Ю_ШУТОВА

Все мои лица

Зеркало.

Когда я начала смотреть в зеркала? В пять лет? В восемь? Когда я стала рассматривать своё лицо, себя. Что такое я? То, что там, между лицом и затылком. В темноте за веками. Кто там? Кто смотрит в зеркало сквозь окна глаз? Я?

Возможно.

И что я вижу в зеркале? Лицо. Чьё? Моё?

Возможно.

Глава 1

Воспитанник детского дома не имеет права унижать честь и достоинство (обижать, оскорблять) других людей. (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

В первый день у меня украли сапог. Не было ничего горше этой потери. Нашу группу повели гулять, мы доставали свои пальто, шапки, обувь из шкафчиков. Сапог был один. И сколько воспитательница и другие дети не искали – второй так и не нашли. Я сидела и рыдала, повторяя, как заводная игрушка: «Сапог… Сапог…»

Тогда, именно в тот момент, сидя на скамеечке с единственным сапогом в руках, я осознала, что стала сиротой.

Я сирота дважды.

Впервые – сразу после рождения. Отказной ребенок, без имени и фамилии, без предков, прошлого и будущего. Чистый лист. Пустой.

Была ли я счастлива? Такого вопроса дети себе не задают. Я не знала ничего другого, кроме детского дома, не могла сравнить и принимала мир таким, каким он был. Спальня на семерых девочек, нянька и воспитательница, концерты для шефов по праздникам, в которых мы, самые маленькие, танцевали с бумажными цветами или разыгрывали «Телефон» Чуковского. Если бы сравнения были мне доступны, я бы сказала, что это детский сад, из которого нельзя уйти домой.

Может быть уже тогда?

Я расчёсываю свои беленькие волосики перед зеркальцем в умывальной. Сквозь заляпанное пальчиками стекло на меня смотрит девочка – узкое личико, остренький носик, крохотные глазки, ни бровей, ни ресниц, они бесцветные, их не видно. Больше всего девочка похожа на белую мышку. Только глазки не красные. Они тоже почти бесцветные, как жиденький чай, что нам наливают на завтрак.

В пять лет меня удочерили.

Теперь мне кажется, из жалости. Более некрасивого ребенка им было не найти. Вот и дрогнули сердца. Но тогда мне говорили, это потому, что я умничка, аккуратная и симпатичная девочка.

Вот тогда я почувствовала его, счастье. Сразу, как только взяла за руку ещё чужую тётю, которая с каждым шагом, отдаляющим меня от детдома, всё быстрее превращалась в мою маму. Свои собственные мама и папа, свой собственный дом. Своя комната, свои игрушки. Ничего ни с кем не делить. Мне даже купили щенка – крохотную Бусю с нежной шелковой шерсткой. Зеркало – то, что пряталось за дверцей шкафа в моей комнате – показывало мне весёлую девчонку с прорехой в улыбке из-за выпавших молочных зубов. Она крутилась за стеклом то в пёстром сарафанчике и соломенной шляпе, то в джинсиках и курточке из пушистого флиса, то с огромным бантом над белобрысой макушкой и с новым розовым ранцем.

А потом всё исчезло – зеркало и то, что в нём отражалось.

Мы поехали на дачу. А приехали кто куда. Так рассудил бог, или огромный грузовик, вдруг потерявший управление. Папа, мама и Буся уехали на тот свет. А я осталась на этом.

И снова оказалась в детдоме.

И в первый день у меня украли сапог. Сапоги, куртка, ещё какие-то тряпки – то немногое, что связывало меня с утраченным счастьем, то, что ещё оставалось моим собственным. Эту утрату было не пережить.

***

Сапог, Ленка-Сапог. По-другому меня уже и не звали. Хотя нет, неправда. Воспиталки и няньки за глаза звали меня принцессой на бобах. Например, к Восьмому марта или к Новому году шефы привозят подарки. Они разные, рандомный выбор приносит мне какую-нибудь обалденную куклу. Открою коробку и обязательно услышу за спиной:

– Надо же, самая классная игруха этой принцессе на бобах досталась. Ну, вот где справедливость?!

Вся группа гуляет, а я сижу на окне в коридоре, смотрю на них сверху-вниз.

– Ваши на прогулке? – мимо идут две воспиталки из старшей группы.

– Да.

– А ты почему здесь, Лейкина?

– Горло болит, – вру я, не поднимая глаз.

– С подоконника слезь, знаешь же, что запрещено, – они, шлёпая тапками мимо, бубнят вполголоса, – все гуляют, а у прынцессы горлышко болит… Вечно у ней не как у всех…

Я старалась, чтоб у меня было не как у всех. Мы – единая масса. «Все» – наше общее имя. «Все вста-а-али!» – утро началось. «Все пое-е-ели!», «Все в актовый за-а-ал!», «Все на медосмо-о-отр!»

Однажды увидела чемпионат по бильярду в телике. Дядька загнал разноцветные шары в треугольную рамку, и они выстроились «свиньей», как немецкие рыцари перед Ледовым побоищем. Но один шарик, белый, в рамку не лез. Думаете, не помещался? Не хотел! За это дядька долбанул его длинной палкой, и шар понёсся прямо в лоб плотной когорте. Не раздумывая, не пытаясь спастись от столкновения. И пёстрый строй развалился, «рыцари» прыснули во все стороны, разбежались, раскатились.

Я – белый шар, я не вмещаюсь в рамку. И раз за разом я бьюсь своим костяным лбом в плотный строй общей массы. Если все голосуют за, я – против, если все против, я – за. Не важно за и против чего, главное – не так, как все. Если все едут на экскурсию, я прячусь в шкафу, чтобы меня не нашли и забыли. Не потому, что не хочу ехать. Потому что не хочу со всеми. Я прихожу на кружок по рисованию в шапке и получаю замечание – это запрещено. Я уношу стакан с компотом из столовки – замечание. Стоя на кровати, громко пою перед сном гимн России – замечание. Втихаря ухожу погулять и опаздываю на обед – выговор.

Лейкина нарывается! Она допросится! Доиграется! В комиссию по делам несовершеннолетних её!

Надо ли говорить, что меня не любили?

У меня была только одна подруга. Хотя почему была? Она есть. И надеюсь, останется навсегда. Маша Фестивалева по прозвищу Африка, такая же отказница, как и я по первому своему сиротству. Смуглая красавица с кожей чуть в желтизну, подобно страницам старых книг, с курчавой чёрной гривой и чёрными же, маслянисто блестящими из тени густых ресниц, глазами. Дитя русско-арабской дружбы.

Она оказалась моей соседкой по комнате, кроватки стояли рядом. Всего кроватей было четыре, и они жались друг к другу, между ними даже не было тумбочек, те расположились в ногах. Всю первую ночь я поскуливала, прижимая к груди вместо плюшевой игрушки свой единственный оставшийся сапог. Маша, наверно, слышала. Утром она сказала мне:

– Если я подарю тебе свои карандаши, ты больше не будешь плакать? Знаешь, какие у меня карандаши?! – она открыла большую клеенчатую коробку. – Смотри, сколько. И еще фломастеры. И краски. Возьми и не плачь, пожалуйста.

Мы сидели с ней за одной партой. На уроке рисования она попросила:

– Можно я возьму твой карандаш?

Она надавила на слово «твой», и мне открылось: Маша отдала мне своё самое дорогое, то, что было только её, как мой несчастный сапог.

– Бери, – кивнула я, – и давай, это будут НАШИ карандаши.

С тех пор мы не расставались: Ленка-Сапог и Машка-Африка.

Детдом, в который я попала второй раз, был новым и образцовым. Его выстроили на окраине города в таком же новом и образцовом микрорайоне разноцветных многоэтажек. Большое здание со спальнями, столовкой, кучей кружков и нехилым залом со сценой и пианино. Плюс учебный корпус для началки. Они, те взрослые, что управляли нашей детдомовской массой, считали, что маленьким лучше быть всегда вместе. Это называлось модным словом «социализация». Для меня социализироваться означало ходить строем – на завтрак, в класс и обратно в спальный корпус.

С пятого класса мы пошли в обычную городскую школу. Не совсем рядом, четыре остановки на автобусе. Нас снабжали проездными. Но каждый раз в сентябре система выдачи именных ламинированных карточек раскачивалась пару недель, и нас обеспечивали наличкой. Мы с Африкой бегали в школу пешком, копили эту мелочь, сначала на пирожки и морожку, потом на первую подростковую косметику: помаду, тушь и тени.

Лет в четырнадцать я влюбилась и одновременно осознала свою некрасивость – блёклость, плесневую белёсость, незаметную мышастость. Кругленькое карманное зеркальце демонстрировало по очереди короткие рыжеватые реснички над желтым узким глазом, тонкие бледные губы, жиденькую выцветшую чёлочку.

– Глупая ты, Ленка, – говорила Машка, – у тебя лицо, как лист бумаги, что хошь, нарисуешь. Не то что я. Мне вот всегда одно и то же носить, – она показывала язык своему отражению.

Медленный танец на дискаче в школе. Мы уже в десятом, нам можно. Я стену подпираю, а Машку пригласил тот самый, по которому я уже третий год вздыхаю, Севочка из параллельного. Только чё-т недолго они плясали, и минуты не прошло, Африка отпрянула от кавалера и кулаком ему под дых. Он согнулся, а она ко мне:

– Пошли отсюда!

И потом, на улице уже, когда до дому чапали:

– Сволочи! Все сволочи! Думают, если детдомовская, значит, давалка. Этот козлина сразу мне: «Давай по-быстрому перепих устроим. У меня ключ от кабинета математики есть». Ненавижу их всех. Глаза их ненавижу, смотрят, будто грязными руками мацают. Гонор ихний ненавижу – едва дрочить научился, а уже мачо строит из себя, альфа-кабздох недоделанный.

Я поддакивала.

Меня-то никто даже глазами не мацал. Мне только мечтать оставалось. И постепенно, лёжа после отбоя в кровати, я вымечтала Его. Лицо Его было нечётким, оно плавилось, менялось, как в пластилиновом мультике – то это были черты того самого Севочки, то молодого Алена Делона, то Данилы Козловского. Но теплота и нежность крепких надёжных рук, ладони с длинными чуткими пальцами, рост, такой, что мне приходилось задирать голову, чтобы с близи глянуть в его лицо, бархатный голос – выкристаллизовались в моём сознании и во всех ночных видениях были постоянными. В мечтаниях со мной происходило что-то нехорошее, горестное, и Он утешал меня – объятие, Его ладони на моем затылке, мягкие губы склевывают слезинки с моих щёк, в каком-то фильме, кажется с Делоном, была такая сцена. Или мы с Ним куда-то бежим, скрываемся, и вот все хорошо – балкон, нависающая луна, объятие, Его голос шепчет ночным ветром или ветер Его голосом:

– Я клянусь любить тебя, и какие препятствия не разлучали бы нас, мы всегда найдём дорогу друг к другу.

Тоже из какого-то старого фильма. Где ещё я могла научится любви? Только в кино.

Идти под пальмами по белому песку вдоль океанского прибоя? Нет. Мне не нужны тропические острова. Абажур над столом – семейный ужин – я, Он и наши дети, Девочка и Мальчик. Говорят, все детдомовские играют в семью. Я играла. Мы с Ним были моими мамой и папой, так ненадолго выпавшими мне.

Глава 2

Ключи от спальных помещений находятся у воспитателей и воспитанникам детского дома выдаются при необходимости. (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Глупо бояться машин. Разве кто-то способен на это? Бояться не тех, что проносятся мимо, а тех, в которые надо сесть. Мне ничего не мешало бояться. Автобусы и троллейбусы не пугали, в микрике, если к шефам в гости или ещё куда, я уже мандражила, а в легковушку, если бы пришлось, не села бы вовсе.

Понятно, почему.

Мы с Машкой добрались до выпускного класса. В последнюю пятницу перед Восьмым Марта я задержалась в школе, переписывала контроху по алгебре. Вернулась в детдом, а вся наша группа в театр уехала, спонсоры неожиданно скинули подарочек.

– Опоздала ты, Лейкина, —воспиталка свела два пальца, показывая, – самую малость, только-только отчалили. Пойди уроки, что ли, поделай.

Ну уж дудки. Я тоже в театр хочу. Догоню. Деньги есть. Ехать недалеко. На такси успею. Что за блажь мне в голову кинулась: на такси? Если бы не опоздала, может, и ехать бы отказалась. Что я в вашем дурацком театре не была? А тут догонять приспичило.

Водитель оказался тем еще джигитом. Наверняка, таких встречали. Много их развелось нынче. Хазбулат удалой лихо бросил своего железного коня под встречный джип. Вместе со мной бросил. Очнулась в больничной палате с башкой, плотно упакованной в бинты. Со сломанной челюстью и посечённой, местами отставшей от черепа мордой.

Из больницы выбралась к концу учебного года. В школу ходить отказалась. И от всего остального тоже. Я просто лежала в кровати весь день. Отвернувшись к стене. Молча. И хотя это было строго запрещено, меня никто не гонял. Впервые, я нарушала все правила, и мне ничего за это не было. Поднималась только в сортир. Надевала чёрную маску с нарисованным оскалом и топала по коридору. Маску мне Африка притащила. Машка, вообще, за мной, как за больным ребенком ухаживала: завтраки-обеды из столовки тащила, рассказывала смешнявки всякие. Я не ела почти и не слушала.

Как-то она села рядом, погладила мое остро торчащее плечо:

– Ле-е-ен?

Молчу. Хочу, чтобы ушла.

Она вздыхает. Не уходит.

– Ленка, знаешь, кто твой сапог тогда стырил?

Молчу. Теперь-то какая разница, сто лет прошло. Теперь мне плевать. Ты бы лучше ушла, не мешала.

Но Машка не унимается:

– Это я, – выдыхает она тихо, и помолчав, продолжает, – позавидовала. Ты не такая была, как мы. Другая. От тебя булочками пахло, домом. Я всегда думала, что дом должен пахнуть булочками. Ты словно в коконе была. Намотала на себя дом, уют, тепло, мамины руки, папино: «Молодец, дочка!» и притащила в нашу казарму. Завидно стало. Я твой сапог хвать и к бакам мусорным. Тем, что возле служебного входа на кухню. Ну и выбросила. Ты так убивалась ночью, скулила, как щенок раненый. Мне стыдно стало. Я утром метнулась, думала вытащу сапог из помойки, верну. А баки уже вывезли. Пустые стоят. Ну я и…

И ты отдала мне свои карандаши. Эх, Африка, подруженция моя закадычная. Ты не карандаши, ты мне себя отдала. Подарила. Это больше, чем мой несчастный сапог.

Сажусь и молча обнимаю Машку, утыкаюсь искалеченной мордой в ее шею, в патлатую черную гриву. Она шморкает носом, всхлипывает.

– Ничего, Маш, хрен с ним, с сапогом, всё равно я из него выросла. Ты иди. Всё хорошо.

Всё хорошо. Смешно. Хорошо не будет никогда. Тупо уставившись в стену, я хоронила свою мечту. Это была долгая, закольцованная тризна. И из этого кольца мне было не вырваться. С перечеркнутым шрамами лицом, без двух верхних зубов, с левым глазом, почти утопленным в красном рубце века, я не имела права даже мечтать о какой-то там любви. Ничего не будет – ни любви, ни семьи, ни жизни.

Я – урод!

Я собиралась умереть. Уроды не должны жить.

Последний раз я смотрела в зеркало в больнице. Операции и перевязки остались позади, все заросло, и с меня сняли бинты. Медсестра со словами: «Могло быть и хуже», – подсунула мне круглое зеркальце размером с чайное блюдечко. Чудовище, глянувшее сквозь стекло, ощерилось беззубой пастью, и я в ужасе закричала, швырнув зеркало на кафель пола. Осколки разбежались у меня под ногами. Из каждого ухмылялась страшная морда. Одна, вторая, третья…

Все мои лица.

Сколько можно лежать, свернувшись клубком в детдомовской койке? Сколько я провалялась, пережевывая свои несчастья? Для меня тянулась одна сплошная ночь. Утро не наступит. Завтра не придет никогда.

На край кровати присела директриса. Её давнее прозвище, придуманное до нас в старом детдоме, где она работала, и переехавшее с воспитанниками в новый – Броненосец. Была она теткой корпулентной и громкой. Могла через весь длинный коридор отпистонить басом за какую-нибудь провинность и за вежливым тихим словом в карман вовсе не лазала. Только вырастая, мы меняли свое отношение к ней со страха на уважение и даже, пожалуй, на некий суррогат любви. За броней мощной груди и пушечными залпами ора прятала она большое доброе сердце, куда помещались мы все, все детдомовские без деления на хороших и плохих.

– Значит так, Лейкина, – бабахнуло носовое орудие Броненосца, – в школе тебе оценки за последнюю четверть выставят и аттестат закроют. А ЕГЭ сдавать будешь отдельно. Осенью подашь заявление.

Мне фиолетово. Какое ЕГЭ? Зачем? Жизнь кончена.

– А пока время есть, – заворчали бортовые пушки, – мы займёмся твоим лицом.

По-прежнему упершись лбом в холодную стену, я грубо брякнула:

– Чё, спонсоры забашляли? В больничке озвучили, почём мне рожа встанет. Столько спонсоры не отвалят.

– Сюда повернись, я с твоей задницей разговаривать не собираюсь, – рокотала директриса.

– А смысл?

– Есть смысл, Лейкина. Покажу что-то.

Развернувшись, я обнаружила перед носом пачку бумаг.

– Чего это?

– А того это, Лена. Знаешь, почему тебя принцессой на бобах зовут?

– Добрые все, вот и зовут, – буркнула я, но любопытство уже застучало клювом мне в черепушку.

Броненосец пожевала губами, будто хотела сначала проговорить про себя, и выдала:

– Это, кстати, с моего языка соскочило. Я, когда с этими документами ознакомилась, – она потрясла бумагами, – обалдела. Сколько лет работаю, таких детей у меня не было. Ну и брякнула, не подумав, а воспитатели разнесли. Так что, извини, Лейкина. Дело в том, что отец твой, – она опять прожевала несказанные слова, – приёмный отец, он, как тебя удочерил, завещание составил. Видно, раньше ему не надо было, а ты появилась, и вот… Так что, ты, Лейкина, у нас девка богатая. Правда, основное, там холдинг из предприятий, всякое такое, – бумаги опять закачались у меня перед носом, – тебе только в двадцать восемь лет достанутся. Так записано. А пока тебе полагается трастовый фонд. И денег за десять лет, что ты на гособеспечении сидишь, накопилось более, чем прилично. Хватит не только физиономию твою в божеский вид привести, но и вторую на затылке скроить. Я, вообще-то, собиралась рассказать, когда ты на выпуске будешь, но ради такого дела не грех кубышку распечатать. С косметической клиникой я уже договорилась. А нет, сначала стоматология, импланты поставишь, потом…

Но я уже висела у нее на шее, и что потом, было не важно.

Броненосец своими пушками расстрелял все мои беды. Броненосец и папа. Мой добрый папа.

Меня ждёт новое лицо. И зеркала перестанут подсовывать чудовищ вместо отражений.

Новая жизнь и счастье. Для меня. Когда наступит завтра.

Глава 3

Воспитанник детского дома должен: …уделять должное внимание своему здоровью и здоровью окружающих. (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Косметологическая клиника – кубическое серое здание в центре города – непременные улыбки девушек в форменных салатовых костюмчиках, много света и горшки с разлапистыми кустами в углах коридоров. Приторная вежливость поначалу: «Присядьте, пожалуйста… Заполните, пожалуйста… Не затруднит Вас… Будьте любезны… Елена Владимировна…» и миленькое панибратство позже: «Леночка, укольчик… Зайка, на перевязочку… Ленусик, процедурку не пропусти…» Мне, привыкшей к детдомовскому «равняйсь-смирно», это казалось искусственным. Но потом я привыкла и к улыбкам, рыбками мелькающим на лицах, и к уменьшительным суффиксам, попрыгайчиками выскакивающим в конце фраз.

Здесь тоже был порядок – ежеутренний замер температуры, кормёжка, своё время для обследований, своё для укольчиков, своё для процедурок. Расписание, по которому прыгаешь, как по клеткам в классики. Впервые за мои последние десять лет мне полагалась своя комната. Палатой ее можно было назвать с трудом. В первую ночь угнездилась под одеялом, закрыла глаза, и вдруг… «Леночка, спокойной ночи», – мамина рука щелкает выключателем у двери и моя (моя!) комната тонет в полумраке, лишь ночник-сова желтоватой луной светит с тумбочки. Голоса за стеной: «Так после лета вытянулась, всё коротко» – «Растет дочка» – «Надо бы Леночке новую кутку купить, а то в школу стыдно, до пупа, рукава по локоть» – «Завтра отвезу вас в торговый центр, гуляйте, девчонки». Это был мой дом, моё детское счастье. Оно ощущалось щекой, прижатой к пухлому боку подушки, коленями, поджатыми к животу внутри одеяльного комка, веками, согретыми несмелым светом ночника.

Я знала, что лежу в палате, а моё тело – нет. Оно отказывалось это знать. Оно снова чувствовало себя в тепле уже забытого разумом дома, в уюте, который может создать лишь семья. Спорить с телом не хотелось.

Мне не было страшно. Режьте, давайте режьте побыстрее, что мне терять?! Но надо было сделать кучу анализов – биохимию крови, ЭКГ, флюшку – я узнала много новых слов. Еще меня фотографировали со всех ракурсов, будто перед камерой не страшнющая уродина, а фотомодель или киноактриса. Светили в лицо, разрисовывали его пунктиром, снимали, стирали, снова рисовали и снова фоткали. Пожалуй, это было самым некомфортным.

Врач сказал, лучше начать с носа. Зачем? Он, хоть и долбанутый о торпеду, но на месте. Перегородка, говорит, перекривилась, дыхание нарушается. Сопеть-храпеть буду. Ладно, пусть будет нос. Носом больше, носом меньше… Я как-то сразу ему поверила, врачу этому. И медсестрички щебетали: «Олег Викторович – светило, Олег Викторович – талант… Такой молодой, а уже… Золотые руки… К нему из Москвы едут… У нас, знаешь, кто лежал?» – и так далее. Но я не на руки повелась, на глаза. На улыбку. И на голос. Взгляд его тёмно-серых глаз завораживал. Он смотрел, будто перед ним не я, не материал для работы, а нормальная девушка – ни отвращения, ни скрытой жалости, ни скуки. Он улыбался мне. Именно мне, детдомовской пацанке с халтурно сросшимся лицом, Ленке Лейкиной, по кличке Сапог. Пока я двигалась сквозь всякие обследования, он заходил иногда ко мне в палату поговорить. Сначала я стеснялась, хотелось натянуть черную маску с нарисованным оскалом, спрятаться за ней. Сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, скрывалась за ними, смотрела в пол, чтобы не в лицо – будто если я не буду видеть его, то и он меня не увидит. Дурочка.

– Ну что? Как ты сегодня? Не скучаешь тут у нас? Я тебе почитать принёс, – он садился верхом на стул, бросал на покрывало какую-нибудь книжку, что-нибудь обязательно смешное, Вудхауса или Джерома.

Рассказывал какой-нибудь фильм, то весёлый, то романтический. Или просто случай, анекдот. Я слушала.

Он крутил руками, словно рисовал в воздухе, то, о чем говорил, порой прикладывал пальцы к вискам, словно ловил ускользающую мысль. Крохотная пауза в рассказе – полуприкрыты глаза, сжаты губы – и вот он снова улыбается, весь радостно распахнут, и история течёт дальше.

Я слушаю.

Ночью, когда оставался только приглушенный свет ночника, полумрак звучал его голосом:

– Ты представляешь, она на каком-то деревянном обломке, а он в воде, ему не поместится с ней рядом. Он непременно замёрзнет, утонет. Уже скоро. И она готова умереть вместе с ним, но он говорит: «Ты должна выжить. Пообещай мне, что ты сделаешь все, чтобы выжить. И будешь помнить меня. Так я останусь с тобой навсегда».

«Навсегда», – бархатные тёплые вибрации. Они проникают под кожу. В каждую клеточку тела. Колышутся в голове прогретой на солнце волной, как краешек воды в мелкой речушке. Горячими крохотными маятничками ходят в груди, в животе, в самом его низу. Засыпая, я оказываюсь на качелях – вверх-вниз, навсегда.

Из-за шторы вплывает одуряющий запах жасмина.

Наконец, процесс двинулся, как корабль со стапелей:

– Леночка, завтра операция. Готова? Помнишь, с утра ни есть, ни пить? – дежурная улыбка медсестры.

Свет в лицо, прикосновения кончика карандаша к коже, укол в вену, маска, сон, бинты на лице, боль, перевязки. Новый круг, новый цикл: свет… укол… сон… боль…

Первые желтые листочки на жасминовых кустах под окном.

Мой день рожденья. Пришли Броненосец и Машка. Принесли бисквитное пирожное с полосатой свечечкой – ни сладкого, ни жирного мне не рекомендуется. Но ведь восемнадцать! Ну чуть-чуть, ты же умница, Лена. Машка подарила мне блескучую, усыпанную пайетками косметичку с дежурным набором: тушь, тени, пудреница, помада. Скоро, мол, пригодится. Но настоящий подарок мне сделала директриса. Пока я медленно вкушала свой «деньрожденский торт», она разложила на столе всякие бумаги – разноцветные бланки с печатями – свидетельство о вступлении в права наследства, свидетельство о собственности на квартиру, свидетельства о том и о сём. Мне восемнадцать, теперь это всё по-настоящему моё. Среди бумаг мелькнул ключ, обычный плоский ключик с пластиковой рыжей головкой. Я сразу цапнула его:

– Что это?

– Ключ от твоей квартиры.

От моей… Голоса родителей за стеной, тявканье Буси, зеркало за дверцей шкафа.

– Можно я его возьму?

Броненосец пошлепала губами, раздумывая:

– Ладно, бери. А документы я заберу. Выпишешься – получишь.

Удивительно, я не помнила свой адрес. Сама квартира выскочила из памяти сразу, стоило только сжать ключ в кулаке. Куча деталей запрыгала перед глазами: необъятная кровать под стеганным зеленым покрывалом в спальне родителей, папин кабинет с диваном и головой лося над его высокой спинкой, тяжёлая скатерть круглого обеденного стола, красный электрочайник на кухне.

– А где мы жили? Я не помню.

Директриса раздвинула бумаги, вытащила желтый лист:

– Воскресенская, сорок четыре.

В подаренной Африкой косметичке на дне обнаружился разрез, туда, под клеёнку был вставлен кусочек картона, для придания прочности хлипкой конструкции. В эту щель я сунула ключ. Заветный ключик от будущего. У меня есть дом, и я никогда не останусь на улице. Позднее под картонкой появился еще один квартирант – моя собственная банковская карта. У меня появился собственный счет, Броненосец оформила. И там даже были деньги! Я настолько обалдела, что, взяв ее в руки, даже не спросила, сколько.

