Тогда двое неизвестных — либо собутыльники Уклюжного, либо ресторанные девки. А могло быть и иначе. Портсигар могли использовать для передачи в нем морфия. И тогда, очень вероятно, двое остающихся неизвестных — это Ажгибис и еще кто-то, кому Уклюжный этот морфий поставлял… Не важно. Главное, что после смерти Уклюжного для старухи оставалась только ее «работа». И она погрузилась в нее, чтобы унять боль. Все в ней было выжжено — отсюда и чудовищные зверства последнего времени. Вот что, по-моему, произошло. Вас устраивает моя версия?

— Вполне, — согласился врач.

Высик остановился перед ним.

— Кажется, проветрился за разговором. Смешайте мне спиртику, а?

Пока врач, улыбаясь непонятно чему, разводил спирт водой — треть воды на две трети спирта, как его гость предпочитал — Высик расхаживал по комнате и, остановившись перед полкой с книгами, долго созерцал корешки разных изданий.

Потом он сказал:

— Да, как и куда можно бежать от женщины, понятно. Но вы мне так и не ответили, куда можно бежать от «проклятой отчизны»?

— Отвечу, — усмехнулся врач. — Что Лермонтов имел в виду? Только в смерть. Больше никуда от нее не убежишь, потому что она не вокруг нас, а внутри в нашей крови. Я так понимаю… Вот, держите.

Он вручил Высику мензурку со спиртом.

Высик покачнулся, перенося вес тела с пяток на каблуки и обратно на пятки.

— Вот чего бы жутко хотелось, — сказал он, чокнувшись с врачом и опрокинув свою дозу, — так это ветчины. До смерти люблю закусывать водку ветчиной. Когда жизнь наладится и будет всего полно не только в коммерческих, магазинах, но и в государственных, и цены сделаются по карману, буду жрать ветчину буквально день и ночь, всякий раз запивая стопарем… Так кто она, Мария? — проговорил он без всякого перехода. — Гадина, «звезда и шалунья» или просто обычная женщина, со своими наворотами?

Врач поразмышлял, прежде, чем ответить.

— «Сумбур вместо музыки» она, вот кто, — сказал он наконец.

— Ась? — не понял Высик.

— Простите, — врач рассмеялся. — Не подумал, что вы этого не знаете. Сперва хотел сказать, что Мария — самая что ни на есть леди Макбет, точнехонько в этот характер вписывается. И сразу же припомнилась «Леди Макбет Мценского уезда», с которой у Марии еще больше общего. А потом выскочило в памяти название главной погромной статьи, направленной против этой оперы Шостаковича. Такая вот цепочка ассоциаций, в результате которой я неудачно пошутил.

— Леди Макбет… — проговорил Высик. — Припоминаю. Это та, которая ради мужа стала преступницей, а потом с ума спятила? На фронте выездная бригада актеров играла нам отрывки из Макбета, вместе с монологом из «Скупого рыцаря» и Маяковским. Такая вот хренотень через забор… Ну, и зачем все это? Почему должны быть женщины, к которым тебя тянет, физически тянет, несмотря ни на что? Вроде, и знаешь все о ней, и… подлая штука — любовь, так получается? Главное, зачем я ее пощадил? Почему дал ей шанс начать новую жизнь? Все равно же сорвется в тот же омут. И мне должно быть наплевать… а все-таки больно. Какой смысл во всем этом, а?

— Мне кажется, — осторожно заметил врач, — что смысл есть, должен существовать, и со временем мы его увидим. Или не увидим, но он все равно проявится. Просто быть не может, чтобы смысла не существовало. Иначе…

Он не договорил, что «иначе», но Высик его понял.

— Вашими бы устами да мед пить, — буркнул он. — Впрочем, лучше не мед, а спиртик. Разведите еще по одной.

Смысл был, и большой смысл, но об этом ни Высику, ни врачу узнать было не дано. Самые причудливые переплетения судеб, лиц и событий брали с этих дней свое начало. Через девять лет колыбельная песня из «Леди Макбет Мценского уезда» — та самая песня, которая в свое время послужила одним из главным поводов для объявления спектакля «идеологической диверсией», из-за которой был разогнан МХТ Второй и Алексей Дикий посажен — станет для Высика ключиком к разгадке зверского убийства… И если бы Высик не «вывел из игры» Марию Плюнькину, дав ей возможность строить жизнь с нуля, то не случилось бы того, что случилось через пятьдесят лет, зимой 1996–1997 годов, когда любимый ученик Высика, Федор Григорьевич Сметников (он же Калым), дослужившийся к тому времени до подполковника ФСБ, встретил Марию Ясеневу — внучку Марии Плюнькиной — и связал с ней свою жизнь, и ради нее отдал на сожжение город, как некогда ради Елены отдали на сожжение Трою. И ни Калым, ни Мария Ясенева так никогда и не узнали, насколько тесно, еще до их рождения, их судьбы обоих были переплетены в далеком прошлом и заданы этим прошлым, как, того не ведая, любимые или люди поработали ради того, чтобы их встреча состоялась… Нет, недаром Высику виделся, в пророческом каком-то вдохновении, образ сожженного города. И пожар, обративший дом Акуловой в пепел, был черновым наброском того пожара, который полыхнет на границе с Казахстаном. И дальше — больше, в судьбы Калыма и Марии вторгнется то же самое бесценное яйцо Фаберже, из-за которого Высик чуть не погибнет в 1961 году, и будет это в самый канун двухтысячного года, и Калыму придется принимать решения не легче тех, что в свое время принимал Высик… Да, если бы Высик отвернулся, предоставив Марию заслуженной участи и дав отправить ее в лагеря, то не родила бы она дочку Анастасию, а Анастасия, выйдя замуж за инженера-нсфтяника Владимира Ясенева, не родила бы дочку Марию — и вся нынешняя история России могла бы пойти тогда совсем иначе.

Что ж, Высику, который по реке времен проплывал сейчас сорок седьмой год и лишь порой смутно различал, как прошлое отражается в будущем, и вообразиться не могло, к каким последствиям приведут через полвека двое суток третьей послевоенной осени, прожитые им по гамбургскому счету.

Content

Алексей БИРГЕР
ВЕДЬМИН КРУГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12