***

Неделю я была слепой. Повязка закрывала глаза. Олег приходил вечером. То есть мы «виделись» и днем, первую перевязку после очередной операции он всегда делал сам. Брал мою голову, запрокидывал в ярком свете кольцевой лампы, поворачивал туда-сюда, рассматривал свою работу, улыбался или хмурился. Касания его сильных пальцев, тепло его ладоней, его глаза совсем рядом с моими – смесь боли и радости.

Ослепшая, я ждала: перед уходом домой, он обязательно зайдёт ко мне. Он не обманывал.

«Привет. Ты как?» – «Нормально» – шуршание, «др-р-р» пододвинутого стула. Он садился рядом, брал меня за руку и рассказывал свои бесконечные истории. Я не слышала слов. Вернее, не пыталась понять смысл, который они несли. Я слушала голос. Слушала, как музыку. Плыла по нему, тонула, выныривала в крохотных паузах. Чувствовала, как он прикладывает одну руку к виску, не выпуская при этом из второй мою ладонь. Пауза вспыхивала и гасла, я плыла дальше. В замкнутом круге временной слепоты рядом со мной оказался Он, тот самый, вымечтанный мною Он. Придуманный образ обрел плоть и стал Олегом.

Скрежет дверной ручки – кто-то открыл дверь. Мужской голос ворвался веселым щенком:

– Олег, выдь на минуточку.

Моя ладонь освободилась от сладкого плена. «Др-р-р» отъехавшего стула, шаги, «Что, Олежек, очередную барби кроишь? У нас в городе скоро все девки будут одина…», взвизг ручки, дверь закрылась.

Это был мой последний круг. Снимут бинты, и я буду свободна.

Уже завтра, в понедельник.

– Зайка, я тебя отведу в перевязочную, – слегка надтреснутый голос над ухом, – Олег Викторыч решил сегодня снимать. Не терпится, видать, результатом полюбоваться. Держись, —меня тянут за рукав пижамы.

Старшая и по должности, и по возрасту медсестра Маркеловна могла себе позволить лёгкую иронию в адрес молодого хирурга. Ну как молодого? Для неё, пятидесятилетней бабищи, да. А для меня, соплюхи-второгодницы, Олег – солидный мужчина. Тридцать шесть – ровно в два раза старше. Я только рот раззявила в родилке, только первый вдох на этом свете сделала, а он как раз школу закончил, как мне бы нынче полагалось. Школу закончил, в институт намылился, может, влюбился в кого-то в первый раз.

Повязки сняты, но глаза открывать не тороплюсь. Яркий свет давит на веки, беспокоит. Что-то суют мне в руки, большое, холодное, стеклянное.

Зеркало.

Сжимаю его покрепче, чтобы не отшвырнуть рефлекторно, если что. Тихо вокруг. Ждут. Заглянуть в него всё-таки придётся.

У неё распахнутые, чуть удлиненные к вискам глаза. Золотистые радужки – тягучий взгляд. Смотрит, будто тянет ложку из густого меда. Глаза – первое, что видишь. Скулы, щёки, нос, губы, подбородок – безукоризненные линии. Немного портят дело разлохмаченные светлые патлы, условно заплетенные в небрежную коску.

Я её не знаю.

Руки у меня дрожат, лицо за стеклом колеблется. Колеблется полуулыбка.

Поднимаю взгляд на Олега, спрашиваю молча: «Кто это?»

– Это ты, – его глаза смеются. – Нравится?

«Не знаю», – молча отвечаю.

За окном палаты пляшет ветер. Треплет жёлтые кусты, срывает с них листья, носится с ними по дорожкам и, прискучив, швыряет в лужи: «Плывите, тоните, мне всё равно». Ладони мои упёрты в подоконник, смотрю сквозь стекло, слежу за беготнёй листьев. Но краем глаза – за собственным полупрозрачным отражением. Не изменилось ли? Не превратилось ли, как незадачливая принцесса Фиона, обратно в монстра? Новое лицо кажется мне хрупким, тонким, просто плёночкой поверх того, старого, страшного. Я боюсь трогать его руками, вдруг расползется под пальцами, выпуская наружу красные росчерки шрамов. Боюсь улыбаться, вдруг растрескается, осыплется штукатуркой. Может быть, до завтра я привыкну к нему, перестану считать чужим. И вернусь к своей прежней жизни – детдом, школа. Прежней и в то же время новой. Ведь у меня есть не только лицо. У меня есть будущее, ключик к которому спрятан в дно косметички.

– Ну что, зайка, домой? – старшая медсестра басит с порога, тряся бумажками.

– Как домой? Завтра же вроде?

– А чего тянуть-то. Олег Викторыч тебя выписал. Вот, все документики. С собой заберёшь. Тут мне подпиши, – сует мне шариковую ручку, листы ложатся на подоконник, – и вот тут, – наманикюренный ноготок упирается в раскиданные галочки.

– Ну, собирайся, – на круглом, уже начавшем обвисать, лице довольная улыбка, будто это она сделала всю работу, будто это ей я должна быть благодарна.

– А-а-а… Олег Викторович? – я хотела спросить, он что, даже попрощаться не зайдёт, но притормозила.

Но Маркеловна поняла правильно. Улыбка её чуть съехала на бок, стала ехидной:

– Он уже домой уехал. Рабочий день закончен, детка.

Завтра за мной должна была заехать директриса. Не то, чтобы это входило в её обязанности, но Броненосец считала своим долгом встретить меня. Машка тоже собиралась. Все-таки выход на свободу. Некоторая торжественность не повредит. Звонить директрисе я не стала. Сама доберусь, в куртке завалялась полташка, на автобус хватит.

Через полчаса я одиноко торчала на остановке под меленьким дождиком. Белая машина подъехала, остановилась и побибикала. Я не отреагировала. Тогда машина откинула дверцу и выпустила Олега.

– Эй, – он помахал рукой, – забирайся, подвезу тебя. А то промокнешь.

Забралась внутрь, и тут же мне на колени лёг тугой букет бордовых роз.

– Это тебе. Понюхай, как пахнут. Особый французский сорт.

Ненужное объяснение. Взрослый же человек. Я что подумала бы, что он просто подержать просит? Конечно, мне.

Вдохнула густой терпкий запах, с какой-то прелой, кружащей голову нотой. Машина тронулась.

Что было потом, я так и не смогла вспомнить.

Темнота.

Глава 4

Воспитанникам детского дома запрещается: … уходить без разрешения педагогов из детского дома, самовольно покидать его территорию. (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Пробуждение. Постепенное обретение себя. Потом окружающего мира. Собирание пазла. Тяжесть одеяла на спине. Нос в мякоти подушки. Руки – одной прохладно, она вылезла из постельной берлоги, другой жарко, она придавлена грудью. Грудь голая. Почему? Я никогда не сплю голышом. Откуда взяться такой привычке, когда всё время, даже ночью, не остаешься одна?

Одна? Я не одна в постели! Поэтому одеяло такое тяжёлое. На моей спине чья-то рука. Порыв – вскочить, вырваться, убежать. Но даже не открываю глаз. Продолжаю собирать кусочки. Воспоминания. Помню ли я хоть что-то?

Подношу букет к самому лицу… Пустота…

Нет-нет, там что-то брезжит. Руки, объятия. Я обнимаю… Кого? Поцелуи. Пальцы бегают по моему телу, как по клавишам рояля. Чьи? Снимают с меня одежду, скользят по коже. От этого мурашки. Что дальше? Не разобрать. Туман, плотный и почему-то бордовый. Багровый. Как розы. Розы? Лепестки сыплются, падают мне на грудь, на живот. Они бархатистые и тёплые, даже жаркие. Жгутся. Становится горячо в животе. Может быть лепестки проникли и туда?

Бред.

Пора открыть глаза. Я знаю, кого увижу.

Лицо Олега рядом на подушке. Полуулыбка.

– Привет, – голос у него совсем не заспанный, значит, не спал, ждал, пока я проснусь.

Значит, я с ним. Я даже хотеть этого не смела. А он… Значит, он любит меня. Жаль только, я не помню, как это было. Наверно, хорошо, раз он так нежно и спокойно смотрит.

Губы мои сами расползаются в улыбке:

– Привет.

Тянусь к нему, прижимаюсь тесно. Чмокает меня в ухо:

– Давай вставать. Мне на работу. Завтраком тебя накормлю.

Душ, рубашка Олега, высокий табурет, тарелка с яичницей перед носом. Он сидит напротив за столом-стойкой, отгораживающим кухонный угол. Вся Олегова квартирка – небольшая студия, где самое главное место занимает кровать с высоким и мягким, как диванная спинка, изголовьем. Бельё на кровати бордовое, как мой вчерашний букет. Где он, кстати?

– В машине, наверно, забыли, мы вчера очень торопились с тобой. Разве не помнишь?

Не помню. Но говорить об этом не хочу, а то подумает, что я недоделанная.

– Олег, а мы, вообще, где?

Теперь шторы раздернуты, и между ними, как картина в мягкой раме, за стеклом окна – осенний что(?) лес(?) парк(?) Рыжие клёны, лохматые, как большие собаки. Трясут листьями, трутся друг о друга. Красиво. Они стоят плотно, и что за ними, не видно.

– Сиротино. Новый поселок из коттеджей и таунхаусов. Наш дом на четыре квартиры, две нормальные и две студии.

Название поселка мне ничего не говорит. Только то, что это загород.

– На вот, – Олег кладёт перед моей тарелкой маленькую белую пилюльку, – то, что тебе в клинике давали. Курс еще не закончен.

– Там вроде жёлтые были.

– Тут доза уже поменьше. И на улицу без меня не выходи. Тебе пока перепады температур и влажность противопоказаны. Это я, как твой лечащий врач, говорю. Так что поскучай, ладненько? Книжку почитай.

– А телик? – что-то его я не заметила.

– У меня нет. Нечего на зомбоящик жизнь тратить. На стеллаже планшет лежит, в него киношки хорошие закачаны, можешь смотреть. Всё, я побежал. Приду непоздно.

Жду Олега. Смотрю кино. Смотрю в окно. Как-то путанно всё. Вроде, музыка звучит негромко. Голоса. Машка говорит: «Ну что, Ленка, ты теперь красава? Довольна? Хочешь конфетку? Хочешь замуж?» «Все-е-е пое-е-ели?!» – откуда-то издалека. Качаются кленовые ветки, трясут жёлтыми ладошками. Прямо перед моим лицом. Тянутся. Растопырили острые пальцы. Того и гляди исцарапают, соскребут тонкую плёночку. Страшно. Закрываюсь руками. Прячусь подальше от окна, за кроватью. Но они лезут. Стекла в окне нет. Машка смеется: «Дура! Мы тебя найдем!» Не найдут. Я вас не вижу. И вы меня не видите. Я хитрая. Стащила покрывало с кровати и на голову накинула – нет меня.

– Как дела? Как день провела? – Олег спрашивает.

А что ему ответить? Кино смотрела. Какое? Не помню. Что-то про лес, осень… Там ещё девушка была в лесу. Она чего-то боялась. Не помню. Убегала, пряталась. От кого? Не помню.

– Хорошо. Только скучала.

– По мне скучала? – обнимает меня.

От него пахнет холодом, улицей, прелыми листьями. Наверно, это такой одеколон, я не знаю. Запах такой – тревожащий, что ли.

– Ужином сейчас тебя накормлю. Ты сама-то ела что-нибудь?

Ела ли я? Пытаюсь сообразить.

– Да, я чай пила, – вижу вазочку с печеньем на кухонной стойке, – с печенюшками.

Олег возится, вытаскивает из пакета какие-то упаковки, звякают тарелки, струя воды из крана ударяет в дно кастрюли. А мне и в голову не пришло приготовить что-то. Мой мужчина, нет не так, мой любимый приходит с работы, а я на кровати валяюсь барыней. Правда, готовить я не умею. Но попробовать-то могла бы. Хоть картошку сварить. Или яичницу. Это все уметь должны. А я даже к холодильнику не подошла. Идиотка. Мне нестерпимо стыдно. Даже щекам жарко стало. Надо как-то извиниться, оправдаться, сказать хоть что-то.

– Олег, я…

Не успеваю.

– Все, давай садись. Буду тебя кормить.

Остается только влезть на высокий табурет, пододвинуть к себе тарелку. Что-то вкусное. Наверно. Стыд мешает чувствовать вкус. Олег что-то рассказывает, дирижируя вилкой, но я плохо слышу. Стыд глушит звук.

Белая пилюлька на блюдечке.

Ночь. Тёмные волны простыни. Взлетают и опадают. Раскачивают вверх-вниз, вверх-вниз… Взлетаю и падаю… Качели. Олег… Руки – чуткие, сильные, кожа – тёплая, волоски на груди под моей ладонью – щекотно. Он наваливается на меня, а я совсем не чувствую его веса, он лёгкий, я сильная. Я раскачиваю его, я – колыбель. Резкий выверт – весь мир, сотканный из бордовых теней, всколыхнувшись, перевернулся. И я превратилась в наездницу. Мчусь. Разгоняю своего коня. Быстрей, быстрей. Единый ритм. На полном скаку вылетаем за пределы мира. И взрываемся.

Теперь я знаю, как это бывает. И я запомню. Запомню, как постепенно наливалось желанием моё тело, как становились бесстыдными мои руки, как блуждали они, отыскивая самые сокровенные места. И всё, что оказывалось в моих ладонях, теряло свои имена, те дурацкие названия, которые прикрепили к ним люди, становилось моим. Безраздельно и навсегда.

Утро. Завтрак. Белая пилюлька.

Ждать Олега.

***

За окном облетают клёны. Скоро совсем разденутся, выставят чёрные тела и руки на всеобщее обозрение. Хотя, кому их тут обозревать кроме меня. Пространство стало прозрачней, и теперь видно, что за стволами прячутся качели. Самая запростяцкая конструкция – доска, подвешенная на верёвках. Верёвки просто перекинуты через перекладину. На доске – рыжие листья.

Пришла Машка.

– Ты чего сидишь-то, Ленка?

– А что?

– Дак, в школу же опаздываем. Быстрей давай!

Как я могла забыть?! Что-то я в последнее время с памятью совсем не дружу. Накинув куртец, выбегаю вслед за подругой. Черт, я ж прямо в пижаме кинулась! Пижамка у меня новая, серая, с мордами мопсов. Они как будто карандашом простым нарисованы, серые на сером. Стильно. Это не моя пижамка, я её в шкафу нашла.

И там ещё платья красивые были, новые, с бирочками магазинными. Два. Одно белое, открытое, все наружу – плечи, руки. Второе чёрное, глухое, от высокого ворота, обтягивающего шею, до самого пола, юбка широкая и шуршит, когда ходишь. Неудобное. Это Олег мне купил. Ему нравится, приходит домой, возится с ужином, а мне говорит: «Сегодня белое», или «Сегодня чёрное». Ритуал такой. Я не спорю. Пусть.

Выскочила:

– Ой, я не оделась!

А Машка рукой махнула:

– Ерунда, никто не заметит.

Правда, никто не обратил внимания. Даже не на пижаму, на меня. Проходят мимо, даже не здороваются.

Была контрольная по алгебре. Сижу, ничего не понимаю. Читаю задачу, читаю, в голове пустота. Что-то пишу в тетради, путаюсь, зачёркиваю, чуть не плачу. Звонок. Математичка, а она нынче чего-то вырядилась в тёмно-красное платье, и перчатки кружевные на руках, идет по классу тетради собирает. А мимо моей парты прошла. Будто меня и нет. И тетрадь не взяла. Вот и хорошо.

Я вечером Олегу рассказываю, жалуюсь, что в школе меня не замечают. Он говорит:

– Ничего страшного, просто отвыкли от тебя.

Киваю:

–Наверно. Только Машка со мной, как раньше, разговаривает.

– Машка? – Олег хмурит брови, пытаясь уяснить, кто это. – Такая стриженая? В больницу к тебе приходила. Или с косичками, рыжая в веснушках?

– Да ну, – смеюсь.

Если б он Машку увидел, запомнил бы.

– Что ты, Олег. Машка – красавица. У неё голова, как гнездо, в мелких чёрных кучеряшках. Она смуглая такая. И глазища на пол-лица.

Ужин. Белая пилюлька. Ночь – страсть, восторг, сладкая гибель мира.

Утро. Белая пилюлька. Машка:

– Пойдем гулять?

Выходим в парк. Мокрые листья под ногами. Качели среди голых кленов.

– Маш, садись, покачаю.

Зацепилась за что-то, сломала ноготь. Блин!

– Почему у тебя такие длинные ногти? – Машка рассматривает мои пальцы.

Я тоже смотрю на них. Ногти длинные, отросли. Как они могли отрасти за три дня? Я ведь три дня здесь, в этом, как его, Сиротине. Или четыре? Пытаюсь собраться с мыслями. Три? Четыре? Сколько? Мои ногти считают, что не меньше месяца.

Сижу на полу возле кровати, за окном дождик. Он смывает остатки золотой осени, серой краской мажет опавшие листья. Заливает качели, стекает в лужицу под висящей на верёвках доской. Между стволами мокрой рыбьей чешуей серебрится забор из гофрированной жести.

– Маш?

Ее здесь нет. И не было никогда. И на улицу мне нельзя выходить. Я и не выхожу.

Олег. Ужин. Белая пилюлька. Прячу ее за щекой, не глотаю.

Выхожу в туалет. Куда её? В унитаз нельзя, всплывет. Вытаскиваю из косметички маленькую пудреницу, Машкин подарок. Вытряхиваю пудру под струю в раковину. Открываю пилюльку и высыпаю содержимое, белый порошок, в пудреницу. Придавить спонжиком, захлопнуть, засунуть в косметичку. А пустую шкурку? Проглотить.

Туда же, в пудреницу отправилась утренняя порция.

День длинный. Болит голова и ломит тело, шевелиться не хочется. Все ясно, мозг требует белую пилюлю, привык. Олег подсадил меня на какую-то хрень.

Зачем?

Чтобы я ему давала? Да я бы и так с дорогой душой. Я в него ещё в клинике втрескалась. Ему свистнуть – собачонкой бы за ним побежала, наплевав на всё. Он для меня, как бог, создатель. Он меня из уродливого булыжника выточил. И сам влюбился в своё творение. Я такой фильм видела, там ещё главная героиня всё пела: «It’s rain in Spain». Наверно, боялся, что я не буду с ним, струшу, закроюсь. А я буду. Только без этой белой хрени. Хочу сознательно. Я же люблю его.

***

Пить очень хочется. Вода прямо из-под крана, ничего вкуснее не помню. К вечеру я почти оклемалась. Наконец, рассмотрела комнату, где я живу уже месяц. До этого я словно плавала в мутной жиже. Какого цвета стены, спроси, не скажу. А они светлые, сероватые, зеленоватые, не знаю, как назвать цвет. Даже не цвет, оттенок. Шторы тяжелые, бордовые, свет, что льется в окно, тонет в них, пытается удержаться, но блики, скользнув по поверхности, тут же гаснут.

На второй день страшно хотелось лопать. Жевать. И глотать. Можно сразу глотать, не жуя. Большими кусками. Холодильник – колбаса, сыр. Отрезать потолще и на кусок хлеба. И чаю. Хотелось супа и котлет, как в столовке. Но этого я не умею. Кажется, я сметелила полхолодильника. Сидела на кухне и лопала. Хотела кофе сделать, но не поняла, как с кофеваркой бороться – кнопочки, кнопочки… Потыркала в них, машина поурчала, но в чашку ни капли не упало. Ну её. С электрочайником-то я управлюсь. Пошарила по ящикам, нашла упаковку пакетиков Липтона. Сойдет. Кухня у Олега крохотная, метра два длиной, раковина да панель электроплиты, навесные ящики. Все серое, отливает металлом. Стильно. Но мне не до рассматривания красоты, мне бы налопаться побыстрее.

Три дня я отгружала белый порошок в пудреницу, заглатывая пустые облатки. Сколько порций накопилось? Пять или шесть. Дно в пудренице уже не проглядывало. Порошок совсем не имел вкуса, я лизнула.

На четвертый день Олег все понял. Ну, что я не жру его пилюли.

– Ты не принимаешь лекарство. – резко и в лоб, не вопрос, утверждение.

Если бы это был детдом, я бы уперлась: принимаю, заглатываю, как сказано, ничего не знаю, не докажешь. Но с Олегом другое дело. Да и смысл врать, он же человек от медицины, сам все видит.

– Не принимаю.

– И куда ты их?

А вот тут правды от меня не допросишься, не то воспитание.

– В унитаз смываю.

Серьёзное лицо. Глаза темнеют:

– Ты не должна была так поступать. Возможны осложнения.

– Какие осложнения, Олег? – я вспыхиваю сухим хворостом. – Ты накачивал меня какой-то дрянью. Барбитуратами? Наркотой? Зачем? Я не понимаю. Ведь я… Разве нам… Без этого было никак? А я не хочу… Эта муть выедает мне мозг. Сколько времени я здесь? Для меня один бесконечный день. У меня глюки! – я путаюсь в словах, они выстреливают горячими искрами.

– Я твой лечащий врач, мне лучше знать, что тебе нужно, – он спокоен.

Он настолько спокоен, что мне становится не по себе. Будто я снова в клинике на осмотре. Разве это тот Олег, что готовил мне вечерами, слушал мои бредовые рассказы? Тот, перед кем я сидела на высоком кухонном табурете в белом или чёрном платье? Тот, с кем я плыла ночами сквозь бордовый постельный мрак, сквозь сжигающий жар страсти?

Я застыла. А он вдруг рассмеялся:

– Ну и ладно. Считай, я отменил этот препарат. Не думал, что такая побочка будет. Подберу что-нибудь полегче. Надень белое. Сегодня у нас на ужин креветки темпура и бургонское алиготе. Тебе понравится.

Мне понравилось. Я пыталась есть палочками. Креветки выскальзывали, шлёпались в тарелку. Это было смешно. Очень. Я хохотала. Потом креветки стали рыбками, виляя серебристыми хвостиками поплыли по бордовым волнам, по багровым водам. Эй, куда? Я с вами! Ныряю. Прямо с высокого табурета. И долго-долго лечу, раскинув руки. Где же вода? Когда она примет меня?

Долетела ли я до багровых волн?

Глава 5

Воспитанник детского дома должен: …чётко знать и строго выполнять режим дня, строго соблюдать правила общественного порядка вне детского дома… (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Первый миг пробуждения часто бывает радостным. Правда же? Вот только что ты не существовал, и вдруг раз – вынырнул из небытия, раз – и включился в сознании яркий тёплый свет. Свет радости от того, что ты существуешь, хотя, ещё и не помнишь, кто ты. Во второе мгновенье прорезывается младенческим зубиком память. И лишь затем – ощущение окружающей реальности. Приходилось такое замечать? Эти мгновения так малы, так крохотны, что почти не различимы. По сравнению с ними секунда длинна и замедленна, как шаг черепахи по сравнению с неуловимым скачком кузнечика. Это корпускулы времени. Но как бы они не были коротки, это всё же разные моменты, отличные друг от друга.

В своё третье мгновение я поняла, что нахожусь не в студии Олега. Это была совсем другая постель. Подушка, вдавившаяся в ухо – другая. Одеяло, его вес, плотность и нешелковистость пододеяльника – другие.

ДРУГАЯ комната.

Но честно говоря, мне это было неважно. Ну вот в тот миг – неважно. Хотелось пить и пѝсать. Безумно. Наверно, этим меня и подкинуло на узенькой коечке меж незнакомых, крашенных розовато-жёлтой краской стен. Сортир искать не пришлось, крутанула головой и вот, пожалте, за приоткрытой белой дверью то, что нужно. Выскочив из тряпочной кучи, обнаружила на себе серенькую пижамку с мопсами. Справив нужду, похлебав из ладошек водопроводной влаги, поднимаю глаза – мама дорогая! У меня опять перемены!

Лицо за стеклом зеркала вроде моеё, я уж к нему привыкла, а вот причесончик прямо от стилиста. Я даже подергала, не парик ли. Вместо хвостика, из которого вечно лезут соломенные пряди, голову венчала аккуратная стрижка-каре густо-фиолетового цвета. И такого же чернильного цвета мои брови. Не скажу, что не понравилось. Картинная, нет, скорее фотографическая четкость черт. Грозовая фиолетовость волос оттеняла, нет, не так – ну какой глагол можно придумать от слова «фон» – фонила(?), короче, на её фоне лицо моё приобретало этакую законченную музейность что ли. Относится к нему, как к своей собственности, было трудно. Слишком красиво.

Теперь разобраться, что вокруг.

Если бы тогда я могла сравнивать, сказала бы, что это дешёвая гостиница. Самый эконом-евро-вариант. Кровать, тумбочка, стенной шкаф и санузел с горшком, раковиной и душем за прозрачной перегородочкой. Ещё в санузле напротив надумывального зеркала висела картина. Вернее, фотография, нет, репродукция в картинной псевдорезной с постёртой позолотой раме – девушка в старинном платье, длинном, оно волочилось за ней по полу, а она выступала из темноты. Но выступить ещё не успела, и лица не разглядеть. Красивая картинка. И почему место ей нашлось лишь в сортире? Если смотреть со стороны – девушка отражалась в зеркале, шла себе навстречу. Когда я, отпившись, подняла глаза, её было не видать. И моё отражение обрамляла рама, ну, отражение картинной рамы.

На тумбочке у кроватки стоял мой рюкзачок, тот самый с которым когда-то давным-давно, в прошлой или уже позапрошлой жизни вышла я из детдомовского мира. Первым делом сунулась проверить на месте ли косметичка. Она сразу прильнула к моей ладони, запущенной в нутро рюкзака. Нащупав на её дне выпуклость ключа, я несколько успокоилась – всё моё при мне, не обокрали. Открыла пудреницу, чуть отогнув край тонкого спонжа. Белый порошок – вот он.

На улице бибикнула машина, и я, открыв створку окна, выглянула. Ветер швырнул в щёку пригоршню холодной колючей мороси. Смотрела я со второго этажа. Внизу – выложенная плиткой площадка, прямо под окном – фургончик с серым, чуть провисшим посредине, тентом. В этом углублении скопилась вода. Из кузова парень тащит ящики и коробки, и все они исчезают где-то подо мной: наверно, заносятся в невидимые мне двери. Дальше парк: дорожки, фонари, подстриженные кусты с белыми точками ягод. Такие росли возле детдома. Детское развлечение, бросать их на асфальт и давить. Чпоканье ягод под подошвой – у кого громче, тот и выиграл. Дальше облысевшие осенние деревья. За ними ничего не разглядеть. Темно. То ли раннее утро, то ли вечер.

В комнате две белых двери, за одной в туалете я уже побывала, осталось разобраться со второй.

Заперта ли я? Почему не эта мысль пришла первой в мою голову? Или после полубессознательного существования в Олеговой клетке я и не ждала ничего другого?

Но ручка легко поддалась, и дверь открылась.

Коридор. Тишина. Ковровое покрытие скрадывает звук шагов. Справа в торце – окно. За ним всё тот же парк, тусклые блики редких фонарей на мокрых слоновьих шкурах деревьев. Слева лестница вниз. Одинаковые белые двери по стенам коридора. Четыре с моей стороны, четыре – напротив. Моя – крайняя от лестницы. Дергаю ручку соседней двери. Открыто. Такая же комната, только зеркальная, в моей сортир справа, здесь слева. Больше никаких отличий. В комнате никого. Открываю третью… четвертую… Перехожу к тем, что напротив. То же самое. Одинаковость и пустота. Последняя дверь заперта. И да, это единственная дверь, в которой к ручке прилагалась еще и замочная скважина.

Ладонь скользит по перилам, спускаюсь вниз. Что-то типа холла. Тоже как в гостинице. Для тех, кто понимает. Но тогда таких ассоциаций у меня не возникло.

– Добрый вечер, – низкий женский голос у меня за спиной.

Я аж присела от неожиданности и, резко повернувшись, вывалилась одной ногой из тапка, слегка подвернув лодыжку. Запрыгала, пытаясь не дать тапку сбежать. Тетка, оказавшаяся передо мной, больше всего напоминала шкаф. Простой такой, прямоугольный, без затей и выступающих белендрясов, с мужской стрижкой поверху. Что в плечах, то и в талии. И в бёдрах тоже. Шкаф был наряжен в розовое платье с короткими рукавами, плотно охватившими окорока рук. Поверх платья – кокетливый кружевной фартучек без лямок, приколотый к плоскости груди янтарной брошкой в виде муравья-гиганта.

Что-то подсказывало, что ни здороваться, ни задавать вопросы нет смысла. Первое не обязательно, а второе бесполезно.

– Девочки ужинают, я провожу, – прогудела розовая и, развернувшись, пошла прочь, полагая, что и я двинусь следом за фартучным бантом, колыхавшимся на её плоском заду.

У меня был выбор? Наверно, был. Взяла бы и не пошла. Но на слово «ужинают», живот сразу откликнулся и радостно заурчал. Сколько времени прошло с ужина, где креветки плясали кадриль, а в алиготе плескалась дурь? Сколько угодно. Время в этом странном Зазеркалье было своё и текло так, как ему вздумается.

Троль в кружевах прошел сквозь арку и шагнул в сторону. А я тихо сползла по стеночке. Ну, не в прямом смысле. Мысленно. Но рот открыла явственно. Сама почувствовала, как челюсть поехала вниз. Шесть девушек, подняв глаза, смотрят на меня.

Шесть близнецов.

Шесть одинаковых лиц.

Моих.

Они сидели поодиночке за маленькими столиками и молча ели. Подходя, я не слышала разговоров. Они были, как магазинные куклы. Одно лицо и разный цвет стрижек-каре. У крайней слева – ярко красный. У следующей – оранжевый. И всякие другие. Последний столик был пуст. Мой, я сразу это поняла.

Тумба в кружевах исчезла за грань моего зрения, звякала чем-то звонко-стеклянисто.

– Гля-кось, а вот и воскресенье. Давно не виделись.

Девушка с желтой, как осенняя листва, стрижкой смотрела на меня в упор. Потом чуть повернула голову, и взгляд ее переместился в сторону:

– Ну чё, девчата, отпуск усё, с понедельника в забой?

И вроде бы улыбалась. Или скалилась? Знаете, как бывает, когда просят улыбаться на камеру, а не охота, и просто растягиваешь губы, а в глазах никакой радости?

Тут они все повернули головы на красноголовую девчонку. Она одна была в каком-то растянутом свитере, остальные в трикотажных худи на подобие моей пижамки. Она куталась в свой свитер, проваливалась в высокий воротник по самый нос, тянула рукава, пряча внутрь ладони. Дёргала край левого рукава так, что он скрывал пальцы, потом дёргала правый рукав, но тогда левая ладонь оказывалась снаружи, и её снова приходилось прятать. Опять и опять.

Время застыло. Я сползала по стене… Красная куталась в свой свитер… Пять пар глаз… Что они делали? Смотрели? Уже тогда мне показалось, что они препарировали зрелище? Или я домыслила это позже?

Розовый столп с подносом возник посредине зависшей паузы.

– Сядь, поешь, – это безусловно мне.

«Все-е-е пое-е-ели…»

Я что-то жевала, не разбирая.

Девушки выходили из столовки. Красная не ушла, сидела, сжавшись, провалившись внутрь своего спасительного свитера.

***

Чуть позже в холле меня поймала жёлтая, та единственная, что озвучила мое появление в столовке. Потянула к диванчику у окна:

– Пошли. Посидим, поокаем. Вводные тебе дам. Типа, курс молодого бойца. Больше никто с тобой балаболить не будет.

Она вытащила из кармана пачку жвачки:

– Орбит будешь?

Я мотнула головой, не люблю эту гадость резиновую. Она развернула одну, сунула в рот, обёртку смяла и щелчком отправила в полет. Серебристый неровный шарик плюхнулся на самом видном месте. Но девушке было наплевать.

– Карочь, расклад такой, Воскресенье…

Я перебила:

– Меня Леной зовут.

Быть каким-то воскресеньем не климатило. Девица махнула рукой:

– М-м-м… Это всем по барабану, кем ты там была. Теперь ты Воскресенье. А я Среда. А эта… Ты, кстати, с ней не вздумай разговаривать, она придурочная, совсем кукухнутая. Ну, которая с красным хайром. Она Понедельник. Нас семь, – она помолчала и как-то посерьёзнела, вытащила изо рта жвачку, покатала её в пальцах и бросила на пол, – нас всегда семь. Понимаешь? Как трусы-неделька.

Смешное сравнение. Но девушке было не смешно, в её взгляде плавала тухлой рыбиной тоска, мутила серостью голубизну глаз. Мне хотелось спросить ее. Мне так много хотелось спросить. Вопросы щекотали язык: «Где мы? Что это за дом? Зачем нас тут держат?» – да мало ли что еще. И самое пугающее: «Почему мы одинаковые?» Что за игра? Ведь, это Олег вырезал всех этих кукол. Больше некому. Как и меня. Для чего?

Но я молчала. Слушала. А Среда продолжала:

– Всегда семь. Иногда кто-то исчезает. Потом возвращается. Я тут уже почти год. При мне Понедельник менялся трижды. А вот Воскресенье впервые. Долго ж тебя не было, – она опять примолкла, потухла, даже как-то сгорбилась, сунула ладони между колен, словно руки у неё мерзли.

Я уже открыла рот, спросить, толкнуть её, чтоб продолжала. Но она сама очнулась:

– Мы гарем. Само по себе это не страшно. Жить можно. Кормят, одевают. Не, конечно, этот козлина, ну, хозяин наш, в смысле, он на всю голову отмороженный. Надо ж такое придумать. Семь одинаковых баб. На каждый день недели своя. Я ж говорю, трусы-неделька. Ну если бабло есть, чего ж, может себе позволить. Ты не боись, Воскресеньем быть – самый нормалек. Этот мудила будет перед тобой на брюхе елозить, слюни пускать. Средой тоже не особо плохо. Я привыкла. Все ж не Понедельником.

– А чего вы все вместе не…

Я не успела договорить, Среда фыркнула:

– Вместе? В каком месте? Ты не поняла, мы не вместе, мы каждая сама за себя. Если будешь вякать, выкаблучиваться, права качать, Мужиха тебя…

Теперь перебила я:

– Какая Мужиха?

– Растакая. Ну эта жлобина, что тебя в столовку привела. Мужиха ее звать. Короче, будешь выпендриваться, она сядет тебе на голову и полотенцем отлупит.

– Полотенцем?

– Ага. Ну знаешь, мокрое полотенце сворачивают… – она покрутила руками, словно отжимала тряпку.

Знаю. Наше детдмовское оружие. Умело свернутое, оно бьет не хуже резиновой дубинки. У пацанов на таких настоящие битвы проходили. Девчонки тоже… Помню одной устроили темную. Она то ли наябедничала на кого-то, то ли еще что, этого я не помню. Зато помню, как били. После отбоя. Накинув одеяло на голову и держа руками, чтоб не вылезла. Хлестали куда попало свернутыми мокрыми полотенцами. Она клубком свернулась и молчала. Я представила, как тетка в розовом бросает меня на пол, придавливает задницей мою голову и лупит, надсадно хэкая с каждым ударом: «Хэк! Хэк!». Задыхаюсь, тону в мякоти ее толстой ляжки, а мокрая махровая дубинка, тоже розовая, охаживает меня по спине, месит мое тело.

Среда встала:

– Ладно, я пошла.

– Подожди, – я тоже подхватилась, – а он кто, мудила этот?

Но, девушка, не оглядываясь, подняла руку, все, дескать, разговор окончен.

Я вернулась в свою комнату. Надо же, я уже мысленно называю ее своей. Незачем. Не собираюсь привыкать. Не собираюсь тут… Не знаю, что тут меня ждет, но я этого не собираюсь! Почему-то показалось главным спрятать пудреницу с дурью. Вдруг кто найдет? Куда бы ее? Метнулась в сортир. Картина. Отклонила ее от стены и сунула пудреницу за тяжелую раму. В уголок. Она даже почти не торчала наружу.

Прилегла на узенькую кроватку, закрыла глаза. Представила, как в остальных комнатах так же лежат остальные. Семь кукол в коробках. Придет хозяин, вытащит одну и будет играть. Мне виделся голый толстый мужик с обвисшим пузом, с руками в веснушках и почему-то с гладким розовым детским личиком. Даже младенческим. Бессмысленный взгляд, полуоткрытые пухлые губы, пузыри слюней. Гадость! Надо встряхнуться. Пойду-ка прогуляюсь по дому. Дверь же не заперта.

***

Тихо как! Словно все затаились. Дом затаился. Свет в коридоре и внизу приглушенный. Пошарахалась по первому этажу. Вот столовка. Тут пусто. Дверь на кухню – ну а что там еще может быть – заперта. Сам холл почти квадратный, просторный, шесть на шесть или шесть на пять метров. По той же стене, где окно, под которым я только что сидела со Средой, дверь на улицу. Она застекленная, за ней фонарь на крыльце.

Заперто?

Нажимаю на ручку, она свободно идет вниз, дверь открывается.

Свобода?

Почему тогда куклы не разбегаются от своего Карабаса Барабаса?

Стою на крыльце. Сыро, холодно, но такой вкусный воздух, как спрайт из холодильника, аж зубы стынут, пахнет прелью, дождем, первым ледком в лужах – волей. От крыльца через парк уходит мощёная плиткой дорожка. Прямо, как была в пижаме и тапках, бегу по ней. Она петляет, изворачивается под ногами. Фонари хитро подмигивают жёлтыми глазами: «Разбежа-а-алась!» Дорожка упирается в забор. Коричневый, чуть ребристый, высокий. Ни калитки, ни ворот. Разбежалась.

Ладно, утром догуляю. Разберусь. Подходя обратно к крыльцу, смотрю вверх. На втором этаже светятся окна. На первом, справа от входа тоже, одно. А слева окон нет, глухая стена, длинная, почти в полдома. Захожу в холл. В ту половину, что без окон никаких дверей не ведет, стена и всё. На ней картина. Та же, что у меня в сортире. Ну, там фотка в раме, а здесь реально картина. Настоящая. Большая. От пола. Девушка в длинном платье, выступающая из тьмы. Значит, нам, куклам, отведена только половина первого этажа. А вторая половина кому? Шлепая раскисшими тапками, повторно раз обхожу холл: если встать задом к лестнице, справа арка в столовку, слева вход, окно, диванчик, прямо – глухая стена. Ещё одна дверца обнаружилась под лестницей. Запертая. Что за ней? Чуланчик с ведрами и швабрами? Скорее всего.

Поднялась по лестнице в свои апартаменты. Когда шла коридором, оставляя мокрые следы, открылась дверь, та, что единственная имела замок. В проёме – Мужиха, облачённая в нечто необъятное, приторно-розовое, как сахарная вата. Стояла молча, смотрела, пока я не скрылась в своей коробке. Значит, она – хранителница кукольного дома, всегда рядом, следит неусыпно. Может, у неё в комнате стоят и мониторы, куда камеры сбрасывают свои видения.

***

Из любой мышеловки должен быть выход. Хотя бы один. Там же, где и вход. Раз я сюда попала, я отсюда и выпаду. С этими мыслями я засыпаю.

Завтрак. Понедельника нет. Остальные лопают свой омлет, молчат. Как в клинике. Там я, правда, всего пару раз в столовку ходила, мне всё в палату таскали. Но уже перед самой выпиской моталась туда. Тоже, сидят, молчат, жуют. На себе сосредоточены.

Я самой последней вышла, всё ждала, что красноголовая придет и я с ней перемолвлюсь словечком. Плевать, что там у неё с чердаком, набекрень или вовсе съехал. Может, как раз то, что надо. Но она не явилась. Ладно, я не гордая, зайду с шестерок. В смысле, зайду к ней сама.

Она лежала с головой под одеялом, подтянув колени к подбородку, такой округлый холм, наружу ничего. Потрясла её за плечо:

– Эй, привет.

Но Понедельник никак не среагировала. Или спала, или притворялась.

Тогда отправлюсь разведывать внешний периметр.

И в этот, и в следующие дни я, как нанятая, слонялась по парку. Топала по кривым дорожкам между подстриженных щёток кустов, упиралась в забор из профнастила, возвращалась, шла вокруг дома, снова упиралась в него же. Нет. Это другой забор, и между заборами что-то есть. Я прошла вдоль одной рифленой загородки и другой, пока и там, и тут не уперлась в окружной периметр. Это была уже бетонная стена, с намотанной поверху колючкой и бдящими глазами камер. В ней нашлись и въездные ворота, наглухо запертые, само собой, и охранник, что вылез из будки при моем приближении. От ворот к дому вела широкая дорожка, она упиралась в кухню. Именно сюда вечерами подъезжал разгружаться фургончик с просиженным тентом. Над кухней была моя комната.

Наверно, каждая кукла делала то же, что и я. Шарашилась по парку, выходила к воротам, искала некий черный ход из мышеловки. Не находила. Никакой калитки, никаких других ворот. Но меня больше всего занимал коричневый профнастил. Зачем внутри периметра эта выгородка? Опять же без всякого намёка на дверь.

Я увидела её не в первый, и даже не во второй день. Пробиралась сквозь кусты, свернув с плиточной дорожки, и наткнулась на неё. Тоненькая ниточка щели. Будто кто-то пытался отжать жестяные края, там, где они соединяются. Попыталась заглянуть внутрь, но щель была слишком узкой. Я покрутила головой: до периметра с камерами метров семь, и тут полно деревьев и кустов, запущенное местечко, угол дома без окон, только за углом сразу еще одна запертая дверь. Камеры нет. Если сунуть в щель нож или ещё какую железяку… А где взять?

Только не просить ни у кого. У меня тут друзей нет.

На обмозговывание проблемы ушло два дня. Я не решила её. Мне просто повезло. Конечно, первое, что пришло в голову – спереть нож в столовке. Просто унести с собой после обеда. Но самый простой способ – не самый лучший. Хватятся. Пойдет шкаф в розовом платье шарить по комнатам, найдет. А если ещё чего найдет, дурь или мой золотой ключик? Может выйти дороже. Оторвать какую-нибудь железяку. Какую и как? Я б так и томилась, кто его знает, сколько ещё.

Меня спасли ножницы. Самые обычные. Кто забыл их на столике в холле, я не поинтересовалась. Может Мужиха выстригала сухие листья с фикусов, расставленных в углах. Может ещё что. Я схватила их и унесла к себе. И тут же выкинула в окно, прямо в куст с белыми ягодками. И после обеда пошла гулять. К той самой щели.

Расковырять её не просто оказалось, одно пластиковое кольцо от ножниц тут же отлетело, но все же мне удалось. Заглянула одним глазом.

Я ожидала чего угодно. Возможно, даже стоящая на старте космическая ракета удивила бы меня меньше. Знаете, что там было? Думаете, тайное кладбище Синей Бороды, зачарованный сад или, ну не знаю, лаборатория? Там ничего не было. Те же деревья, уже совсем голые. Мокрые, озябшие стволы. И между ними качели. Два столба. Простая доска на верёвках, перекинутых через перекладину.

Те самые. «Пойдем гулять?» – «Маш, садись, покачаю». Меня накрыло. Получается, что весь месяц я проторчала здесь же, в этом же доме, а не в коттеджном поселке в неведомом Сиротине. Он и название-то, скорее всего придумал. Где должно быть сироте? В Сиротине. Рифму сочинил. И если сюда выходит Олегово окно, значит, там на углу дома дверь, которая ведёт в его студию. Значит, тут не только мудила с младенческий мордашкой бывает. Олег сюда очередную кукляшку из недельки привозит, как меня. Сначала сам наиграется, потом этому мудиле спихивает. Вот, гнида! Руки затряслись, в виски ударило, и сердце ходуном заходило. Я сейчас вскрою эту хренову дверь, вот прям ножницами с отломанным колечком. Но три глубоких вдоха вернули меня к реальности. Спрятать ножницы под ближайший куст. Пройти мимо этой двери, посмотреть, что там за замок. Самый обычный, простенький. А зачем тут ещё суперзамки ставить. Я вернусь сюда. Чуть позже.

– Можно мне карандаши и бумагу? – спрашиваю у розовой тётки. – Я рисовать люблю.

Мужиха кивает.

– А можно, я картинки на стену повешу?

Еще один кивок.

– А тогда можно кнопки и скрепки канцелярские?

– Завтра принесу. Рисуй.

Из всего перечисленного мне нужны только скрепки.

Завтра наступит время «че».

Но человек предполагает, а бог смеется.

***

Воскресенье. Сегодня было воскресенье. Не знаю, соотносилось ли внутреннее время этого заповедника с окружающим миром, или оно текло, подскакивало, заворачивало по прихоти хозяина. Неважно. Важно, что перед ужином в мою комнату, без стука, разумеется, вошла жрица кукольного дома в кокетливом фартучке с муравьем на груди. Кстати, я пересчитала всех людей, крутившихся на территории. Помимо Мужихи в доме бывала ещё повариха, она звякала посудой за закрытой дверью кухни, на общее обозрение не выходила. Но я видела из своего окна, как та принимала коробки с продуктами, доставленные фургончиком с провисшей крышей. Покончив со своими кухонными обязанностями, она исчезала. Охранников у ворот было двое, кряжистый мужик пенсионного возраста с дубленой красной рожей и высокий парень лет тридцати с отрешённым лицом, наверно, наушники в ушах. Они по очереди сидели в будке – было видно сквозь окно. Жили они тут же, в небольшом доме слева от ворот. И ещё: между стеной домика и забором из профнастила, был вольер с четырьмя доберманами. После одиннадцати их выпускали. Не прогуляешься. Ну и собственно, водила фургончика. Он появлялся после ужина по темноте.

В общем, зашла эта производная от шкафа и положила мне на кровать платье. Темно-синий шелк, переливчатый и струящийся длинным подолом до полу. Такое, как на портрете внизу, как на фотке в сортире. Опа, в кого мы теперь будем играть?

– Сходи в душ. Одевайся. Только платье. Поняла? Не вздумай испортить! Будешь наказана. Я зайду за тобой через дваддцать минут.

Наверно, я впервые услышала от нее столько слов сразу.

– Э! А пожрать? Ужин типа? – должна же я была как-то прореагировать.

Смысла особо не было, но всё же.

– Тебя накормят.

Шкаф вышла.

Дверь под лестницей вела не в каптерку с ведрами и швабрами. Она вела в подвал.

– Иди, – сказал жрица, указав подбородком на лестницу, и закрыла за мной дверь.

Бетонные стены, серые, без намека на покраску, неяркие точечные светильники на потолке. Спускалась я недолго. Но, честно, было очень страшно. Что там внизу? Чего только не налезло в мои вздрюченные мозги – от Чикатило до техасской резни бензопилой. Эти несколько ступеней словно вели меня к смерти, я старела и съеживалась с каждым шагом. Подол платья шуршал: «Тиш-ш-ше… Ш-ш-то ты спешш-шиш-ш-шь?» Вниз, вниз, ниже, ниже, к могиле, холод ступеней под босыми ступнями. Вот сейчас я шагну с последней и умру.

Еще одна дверь. Лестница оказалась тамбуром. Что делать? Открыть её и войти в склеп? Остаться здесь, между… Виски ломило. Выбор был очень сложным.

Я вошла.

Запах. Первое, что я почувствовала. Тёплый аромат булочек – ваниль, сахарная пудра, корица. Дух уюта, который совершенно не вязался с интерьером.

Тот же некрашеный бетон. Приглушенный свет. Большая кровать с кованными спинками и леопардовым покрывалом, рядом высокая ширма. Что за ней? Мне мерещились металлические больничные стойки, полные блестящих острых инструментов, всё для быстрой разделки юных дев с прекрасными лицами. Но сладкая ванильная волна размывала картинку. Запах щекотал ноздри, наполнял рот слюной. Хотелось есть. Только у меня голод притупляет страх? Или так полагается?

Если заглянуть за ширму?

Стол. Праздничный. С белой крахмальной скатертью. Накрытый, как… Наверно, так делают в дорогих ресторанах. Я такое только в кино видела, чтоб на тарелках – серебристые купола крышек, чтоб бокалы цветного стекла, чтоб салфетка, белоснежная, отглаженная засунута в кольцо, тоже серебристое, да, и чтоб свечи.

Кто-то сзади коснулся моего плеча. Я рванулась, по-моему, сразу во все стороны, порскнула перепуганной кошкой, чуть не упѝсалась. Это он! Страшный хозяин подземелья, пузатый мудила с похотливой слюнявой рожей. Как я не услышала его приближения?! Ширма зашаталась, я инстинктивно выставила руки, не давая ей упасть. И только теперь подняла глаза.

Олег… Передо мной стоял Олег. А не какой-то выдуманный мной козел. И это было ещё страшней. Лишало сил сопротивляться. Я намерена была царапаться, кусаться, всё что угодно, но добровольно не сдаваться.

Олег… Наши почти семейные ужины. Наши ночные полёты в багровых небесах. Наши пробуждения вдвоем и первые улыбки, подаренные друг другу и новому счастливому утру.

Глупая девчонка. Тупая Ленка-Сапог, такая же тупорылая, как твое прозвище. Всё это было только в твоём скудном, замутненном дурью умишке. Ты просто кукла. Сейчас тебе вывернут пластиковые ручки-ножки, сдёрнут платюшко и бросят небрежно, ты только «Мама» пискнешь.

Кто вопит в моей голове? Стиснутое висками альтер эго? Белобрысая детдомовская пацанка? Ей можно. Ей легко обзываться, колошматя виртуальными кулачками мне в лоб изнутри.

– Эвелина. Милая моя Эвелина. Ты пришла. Ты простила меня. Я так счастлив, любимая, – Олег улыбался, ласкал меня взглядом, – я надеялся. Давай поужинаем. Смотри, как здесь уютно.

На мгновение прижал пальцы к вискам, как раньше, давным-давно.

Если вычеркнуть последнюю неделю, если не слышать странного имени «Эвелина», если не смотреть на серый бетон стен, если… Если треснуть меня по башке, чтобы кусок памяти выскочил, то получится прямо как на кухне в его студии.

Не получится.

Он взял меня за руку и потянул к столу. Вырвать свои пальцы из его ладони, надавать по морде, ну хотя бы попробовать, начать метаться и орать. Наверно, это было самым правильным. Но глупая Ленка-Сапог вечно выбирает не тот сценарий. Теперь она решила пожрать сначала, ведь за столом ничего эдакого произойти не может. Хотя… Вот сейчас она поднимет серебристый купол, а под ним живая обезьянья голова с открытой черепушкой, и ложечка в мозг вторнута. Да уж, от чёрных мыслей в сером бетонном пространстве не уйти.

Под крышками было мясо. Вкусное даже на вид. Я уселась. Стараясь не поднимать взгляда от стола, внимательно рассматривала сервировку. Тарелки, вилки, ножи, бокалы. Всё, кроме бокалов было одинаковым, зеркально отражало друг друга. Рядом с Олеговой тарелкой стоял бокал из красного стекла, вино в нем чуть светилось рубином. А мой был синим, и внутри жидкость казалась фиолетовой, черничным компотом. Это специально под цвет моих волос? Меня бы уже ничего не удивило. Ещё одна игра в кукольном домике.

Я ткнула вилку в кусок мяса, подняла его и, уперев локти в стол, стала жадно обкусывать со всех сторон. Мясо было пересолёным, запить бы, но кроме бокала с вином ничего другого не предлагалось. Левой рукой я цапнула яблоко из вазочки с фруктами. Откусывала с хрустом. Мясо и яблоко. Мне хотелось сломать эту игрушечную милоту, испортить начатую не мной игру. Олег к своей тарелке не притрагивался, тянул вино маленькими глоточками и журчал:

– Эвелина, любимая моя, я так виноват перед тобой… Я знаю, знаю, я не должен… Я был так жесток с тобой… И ты ушла… Ты абсолютно права, Эвелина… Но ты вернулась… Я готов плакать от счастья…

Он реально плакал, слеза стекала по щеке, бокал дрожал в руке. По ходу, он заигрался до полной кукухи. Я слопала мясо, бросила грязную вилку на белую скатерть и махнула в рот бокал вина. Выпила залпом.

И обозлилась. Какого хрена! Ленка я или Эвелина, но он, и впрямь, сволочь. Таких сволочей наказывают. Не помню, как и откуда подвернулась под руку плётка, но я вдруг осознала, что хлещу наотмашь стоящего на четвереньках голого мужика. Абсолютно голого, когда и успел раздеться? Отвешиваю ему пинки пяткой по заднице, а он стонет, подвывает, бормочет: «Накажи меня, Эвелина, накажи». А вот это голое, исхлёстанное тело распростерлось на кровати, щиколотки и запястья наручниками прикованы к железным спинкам. Кто и когда заковал его? Я? Тело бессильно, как истрепанный бурей корабль. Но мощной упругой мачтой вздымается мужское достоинство. Фаллос полон энергии и готов к бою. Но победа будет за мной. Тебе не устоять! Здесь только одна повелительница. Я заберу всю твою силу, всю энергию. Задрав подол, прыгаю сверху, сжимаю коленями потные бока. Ты – конь, я – всадница, лечу верхом сквозь черничную ночь. Я – кобылица, ты – трава, топчу копытами твоё слабое, льнущее к земле тело.

***

Где-то колотит колокол. Не где-то, в моей голове. Голова – колокол, железный язык раскачивается внутри. Бам! Бьёт в затылок. Бом! Бьёт в лоб. Сейчас башка треснет. Ломит руки и спину. Открыть глаза не получается. Заболела? Или напилась? Не помню. Надо доползти до туалета. Свешиваю ноги с кровати, своей узенькой кроватки в крохотной комнатке. Как была голышом, шаркаю в сортир. Душ. Открыть воду и сесть прямо на пол под тёплый ласковый дождичек. Из мутной жижи болотными огоньками выныривают воспоминания, отрывки вчерашнего вечера. Вчерашних чувств – похоти и жестокости. Я вся покрыта ими, как липкими соплями. Теперь я знаю, что такое Воскресенье. Воскресенье – смесь похоти и жестокости. Смыть их с себя, оттереть, отскрести ногтями. Кажется, я пла̀чу. Пла̀чу от отвращения к себе. Но мудрый дождик, текущий из душа, смывает слёзы, шепчет: «Все уже прошло и больше не повторится».

Глупый дождик, все повторится в воскресенье.

Когда я спустилась в столовку, там было пусто. Только на одном столе лежал поднос с остывшей запеканкой и стаканом компота. Дожидался меня. Пусто и тихо в кукольном доме, куклы попрятались в коробки. Жрицы в кокетливом фартучке тоже не видать. Но по возвращении в свою клетку я нашла на тумбочке альбом для рисования, карандаши и коробочку скрепок. Неслышно проплыла она розовым облаком, принесла мне свои дары.

Если я не поговорю хоть с кем-то, я лопну. Я раздулась пузырём – выплеснуть или хотя бы стравить через дырочку излишний пар эмоций. Просто выговориться, выораться, матом, грязно, выплеснуть липкую дрянь из души, очиститься. Пойти к Среде? Или толкнуться к Понедельнику? Почему-то остальных я не рассматривала, они не были для меня живыми девчонками, просто пупсы, пластиковые личики.

Из-под двери тянулся сквознячок, и когда я, чуть поскребшись, открыла дверь, увидела – красноголовая сидит на распахнутом окне, свесив ноги наружу.

– Эй, ты чего?

Она обернулась. Улыбнулась светло-светло, прямо радостно так улыбнулась.

И прыгнула.

В два шага я оказалась у пустого подоконника, высунула башку наружу. Она качалась внизу, дрыгалась во все стороны мячиком на резинке. Резинка была привязана к батарее. Не резинка, конечно. Колготки. Две пары свитых между собой колготок.

Так просто.

Что-то щёлкнуло в голове. Все кусочки пазла, который я мусолила неделю, встали на место.

Сейчас!

Глава 6

Воспитанникам детского дома запрещается: …осуществлять любые действия, влекущие за собой опасные последствия для себя и окружающих (толкать друг друга, бросаться предметами, высовываться из окон, лазить по крышам и т.п.) (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Сколько им понадобится времени? Я про охранников. Чтобы, увидев подвешенную под окном куколку, бросится в дом, снять её… Что потом? Убрать куда-нибудь, отзвониться хозяину, неприятность, мол, маленькая вышла. Минут двадцать? Двадцать минут никто не глянет на экран, двадцать минут камеры будут глазеть в пространство впустую. Я успею. Скрепки в карман и на улицу. Вот она, заветная дверь на углу. Одну скрепочку свернуть петелькой, сунуть в верх замочной скважины, отжать там что-то. Вторую развернуть и быстро-быстро тыкать внутрь узенькой щели.

Это меня один недолгий приятель научил. Вдруг появился в нашем детдомовском отряде пацан. Нам тогда по двенадцать лет было. Почему-то он в друзья меня выбрал. Подошел как-то и говорит: «Хочешь своё личное дело почитать?» Я удивилась: «Какое личное дело?» Он по лбу себе постучал, дурой, типа не прикидывайся, у директрисы в кабинете все наши личные дела хранятся, узнаешь, кто твои настоящие родители и всё такое. Честно говоря, мне это было по барабану. Но вот на изи влезть в кабинет – это фишка. Вдруг так показалось. Я, вообще-то, тихушницей была, хоть и пёрла против течения, но не скандалила. Что-то почуял он во мне, асистемность некую, приглушенную. Я согласилась. Думаю, может Машкино дело прочитаю, вдруг у неё папа – шейх или там миллионер какой арабский, а от неё скрывают. Она, может, принцесса, как Ханга. После отбоя поперлись мы с ним к директорской двери. Он скрепки достал и давай шурудить в замке. Тыр-тыр-тыр туда развёрнутой железкой. И замок провернулся. Никаких дел мы не нашли, так пошарашились. Он кошелёк из ящика стола вытащил, сто рублей оттуда потянул, авось Броненосец не заметит. Ну и смылись. В другой раз на кухню полезли, тут он мне позволил самой замок вскрыть. Не так ловко, но получилось. Так что навык я прокачала. Кухня поинтересней, конечно, была. А потом его куда-то перевели, не знаю. Я даже не помню точно, как звали-то. Сашкой? Сережкой? Спасибо тебе, Сашка-Сережка, за умение. Пригодилось вот.

Я вошла. Даже дыхание задержала. Она, она, студия Олегова, я не ошиблась.

Разгромить всё.

Первая на пути кухня. Открыть шкафчики, и содержимое на пол. Приятный звон бьющегося стекла и падающих на кафель жестянок. Что там в пакетиках-баночках – рассыпать, растоптать. И воду открыть, я уйду – потоп останется.

Кровать… Кр-р-ровать, мать-мать! Ножом её истыкать. Шёлковый треск рвущихся простыней. Из подушек пух во все стороны, прям снег.

Расколбасить зеркало! Шарах в него вазочкой с журнального столика – красота. Столику заодно ноги вырвать. В туалет – молотком разбить раковину и горшок, вода из крана фигачит в пол, брызжет мне на ноги. Пляшу в луже.

Аж вспотела, пока крушила.

Не было ничего этого, только в мозгу прокрутила. Не за этим я здесь. Скинув кроссы, чтоб следов не оставить, на цыпочках к окну, шторой задернутому. Нож на кухне взяла и в сад через подоконник вылезла. Вот они, качели. Отрезать веревки, свернуть, моток, мокрый, холодный, сунуть под куртку. Вернуться в комнату, не наследить. И тихо уйти. Даже нож не прихватила, на место убрала.

Не было меня здесь.

Я ухитрилась вернуться к себе, никого не встретив. Видимо, отлаженная процедура – мёртвый день недельки прятать. Может, в кухне, куда хода нет, холодильник специальный, а может и прикопали где под клумбой, чтоб кусты гуще росли.

Остальные, вообще, в курсе, что случилось с Понедельником? Да пофиг. Меня здесь уже нет. Только ужина дождаться.

В столовке я первая. Чёрт, стоило ли? Ещё подумает кто-нибудь что-нибудь. Буду неспешно вилкой ковырять. Мне некуда больше спешить. Девки потихоньку стекаются. Разбирают подносы, рассаживаются, жрут. Красноголовой  нет – а кого волнует? Но мне кажется, они знают. Чего там Среда булькала? «На моей памяти Понедельник три раза менялся». Вроде того.

Еле дождалась, когда, наконец, можно свалить. Поднялась в свою коробку, у окна стою за занавеской, свет не включаю. Жду. Ключ и карточку банковскую к щиколотке лейкопластырем примотала. Свитер надела, и пижамку свою серенькую поверх. Куртка у меня красная, не годится.

Дождалась. Фургончик под окном встал, парень вышел, коробки выгружать стал. Тут кухарка наружу выставилась, водилу зовёт внутрь, типа, чаю попить. У меня створка окна приоткрыта, слышно. Коробки они подхватили, в кухне скрылись.

Есть!

Теперь скоренько. Верёвку через трубу батареи перекинуть и в окно – на крышу фургончика. Верёвочку за собой сдернуть, чтоб глаза не мозолила, улечься, блин, прямо в холодной луже, затихнуть. Камера у двери висит, но, дура, только вдоль стены глазеет на уровне первого этажа, вверх глянуть не догадывается.

Время зависло. Сколько я так пролежала? Не думаю, что долго. Но эти пятнадцать-двадцать минут растянулись для меня, как колготки Понедельника. Сердце бухает. Повезёт? Пронесёт? Вывезет?  Наконец, клацнула дверца кабины, зафырчал мотор, машина двинулась. Встала. Что-то булькнул охранник, заржал, заскрипело, ворота открылись. Фургон повёз меня к свободе.

Как я раскорячилась на крыше, во что вцепилась, не вспомню. Говорят, бог бережёт детей и придурков. План, ясное дело, был самый придурочный, я должна была свалиться с крыши на первом же повороте. Не свалилась. Доехала. Куда-то. Темно уже совсем было. Машина встала, дверца щелкнула вставной челюстью, водитель утопал.

К этому моменту я околела настолько, что ни рук, ни ног не чувствовала. Тряслась студнем, зубами стучала. Голову подняла – деревня: одинокий фонарь метрах в десяти, избы, никто по улице не шляется, пусто.

Еле-еле ухитрилась сползти с тряпочной крыши и тут же, ну не держали ноги совсем, шмякнулась в грязищу на задницу. Тьфу, пропасть, извалялась вся, и кроссы черпанули жижи.

Побрела прочь скорей на задеревеневших ходульках, а то ещё водила выйдет на улицу курнуть или что, а тут я. А куда чапать-то? Дошла до фонаря, дальше ещё пара домов, окна не горят, наверно, конец деревни. У тех домов даже заборов приличных нет, так, пара жердин к неказистым столбикам прибито. Пролезла между ними, под ногами, по ходу, тропинка, впереди что-то светлеет. Оказалось, речка. Сама тёмная, смурная, а по чёрному зеркалу лунная дорожка от лампады небесной бежит, мир ночной подсвечивает. На бережку малюхонная избёнка притулилась. Горбатенькая, насупленная. Я дверь потянула, не заперто. Банька. Тепло внутри, видать, сегодня топили. Сырость с себя сняла, наощупь в темноте развесила по деревянным полкам. Какой-то тулуп нашла, завернулась в него и туда же на полку, пардон, на полок влезла. Уснула я сразу, только голову опустила.

***

Мы в школу с мамой идем. За руку. На углу в магазинчик заходим. Мама такие «петит узбек» называет, это значит: «маленький узбек», почему, я не знаю, но хозяином там Рустам, он, может и узбек, но вовсе не маленький, горой возвышается за прилавком. Сейчас тепло, и мама мне мороженое покупает. Если бы уже совсем осень или зима – изюм в шоколаде. Мама здоровается:

– Доброе утро, Рустам. Как ваши дела?

И я, задрав над высоким прилавком мордочку, повторяю за мамой:

– Доброе утро.

Рустам перевешивается над разложенными пакетиками, протягивает свою большую руку и трясет меня за плечо.

– М-м-мы… М-м-му… – мычит Рустам и трясёт меня все сильнее.

Голова моя стукается о прилавок.

Резко выныриваю из субстанции сна. «М-м-мы…» – слышу над ухом. Кто-то и впрямь трясет меня за плечо так, что голова стукается о доски, на которых лежу. В баньке плавает серый рассветный сумрак. Передо мной бабища в линялой куртке и вязаной шапке. Это она мычит. Первая мысль в моем трясущемся мозгу: «Повариха!» Почему мне это втемяшилось? Но нет, разум сжался на миг, скукожился и расслабился: «Эта тетка не из кукольного домика – мне ничего не грозит!»

Да и какая там бабища, это мне спросонья померещилось, тёточка такая, кругленькая, вроде даже улыбчивая, сразу видно, не злая. Только не говорящая. Мычит, меня за плечо дергает, чего, мол, ты тут, откуда взялась. Я так поняла: хозяйка это, ейная баня, она прибираться пришла, а тут девка чужая дрыхнет. Пантомиму показывает: к губам притронулась, и так пальцами, как клювом, пощёлкала, потом в меня тыкнула и себе в висок постучала, типа, ты говори, я по губам пойму.

И я как-то сразу складненько так врать стала. Откуда и взялось. От мужа, говорю, сбежала, бил, сволочь, да и не муж вовсе, так. Она рукой подзывает, пошли, мол. Я шмотки свои заскорузлые похватала и за ней в избу. Чаем меня напоила. Халат дала, фланелевый широкий, я в него завернуться три раза могу. Блокнот взяла, писать стала: «Я Катерина. А ты?» Думаю, соврать или да ну его. А чего врать-то?

– Ленка, – говорю, – Ленкой Лейкиной меня звать.

Показываю пальцами ножницы. Вынесла, здоровые такие, тупые. Я давай перед зеркальцем, что в избе между окошками висело, свои фиолетовые волосья состригать. Состригла худо-бедно. А Катерина показывает: сбрить надо. И верно, остригала я криво-косо. Принесла она бритву, намылила мне остатки причёски и сбрила все аккуратненько, голова у меня как яечушко стала, гладенькая, лысенькая. Я показываю: брови, фиолетовые брови мои тоже бы того. Кивнула. Я глаза зажмурила, чувствую: тёплые пальцы, сыро, бритва гладит-скребёт, вода. Смотрю: нетути бровей. Я прям как инопланетник какой. Причём мальчик. Совсем на себя не похожа. Ни на какую себя, ни на Ленку-Сапог, ни на куколку-Воскресенье.

Говорю, мне бы в город. Катерина пишет, автобус пойдёт скоро.

А деньги-то на билет? Карточка у меня есть. А как ей пользоваться, я не знаю. В автобусе ею платить можно? А если можно, то как? И все эти вопросы, видимо, по моему лицу волнами поехали. Катерина из тумбочки вытащила три купюры по сто рублей, в ладонь мне сунула.

– Я отдам. Честно, – обещаю ей, кулаки к груди прижав, – домой доберусь и отдам.

Как отдам, даже не задумываюсь. А она головой кивает, конечно-конечно, отдашь, не вопрос.

Все мое грязное шмотьё она в угол кинула, вытащила из шкафа штанцы, свитер, смешной такой, детский, с Микки Маусом во все пузо, шапку вязаную, в сенях куртку с крючка сняла, мне потягивает. Одевайся, мол. Пошли, рукой машет. Привела она меня на автобусную остановку, на ней, на остановке, написано: «Парушино». Через полчаса приехал автобус. Забралась я в него, Катерина рукой мне махнула, и я поехала домой.

Я поехала домой. Нет, вы, вообще, понимаете смысл этой простенькой фразочки? Всё. Всё осталось позади. Вся эта хрень с идиотской моей любовью, с неделькой на каждый день, с мёртвым Понедельником, с чудом удавшимся побегом и доброй неговорящей Катериной, всё это теперь в прошлом. Нет больше ни Ленки-Сапог, ни Воскресенья. И не будет больше никогда. Есть Лена Лейкина. Это я.

Я всегда буду Леной Лейкиной. Я доеду до дома и начну свою новую жизнь.

Человек предполагает, а бог смеётся.

***

Сначала и довольно долго все было нормалёк. До города я доехала и до своей квартиры добралась. Адрес-то мне Броненосец в клинике напомнила. Кстати, про квартиру нашу, ну то есть моих приёмных родителей, хорошо бы чуть подробней сказать. Когда я там оказалась, мне её сравнивать не с чем было. Откуда мне было знать, что не все так живут. Я не знала и не сравнивала. Просто жила. А квартира занимала весь верхний уровень двухэтажного купеческого особнячка на одной из центральных улиц нашего города. В первом этаже был магазин женской одежды. Вообще-то бутик, но я тогда таких слов не знала, видела в витрине манекены в красивых платьях и всё.

Вход в магазин был, само собой, с улицы, а в нашу квартиру со двора, просторного – с кустами, скамеечками и детской площадкой. Открываешь ключом дверь, входишь и поднимаешься из просторной прихожей по деревянной широкой лестнице на второй этаж.

И вот я стою перед дверью с ключом в руке. Четыре полуоборота в узкой замочной скважине, и дверь открылась. Но свет, как бывало раньше, не загорелся сам собой. Захлопнув за собой дверь, я оказалась в абсолютной темноте. По лестнице пришлось подниматься наощупь.

Мама дорогая! Открыла вторую дверь уже в гостиную – и здесь темно, но мрак уже не абсолютный, сероватый, сдобренный небольшой толикой проникающего откуда-то света.

Я дома! Сколько прошло лет?! «Леночка, бери Бусю, мы идём гулять», – мамин голос. «А уроки сделаны?» –  папа строго. Пахнет запустением, но голоса плавают в этой мглистой пустоте, они жили здесь долгие годы, ждали меня, ждали, чтобы я пришла и услышала их.

Щелкаю выключателем, свет не зажигается. Иду на кухню – они не слушаются меня: выключатели, плита, электрочайник. Они не включаются, не считают меня хозяйкой, не подчиняются.

Не знаю, что делать. Я чего-то не понимаю. Почему ничего не работает? Это же мой дом!

Хотелось помыться, но вода из кранов течь отказывалась. Я присела на край ванны и заплакала. Неожиданно для самой себя. Вовсе не собиралась нюнить, просто села, чтоб с мыслями собраться, и прорвало. Пла̀чу. Тихо, почти беззвучно. Размазываю слёзы по щекам, шмыгаю носом. О чём я сожалела тогда? Об утраченном детском счастье? О красотках-барби, что не нашли другого выхода из кукольного зоопарка кроме привязанных к шее колготок? Ничего подобного. Плакала я лишь о себе, несчастной дурочке, которая смогла выбраться из кукольного, но вовсе не смешного Зазеркалья, и вот на тебе, спасовала перед тем, что родной дом отказался признавать её.  И только выплакавшись, сообразила: перекрыто всё: вода свет, газ. Столько лет стояла квартира пустой. Надо просто найти эти, что(?), краники, рубильники. Начала с воды, раз уж в ванной сижу. Дверца маленькая в стене возле пола – открываю – вот они красные металлические бантики на трубах. Повернула все, в раковину ударила струя рыжей ржавой воды. Бр -р-р, гадость. Ну пусть стечёт. Радостно заурчал, наполняясь, бачок унитаза. Порядок, пойду искать, где включается электричество.

Я справилась. А как ещё? Вы думали, так и буду блуждать по дому во мраке? Теперь надо решить вторую проблему – пожрать. Верите, ещё ни разу в жизни мне не приходилось сталкиваться с проблемой, как себя накормить? Еда появлялась сама. Меня всегда кто-то кормил. Придётся идти в магазин.

Одеться. Открываю шкаф в спальне родителей. Папины костюмы, мамины платья. Забытый запах духов. Не мог он сохраниться, это мозг выкаблучивается, синтезирует воспоминание. Я вытаскиваю мамины джинсы, они широковаты в поясе и коротковаты, но сойдёт. Её же свитер, тёплый, связанный из толстых ниток. И такую же шапку. Нахлобучиваю на свой лысый кочешок. Мамины сапоги, мамину куртку. Провожу рукавом по щеке, будто мамина ладонь гладит меня.

Угловой «петит узбек» по-прежнему на месте. За прилавком черноглазый мужик, за сорок, волосы скупо присыпаны солью седины. Рустам?

– Здравствуйте, Рустам, – на удачу говорю я, – как ваши дела?

Он смотрит молча, будто пытается вспомнить что-то.

– Я маленькая была, мы с мамой к вам каждое утро перед школой заходили. Не помните? Мороженое или изюм в шоколаде. Я уезжала надолго. Вот вернулась. Я – Лена.

Мужик улыбается, глаза, придавленные высокими скулами, превращаются в щелки:

– Лена? Помню. Бантик больше головы. А мама?

Пожимаю плечами:

– Мама с папой не вернулись. Только я. Дайте мне, Рустам, батон и колбасы какой-нибудь, кусочек небольшой, и чаю.

Он крутится за прилавком, сует продукты в пакет, жмёт кнопочки кассы, потом вопросительно смотрит на меня. Вытаскиваю карточку. Он подвигает мне маленькую приспособу. Я не знаю, куда совать.

– Просто приложи здесь, – тычет пальцем в экранчик.

Приспособа свистнула, из неё вылез бумажный чек.

Я получила свою порцию белков-жирков.

– Вы не знаете, Рустам, где библиотечный техникум?

Задирает брови:

– Библиотечный? Нет, не знаю. Погугли.

Хорошо ему говорить. Где? Ни компа, ни телефона у меня нет. Вздыхаю:

– Телефон в унитаз уронила. Сдох. Вы не поможете?

Вытаскивает из кармана самсунг.

– Библиотечный? – переспрашивает.

Киваю:

– Ага.

Толстые пальцы ласкают экран – смартфон пощелкивает.

– Нашёл. Покровская, восемь.

– А это где?

Он сует мне под нос экран с картой. Синяя гусеница показывает маршрут, упираясь одним концом в магазинчик, другим куда-то.

– Видишь? Три остановки на десятом автобусе. Поняла?

– Поняла. Спасибо, Рустам.

Пойти домой поесть? Или сразу поехать? Уже три часа. Могу успеть. А бутер я и на ходу сжую.

Знаете, на что мне этот техникум сдался? Догадались уже, наверно. Машку найти. Она-то и школу закончила, и в техникум поступила, еще в клинике мне говорила. Спрашиваю, чего библиотечный-то, это ж самый отстой. Она по ЕГЭ хороший балл получила, и в институт могла. «Нет, – отвечает, – на институт пять, а то и шесть лет тратить некогда. Деньги надо зарабатывать. А в библиотечном есть спецуха – мастер-программист, на неё, между прочим, только после одиннадцатого класса берут, не хухры-мухры. Программистов сейчас везде с руками рвут, всё ж на компах держится, весь мир. Так что я знаю, что делаю». Африка – девица башковитая, я по соображалке всегда ей уступала. Вот с ней такая крипота, как со мной, приключиться не могла. Я уверена.

И вот я сижу на остановке, жую кусок булки с колбасой, и надеюсь, что уже сегодня обниму свою подруженцию закадычную. А с неба несмело сыплет первый снег, холодный и чистый. Засыпает потихонечку серый асфальт. И от его пушистой чистоты становится радостно. Пусть укроет город, спрячет грязь. Пусть укроет мое прошлое. И начну я жизнь с чистого, белого, как снег, листа.

***

Я увидела её ещё из автобуса. Стою в дверях, смотрю через стекло – стайка девчонок и пацанов из ворот на улицу выпорхнула. И Машка. Её и со спины признать не трудно, шапку никогда не носит, кудри во все стороны, и снежком слегка припорошены. Еле дождалась, пока автобус затормозит, выскочила и бегом за ними.

– Машка! – ору. – Машка!

Она обернулась. Я пакетом с батоном над головой верчу:

– Это я, Ленка!

Она как подпрыгнет на месте, как завопит:

– Йу-ху! – клич боевой.

Своим что-то сказала и ко мне бегом, руки раскинув. Заграбастала меня, закружила. Слиплись мы, как две пельмешки. Тискает меня Машка, а у самой слезы брызгами:

– Ленка, мы ж тебя почти похоронили. А ты… А мы… А Броненосец…

И я чую – сейчас зареву, в носу щекочет, глаза жжёт. Шепчу, уткнувшись в тучку её волос:

– Живая я, живая…

Потом я ей всю свою опупею рассказала. Мы ко мне пошли. Не на улице же, не в общагу же к ней. Машка по квартире прошлась: «Ух ты, шикарно устроилась, подруга». Шикарно-то шикарно, а ни документов у меня нет, ни телефона. С чего жизу начинать, не представляю.

– Дак чего ты, – Машка в кресло уселась с чашкой чая, – иди к директрисе. Она тебе и документы отдаст, и в школу устроит. Заканчивать же надо. Она, знаешь, как ты пропала, всю полицию на уши поставила. Искали, опрашивали всех. Этого твоего мудилу тоже расспрашивали. Он ещё в детдом приходил.

– Кто приходил? Олег? – я аж похолодела. – Зачем?

– Ну как же. Переживал очень. Ну в смысле, вид делал. Убедительно, кстати. С Броненосцем разговаривал, со мной.

– А с тобой о чём? – представлять, что кукольник сидел рядом с Машкой, участливо расспрашивал её о нашей дружбе, может за руку брал сочувственно, было противно.

– Да не о чём вроде. Так. Знаешь, он, наверно, хотел знать, чего там следаки нарыли, не тянется ли к нему ниточка. Я так думаю.

Пораскинув мозгами, я решила, что, пожалуй, в детдом не пойду. Там он меня сразу сцапает. Броненосец сболтнет, или он кого-нибудь следить поставит, и меня вычислят. Я дома останусь. Черт с ней, со школой. Деньги у меня есть, фонд там какой-то на карточку переводит. Проживу.

– Переезжай, – говорю, – ко мне. Тут места сколько хочешь. Я в родительской спальне буду жить, а ты хоть в моей, хоть в гостевой.

– Ну не знаю, – Машка жевала последний бутер, – место в общаге пропадет. Давай, я лучше буду у тебя ночевать. Иногда. Хошь, сегодня останусь. Только не проспать бы завтра.

Потом подруга повела меня покупать телефон. Ясное дело, на неё симку оформили. Нашли банкомат, посмотрели сколько денег у меня на карточке. По нашим понятиям, было дофига. Жизнь засверкала новогодней гирляндой. Мы прошлись по магазинам, купили какие-то тряпки мне и пижаму с тапками для Машки, ну чтоб ей было во что переодеться у меня. Совершили набег на универсам и с пакетами, полными вкусняшек, вернулись домой.

Это был самый прекрасный вечер в моей жизни за последние сколько(?) – шесть(?) семь(?) месяцев. Сколько бы ни прошло с момента, как я села к лихому джигиту в машину, а всё же кошмар закончился.

Следующие вечера, да и дни с утрами до кучи, тоже были прекрасны. Я спала, сколько хотела, читала книги, валяясь в большой родительской, а теперь моей собственной кровати, смотрела киношки по планшету. Да, купила себе окно в мир побольше, чем мобильник. Вообще, первые две недели я с упоением ходила по магазинам. Особенно по шмоточным. Не столько покупала, сколько рассматривала, примеряла. Нет я не просто натягивала на себя очередные джинсики, платья или блузочки. Стоя в узкой кабинке, вертясь перед зеркалом, я примеряла новую жизнь.

А снег, разогнавшись, падал и падал каждый день, прятал несовершенства города под плотной чистой пеленой. И город становился новым, незнакомым, сказочным. Я осваивала его, заходила в маленькие кафешки, садилась у стойки и разговаривала с девушкой или парнем, с тем, кто готовил мне вкуснейший капучино. Бродила по торговому центру, удивляясь размаху пустого, искрящегося светом пространства. Терялась между завешанными шубами стойками, как в пушистом лесу. Выныривала оттуда, чтобы тут же пропасть в парфюмерном отделе среди девчачьих сокровищ, всех этих блестящих баночек, тюбиков, карандашиков, кисточек, теней, туши, румян. Возвращаясь домой, я обязательно заходила в петит узбек. Мой ритуал.

«Как ваши дела, Рустам?» – этот вопрос, как ключик, открывал нашу беседу. Он рассказывал о том, что были гости, и жена приготовила сказочный плов, с настоящим кунжутным маслом, что дети опять в соплях, откуда только эта зараза берется, что у тачки совсем не тянет движок, и пора брать новую, иначе ремонты вконец разорят его. Я тоже что-то говорила. Прочитанная книга, фильм, виденный накануне, всё шло в дело. Мне необходимо было разговаривать с людьми. Чтобы чувствовать себя настоящей – накапливать свою личную историю, ощущать собственную материальность, тяжелеть, плотнее стоять на земле.

По ночам мне снились куклы. Вроде в примерочной кабинке верчусь между зеркалами в сногсшибательном платье. И вдруг вижу, что отражения застыли и смотрят на меня. Это не отражения, это они, барби из кукольного дома. Они выходят из зеркал, окружают. Их вовсе не шестеро, больше. Кабинка теряет стены, пространство обретает бесконечность. И вся бесконечность заполнена куклами, синее платье в пол, разноцветные прически. Они подхватывают меня, уносят, как волна в отлив.

Я – одна из них.

Я – они.

***

Новый год мы встретили с Африкой вдвоем. Для меня других вариантов не было. А для неё? Наверняка, у Машки уже была компания, но она опять, как в детстве, дарила мне себя, преподносила на тарелочке. И я пользовалась. Даже не стала спрашивать, были ли у неё свои планы. Мы поставили елку, украсили её игрушками из большой коробки, что хранилась в чулане за моей детской комнатой, купили торт, кока-колы и шампанского. Чем не праздничный стол? Когда президент из телевизора перечислил все, чего ждал от нас в следующем году, и пробумкали экранные куранты, мы вынеслись на улицу с хлопушками, петардами и бенгальскими огнями. Поорали, повалялись в снегу и пошли в Машкину общагу.

Я все-таки смилостивилась, решила, пусть она будет со своими. И я с ними. Мы опять что-то пили, ели, шатались по неспящему городу, теперь уже толпой. Я перезнакомилась со всеми. Но к утру не помнила, кто есть кто, и вообще, чем мы вчера занимались. Очнулась я в общежитской коечке с Африкой в обнимку далеко за полдень. С раскалывающейся башкой и абсолютным счастьем в сердце.

Нет, одного парнишку я запомнила. Еще бы, это был не просто какой-то там Машкин однокурсник или сосед по общаге, это был её парень. Звали его Борькой. Но не Борисом. Полное имя этого высокого, как каланча, несколько нескладного парня было Боромир. Родители его по молодости были толкинутыми на всю голову, они и познакомились на игрищах: будущая мать бегала Галадриэлью в занавеске, а будущий папаша махал мечом. Но он, хотя бы, сохранял принадлежность к человеческой расе. Когда дошло дело до выбора имени наследнику, они чуть не передрались: мамаша видела своего отпрыска не иначе как Элендилом, но отец упёрся – имя должно быть человечьим. В результате написали несколько имен на бумажках и сунули в чепчик. Жребий решил, быть сыну Боромиром. Я считаю, повезло: звучит, вполне себе. Даже по-славянски, вроде. Хуже, если б пришлось жить Арагорном или Брандиром каким-нибудь. Представляете, Арагорн Васильевич Тятин?

Почему Машка выбрала Борьку Тятина, мне было не понять. Ничего особо привлекательного в нём не было. Парень как парень. Обыкновенный. Вот Машка необыкновенная: как стрельнет своими глазами африканскими, шрапнелью из-под густых ресниц, так парни снопами к её ногам и валятся. Но уж видно, её саму осколками накрыло – влюбилась в Тятина.

Иной раз Африка добавляла меня к их с Борькой совместным выходам. В киношку и в кафешку – пойти в торговый центр, посидеть в фудкорте с теремковыми блинчиками или жареными куриными ногами с картошкой фри, поболтать о том о сём, потом посмотреть какой-нибудь очередной марвел. Жвачка, конечно, но что дают, то и смотрим.

Я думала, это было начало моей новой жизни. Но это оказалась лишь передышка.

Глава 7

Воспитанник детского дома обязан: …быть ответственным за свою жизнь и здоровье других граждан… (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Обычный зимний вечер. Мы сходили в кино и расстались, Машка с Борькой порулили в общагу, а я домой. По дороге заглянула в «петит узбек». Сгущенки купить к чаю.

– Как ваши дела, Рустам?

Всплескивает большими руками:

– Работать никто не хочет. Поставил племянника продавцом, на третий день ушёл. Спасибо, мол, дядя Рустам, но это не для меня. А что для него? В телеграме весь день чатиться?

– А вы, Рустам, меня на работу возьмите. Я, конечно, не умею, но научусь, честно.

Сказала в шутку и тут же подумала, а правда, почему бы не работать продавщицей, сколько можно дома сидеть. Рустам меня и без паспорта взял бы, наверно. Тот смеется, посверкивает рафинадом зубов:

– Я строгий. Ругаться буду. Ты, Лена, сто раз подумай.

Тоже улыбаюсь:

– Я подумаю.

Прошла мимо манекенов в шубках, едва намеченные лица безглазо пялились сквозь витрину. Привычно подняла глаза ко второму этажу – в одном окне светился маленький жёлтый огонёк – уходя, я оставляла на подоконнике ночник-сову. Чтобы чувствовать, что дом ждёт меня. Свернула в арку, ведущую во двор. Повернула ключ в замке. И тут же кто-то толкнул меня в спину, так резко, что я влетела в прихожую выпущенным из пращи камнем. Рухнула плечом на ступеньки лестницы. Дверь сзади захлопнулась. Развернулась и чуть не заорала. Не заорала, потому что перехватило горло, и крик застрял в нём рыбьей костью. Олег! Лицо перекошено злобной гримасой. Наверно, он считал, что это улыбка.

– Сбежать от меня вздумала?! Не вышло, Эвелина, не вышло. Ты не сможешь от меня уйти.

Бросился на меня. Рефлекторно махнула свалившейся с плеча торбой. Как от мухи отмахнулась. И въехала ему в лоб банкой сгущенки. Он тормознул, схватился за лоб. Я кинулась вверх. Рык обманутого зверя за спиной. Далеко не убежала. Схватил за капюшон, потянул к себе. Сунула кулаком, не глядя, по его щеке потекла кровь. Ключ! Он все ещё зажат у меня в кулаке, и конец его торчит между пальцами. Ключ рассадил его лицо. Нет, страшную морду, оскаленную, готовую загрызть меня. Боль и кровь на мгновение остановили хищника. Схватился за щеку. Зашипел, уставившись на свои окровавленные пальцы. Бежать! Бежать, пока не очнулся. Бросилась в глубь квартиры, мимо своей детской, в чуланчик. Там был черный ход. Тяжелая старинная дверь, перекрытая засовом. Никаких замков, только засов. Куда вёл ход, я не знала. Снаружи открыть было невозможно. Только выход. Мой единственный выход. В детстве мне строго-настрого было запрещено открывать засов, да у меня и сил бы не хватило. Это были ворота, ведущие в замок принца или в пещеру дракона, смотря во что я играла. Теперь это был путь к свободе.

Скатившись по лестнице, оказалась в подсобке магазина – полки с пакетами и коробками, вешалки, еще какая-то хурда – не разглядывала. Вынеслась в зал, оттуда на улицу. Удивленные взгляды продавщиц шлейфом.

Я бежала, сворачивая на каждом углу, влево, вправо, снова влево. Подворотнями и дворами. Не оставаться долго на одной прямой. Через полчаса, запыхавшись, исцарапав горло судорожными вдохами, застыла в каком-то дворике между старых пятиэтажек у помойки. Сил больше не было. Присела за контейнер. Сердце колотилось, за квартал слышно. Никто не гнался за мной. Я все-таки опять сбежала. Твоя Эвелина сдрыснула, козлина. Не догонишь!

Но какая я все-таки дура. Идиотка. Дебилка конченная. Почему я решила, что он не узнает мой адрес?! Это же так просто, а мне даже в голову не пришло. Расслабилась: я дома. Счастье. Вот и досидела, дождалась. И куда мне теперь? К Машке в общагу? Но и её адрес он найдет без труда. Броненосец скажет. А может Африка и сама говорила, он же приходил к ней.

Я сидела в вонючем углу за помойными баками и соображала, как быть. Надо сосредоточится. Постепенно холод проникал под куртку, пот, стекавший по спине, замерзал. Это путало мысли. В результате я не придумала ничего и просто позвонила Африке, хорошо мобилка осталась в кармане, а не в сумке, что валяется теперь под лестницей брошенной квартиры.

Дожидалась её в крохотной кафешке. Села у сортира, так чтоб через окно было не разглядеть. Грела руки кружкой капучино. Поглядывала из-под надвинутого капюшона на дверь. Ёрзала. Все еще тряслась от пережитого ужаса. Африка влетела лохматой кометой. Заозиралась. Кинулась ко мне. Села, загородив от остального пространства.

– Ну?!

– Что ну-то? Выследил меня, паскуда. Куда теперь? Без документов далеко не уедешь. Надо было сразу к Броненосцу заявиться, отметиться: вот она я. Директриса бы мне документы отдала. И валить из города нахрен. В Москву, например. Там потеряться просто. А я, коза дебильная, раскисла. Вместо мозгов – кисель. Я дома! Красотень!

Машка погладила мою руку:

– Пошли пока ко мне, там что-нибудь придумаем.

Я замотала башкой:

– Африка, ты тоже идиотка? Он же знает, что у меня есть только ты. Он уже, поди, у общаги ошивается. Ждет. Ты ему свой адрес давала?

Пожимает плечами:

– Не помню. Может и давала. Внутрь-то он не полезет. А ты будешь там сидеть, наружу не высовываться.

– И долго? Пока вахтерша или комендант меня не рассекретит и не погонит метлой под зад. Не, не вариант.

Машка задумалась. Я заказала ещё пару кружек капучино. Себе и подруге. Куда мне теперь торопиться. Могу тут до закрытия кофеёк распивать. Так мы и сидели молча. Африка что-то перебирала в мозгу, хмурилась, иногда качала кудлатой своей гривой: отметала негодящие варианты моего спасения. А я, переложив свои проблемы на Машкины плечи, просто потухла, перегорела, как лампочка. Ни одной мысли в пустой голове.

Входили и выходили люди, внося короткие волны холода, мигала гирлянда в окошке, окрашивая наружный мир радужными сполохами, хлопья снега за стеклом опускались разноцветными парашютиками.

Я почти уснула над остывшим кофе, когда Африка толкнула меня кулаком в плечо:

– Слушай, ты мне про Рустама рассказывала. Надо к нему пойти.

– К петит узбеку? Зачем? Он-то тут при каких делах?

Подруга развела руками:

– А к кому? Это единственный твой знакомый кроме меня. Давай пошли, – она глянула на экран смартфона, – не закрылся ещё, наверно.

На двери магазинчика болталось «Закрыто», но Рустам был внутри, разбирал какие-то коробки. Я постучала по стеклу.

Высунулся в приоткрытую дверь:

– Я уже кассу закрыл. Чего хотели-то?

– Рустам, пустите нас. Нам поговорить… – что ещё добавить, мне не пришло в голову.

Но вид у меня был, вероятно, вздрюченный. Рустам пропустил нас внутрь, запер дверь и спросил:

– Случилось чего?

Я кивнула. Но объяснить внятно всю ситуёвину не могла. Откуда разматывать клубок? От кукольного заповедника? От аварии? От моего попадалова в детдом? Пока я дергала за обрывки нитей в своей памяти, Африка выступила вперёд, как всегда, выруливая мою жизнь на новый поворот.

– Рустам, меня Машей зовут, – улыбнулась она сахарно, – я Ленкина подруга. Тут такое дело. У Ленки парень. Ну, вроде бы нормальный был. Ну, мы думали, нормальный. Не пьёт, книжки читает, умный. А оказалось, нарик. Я вот читала, что наркоманы, очень стараются выглядеть нормальными. Типа, общительные, весёлые, всё такое. Типа, им с людьми интересно. А на самом деле, они только про свою ханку, или что там у них, думают. Ну, про дозу. Вот и этот очень здорово притворялся. А тут нагрузился наркотой и на Ленку с ножом кинулся. Она еле вырвалась. Теперь домой прийти не может. Он там. А ко мне нельзя. Я в общаге живу. И этот козлина, ну Ленкин, в смысле, он в курсе, где общага. А Лена никого кроме вас в городе не знает. У неё друзей больше нет. В общем, помогите, Рустам, спрячьте Лену где-нибудь. Хоть на пару ночей.

Африка продолжала улыбаться, округлив просительно свои черносливовые глаза. И руки к груди прижала. Вот прямо, кот из «Шрека»: пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-алуйста… Из её слов получалось, что Рустам – мой друг. Может, это и сработало? Мужчина друга в беде не бросит. Если настоящий.

– Онасини скей, – покрутил он головой, – вот беда…

Помолчал. А я думала: «Что беда?» То, что я навязалась ему или то, что со мной случилось? В Машкиной версии. Если ему настоящую историю вывалить, что б он сказал? Онасини скей?

– Ну поехали.

Машка подхватилась:

– Я с вами. Ленку провожу. Я же должна… Ну в смысле…

Договаривать: «Знать, куда вы её денете», – не стала, постеснялась.

Ехали мы долго, уже и город нормальный кончился, частный сектор пошёл – заборы, редкие фонари, лай собак. Свою старенькую шкоду Рустам остановил у деревянных ворот неразличимого в темноте цвета. За воротами оказался большой старый дом: мелкая расстекловка подсвеченной изнутри веранды, три ступеньки без перил, едва видимый дым над трубой. В углу двора темнели сараи.

– Заходите.

Открыв дверь, он что-то крикнул не по-русски, и в сени вывалили ребятишки. Пара мелких глазастых черноголовых пацанов и девочка постарше, русая, с косичкой. За ними выкатилась, другого слова и не подберешь, маленькая кругленькая, сильно беременная женщина в пестром узбекском платье.

– Папа! – девчонка первой повисла у Рустама на шее, мальчишкам достались отцовы колени, выше не дотянуться.

Женщина спросила что-то, поведя глазами в нашу сторону. Рустам что-то ответил, добавив в конце по-русски:

– Поживёт у нас.

Женщина кивнула, протянула нам с Машкой обе руки:

– Мамлякат, – улыбнулась. – Это моё имя. Проходите.

Потом мы ели плов. Потом Рустам отвез Машку. Она отзвонилась, добравшись до общаги: «Нет, этого твоего не видела. Рустам из машины не выходил. Так что всё хоккей, не очкуй, подруга».

Через три дня я уже работала у Рустама. Сначала разбирала товар в подсобке, потом встала за прилавок. Не в том магазинчике, что возле моего дома. Совсем в другом районе. Хозяйничала там Мамлякат, но ей на седьмом месяце было тяжело, так что мои руки пришлись в пору. Жила я в одной комнате с Веркой, той русой девочкой, дочерью Рустама от русской бабы, что в результате бросила и его, и своего ребёнка, нашла себе побогаче, чем петит узбек. Верка, серьёзная и ответственная, взяла меня под свое крыло, так же, как и младших единокровных братьев. «Когда папа и мама Мамля уходят, я старшая в доме, – говорила семилетняя хозяйка, хмуря светлые бровки, – на мне и дети, и зверьё». Зверьём она называла кур, жившего в будке пса Шурика и пёструю безымянную кошку, предпочитавшую жить на чердаке и спускавшуюся только к миске с кормом.

Через пару месяцев в нашем доме… Чуете, как быстро я привыкаю? Вот уже и Рустамова изба, в которой я и оказалась-то случайно, стала для меня домом. И не просто, а нашим. То есть и моим. Какая-то кошачья приспособляемость. Обошла по периметру, и всё – это мой дом. Ну да не важно. В конце февраля в доме появился младенец: Мамлякат родила мужу еще одного мальчика, такого же крепенького, с глазками-маслинами и чёрными волосиками, как и два его старших брата. Забот прибавилось у всех. Но Верка, безусловно, считала, что только у неё.

Правда, очень скоро, подопечных у Верки убавилось.

Я попалась.

Мы с Африкой попались.

Хищник, идущий за мной по пятам, был хитрее нас, двух глупых гусынь. Выследил.

Машка забежала за мной, когда я закрывала свою лавочку. Мы и десяти метров не прошли, как рядом тормознул какой-то фургончик. Дверь на боку отъехала, выскочили два амбала в балаклавах и бодренько затолкали нас в кузов, отобрав сумки. Мы и вякнуть не успели, как оказались в железном коробе, в темноте. Машина тронулась. Конечно, мы орали, долбили ногами в стены, вдруг кто услышит, догадается, что тут что-то неладно, в полицию звякнет. Но даже если и так, сколько это займет времени? А нас уже везут куда-то. Куда? В кукольный заповедник, куда ещё. В этом я была уверена.

Фургон остановился. Дверь отъехала. Мы с Африкой вцепились друг в друга. Но мужики с чёрными масками вместо лиц, растащили нас в стороны. Один держал меня, второй поволок Машку наружу. Она верещала и выворачивалась. Он ударил её два раза, и Машка обмякла у него на руках. Оттащив её с обочины, швырнул в кювет. Она упала лицом вниз, а этот вытащил пистолет с длинным дулом и выстрелил.

Выстрелил ей в голову.

Они убили Африку! Мою Африку! Я заревела взбешённой медведицей. Откуда силы взялись, не знаю, но я оттолкнула державшего меня мужика и выпрыгнула из машины. Кто-то обхватил меня сзади. В шею клюнуло жало.

Мир перевернулся и потух.

Глава 8

Воспитанникам детского дома запрещается: …приносить и использовать взрывчатые и огнеопасные вещества, горючие жидкости, пиротехнические изделия, сигареты, спиртные напитки, наркотики, одурманивающие средства, а также ядовитые, и токсичные вещества… (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Чёрт, чёрт, чёрт, сколько можно?! Скоростное выныривание из мрака небытия – декомпрессия сознания. Цветок счастья от обретения себя в мире мгновенно обугливается, сгорая в вернувшейся памяти, рассыпается чёрным пеплом ужаса. Африка мертва. А я… Я снова в кукольной коробке. Тошнит— вкололи гадость какую-то – скоро в наркоманку превращусь. Доползаю до туалета, пью холодную воду из крана. Плеснуть в лицо. Глянуть в зеркало. Это я? Безумные глаза и красный ежик волос. Красный! Я – Понедельник! В животе скручивается моток колючей проволоки, режет внутренности, выталкивает желудок в горло. Меня рвёт в раковину. Желчью, сгустками горечи. Комьями ужаса. Пот скатывается по загривку, текут слезы и сопли. Меня рвёт пустотой, обжигающим холодом космоса, в котором я навсегда одна. Спазмы отдаются в затылок, там непрерывно ахают взрывы. Вспыхивают сверхновые.

Проблевавшись, сую голову под душ, горячая струя усмиряет боль под черепушкой, умиротворяет. Смиряет.

Надо оглядеться. Подхожу к окну. Да, это та же комната, в которой я была раньше. Можно бы сказать короче: моя. Но даже мысленно не хочу называть её своей. Под окном та же дорожка от ворот к кухне. Темно. По-моему, предрассветное утро. Небо тёмное, гранитное, но край над вздыбленными черными кронами уже золотится. Ручки на оконной раме нет. Рама глухая. Не открывается. Выхожу в коридор, спускаюсь по лестнице. Входная дверь заперта. Ни ручки, ни замочной скважины, магнитный замок, значит. Не расковыряешь. Клетка заперта.

Возвращаюсь наверх, подхожу к окну. Желтая полоска на небе сузилась, подпустила марганцовочной розовости, подсветила тяжёлое брюхо сплошной тучи. Не утро, я опять ошиблась. Закат.

Воздух колеблется – кто-то открыл дверь. Смотрю через плечо – здоровый бугай в белом, костюмчик наподобие медсестринского, в руках синее платье. Знакомое. Аккуратно опускает его на коечку.

– Одевайся.

Выходит.

Начинается понедельник. Сразу. Не дав мне никакой передышки, возможности подумать, придумать… Да что тут придумаешь. Опустив бессильные руки, стою у окна.

Опять открывается дверь. Давешний медбрат или, скорее, медпапаша в проеме:

– Сама оденешься? Или помочь?

Камера где-то прячется, подсматривает?

– Сама…

Дверь закрывается.

Я надеваю синее платье. Синий отныне для меня цвет безнадёжности. Ненавижу синий.

В подвале я одна. Пока одна. Всё, как и в прошлый раз – кровать, ширма, за ней накрытый стол. Только булочками не пахнет. Пахнет терпко и тепло – такой низкий пыльный дух: дерева, сухой травы, может быть, старой кожи, сквозь который пробиваются острые, мандариновые, что ли, или лимонные ноты. Ассоциация с востоком, со сказками Тысячи и одной ночи. Сейчас будет тебе, Ленка-Сапог, и тысяче первая, и тысяче вторая. Роюсь взглядом на столе – ищу нож, вилку, бутылку, хоть какое-то оружие. Только две тарелки, накрытые все теми же серебристыми крышками, два бокала, синий и красный, и свечи, черные. Это от них идет запах. Не удивлюсь, если там не простой ароматизатор, а опять-таки какая-нибудь наркотическая смесь.

Его появление я пропустила, слишком увлечённо разглядывала стол. Он возник за моим плечом сразу, из ниоткуда. Бросил:

– Садись, – и сел сам на ту сторону, что отмечена синим бокалом.

Мне достался красный.

– Пей! – поднял свой и залпом вылил в рот содержимое.

Надо ли говорить, что пить я не стала. Смахнула бокал на пол. И схватив металлическую крышку с тарелки, швырнула в голову этому гаду.

Уклонился. Вскочил. Прыгнул ко мне тигром. Вцепился в платье – затрещал шёлк, лопнул. Я выскользнула из тряпочной шелухи. Заметалась, голая, по бетонной коробке. Рык. Грохот рухнувшей ширмы. Кровавые дорожки на его коже от моих ногтей. Плётка в его руках. Удары по моей спине, по бокам. Хлёстко. Но боли не чувствую, мечусь вкруг стола – швыряю, всё что под руку подвернется, в своего преследователя. Сдёрнуть скатерть, швырнуть. Ткань загорается от упавшей свечи. Горящая, накрывает его с головой. Но лишь на мгновенье. Выныривает из неё, воя диким зверем. Прыгает мне на спину, сбивает с ног. Топчет. Тычет кулаками, куда попало. Но только не в лицо. В грудь, в живот. Но не в лицо. Бережёт, сволочь, своё творенье. А мне выбирать нечего – царапаюсь, кусаюсь, бью кулаком по губам. Раскровянить, истерзать! В мозгу гудит, как ветер в печной трубе: «У-у-би-и-ить!»

Но сил недостаточно. Его пальцы на моем горле. Нечем дышать. Кулаки разжимаются – беспорядочно, крыльями бабочки, мелькают ладони. Тащит меня к кровати. Руки мои прикованы к изголовью. Отбиваюсь ногами. В живот – ага, попала, согнулся, зашипел. Падает всем телом на меня. Вот и ноги мои скованны. Могу только выгибаться, плеваться и кричать. Материться. Поливать его самой грязной бранью. Ох, как я, оказывается, могу ругаться!

Но ором ни обуха, ни плети не перешибить.

Он прыгает на моё тело, взбивает его кулаками, как перину. Насилует меня. Жёстко. Боль, впившись в пах, начавшись между моих избитых ног, пронзает зазубренным лезвием, норовит развалить моё тело пополам. Локоть, упертый в моё горло. Перекошенное лицо прямо перед глазами, розоватая слюна, капающая с разбитых губ, хрип: «Сбежать от меня нельзя, Эвелина… Нельзя… Я накажу тебя…»

Теперь я знала о сексе всё. Прошла полный курс. Любовь – нежность, совместное парение в теплом небе. Похоть – жажда подмять, покорить, выпить до дна. Насилие – боль, страх, отвращение, вынужденная покорность. У меня офигенный учитель.

Свернуться клубком под одеялом. Баюкать избитое тело. Каждая жилка, каждая клеточка стонала от боли, плакала и молила: «Забыться! Не чувствовать ничего!» Вот что такое стать Понедельником. Сколько понедельников я выдержу прежде, чем привяжу к шее колготки? За неделю заживут синяки и ссадины, зарубцуются порезы души. И снова на меня обрушится кошмар. Ждать и терпеть, жить от кошмара до кошмара. Ходить в столовку, смотреть в окно. На сколько меня хватит?

Провалявшись весь день, к вечеру я все-таки поднялась. Поползла в душ, села на пол под теплыми струями.

***

Вернувшись в комнату, сразу увидела его. Оно лежало на кровати. Синее платье. Нетронутое. Синий шёлк шептал: «Шутиш-ш-шь? Каж-ж-ждый день – понедельник. Вс-с-сегда. Навс-с-сегда».

Теперь всегда будет понедельник. Пока не убьет меня. Не загонит в петлю.

«С-с-сме-е-ерть!» – завыло в голове. Там, в голове, больше ничего не оставалось, пустыня – каменное серое плато – и над ним истерично голосит спятивший ветер: «С-с-сме-е-ерть!»

Долго ждать не пришлось. Хлопнула дверь, дунуло скознячком по босым ногам. Он вышел из-за ширмы. Сел.

– Пей!

Не поднимая глаз, поднесла бокал к губам, сделала большой глоток.

– Ты поняла, Эвелина? Убежать от меня нельзя.

Я кивнула низко опущенной головой.

– Но ты плохо поступила. Я должен тебя наказать.

Он лихо махнул в рот содержимое своего бокала. Закашлялся. Схватился за горло.

– Сука!

Да! Я – детдомовская сучка. Хитрая, изворотливая, злая!

У меня получилось! Быстро впрыгнув в ненавистное платье, понеслась в подвал. Я почти бежала. Прыгала через ступеньку, подобрав подол. Стол, бокалы… Высыпать в синий содержимое моей пудреницы. Да-да, она благополучно дождалась меня за рамой репродукции в сортире. Высыпать и размешать мизинцем. И занять стул с другой стороны. Катать в ладонях красный бокал.

Вздернув голову, пустила в перекошенную морду струю вина, которое держала во рту. Швырнула бокал, багровым расцвела его грудь. Вскочила. Он бросился ко мне, схватил, разрывая шёлк платья. Но сил уже не хватало. Ядерная смесь, накопленная ещё там, в студии с окном на рыжие клены, работала быстро. Его качало. Схватил меня за горло – пальцы холодные, липкие. По вискам пот. Я толкнула его. И он упал. Упал на спину. Завозился жуком, суча лапками. Но перевернуться не смог. Подхватив подмышки, потащила. Сопротивляется, зараза, извивается червем, сипит: «С-с-сука!» Тяжёлый. Еле затянула на высокую кровать. Руки и ноги в наручники. Готово. Села рядом отдышаться.

Нет, нельзя. Остановлюсь – передумаю. Не то, что пожалею эту мразь, просто испугаюсь. Не дойду до конца. Попробую сбежать. И всё пойдет на следующий круг.

Последний раз посмотреть. Он уже в отключке, лицо разгладилось, глаза блуждают. Где он сейчас? Может, в студии готовит мне ужин, рассказывает забавную историю. Или сидит за столом, плачется перед неведомой Эвелиной. Или гоняет по бетонному коробу очередную красноголовую жертву. Провожу пальцем по бледной щеке. Не для того, чтобы запомнить. Чтобы забыть.

Прощай, Олег.

Впервые за долгое время называю его по имени. И в последний раз.

Прощай, Олег.

Подушка накрывает лицо. Оно исчезает навсегда. Я чувствую ладонями, как из тела уходит жизнь.

Из меня тоже что-то уходит. Вытекает. Воля? Сила? Жизнь? Я таю. Меня всё меньше.

Роняю подушку на пол. Ухожу, не оглядываясь. Не обращая внимания, на то, что рваное платье свалилось. Просто перешагиваю синюю тряпку. Иду голой по кукольному дому. Голой, пустой. Я вытекла вся. Нет больше Ленки Лейкиной. Она умерла в бетонном подвале. Посреди узенькой комнатки у глухого окна стоит убийца. Отражается в черной амальгаме заоконной ночи – белое лицо, скорбные складки у рта, багровый нимб надо лбом.

Я – убийца. Я больше не человек. Мне нет места на земле. Дьявол заберёт меня.

Дьявол не заставил себя ждать. Створка двери отскочила, ударившись в стену, и в проеме возник Он. Дьявол был чёрный, без лица. Вытянул тонкую лапу ко мне и заорал:

– На пол!

И тогда заорала я. Крик жёг мне горло. Он вываливался кусками, жёсткими, колючими. Куски резали гортань. Каждый вопль выносил часть меня, часть прожитого мной времени, опустошая нутро моей души. Сгустки времени, сгустки реальности. Вылетел червяк, прикованный к кровати, потом висящая под окном куколка, весь этот заповедник страха, Машкино тело, брошенное в придорожный снег, белые лампы операционной, детдомовские узенькие кроватки, машина, летящая в открытую пасть грузовика… Я выблёвывала накопленную годами боль. И она, вываливаясь, таяла. Оставался только покой пустоты. Наконец, он заполнил меня, внутри и снаружи. Покой был тёплым и влажным, покачивал и хранил. Я останусь в коконе покоя навсегда.

Глава 9

Воспитанник детского дома обязан: …следить за своим внешним видом: быть чисто и аккуратно одетым, причесанным, в детском доме носить домашнюю форму одежды… (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Тёплая субстанция пустоты подтолкнула меня, я вынырнула. Мир был белым и слишком ярким, слепил глаза. Возле меня стоял светлый ангел. Он говорил со мной, но язык его был невнятен. Кажется, там, в пустоте, я позабыла все языки. Я улыбнулась ангелу и нырнула обратно в ватное облако покоя.

Но покоится бесконечно не удалось. Не время ещё. Пришлось вновь обретать себя. Я всплывала не однажды. И каждый раз получала новое воспоминание. Память моя стала похожа на замытый дождями листок-объявление, приклеенный к столбу. Бо̀льшая половина хвостиков понизу оборвана. Лампа операционной слепит глаза. Сверху опускается пластиковая маска, накрывает мне нос и рот… За окном дождь, под ним мокнут качели, под доской скапливается рыжая, выстеленная кленовыми листьями лужа… Я прижимаю к себе девушку с кудлатой головой, мы обе кричим, чужие руки отрывают её от меня, швыряют в кювет… Бледный оттиск голого тела в оконном стекле, черная безликая фигура… Между маячащими в мозгу фрагментами пробелы. Больше всего почему-то беспокоит последний: девушка в снегу – черная фигура. Между ними что-то… Важное. Что? Не помню.

Череда узеньких кроваток. Ведь это уже было у меня? Где-то… Когда-то… Значит, я вернулась. Куда-то…

Окна. На них решетки. Делят на квадратики серый асфальт и голые стволы деревьев. Ну не совсем голые. Вон, проклюнулись листики. Сорвать, сунуть в рот, пожевать – почувствовать клейкую весеннюю сочность, зеленую даже на вкус. Не получится. Деревья снаружи. Я внутри.

Я уже понимаю, это какая-то больница. Но что здесь лечат? У меня ничего не болит. Но выдают лекарства: «Пей!» Сую в рот, выпиваю воду, показываю пустой рот, выплевываю таблетки в ладонь, прячу под соседский матрас, не свой. Почему? Не знаю. Но помню, что глотать нельзя. Ещё уколы. От них не отвертишься. Одна девушка – её койка у самой двери – всегда знает, когда придет медсестра со шприцами. Прячется в туалете, боится уколов. Но её всегда находят. Тащат в процедурную. Она визжит. Потом возвращается. Плачет. Остальные над ней смеются. Она лежит, свернувшись клубком, бледные икры торчат из-под голубенькой ночнушки, вздрагивают острые плечи. Остальные – ситцевые застиранные халаты, мятые ночные рубашки – стоят вокруг, трясут кровать за спинки, гыкают, взвизгивают, похохатывают, давятся колючим матерком. Ей горе, им радость. Мне всё равно.

Это не какая-то больница. Это психушка. Дурка. Я в дурке. Ну и ладно. Самое мне место. Непомнящей. Отупелой. Неотвечающей. Почти нереагирующей ни на что. Целый день сидящей в кровати, пока не гонят в столовку или в очередь за таблетками. Ноги поджаты, щека на колено, глаза сквозь решетку на улицу.

– Мне кажется, пора. Такой шок будет на пользу. Выведет её… – доносится из коридора.

Сразу понимаю, это про меня.

Дверь, скрипнув, открывается. Но я не поворачиваюсь, по-прежнему смотрю в окно на унылый асфальт и торчащие из него стволы.

– Ленка! – девичий голос, знакомый, но не помню, чей.

– Ленка! – требовательно, и за плечо трясет.

Поднимаю голову. Машка! Ну вроде как. Остриженная. Курчавый барашек. Но Машка же!

В голове завертелось пылевой бурей. Чуть с кровати меня не сдуло. Нет сдуло-таки. Я ноги спустила, а встать на них не смогла. Блеклый прикроватный линолеум подпрыгнул и треснул меня прямо в лоб. Когда очнулась, Машкино лицо нависало знойной африканской луной, глаза хлопали, ресницы гоняли воздух лёгким сквознячком. За луной маячил силуэт. Не медсестра, не врач, какой-то парень или дядька. Тёмный силуэт, черный. Как тот дьявол, что являлся наказывать меня. Наказывать за что?

За убийство!

Я вспомнила! Треск синего шёлка, падающие свечи, прикованный к кровати полуголый червяк, подушка, отражение в окне – смазанный подмалёвок на черном холсте. Дыры в памяти затянулись. Всё встало на место.

Но Машкин рассказ поверг меня в сомненья. В очередной раз. Они, эти гады, что затолкали нас в фургон, не дострелили ее. Мужик швырнул беспамятную Африку лицом в кювет. Она упала, кудри ореолом раскинулись по снегу. Волосы её и спасли. В темноте убийца промахнулся, пуля только скользнула по макушке, взрезая кожу, черепушку не пробила. Машка отделалась контузией. Пришла в себя, выползла на дорогу. Тут ей повезло. Она, вообще, везучая, Африка моя родная. Охотники в город возвращались. Полный джип суровых мужиков с ружьями. Фары высветили что-то на обочине. Что-то? Кого-то? На одном месте на четвереньках топчется, падает, под брюхом темное пятно натекает. Зверь? Подранок? Остановились, а это девка. Девчонка, в кровище перемазанная. Вот вам и подранок. Криминал на большой дороге. Отвезли в больницу. А утром, как Машка глаза разлепила, обнаружила рядом парня на табуреточке, полицейского, что за показаниями явился. Того самого, что прямо сейчас молча маячил за Машкиным плечом в моей психпалате. Байбаков его фамилия. Глеб Байбаков, следователь убойного отдела. Ну ладно, нет таких отделов, это всё киношники придумали. Звучит убедительно, стильно. Нет, так нет. Из уголовного розыска. Это-то есть? Ну вот.

Наслушался Байбаков Машкиных рассказов про кукольный дом, про меня, идиотку с чужим лицом, про хирурга-извращенца, только головой покрутил – ясен пень, спятила девка, получила пулей по кумполу и рехнулась. Но потом сопоставил то и это: лечёбу мою в косметической клинике, заявление о моем исчезновении, Броненосцем подписанное, Сиротино, где я предавалась любви своей выдуманной, Парушино, куда привез меня фургончик с провисшей крышей… Ну и стрелял же кто-то Машке в голову, не сама же она посреди дороги застрелилась из пальца… Сопоставил и решил не мешкать. И поскакал отряд на врага. Тот дьявол, что выскочил передо мной, был омоновцем при полной амуниции. В общем, повязали всех, кого поймали. Охранников, медпапаш и прочую обслугу – под арест, кукол – по домам, меня – в дурку, хозяина всей этой богадельни – в морг.

А теперь, раз я, вроде, вернулась в реальность, можно меня выписывать и забирать домой. «Приходите в понедельник и забирайте, мы анамнез с эпикризом подготовим» – врачиха сияла, я, оказывается, залежалась, пора и честь знать.

Постойте! Как домой?! Разве мент Байбаков пришел не за тем, чтоб арестовать меня? Я прямо так и брякнула:

– Вы меня в тюрьму потащите?

А он мне:

– За что? Да, следствие установило, вы последней, – он запнулся, закашлялся, продолжил сипло, – общались с этим… – опять кашлянул в кулак, – с Олегом Викторовичем Самойловым. Но смерть наступила в результате общей инток… – еще кашель, – передоз, короче, у парня приключился. Экспертиза установила.

Передоз. Значит, это не я. Ну в смысле, я не задушила его подушкой. Он сам умер. Наглотался наркоты и умер. Я не убийца. А кто ее подсыпал? А я знаю, что я там сыпала? Что он мне скармливал, то и насыпа̀ла. Он мне, я ему. Вернула, можно считать. Так что не убийца. Можно жить дальше. Спасибо тебе, Байбаков. Будь здоров, не кашляй!

***

В понедельник я с утра ждала. Врачиха принесла кучу макулатуры, выписка из дурки – мероприятие бумагозатратное. С набитым прозрачным файликом в руках я сидела на коечке и смотрела на дверь палаты. Как собака. Рыженькая такая, из кино, Хатико. Она умела ждать. Больше ничего, кроме этого, не умела. Только ждать. Того, кто не мог вернуться. Мне повезло больше, чем собачке. Машка сумела вернуться ко мне.

Одна уйти я не могла. Не в чем. Сюда-то меня привезли голой. Кроме больничной ночнушки и халатика у меня ничего не было. И в них не уйдешь, чужое. Только Машка, в который уже раз, могла меня отсюда вызволить. Сейчас придёт, притащит мне шмотки, и пойдем мы с ней прочь. Пойдем, не оглядываясь. И забудем и про психушку, и про кукольный дом. Мы молодые, мы умеем забывать.

Африка не пришла. Вместо неё на пороге с объемистым баулом нарисовался давешний Байбаков.

– А Машка?

– У нее практика важная, её не отпустили. Я вот вещи принес. И домой вас отвезу. – он поставил сумку на хлипкий стульчик. – Одевайтесь, я в коридоре подожду.

В сумке мои старые, еще детдомовские шмотки, паспорт, ключ, еще один ключ от моей квартиры – Африка не поленилась метнуться к директрисе, собрала мне передачу.

Байбаков ушел в коридор. И там сразу раздалось гнусаво на распев: «Маладо-о-ой челаве-е-ек… Мущи-и-ина-а-а…» Лизка, развратная старая дева, похожая на усохший гороховый стручок, выпросталась из палаты. У Лизки нюх на мужиков. Стоит только объявиться санитару из мужского отделения, или какой интерн забредёт, заблудившись, она тут как тут. Крутится вокруг, трётся, слюни пускает. Пока сюда не попала, даже не подозревала, что бывают девственницы-нимфоманки. Кого только не бывает. Психи очень разнообразны. Я со своими, как их, сейчас в бумажечки гляну, «кататоническим синдромом» и вот еще: «посттра…», не разобрать куринолапчатый почерк, «бла-ла-а расстройством», здесь третьеразрядная дурочка. До высот шизы или аутизма не дотягиваю. А до Лизки и подавно.

В машину Байбакова я на заднее сиденье забралась. Пристегнулась и глаза закрыла. Вроде как устала. Ну не могу я в легковушках! Фобия у меня. Потряхивает, дыхание учащается, виски ломит. Дотерплю, не расстраивать же парня. Он вон, приехал, везёт меня, хоть и не его это дело. Он, кстати, ничего, симпатичный. Нет, я мимо. Хватит с меня сексуальных удовольствий. Налопалась до отвала. Поищу других развлечений. Но Глеб, правда, симпатичный. Не особо высокий, чуть повыше меня. Лет тридцать, наверно, я возраст определять не очень. Лицо у него, как бы это сказать, детское что ли. Мальчишеское. Щёки круглые, улыбается – ямочки. Глаза карие, тёмные. В палате свет приглушённый был, и глаза казались фиолетовыми. Странный такой цвет. Волнующий. Не бывает таких глаз. Обман зрения. Но всё равно, красиво. Нет, другое слово, затягивающе. Будто человек с другого края смотрит, из другой реальности, из вечности. Вот такие «вечные» глаза и мальчишеская улыбка, один зуб с крохотной щербинкой. Диссонанс. Будто Будда притворяется ребёнком. Или вырастает внутри ребёнка.

Что-то я путанно изъясняюсь. Понравился он мне, вот и всё. Но если б он хоть руку ко мне протянул, хоть взглянул бы как-нибудь эдак, хоть что-нибудь в нём я бы приняла за желание, закрылась бы сразу. Намертво. Больше я к себе никого не подпущу. Ни к телу, ни к душе.

Подкатили к моему дому, въехали во двор.

– Спасибо. Я пойду.

– Проводить?

– Да ну. Сама справлюсь, – сжимаю в кулаке ключ.

Вылезаю, тащу за собой баул, иду к двери. Дверь не заперта, створка чуть отошла. Я попятилась. Страх холодным потом потек по спине. Кто там за дверью? В траченном психозом разуме сразу всплыл он – бешеные глаза над синим бокалом. Когти скребут по стеклу. Готовы рвать мое тело. Не умер. Живой. Поджидает добычу в засаде. Поджидает меня.

– Лена? – Байбаков окликнул меня.

Хорошо, что не уехал. Я повернулась к машине. Наверно, лицо у меня было дикое. Он выскочил:

– Что?

– Там открыто, – шепчу, прижимая кулак с ключом к груди, голоса не хватает, – открыто… Там кто-то есть. Там он.

Задвигает меня за спину. Откуда-то из-под мышки вытаскивает пистолет. Настоящий. Открывает дверь. Исчезает за ней.

Тихо. Корпускулы времени сливаются в секунды, в минуты, в вечность. Соляным столбом я застыла в своем дворе. На века. Дверь – чёрный вертикальный провал в неизвестность, в ужас. Там вовсе не мой дом. А что? Чёрная дыра. Она засосала Байбакова. Она засосет и меня. Надо бежать. Но я застыла.

Вышел Глеб. Пистолета в его руке не было.

– Лена, – он разводит руками, – вас обокрали.

«Фу-у-у», – ужас облачком вылетает из моего рта. Меня обокрали. Нормальные живые люди. Не мёртвое чудовище. Пришли и взяли, что хотели. Не ждали меня, не подкарауливали.

Байбаков с удивлением смотрит на меня, я улыбаюсь. Тут к нам подруливает Клавдия Тихоновна, соседка по двору. Она живет в трёхэтажке за детской площадкой. И выгуливает на этой площадке свою болонку, визгливого и злобного хорька, пардон, кобелька Мишеньку. И ругается с мамашками, которым почему-то не нравится собака, писающая в песочницу. Клавдия ещё та старушка. Короткий седой ежик, джинсы и красные сапоги на каблуке, тыльные стороны ладоней покрыты замысловатыми узорами темно-коричневого цвета. Уверяет, что татушки ей сделали в тибетском ашраме, куда её носило по молодости. Клавдия знает всех во дворе. И меня, естественно. Сейчас она тянет Мишеньку за собой, ей очень интересно, с кем это я приехала. А Мишеньке не интересно, он не хочет отходить от кустов, он еще не всё прочитал на собачьей доске объявлений. Он хрипит, повиснув на поводке. Но в весовой категории Мишенька здорово проигрывает хозяйке, и подъезжает к нашим ногам, лёжа на боку.

– Леночка! Вы же переехали?!

– Когда? – Байбаков берёт быка за рога.

– Ну как же! – Клавдия морщит лоб, шевелит губами.

Там, за морщинистым лбом, у старушки календарь, с датами она на «ты». И точно:

– Десятого января, в понедельник. Фургон подогнали. Грузчики аккуратненько всё вынесли и погрузили. Я подходила. Хозяйка, говорю, где? Переезжает на новую квартиру. Я думаю, и правильно, чего в этой развалюхе жить. Сейчас та-а-акие хорошие новые дома строят. С лоджиями. Я б сама переехала. Было б на что. А вернулись чего? Забыли что-то?

– Гражданка… Как ваша фамилия? – Байбаков вытаскивает свои корочки, сует Клавдии в нос, – оставьте свои координаты, – и явно, чтоб подсластить, – вы так толково рассказываете, мне б в отдел таких сотрудников.

Польщенная Клавдия диктует свой номер. Еще что-то пытается спросить, но Байбаков взглядом, как ковшом бульдозера, отодвигает её и, подхватив меня под руку, тянет за дверь, внутрь квартиры.

Под лестницей на затоптанной площадке валяется моя холщовая торба с банкой сгущенки. Не польстились «грузчики». Зато в остальном сработали на совесть. Поднявшись наверх, я ахнула: всё вывезено подчистую. Ну как всё? Кое-что оставили. В угол были свалены забракованные шмотки: что-то из моего детского, папины рубашки, устарели, не модные, ещё какие-то тряпки. Шубы, и мамина, и моя маленькая, папины куртки, дубленка, всё исчезло. Натуральный мех – вечная ценность. Там же, в тряпье, валялись распатроненные фотоальбомы. Может, искали в них деньги? И на окошке стоял ночник-сова. Просто забыли. Вывезли всю мебель, включая кухонную. Да, у нас была дорогая мебель, кое-что даже антикварное. Была. Теперь в квартире пусто, только тёмные пятна на обоях отмечают места, где стояли шкафы и комоды.

Мне не оставили даже раковины на кухне, она была вмонтирована в столешницу из искусственного камня, с ней и ушла.

– Ну дела… – протянул Глеб. – Как же вы, Лена, жить будете?

– А вы знаете, я хорошо буду жить, – мне почему-то было совсем не жаль ни мебели, ни тряпок.

Разве память в вещах? Память в голове. Я взяла с подоконника сову.

– Начну все заново. Ремонт сделаю. И будет тут мой новый дом. Только мой.

– Ну в новом доме надо на чём-то спать. Давайте я вам раскладушку привезу? И пару тарелок. А как вы посуду мыть будете?

Я махнула совой:

– В ванне. Ванну, надеюсь, не унесли?

Ванна была на месте. Старая, чугунная, вплавленная ножками в пол. Тут без отбойного молотка не управиться. Раковину со шкафчиками, правда, свинтили.

Байбаков уехал, потом вернулся. Привёз мне, как обещал, раскладушку, постельное бельё, целую коробку посуды и старый мобильник. Сказал:

– Я сюда Машин номер забил и свой. Вот, смотрите, сплошные телефоны спасения: 911, 112, 02, 02. Специально такой покупал. Запомнить легко.

Потом я заперла за ним дверь и начала новую жизнь. Только свою.

***

Знаете, куда я пошла первым делом? Ну уж, конечно, не в строительный магазин за новыми обоями. И не к Рустаму в петит узбек, хотя туда я собиралась, все-таки и он, и мама Мамля, и Верка, и мальчишками мне нечужие. Свои, можно сказать. Если бог не дал семьи, имею право выбирать в родственники, кого захочу. Я и выбрала. Их выбрала. И Африку, само собой.

Но прежде, чем являться им на глаза, надо привести себя в порядок. И пошла я в парикмахерскую. Нет, даже в салон. На вывеске так и написано: «Мой салон». Попросила мастера, длинного, эстетного, как гумилевский жираф, паренька, срезать мне розоватую каемочку с отросших волос, последнюю память о кукольном доме. А вот от предложения покраситься в модный цвет отказалась, даже вслушиваться в его чириканье: «Балаяш, шатуш, омбре…» не стала. Пусть будут свои. Блеклые, скучные, но свои. Мастер сразу перестроился, похвалил мою природную масть, обозвал тициановской блондинкой и, схватившись за фен, как за кинжал, приступил к укладке.

Не отказалась я и от маникюра с педикюром. Никогда ещё не пробовала. Надо ж когда-то начинать. Выбором цвета я поставила девушку-маникюршу в тупик. «Жёлтый?» Не хочу. «Фиолетовый? Он в тренде». Нет! «Красный?» Не-е-ет!!! – едва не срываюсь на визг. Все семь цветов спектра я отвергла. «Белый? Но сейчас никто…» Да, давайте белый. Белый – то, что надо. Незапятнанный. Не связанный ни с чем.

– Рустам, как ваши дела? – спрашиваю прямо с порога, сунув голову в дверь петит узбека.

Конечно, мы давно перешли на «ты», но это сакральная фраза. «Рустам, как ваши дела?» – это из прошлой жизни. Сколько уже жизней я считаю прошлыми? Три? Пять? Если считать в обычных днях, месяцах, некоторые жизни были совсем короткими. Но сколько всего вмещали. Депрессуха, надежда, любовь, страх, смерть, снова мрак депрессии… Целые эпохи. Тектонические пласты чувств. Они смещались, сминали меня, переформатировали. Какой я была в каждой из этих жизней? Несчастной истерзанной девчонкой. Влюбленной дурочкой. Хитрой изворотливой змеей. Безжалостной уби… Нет, я не убийца. Этого не было.

Какая я сейчас? Кто заглядывает в маленький магазинчик Рустама? Я не знаю. Пока не знаю.

А Рустам, вот он. Подскочил, подхватил меня сильными руками. Посыпалась с полок пестрая мишура чипсов, сухариков, печенюшек, лягухами спрыгнули на пол пластиковые бутылки колы и липтона, раскатились, прячась от хозяйских глаз под прилавок и стеллажи.

– Онасини скей! – радостно матерится Рустам, и из глаз его брызжут слёзы. – Закрываюсь, закрываюсь, брат, – кричит он вошедшему клиенту, – извини! – выталкивает его на улицу, запирает дверь, – Ленка! Где была?! Что?! Как?! – вопросы сыплют горохом, прыгают между рассыпавшимися упаковками. – Поехали, поехали. Сейчас домой позвоню, что ты нашлась.

И мы едем на окраину, и в деревянном доме, который в одной из жизней я считала своим, водружается на плиту казан с картошкой и курицей, закипает в большой кастрюле шурпа, мы смеёмся и плачем, говорим, перебивая друг друга, прихлебываем горячий зеленый чай. Ко мне жмутся Верка и малыши. Мамлякат гладит меня ладошкой по голове. Одной ладошкой гладит мои светлые волосенки, второй Веркины. И эти ладони на двух, в общем-то, не родных ей головах ощущаются материнскими.

А потом город затопила весна. Настоящая, буйная. Уж если дождь, так ливень. Так, чтоб вертикальной рекой. Чтоб смыло весь вытаявший из-под дырявого почернелого наста прошлогодний мусор. Уж если ветер, так, чтоб дуло-задувало, задирало подолы. Так чтоб не только девичьи коленки сверкали, чтоб уж до бедра заголить. Чтоб отвыкшие за зиму водители оборачивались, кряхтели: «Ну девки! Ну юбки! Это ж аварийно-опасно!» Если солнце, так, чтоб жгло-прижигало, сдергивало с плеч курточки, слепило глаза, сыпало веснушками на носы. Никаких полутонов, нюансов. Все сочно, многоцветно, ярко. Чтоб от света, от запахов, плывущих над прогретым асфальтом, щекотало в животе, в самой сердцевине человеческого существа. Чтобы идти и петь. Ну пусть не вслух. Но уж мысленно, внутри – обязательно.

Меня тоже накрыло радостной весенней волной. У меня было всё. Полные руки счастья. Наша детдомовская директриса, гремящий пушками Броненосец с клокочущим котлом доброго сердца, кинулась устраивать мои дела, и я уже бегу в школу, прохожу индивидуально подготовку к ЕГЭ, и совсем скоро в июне сдам все эти экзамены и шагну, наконец, в нормальную жизнь. Пойду на экономику. Если хватит баллов, в институт, если облажаюсь, то, для начала, в техникум. Буду, как Буратино, умненькой, благоразумненькой и однажды начну руководить всеми этими предприятиями, которые теперь мои. Ну не совсем пока мои, пока я так, с боку припека. Но время идет. И если мне досталось в наследство непонятная структура «холдинг», так я уж с этим разберусь. Короче, я была полна планов и радужных надежд.

***

Как и решила, войдя в обчищенную квартиру, начала делать ремонт. Приходили Машка с Байбаковым, помогали. Не столько работали, сколько ржали и пачкались краской или клеем. Но это было самое оно: смеяться, гоняться друг за другом по пустым комнатам, капая на пол краской, кричать друг на друга в шутку, а потом, сталкиваясь лбами, ползать на коленках, размазывать красочные пятна. Уверять друг друга: «Я отмываю! А ты мне мешаешь!» И лопать заказанную пиццу, хватая горячие куски разноцветными пальцами.

Мне нравилось, что Глеб приходит с Машкой. На самом деле, мне нравилось, что он приходит. Но то, что не сам, не один, а с ней, с Африкой, меня успокаивало. Были у них некие «отношения» или нет, я не интересовалась, не мое дело. Да и у Машки где-то там, на стороне, оставался уже подзабытый мною Боромир Тятин. Может, они просто дружили в мою сторону, не знаю. Но как-то незаметно для себя, неосознанно, я включила Байбакова в круг своих «родственников». Правда, поняла я это вовсе не тогда. Позже. Намного позже.

Это зачисление в ближний круг никак особо не выражалось. Я не звонила ему. Даже номер его телефона забыла. Обзавелась новым айфончиком и не подумала вписать в контакты. И он не звонил, не спрашивал, как дела, и какие планы. Просто являлся иной раз в выходной вместе с Африкой. Если Машка приходила одна, про Глеба мы не говорили. Но мне казалось, что он незримо присутствует. Когда мы в две кисточки разрисовываем кухонную стену неоновыми градиентами, когда валимся на огромный квадратный матрас-мешок, набитый полистирольными шариками и, поставив на животы коробки с пиццей, отдыхаем, вяло переговариваемся с набитыми ртами, что неплохо бы и потолок оприходовать, а то чего он белый, скучища, Глеб как будто маячит за нашими спинами – его не видно, но он есть.

По-настоящему моим ремонтом занимался Рустам. Курировал. Прислал двух узбеков, коренастого длиннорукого сорокалетнего Эдика и совсем пацана, черноглазого, с нежным персиковым румянцем и тонкими девичьими руками Гошу. Они сделали главное: смонтировали мне новую кухню, восстановили утраты в ванной, в общем придали квартире жилой вид. И тут же по моей просьбе ободрали все стены в комнатах до самого кирпича. Представляете, над оконными проёмами были кирпичные арочки. Ни за что не заклею какими-то глупыми обоями такую красоту. Мы с Машкой генерировали дизайн-проекты со скоростью пескоструйной машины. И тут же их отбраковывали. Но так или иначе, ремонт продвигался.

Ну что еще добавить к картине счастья? Экзамены я сдала. Ну, средненько, конечно, никакой гениальности во мне не проснулось. Подала документы в экономический техникум и предалась блаженному летнему ничегонеделанью.

Африка собралась замуж. За своего Боромира. За Борьку Тятина. У них всё по-серьёзному: вместе сессию сдавали, вместе после экзаменов по городу гуляли – разговаривали, планировали совместную жизнь. Машка говорит, скоро Борька её потащит с родителями знакомиться. Вот вернутся Тятины-старшие из круиза, и будет торжественное представление её ко двору. Мандражит: вдруг не понравится папаше с мамашей. Я ей говорю; «Ну как ты можешь не понравиться?! Ты же умница-красавица. Где ещё твой Борька такое редкое сочетание найдет. Да они молиться на тебя будут». Но она всё равно переживает, как сложится. Борькины родители где-то в деревне живут. Отец – фермер. Не бедный, раз может свою жену по Средиземному морю на корабле выкатывать. А она, жена, в смысле, Галадриэль бывшая, считает себя писательницей, сочиняет фанфики про эльфов и прочих всяких. Подхватила знамя, выпавшее из рук Толкина.

– Вдруг, она решит, что я не подхожу, недостаточно начитанная. Я, знаешь, специально всего «Властелина колец» прочитала, чтобы было, о чём с ней разговаривать, – Машку больше беспокоит мамашино мнение.

– Брось, Африка, не бери в голову. Поженитесь вы с Борькой, и всё у вас будет хорошо.

Я хотела, чтобы все вокруг ходили счастливыми. Лето было самым лучшим в моей жизни. Светило солнце, моросили дожди, иной раз ворчала гроза.

Но однажды гроза грохнула прямо над моей головой. И это было совсем не смешно.

Глава 10

Воспитанник детского дома обязан: …уходя по каким-либо делам всегда спрашивать разрешения педагогов, обязательно сообщать: куда уходит, когда предполагает вернуться.... (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Ты врёшь, Ленка-Сапог. То лето не было ни лучшим, ни сколько-нибудь хорошим. Ты просто пытаешься убедить себя. Обмануть. Весь июнь ты зубрила. От экзамена к экзамену зубрила ненавистные, основательно забытые школьные предметы. Днями зубрила. Да и за полночь засиживалась. Машка пожимала плечами: «Сколько можно? Ты ж не высыпаешься. Бросай. Ляг поспи, и всё пройдет». Ты махала рукой: «После отосплюсь». Даже ей, своей лучшей подруге, не хотела говорить, почему по ночам сидишь над учебником. Ты же просто не могла спать. Ты боялась.

Ты права, та, вторая я, что прячется внутри моей черепушки между лбом и затылком. Некрасивая девчонка – бледное личико, меленькие мышиные черты, соломенные волосики падают на бесцветные бровки. Такой ты была с детства, такой и осталась, что бы не показывали зеркала. Ты права. Себе я ещё могу врать. А тебе нет. Ты знаешь всё. Знаешь, почему я не сплю. Знаешь, кто приходит по ночам. Знаешь, кем становлюсь, когда закрываю глаза.

Это началось не сразу. Может, меня держали ещё не выветрившиеся лекарства, может радость от, казалось, невозможного обретения живой Африки, может, суета с учебой и ремонтом квартиры. Но жизнь устаканивалась, входила в какие-то рамки, дни становились ровными и размеренными. И тогда очнулась ночь.

Она пришла мокрой собакой, пахнущей палыми листьями. Палыми, палёными, дымными. Ткнулась холодным носом в руку: «Пусти!» Я не хотела пускать. Но она проникла, просочилась, улеглась на самом краешке бокового зрения: «Не видишь меня? Ну-ну… Притворяйся. Ты знаешь, я здесь». Она подходила всё ближе. Укладывалась рядом, прижималась, дышала в ухо: «Помнишь меня? По-о-омн-и-и-ш-ш-шь…»

Я закрывала глаза, и тут же оказывалась в подвале кукольного дома. Плясала голой испуганной Саломеей вокруг стола, погибала и мстила, получала свой приз – голову на подушке. Голова улыбалась, прищурив свинцовые глаза: «Убежать от меня нельзя». Губы изгибались жирными дождевыми червями, норовили сползти с лица на мои, державшие подушку руки, спутать мои пальцы осклизлыми упругими шнурами. Спутать, оплести меня всю, спеленать шевелящимся коконом добраться до шеи, задушить. Шипели: «Убеж-ж-жать нельз-з-зя…»

Я орала и просыпалась. Вставала, пила воду, совала за щеку таблетку тенотена, снова ложилась.

Парк, клёны стряхивают капли с рыжих ладоней. Кап-кап на деревянную подгнившую доску качелей: «Садись, покачаю». Сажусь, размокшая доска проседает, расползается, превращается в зыбкое болото. Затягивает всё глубже – по пояс, по грудь. Ещё немного, и разбухшее причмокивающее нечто дотянется до моей шеи, задушит. Дёргаюсь, кручусь, пытаюсь выпростаться. Протянутые руки. Хватаюсь за них, как за ветки. Сильные ладони тянут меня из трясины. Над ухом хохоток: «Ку-ку, детка». Суматошно вскидываю глаза – то же лицо, губы змеятся, холодный металл взгляда давит тяжестью: «Эвелина, не уйдешь!»

Снова просыпалась, мокрая от липкого пота, с подскочившим в горло сердцем, с последней, вырвавшейся из кошмара мыслью: «Я Лена! Лена! Лена! Не Эвелина!» Если там, в вязкой субстанции сна, чудовище, выросшее из Олега, перестанет считать меня Эвелиной, оно уберётся, оставит меня в покое. Но разве мы можем управлять своими снами? Это они управляют нами. Правят. Превращают, во что захотят.

«Что с тобой?» – спрашивают внимательные глаза Байбакова. Они щупают моё лицо, запавшие щёки, серые тени у висков.

– Лена, ты вообще, как? Заболела, что ли?

– Ерунда, просто не выспалась. Давай, Глеб, чаю попьем, – мой голос сухой и ломкий, как корочки мандарина, что я крошу в чайник.

Острый мандариновый дух впивается в мозг, крючком невидимой удочки выдёргивает меня с кухни, швыряет в подвал. Горят чёрные свечи, за плечом встает чудовище.

Чайник падает на пол.

– Лена, что с тобой?

Ничего, Байбаков, ничего. Я справлюсь.

***

Машка идет представляться родителям жениха. Мы роемся в моём шкафу, ищем самое красивое платье. Хорошо, что размер у нас один. Перемерена уже бо̀льшая половина тряпок, но выбор ещё не сделан.

– Представляешь, там у них чего только нет, – тараторит Африка, – и коровы, и козы. Они всякие йогурты-кефиры бадяжат, и сыр делают и…

С ее слов вырисовывается нехилое хозяйство Тятина-старшего: ферма, производство, а еще небольшой гостевой дом с сауной, шашлыками, зимними покатушками на снегоходах и летней рыбалкой на прудах, куда запущен карп. Но самое главное детище – конезавод. Ну это громко сказано, скорее зародыш конезавода, всего и поголовья – пять лошадок. Но зато породистых. Русская верховая. Красивые лошадки, черные. Кроме них на ферме живут просто лошади и парочка пони, это приезжающих катать.

– Маш, а где это всё? Ты куда завтра едешь-то?

– Парушино. Это не очень далеко.

Я аж вздрогнула. Знаю, знаю я, где это Парушино. Вот ведь рифма. Это ж туда меня фургончик из кукольного Зазеркалья привез. Банька, где я спала, неговорящая Катерина, что помогла мне добраться домой. А я ведь совсем о ней позабыла.

– Что, прям в самой деревне?

– Не, рядом. Они хутором живут, Борька говорил.

– Слушай, Африка, сделай доброе дело. Там, в Парушине этом, тетка глухонемая живет, Катерина. Я, когда первый раз сбежала, ну знаешь, откуда, у нее оказалась. Она мне шмотки свои дала и денег на автобус. Я пообещала вернуть, а потом… Не вернула, короче. Она у речки живет на краю деревни. Отдай ей, – протягиваю Машке триста рублей, – это за билет на автобус, – достаю из кошелька еще три сотни, – и тортик какой-нибудь купи ей. Ладно? Скажи, от Ленки Лейкиной, может она помнит.

***

Яблоки. Прекрасные розовые поросятки в светло жёлтую полосочку. Мы с Африкой набрали по мешку у Рустама. Здесь, на окраине, где деревянные дома, сады и заборы, всё усыпано яблоками. Урожайный в этом году август. Перегруженные плодами ветки провисли усталыми руками, тяжело держать такой груз. Сорвешь несколько прогретых солнцем колобков, и ветка радостно подпрыгнет – спасибо, освободили. Иду домой через парк, тащу яблоки, грызу по дороге. Темно уже, а фонарей тут не густо.

Что за тень перегораживает мне путь, выступая из тусклого светового занавеса? Торможу. Яблочный огрызок выскальзывает из ладони. Тень впереди раздваивается, половина несется мне навстречу. Это собака. Огромная, черная с рыжими подпалинами, зубы оскалены. Она беззвучно летит, почти не касаясь лапами земли. Ночь пришла за мной. Мешок падает, яблоки раскатываются под ногами. Ноги ватные, зыбкие, не спасут, не вынесут.

– Джесси, умница! – звонкий девчачий голос за моей спиной.

Собака проносится мимо. Это просто собака. Бежала, радуясь, к своей хозяйке. Даже не видела меня. Чего я так переполошилась? Схожу с ума?

Бегу домой, даже не вспомнив о рассыпанных яблоках. Убегаю. От теней, от страхов, от настигающего безумия.

Еду к Машке, решили прошвырнуться на реку. Выходной, а народу в автобус поднабилось, не усядешься. Колышусь в середине салона – торба с пляжными причиндалами на плече, тёмные очки на лбу, ветерок из окошка по вспотевшему загривку. И вдруг:

– Эвелина… – негромко, почти шёпотом, мужским, надтреснутым.

Прямо мне в уши, в мозг ледяным гвоздем. Чувствую, как волоски шее дыбом встают. Послышалось.

– Эвелина… – с придыханием, сиплым, придушенным.

Верчу головой – позади девушка в наушниках, пальцы бегают, щекочут экран смартфона, она в своём мире, рядом бабец, глаза пустые, тоже где-то не здесь. Ни одного мужика. Выкручиваюсь сквозь тела к выходу, выскакиваю, только дверь открылась. Сажусь на скамейку в стеклянном коробе остановки. Сердце колотится. Глотаю ртом расплавленный жар воздуха. Задыхаюсь. Только в моей голове могло прозвучать это ненавистное имя. Только там мог родится этот страшный голос. Схожу с ума.

«Ты психичка, Ленка. Тупой, безмозглый Сапог. В дурку возвращайся. Там тебе самое место. Не хочешь? А придется», – моё злое, беспощадное альтер эго виртуальными ладонями лупит меня по щекам.

Больно.

Обжираюсь тенатеном. Убеждаю себя: ничего не происходит. Просто нервы подрасшатались. Смеюсь. Хожу с Машкой купаться. Крашу с Глебом потолок своей бывшей детской комнаты. Пьем чай, трескаем Рустамовы яблоки. Живем. Я живу. Я живая. Убеждаю себя в этом. Почти верю.

***

Машка ходит с перевернутым лицом. У нее тоже всё не слава богу. Тятин её бросил. Та поездка на папашину ферму сложилась удачно. Тогда Машка вернулась счастливая. Принимали, улыбались, стол накрыли, на лошадке покатали. А потом, уже когда Африку домой проводили, папа с мамой объяснили сыночку, что нечего с детдомовской связываться. Да ещё с такой, в которой не пойми каких кровей намешано. Еще, не дай бог, негритёнка родит. Станешь, сынок, посмешищем. И вообще, это она в тебя, сынок, потому так вцепилась, что ты человек небедный. У неё же ничего нет: в кармане – вошь на аркане, вот она и ловит жениха богатого. Все они, детдомовские такие, нахрапистые, норовят урвать от жизни побольше. Короче, сынок, ты с этой завязывай. Ну, может, ещё чем пригрозили для острастки, типа, наследства лишат: будешь всю жизнь программированием на жизнь зарабатывать.

Это моя-то Машка ловит жениха! Сказанули. Она, когда в Боромира вашего втюрилась, и не знала, что он такой завидный жених. Да разве объяснишь?!

Борька родительскому гласу внял. И Африке дал от ворот поворот. Это, мол, всё так было, несерьезно. Было и прошло. И давай расстанемся тихо-мирно.

Машка лежит, свернувшись калачиком на новом диване в моей квартире. Лежит отвернувшись, упираясь лбом в диванную спинку. Я сижу на полу рядом.

– Маш, давай чайку?

– Не хочу.

– А хочешь, я за мороженым метнусь? Шоколадного принесу.

– Не надо.

– А фанты хочешь? Из холодильника.

– Ленка, отстань, а.

Я не отстану. Буду тормошить и дергать. Мне её жалко. Чего она так лежит? Переживает. Нашла из-за кого переживать. Из-за Тятина. Да она таких ещё воз и маленькую тележку найдет.

– Ну, Маш, ну хватит уже киснуть. Ну гад он, этот Тятин. Мамочке в рот смотрит. Ну и не нужен тебе такой. Сопляк, мамочкин сынок. Все пройдет.

– Не пройдет, – она поворачивается ко мне.

Ее глаза прямо против моих, совсем рядом. Они огромны, темны и печальны, как ночные горные озера, что совсем одиноки среди непроходимых скал и обрывов.

– Почему?

– Я беременна. Уже три месяца.

Если б я не сидела на полу, рухнула бы. Машка ждёт ребенка! Ничего себе! Вот так номер. Интересно, а этот, ейный, знал?

– А Борька знает?

Она качает кудлатой головой:

– Я не сказала. Не успела. Думала, вот одобрят родители мою кандидатуру, и скажу. А теперь уже и незачем.

– Ну и правильно, – говорю, – незачем. Незачем ему знать. Обойдемся. Мы, Африка, обойдемся без этой Тятинской семейки. Сами мелкого вырастим. Ты мамочка, а я тётей буду, ты ж мне, как сестра. Не пропадём. Переезжай, все-таки, ко мне. Мелкому детскую сделаем в моей бывшей.

Я еще много хочу сказать, но Машка обнимает меня за шею и начинает реветь, поливая меня слезами, как из душа. Пусть, выплакаться – это важно.

***

Это случилось вечером все в том же парке неподалеку от дома. Я по-прежнему ходила через него. Подумаешь, собаки испугалась. Кто угодно может обделаться, когда на него собака огромная несётся, разулыбя зубастую пасть. Темень, тусклый свет скучающих фонарей, кусты вдоль дорожек, тигровые лилии на газонах – все сливается в единую, утратившую цвет массу. Ходила здесь и ходить буду. Я не боюсь! Боюсь… боюсь… – эхом в башке, это она, вторая «я» издевается. Ей не страшно. И мне тоже. Тем более, что час собаки уже миновал, и они своих хозяев утянули за поводки по квартирам.

У меня не было никакого предчувствия. И у неё не было, у той, что живет за моей лобной костью, той, что дразнит меня детской кличкой «Сапог». Она хитрей меня, но тоже прощёлкала.

Дорожка завернула за куст сирени. Чьи-то руки толкнули меня в спину, и я полетела в сплетение веток. Здесь, внутри, казалось бы, сплошного куста хватало места, чтобы упасть на живот, больно ударившись ладонью о выскочивший навстречу кривой ствол, чтобы извернуться лицом к опасности, чтобы отползать на заднице от чёрной безликой фигуры, вслед за мной нырнувшей под шатер сиреневых ветвей.

Он прыгнул на меня, рыча, разрывая хиленький покров летнего сарафана, жадно дорываясь до моего тела, лапая выскочившую грудь, шаря внизу живота. «Сука, сука, сука», – сипел. Упал, сплелся со мной, забился. Мне ещё не было страшно. Гадливость – вот, пожалуй, основное чувство, захлестнувшее мой разум. Царапалась, отпихивая мерзкие руки, рычала сама, как попавшая в силок пантера, выгибалась, выпутывалась из гнусных объятий. Со всей силы хватила его зубами за щеку. Рот наполнился солёным, горячим. Он завыл, отпрянул. И тут я увидела его глаза – свинцовые, холодные. Это взгляд был мне слишком знаком. Бежать! Единственный способ спасения – бежать. Воспользовавшись короткой заминкой, откатываюсь в сторону из-под ветвей на газон, ломаю хрупкие, серые в ночи стебли. Вскакиваю. Бегу в сторону света. За спиной топот, сопение. Не отстает. Под фонарем я оборачиваюсь. Лучше б я этого не делала. В двух метрах от меня в круг кислого лимонного света вплывает знакомое лицо. Перекошенное ненавистью, перемазанное кровью лицо Олега. Мёртвое? Живое? Не знаю.

Дальше я бежала зверем – без мыслей, без цели. Только вопль: «Эвелина-а-а!» заполнял меня. Кричал мой преследователь, или моё сознание сгенерировало этот крик, не могу сказать. И то, и другое возможно.

Выскочила на освещенную улицу, оглянулась. Никто меня не преследует. Исчез. Фантом, призрак? Может и не было никого, привиделось. Ну да. Это я сама извалялась, истерзала платюшко. Хорошо, что сумка через плечо была, не свалилась, не потерялась. Вытащить телефон и позвонить Машке, домой я не пойду. Я зашла в какой-то бар, набрала Машкин номер и тут же сбросила. А если я приведу его к ней? Если она опять окажется на грани смерти из-за меня? Так нельзя. Идти к Рустаму? Они, конечно, меня примут, я для них своя. Но если этот придет и туда? Верка, Мамлякат, малыши… Им всем угрожает опасность. Я опасность. Я несу смерть. Куда же мне? Где спрятаться?

Байбаков! Вот, кто меня спасет. Ему по должности положено. У него и пистолет есть. Какой же у Глеба номер? Вот дура, не записала. Он что-то такое говорил: «Сплошной телефон спасения…» Какие бывают? Девятьсот одиннадцать, сто двенадцать, ноль один, ноль два, ноль три. Нет, повтор. Полиция. Точно полиция – ноль два. Ясно! Номер сложился.

– Байбаков! Забери меня. Да, прямо сейчас. Я в баре. Не знаю, как называется, сейчас спрошу… «Зигзаг». Не знаю адрес, у яндекса узнай. Нет, не пьяная. Потом расскажу. Да нет, не надо меня выкупа̀ть, не в этом дело. Приезжай. Пожалуйста.

В машине пристегиваюсь к сидению и сразу, повернувшись к Байбакову выстреливаю:

– На меня напал он.

Глеб молчит, разглядывает мой драный сарафанчик. Одна лямка вовсе оторвалась, и чтоб не выпадать наружу, я придерживаю верх исцарапанными пальцами с грязными обломышами убитого маникюра. Я боюсь, что он возразит, поэтому говорю все быстрее, словно разбегаюсь:

– Мне нельзя домой. Он придёт за мной. И к Машке нельзя. Она уже раз подставилась из-за меня. Он убъёт ее. И к Рустаму нельзя. Отвези меня к себе. Спрячь. Он не знает, где ты живешь. Там он меня не найдет.

– Кто?

И я выдыхаю:

– Олег.

Байбаков поворачивает ключ, дергает ручку коробки передач, машина трогается. Мы молчим. Имя упало между нами топором палача. Отсекло от меня всю кажущуюся нормальность. Имя-лезвие отсекло меня от нормальных людей. Теперь я сумасшедшая, за которой гонится мёртвый маньяк.

Машина въехала в свежий, ещё не до конца построенный микрорайон, попетляла между домами, заборами и пустырями остановилась возле детской площадки.

– Приехали.

Первое слово, сказанное Глебом за дорогу.

Подъезд, дверь хлопает за спиной с железной злобой: «Не достала, проскочили». Лифт, изнутри обшитый покоцаной фанерой. Натужно воет, мотает на невидимое колесо невидимый трос, с усилием тянет кабину вверх. Он кажется намного старше новенькой многоэтажки. Будто стоял долгие годы в поле, ветшал, снашивался, а потом вокруг него дом накрутили. Бежевые безрадостные стены коридора, одинаковые коричневые двери. Глеб отпирает одну:

– Проходи.

Студия. Опять студия. Рефлекторно шаг назад, наступаю идущему следом Байбакову на ногу.

– Что?

– Ничего. Оступилась. Извини.

***

Душ, чужие шорты и футболка, мои тряпки крутятся в стиралке. Сижу на тахте, передо мной тарелка с яичницей. Доедаю, и в мои руки опускается большая кружка чая. На покрывало падает горсть «Мишек на севере». Байбаков не торопится переходить к разговору. Он сидит на полосатом половичке, брошенном на пол. Привалился к тахте одним боком, смотрит на меня снизу-вверх. Дает собраться с мыслями. Ждет. Чувствую, пора начинать.

– Я домой шла. Шла себе и шла, никого не трогала. А он сзади подкрался потихоньку, я не услышала. Толкнул меня прямо в куст, ну и это… Давай лапать. Изнасиловать хотел, наверно, что ещё? А я его укусила и вывернулась… – бормочу, в кружку с остатками чая глядя, и понимаю, не то, не то, не это главное.

Помолчала, мысли в кучку собирая.

– Понимаешь, Глеб, если б на меня просто какой-то маньяк напал, я б тебе не позвонила. Домой бы побежала. Ну может, в полицию, пусть гада ловят. Но это был он. Он. Он идет за мной. Дышит в затылок. Хрипит: «Эвелина-а-а». Он не отстанет.

– Кто?

– Олег.

Байбаков берет из моих рук кружку:

– Он мёртв. Олег Викторович Самойлов мёртв. Он не мог на тебя напасть.

Чувствую, как по лицу, по моему фарфоровому кукольному лицу, ползёт, извиваясь червём, кривая ухмылка:

– Олег умер. Мне ли не знать. Это я убила его. Слышишь, Байбаков, я убила его, – произношу с паузами между каждым словом, как гвозди заколачиваю.

«Я» – один гвоздик вбит, «убила» – второй, «его» – третий. Гвоздики впиваются, маленькие, острые, стук-стук, прибивают ко мне ярлык «убийца».

Глеб коротко кивнул головой:

– Я знаю.

Он знал? Всё это время? Когда приходил с Машкой ко мне, когда кисточкой размахивал, смеялся вместе с нами, чай пил на моей недоделанной кухне, знал? Я бы заметила. Как на убийц смотрят? Что из глаз брызжет? Отвращение, страх, ну в моём случае, может, жалость ещё. Такая гадливенькая, как к зажатой в угол крысе, что вцепляется в горло фокстерьеру. У Глеба ничего такого не было. Только тёплый свет. Притворялся? Вряд ли. Само бы вылезло.

– А если знал, чего ж не посадил меня?

– Я собирался.

Хороший у нас диалог складывается. Знал, собирался посадить и что? Передумал? Такое бывает?

– И что помешало? – спрашиваю.

– Зайчик.

– Какой ещё зайчик? Смеёшься, что ли? Не белочка, нет?

У меня, мир, можно сказать, рушится, да чего там, обрушился уже – вяло копошусь под обломками – а он мне про зайчиков вкручивает. Даже обидно!

– Борис Самуилович Зайчик, наш судмедэксперт. Та ещё хитрая лиса. Пришёл ко мне в конце рабочего дня. «Вы коньяк пьёте? – спрашивает. – Погода нынче промозглая, а я, знаете, подвержен. Одному пить не комильфо, поддержите старика, Глеб Евгеньевич. По стопочке, а?» Вытаскивает из потёртого портфеля полбутылки Арарата, пару стопок и яблоко, пополам разрезанное. Подготовился. Чую, надо ему от меня что-то. Но что его в такую сторону занесёт, не догадался. «Я, – говорит, – заключение оформил. Всё чики-пуки. Причина смерти – обтурационная асфиксия. Предположительно, вследствие насильственного перекрытия органов дыхания. Да чего там предположительно. Это только так пишется, с допуском. А так все ясно. Жертву накачали наркотой и задушили подушкой. Судя по пальчикам, в этом подвале, кто только не бывал, но самые верхние однозначно принадлежат жертве и гражданке Лейкиной. Ну вы помните, та голая девчонка, что в психушку увезли с каталептическим приступом. И на пудренице её пальчики, а внутри – следы миленького коктейля с наркотой в том числе. Где она его только взяла?» Вытащил из своего бесформенного портфеля лист, положил передо мной: «Почитайте». Я пробежал глазами, говорю: «А чего не подписано?» Он за бутылку: «Ещё по одной? Для профилактики? Вы знаете, что вирусы боятся алкоголя?» Разлил и продолжил: «Дело, можно сказать, готово, прям хоть счас в суд передавай. А вот если не наволочка на подушке, да не пудреница копеечная, получилось бы, что этот работник ножа и пинцета сам загнулся. От общей наркотической интоксикации. Я понятно излагаю?» – и ещё один лист из нутра портфельчика тащит. Такое же заключение, только причина смерти другая. Тоже не подписанное. Подсунул мне под нос эти бумаги и сидит, яблочком хрумкает. Пожевал и дальше гнет: «Вы вот девку под суд подведете, а потом переживать начнете. Еще передачи ей на зону, а скорее в психушку потащите. А то в церковь кинетесь, у этого, – тычет большим пальцем в потолок, – отпущения грехов выпрашивать. Я понимаю, вы человек молодой, при должности недавно, у вас рвение, закон есть закон и прочая дребедень из мозгов не выветрилась… Но вам стыдно будет». «С чего это, – говорю, – Борис Самуилович, вы решили, что мне стыдно будет?» «А вы добрый», – так сказал, будто это дефект, который скрывать надо. «Ну хорошо, – вздыхаю, – я добрый, вы добрый. А зачем вы мне оба заключения принесли? Подчистили бы улики, подписали бы липовое заключение и гордились бы своей добротой в одиночку. Ответственность разделить пытаетесь?» Этот старый, битый молью, потёртый, как его портфель, лис улыбается: «Пытаюсь, Глеб Евгеньевич, изо всех сил пытаюсь эту суку, ответственность, разделить». Подхватился, недопитый коньяк и стопочки в портфель сунул, и бумаги туда же: «Пойду я, Глеб Евгеньевич, пойду, еще на остановке мёрзнуть, пока автобуса дождёшься. А вы подумайте. О законе, о стыде, ну сами знаете, не мне вас учить. И наберите меня. Я буду ждать». Он ушёл. А я остался. Всё это дело заново перелопатил. Биографию твою поднял, благо за ней далеко ходить не пришлось, с Машей ещё раз побеседовал, с директрисой вашей детдомовской, кое-кого из кукол опять порасспросил. И позвонил Зайчику.

Вот, значит, кто меня от тюрьмы спас. Какой-то неведомый судмедэксперт. Тоже врач, кстати. Один врач меня приговорил, в бетонный склеп закатал, другой вернул в жизнь, вытащил на свет. Такие рифмы в жизни бывают.

– Глеб, – говорю, – думаешь он мне померещился? Думаешь у меня мозги набекрень?

Он плечами пожал:

– Думаю, тебе отдохнуть надо. Давай спать ложиться. Завтра разбёремся. Я утром рано уйду, тебе ключ оставлю. Будешь уходить, в почтовый ящик брось. А лучше дождись меня. А то…

Вот, сам-то он не уверен, что мне покойник всего лишь в галлюцинациях явился. Иначе б не было этого «А то».

***

Как ни странно, выспалась я прекрасно. На чужой узенькой тахте, после бегства от неудачливого насильника, после видения мертвого кукольника и к тому ж после крепчайшего чая на ночь. Продрыхла чуть не до полудня. Не слышала, как Байбаков вставал, собирал свою раскладушку, завтракал. Ничегошеньки не слышала, будто Глеб бесплотным духом в форточку шмыгнул с раскладушкой под мышкой. Встала – на столе записка: «Не уходи, я в обед подскочу» и ключ сверху. Вот ведь. Просит, чтоб я осталась, а ключ на, пожалуйста, забирай. Свободу выбора мне дает. Нечасто такой подарок в руки суют, обычно жизнь всё как-то за меня решает, обходится со мной по формуле: «Конь, пошел туда. Конь, пошел сюда», и я топаю, куда указано. Но нынче мне эта свобода по барабану – никуда я, Байбаков, от тебя не уйду.

Пробежалась взглядом по периметру невеликой квартирки – чистенько у него, прибрано. Интересно, сам, или приходят женские руки? Только сейчас задумалась: «А что мне известно про человека по имени Глеб Байбаков?» Вот уже больше трёх месяцев он в моём поле зрения. А до сегодняшнего дня я даже не догадывалась, где он живёт, с кем, что у него вообще есть в жизни. В его жизни есть я и Африка – этого достаточно, так я считала. Ни разу не спросила ни про родителей, ни, даже в шутку, про возможную девушку, невесту, жену. Он знает обо мне все, от рождения до сегодняшнего дня, всю мою не самую счастливую биографию. А я о нём ничего. Когда он возникал на пороге моего дома, я радовалась. Да, радовалась, грелась во взгляде его тёплых, отливающих фиолетом глаз, в его голосе, смехе. И ни разу не спросила: «Кто ты, Глеб Байбаков? Почему приходишь ко мне?» Давно уже стало понятно, что именно ко мне, не к Машке. Приходишь, согреваешь меня, ничего не требуя взамен. Не требуя ответного тепла. А я, Жанной Д’Арк закованная в броню отстраненности, неподпускания, просто использую тебя. И сейчас требую: «Спасай меня, Байбаков! Ты должен!»

– Почему должен? – спрашиваю у себя.

– Он ничего не должен тебе, Ленка-Сапог, – отвечаю себе.

И соглашаюсь, не должен.

Я прожила у Байбакова четыре дня. В тесном пространстве студии мы спали совсем рядом – я на тахте, он на раскладушке. Между нами был проложен меч. Роль меча играл стул, с моей стороны на нем валялись выданные мне шмотки, со стороны Глеба висели брюки и рубашка. Стул ставился так, чтобы мы могли смотреть друг на друга и разговаривать, пока не уснём. Просыпаясь, ворочалась с боку набок, настигнутая ночным недовольством, перебирала мыслишки, как бусины из помутневшей, крошившейся старой бирюзы. Слышала мужское дыхание, ровное, спокойное. Это успокаивало, позволяло вернуться в сон. Как-то выпутываясь из привычного кошмара, выныривая со дна бетонного подвала, почувствовала на лбу тепло человеческой ладони. Не открывая глаз, поняла чья рука пытается успокоить меня. Даже там, в глубине моего взбитого венчиком ужаса сознания, Байбаков охранял, сторожил меня. Вот тогда я и причислила его к «своим», к своему собранному собственной волей семейству. А как иначе? Он спасал меня тогда, когда я даже не подозревала о его существовании. Защищал, когда не был со мной знаком.

На третий день он притащил в клювике информацию. Нашёл! Не поймал, нет пока, но нашёл того, кто на меня напал в кусте сирени. Мне не померещилось лицо Олега. Это было именно его лицо. Но не сам кукольник. Копнув поглубже жизнь хирурга Олега Викторовича Самойлова, мой славный хранитель откопал там кое-кого очень интересного. У кукольника был брат-близнец! Хотя, почему был? Есть! Вадим Петрович Носорогов. Удивлены? Ни фамилия, ни отчество не совпадают. Если бы не одна и та же дата рождения, никто бы не связал этих людей. Как такое произошло? На самом деле, ничего загадочного.

Близняшки Олежка и Вадик с детства были очень привязаны друг к другу. А вот их родители не были. И когда мальчишкам исполнилось по двенадцать, развелись с треском, с дымом, взаимными упреками и скандалами. И детей поделили. Разорвали нить, связывающую близнецов. Вадим остался с папой Носороговым, а Олега мать увезла подальше, и чтоб не вспоминать бывшего муженька, вернулась сама и сына привязала к своей девичьей фамилии, а заодно и отчество Олегово сменила, дала по собственному отцу.

Спорил ли пацан с материнским решением, не известно. Да и кто его, несовершеннолетнего сопляка спрашивал? Никто. Конечно, они общались, скрываясь от родителей, встречались на виртуальных просторах дискорда, переписывались, разговаривали, делая вид, что играют в он-лайн игры. Братья выросли, нашли друг друга и возобновили детскую дружбу.

И, скорее всего, Носорогов был в курсе невинных шалостей братца. И теперь решил отомстить. Только мне. Байбаков поинтересовался, не приставал ли кто к остальным куколкам. Нет. Никто не жаловался. Каким образом братец вычленил из «недельки» меня, как понял, что я Понедельник? Может, по своим связям? Какое-то время Вадим работал опером, потом открыл детективное агентство. И хотя, это был совсем другой город, он дотянулся до меня. Байбаков нашел и город, и агентство, даже позвонил туда, и секретарша сообщила в телефон, что босс уехал в отпуск. Куда? На Канары. Знаю я, где эти Канары. Он шёл за мной.

– Посиди здесь у меня, пока мы его не отследим, ладно?

– Ладно, Глеб. Посижу.

– Машке позвони, скажи, что уехала куда-нибудь, чтоб она тебя не искала. А то мало ли… Подвернётся под руку не вовремя.

Поймал бы Глеб Носорогова? Не знаю. А если бы поймал, что бы он ему предъявил, какие обвинения? Выпустил бы меня, как живца, и стал бы подёргивать леску? Этого я не узнала.

Я всё испортила. Как всегда.

***

Позвонила Верка, старшая Рустамова дочка, и икая, стала плакать в трубку. Верка, маленькая, крепкая, как орех, Верка плакала. У меня сердце ухнуло в живот, затопило нутро жаром.

– Верка, Верочка, я ничего не понимаю! У кого температура? Кто в больнице? Что у вас произошло?

– Папа, папа в больнице, – всхлипывала девчонка, я так и представляла, как она размазывает по щекам слёзы, – в рела… в ремани…Не зна-а-аю. И мама Мамля туда уехала, в эту ремани… релами…

– В реанимации?

– Да-а-а.

– Папа в реанимации с температурой?

– Не-е-ет. У Каримчика. Он плачет, а я не знаю, что делать. А скорую боюсь, заберут, а мамы нету.

Каримчик – малыш, что родился при мне, когда я жила в доме Рустама. Тогда я считала этот дом своим, признала этих людей родными. А теперь к ним пришла беда, ворвалась в дом. В мой дом. Я подхватилась.

– Верка, не плачь. Я сейчас приеду. Мы с тобой вместе со всем разберемся. А что с папой случилось?

Верка, продолжая икать, ответила:

– Напали на него. Прямо у дома. Ножиком ранили.

Глебу я не позвонила, надеялась, успею вернуться до его возвращения. Для начала метнулась в аптеку, набрала кучу лекарств от всех детских хворостей, и тут у кассы, в двух кварталах от Байбаковского дома обнаружила, что забыла телефон. Хотела привычно расплатиться через эпл-пэй, а смартфона нетути, видно, бросила на стол и умчалась, не вспомнив впопыхах. Не возвращаться же. Налички хватило расплатиться, и на автобус осталось. Ну и хорошо. Спешить надо.

Я почти добралась. Выпрыгнула из автобуса, осталось перебежать дорогу и свернуть в переулок между заборами, через которые перевешивались усыпанные яблоками ветки.

Яблоки.

Навстречу мне шла девушка. Она прижимала к груди увесистый мешок, держала его двумя руками, одной сжимала полиэтиленовое горло, другую подсунула под мешочное пузо. Ростика она небольшого, тоненькая вся такая, а пакет в руках огромный. Торопилась к автобусу, вот-вот отъедет, но набитый тяжёлый мешок тормозил её, не давал разогнаться. Поравнявшись со мной, она запнулась, раскинула руки, и мешок рухнул. Во все стороны покатились яблоки, розовые, желтые, зеленоватые. Запрыгали по асфальту, обрадовались, что вырвались на волю. Автобус, фыркнув, укатил. Девушка охнула, бросилась догонять беглецов собирать в кучу у растерзанного пакета. Я подняла пято̀к, метнувшихся мне под ноги, протянула ей, присевшей на корточки над яблочной горкой. Она посмотрела на меня снизу-вверх. Улыбнулась. Недобро так. Скорее, оскалилась.

Мне показалось: я узнала её. Она стояла за моей спиной в автобусе, не отрывая глаз от экрана телефона, когда я, перепуганная придушенным хрипом: «Эвелина-а-а», спешила вывернуться наружу. И вроде бы, это лицо – маленький вздернутый носик, тонкие губы, бледные щеки, глазки цвета спитого чая, в детдоме мы говорили: «Писи сиротки Хаси», всё бесцветное, акварельно-прозрачное, непрорисованное – виделось мне и раньше. Мелькало в толпе? Или смотрело на меня из зеркала в детдомовской умывалке? Она была похожа на меня, ту, что была раньше, ту, что навсегда поселилась в темноте позади моих глаз.

Или все это я не успела подумать? Времени не осталось. Яблоки вдруг бросились мне навстречу, ткнули в лицо острыми черешками. Мелькнул ремешок на босоножке девушки и мужской ботинок рядом. Подумать я успела другое: «Байбаков меня не найдет!»

Глава 11

Воспитанникам детского дома запрещается: …производить любые действия, влекущие за собой отрицательные последствия для окружающих… (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).

Тусклый пыльный свет делал пространство серым, лишённым нюансов. Впрочем, приглядевшись, я поняла, что их и нет. Вокруг ничего не было. Пустота, ограниченная серыми бревенчатыми стенами. Толстая деревянная балка над головой. Выше – сложенная шалашиком крыша, сквозь дыры падают световые лучи, упираются в утоптанную землю, в соломенную кучу, на которой я лежу.

Я лежу, поэтому первое, что бросается мне в глаза, балка и крыша. Замызганное байковое одеялко на моих ногах, земляной пол, стены, дощатую дверь, маленькое оконце, забранное проржавелой решёткой, я замечаю позже. По закону жанра дверь должна отвориться со скрипом, и в проеме из сияющего солнцем дня сюда, в приглушенный серый сумрак, должен войти… Кто? Почему-то я не сомневаюсь. Носорогов. Человек с лицом Олега, лицом мёртвого кукольника. Мой новый хозяин.

Но ничего не происходит.

В голове гудит, на затылке пульсирует боль. Пощупала – здоровая шишка. Приложили меня лопатой по балде и сволокли в этот сарай. Ну, слава богу, хоть не накачали дрянью. Видать, Носорогов и эта его пастушка фарфоровая – люди простые, незатейливые, к запретным снадобьям недопущенные. Выползла из соломенной кучи, надо же осмотреться, куда меня на этот раз судьба определила. Сунула нос в окошко – зауголье узкое, все бурьяном высоченным заросло, дальше забор высокий, из старых неструганных досок, обычный деревенский забор. На нём сорока сидит, черной головёшкой крутит. Угол обзора из окошка узкий, больше ничего не разглядеть. Решётка, из арматуры сваренная, хоть и мажет пальцы рыжей ржавчиной, а крепкая, не поддаётся. Подергала дверь, та даже не шевельнулась, заперта накрепко, или засовом снаружи проложена, или подперта чем-то. Вернулась к окну, поорала в него: «Помогите!» Прислушалась. Тихо. Только птичье чириканье. Никто не придёт меня спасать.

Надо думать, как выбираться.

Я вдоль стен стала шарить: нет ли ямок – подкопаться, расшатанных или подгнивших брёвен – выдавить наружу. Крепкий сарай, надёжный, на века строенный. Вот если б наверх залезть, крыша производит впечатление ветхой, уступчивой – разворошу, поотдираю кровлю там, где дырки, и вылезу. Но до балки не достать, не допрыгнуть, по стене не подняться. Попробовала, только ногти обломала. В сарае ни доски, ни палки, никаких забытых граблей, табуретки или ящика. Подготовились, убрали всё мало-мальски пригодное для побега или защиты.

Только тут до меня дошло, что мои похитители не удосужились меня связать, значит, были абсолютно уверены: мне не удрать. Я пала духом. Сдулась. Уселась на свою солому, поплакала от жалости к себе. Придется покорно ждать, пока явится Носорогов и распорядится мной. Представлять, как он распорядится, не хотелось. Скулила, свернувшись клубком, шмыгала носом, подвывала. Поплакав, опять подергала решётку на окошке, поорала в него, но как-то несмело, вдруг услышит не тот, кого зову. Пошла вдоль стен – ну хоть что-то найти. Наткнулась на торчащий гвоздь, здоровущий, старый, ещё кованый. Он, вбитый над дверью между брёвен наискосок вдоль стены, почти не заметен в полумраке. Выковыривала я его долго, расшатывала, тащила, теряя остатки маникюра. Вытащила. Хороший гвоздь, длинный, сантиметров двенадцать, наверно. Я его под соломенной кучей в землю воткнула, вошёл как в масло. Если что, выдерну легко и… Дальше думать тоже не хотелось.

В сарае темнело, бурьян за оконцем из буйно зеленого становился чёрным. Над забором разливалась вечерняя густая синь, с одного угла проступала пурпурная кайма, видимо, именно туда заваливалось сонное солнце, вплетя напоследок красные нити в синюю гриву неба. Вдалеке перебрёхивались собаки. Там была жизнь. Я опять крикнула раз восемь «Помогите!» в окно. Добавила: «Спасите!» и для пущей верности: «Пожар!» Но даже далёкие собаки не услышали меня.

Вместе с темнотой подступал страх, заползал за шиворот холодной липкой змеёй, просачивался сквозь кожу, крутился в животе, обустраивался, собирался заполнить весь отпущенный ему объём, всю меня. Покусывал сердце, оно дергалось, жалось к горлу, подальше от адреналиновой лужи ужаса, поднимавшейся все выше и выше – захлестнёт волной паники, утопит. «Не поддавайся, Ленка! При, как привыкла, поперёк. Носорогов – гнусная тварь, омерзительный упырь. Убей его! Убей!» – кричала в голове белобрысая девчонка, колотила кулачками по моей черепушке. И страх превращался в ненависть. Ненависть стучала в моих висках. Ненависть кипела в крови. Выкристаллизовывалась в холодное остриё. Я сама становилась отточенным кинжалом, копьём, мечом. Где же ты, Носорогов? Почему не приходишь? Я жду тебя! Тискаю в потной ладошке старый гвоздь, заряжаю его своей ненавистью. Перетекаю в него. Я – гвоздь! Я вопьюсь в тебя, Носорогов, в твое гнусное тело, выпущу твою чёрную кровь.

Раз от раза зверея, бью сотканную из мрака фигуру, втыкаю в неё, нет, не гвоздь, свою ярость, серебряный холодный клинок. Призрачный монстр корчится, распадается, тает и, стекаясь, как ртуть, в единое целое, поднимается передо мной вновь и вновь. Но с каждым разом он становится тоньше, прозрачнее, светлее.

Дура, это за окошком светает. Всю ночь ты дралась с тенью. Ненависть сделала тебя сильнее? Не смеши. Страх вымотал тебя так, что, когда явится эта отнюдь не призрачная сволочь, ты даже пукнуть от слабости не сможешь.

Кстати, да. От страха ли, от омерзения, или просто физиология, но живот скрутило. Мне приспичило. А они мне даже ведра поганого не оставили. Долго не протерплю. Ворвется Носорогов: «Умри, несчастная!» А я ему: «Простите, можно сначала в сортир?» Ничего себе картинка, я истерично захихикала, с каким-то подвизгом даже. И так, хихикая, пристроилась прямо перед дверью. Пусть первое, что попадется моему тюремщику, будет дерьмо. Может, вляпается.

***

Они пришли. Открылась дверь, и они появились в солнечном прямоугольнике, подсвеченные сзади и от этого чёрные, безликие, плоские, с расплывчатой золотой окантовкой. Бумажные, вырезанные ножницами силуэты. Дверь захлопнулась – фигуры обрели плотность и объём. Я была готова: услышала подъезжавшую машину. Зажав в кулаке своё единственное оружие, бросилась вперед к той фигуре, что выше. С гвоздём наперевес. Смешно?

Метила в лицо, но промахнулась, он отшатнулся, я попала куда-то в шею. Но попала! Попала! Почувствовала пальцами, телом, яростью, как впивается металл в тело. Зарычал. Ударила еще раз. Не знаю, удачно ли. Он ткнул меня кулаком в грудь, я попятилась. Девчонка обхватила меня руками, неожиданно сильно, зашипела:

– Говорила же, связать надо.

А он, Носорогов, путаясь в каком-то бесформенном балахоне, прыгнул ко мне, но поскользнулся. Догадываетесь, на чём?

– Фу, что за вонь? – девчонка оттолкнула меня. – Она, что, обделалась?

Гадливо осмотрела свои руки, поднесла к носу, понюхала. Гвоздь был ещё со мной. Кинуться на Носорогову подружку, ударить. Гвоздь попал в тыльную сторону ладони. Жаль, не в лицо. Ненависть бурлила в крови – бить, жалить, убивать. Всех. Девчонка завизжала. Носорогов обрушил кулак на мою голову.

Считается, что человек, схлопотавший по башке, не помнит самого удара. Амнезия. Вот он заходит в подъезд, за них хлопает дверь. А вот он обретает себя, лежащего на лестничной площадке под почтовыми ящиками, без кошелька и смартфона. И ни хрена не помнит. Ни кто его оглоушил, ни как это произошло. Маленький кусочек реальности выскочил от удара и улетел, растворился в воздухе.

Мир вернулся, наплыл головной болью, резью в глазах. Валяюсь на соломенной куче. Дежавю. Правда, руки мои на этот раз связаны за спиной. Носорогов и его подручница сидят на табуретках. Свет из окна хорошо освещает их. Они вырядились в чёрные рясы, вроде тех, что надевают выпускники институтов, когда получают дипломы. Нет, не рясы. Что это я? Соображалку растеряла. Мантии. Эти чёрные балахоны называются мантиями. У девчонки перебинтована левая ладонь, а у мужика на шее наклеен здоровенный кусок пластыря. На щеке красуется синяк и подсохшие корки – след моего укуса. Созерцание ран принесло мне некое удовлетворение. Поёрзав, я уселась. Отталкиваясь пятками доползла на заднице до стены, привалилась спиной. Покрутила запястьями, пытаясь ослабить путы. Не получилось.

– Мы будем судить тебя, – провозглашает Носорогов.

Я вижу, как он открывает рот, слова вырываются оттуда, но звук запаздывает. Пока смысл доплывёт до моей побитой башки, пока ввинтится в мозг через уши, несколько частиц времени успевают навсегда исчезнуть. Сколько ещё этих частиц достанется мне? Сложится ли из них день? Или лишь час? Этот вопрос занимает меня куда больше, чем слова. Пусть говорит. Видно, ему, как и убитому мной братцу, нравится играть, устраивать представление, распределять роли. В этом шоу мне досталась роль преступницы, которую должны покарать. Поэтому пусть говорит подольше. Пока он говорит, я жива. Я пытаюсь смотреть в окошко. Но мне видна лишь кромка забора и небо над ней. И сорока. Она сидит на заборе, точно в центре картинки. Вчерашняя или другая? Я почти не разбираю, что бормочет «судья», но вдруг вскидываюсь. «Эвелина», – это слово, вырвавшееся из Носороговского рта, выстрелом жахнуло над головой.

– Я не Эвелина! – кричу прежде, чем успеваю подумать. – Не Эвелина! Я не знаю, кто это!

Девчонка смеётся, запрокинув белобрысую голову. Смех такой заливистый, весёлый. В этом запертом, провонявшем страхом, ненавистью и дерьмом сарае он звучит дико. Они психи! Сумасшедшие! Два психа, решившие доиграть пьесу кукольника.

– Расскажи ей, – отсмеявшись, говорит девчонка, – пусть знает.

– Зачем? – он поворачивает голову к своей подружке.

Теперь я вижу его лицо в полупрофиль. Сейчас, когда покусанная щека скрыта от меня, он становится поразительно похож на Олега. Двигаясь в поле моего зрения, это лицо словно рябит речной водой, переливается —то Олег, а то вовсе нет, и не похож, скулы шире, челка падает на глаза. Но сейчас, на короткое мгновение он становится Олегом. Я вижу именно его, и сама оказываюсь совсем в другом времени и пространстве. В каком? В студии? В подвале? Пространство и время перемешиваются у меня в голове, слипаются в пёстрый комок пластилина, и мне уже не разделить эту смесь – я никуда не уходила из клетки, все мои побеги были эфемерны, как сны. И неважно, кто скрывается за знакомым лицом – Самойлов или Носорогов, мёртвый или живой – я в клетке, я пленница, я Понедельник. Навсегда. Откуда-то из глубины памяти, как из глубины океана, тихо прозвучало: «Я останусь с тобой навсегда».

– Ну тогда я расскажу. Так надо. Надо, чтоб она услышала и поняла. Все поняла. Всю свою вину. Она должна понимать, за что мы судим её.

Теперь девчонка не смеялась. Эта невзрачная, блёклая мышь, напялившая судейскую мантию, стала очень серьёзна. Она говорила, и глаза её светились. Это был свет торжества. Кто она мне? Кто я ей? Почему она обвиняет меня? Просто. Все так просто. Она любит этого урода Носорогова. Так же беззаветно, как я, накачанная дурью пацанка, любила его брата. Так же, как я, эта идиотка отдает всю себя своему обожаемому мужчине, растворяется в нём. Смотрит его глазами, думает его мыслями. Какие же мы дуры – я, она, тысячи других девчонок. Нам мало любить своих мужчин, мы обожествляем их, задыхаемся от счастья, когда они улыбаются нам, когда гладят ласково. Мы, как собаки, отдаём им свои души. Мы, не задумываясь, готовы умереть ради них и растерзать любого, на кого они укажут пальцем: «Фас!»

Что она там говорит? Надо настроить отстающий слух.

– Эвелина была женой Олега. Она была красивой.

«Краси-и-ивой», – протянула, в голосе змеёй скользнула зависть. Продолжила:

– Красивой стервой. Как ты. У тебя её лицо.

Теперь всё встало на место. Он вырезал из всех из нас одну и ту же модель. И теперь я знаю, кто был прототипом. Может быть, я услышу, почему он красил нас в разные цвета?

Девушка сидела на табуретке, сложив руки на коленях. Она словно отвечала урок:

– Она бросила его. Как-то в понедельник он вернулся с работы, а её нет. Линка – сучка. Записку оставила: «Я ухожу. Не могу больше терпеть». Он искал её. Не нашел. А Вадим нашел, – в голосе прозвенела иная нотка, восхищение.

Девчонка повернулась к Носорогову, притронулась забинтованной рукой к нему, улыбнулась, и свет, внутренний свет любви и любования осветил невзрачное личико. И оно расцвело истинной красотой. Она перевела взгляд на меня, и свет стал огнем праведного гнева, полыхнул оранжевым в глазах. Она смотрела не на меня. На Эвелину. Это её она судила. Как посмела та перестать любить своего господина?! Бросила. Ушла.

– Вадим нашёл её. Он просил, умолял вернуться. Без неё Олег страдал. У Вадима сердце разрывалось, когда он видел, как его брат мучается. А эта тварь смеялась. Сказала, что никогда не вернётся. Что Олег – чудовище. Что таким, как он, место в психушке. Вадим наказал её.

– Я наказал её, – глухо повторил Носорогов слова своей подруги. – Она не должна была так поступать, так говорить. Это я подсказал брату идею сделать себе новую Эвелину.

Он замолчал, сидел сгорбившись, глядя в пол. Набежавшая на небо тучка пригасила свет, сочившийся сквозь окно, и фигура «судьи» прикинулась камнем, мрачным, холодным. Он убил Эвелину, потому что любил брата. А она не любила. В этом была её вина. Теперь он собирается убить меня. Весь этот нелепый спектакль скоро закончится. А вместе с ним закончусь и я.

Носорогов продолжал рассказывать. Девчонка смотрела на него. Я смотрела в крохотное окошко сквозь ржавые кресты арматуры.

Я не узнала, что было ненормального в отношениях Олега и Эвелины. Могу только догадываться по более поздним событиям, но так или иначе, она не стерпела эту ненормальность и ушла. Самойлов, буквально впал в истерику. И брат пришёл ему на помощь. Но увещевания не сработали: Линка-стерва не вернулась к мужу. Носорогов убил её. Сказал ли он об этом брату? Скорее всего, нет. В той игре в куклы Эвелина возвращалась к Олегу по воскресеньям. И опять сбегала в понедельник. Круг за кругом. Сбегала, возвращалась, сбегала…

Смерть брата Носорогов почуял. Наверно, между близкими людьми так бывает. Почуял, кинулся звонить, телефон не отвечал. Позвонил в клинику. «Олег Викторыч умер… Такое несчастье… Нет, мы ничего не знаем… Наверно, несчастный случай или авария… Похороны? Наверно, отдали тело родственникам, они и похоронили», – это все, что ему ответили. Где и как он раздобыл информацию, бог весть. Но он вычислил меня. Я была последней в подвале, где «умер» кукольник, значит, я – убийца. Что у Байбакова с Зайчиком прошло для правосудия, не прошло для Носорогова. Он ударил, но промахнулся, куст сирени в вечернем парке прикрыл меня. Тогда он напал на Рустама. Убивать не собирался. Чикнул ножичком и залёг в засаде возле дома, знал, что я примчусь. Сегодня, завтра, не важно. Он ждал. И дождался. Мышеловка захлопнулась. Я попалась.

Вот, собственно, и вся обвинительная речь. Прямо, настоящий суд. Они даже дали мне слово. Последнее слово. Я промолчала. Тогда был оглашён приговор.

– Мы казним тебя. Не убьем. Именно казним. Ты убийца. Убийце – смерть. А моратория на смертную казнь у нас, извини, нет, – весело сказала девчонка.

Ей, реально было весело. Радостно. Радость пузырилась у неё в горле, выскакивала светлой улыбкой. Как хорошо! Они всё сделали правильно. Поймали убийцу, осудили. Преступление будет отмщено, убийца казнена. И любимый Носорогов будет доволен своей… Я так и не узнала её имени.

«Судья» притащил длинную деревянную лестницу, поставил в середину сарая, влез на неё и перекинул через балку веревку. Завязал на ней петлю. Красивую: выше собственно петли – несколько веревочных колец, как свернувшаяся змея. Киношная получилась петля. Наверно, в интернете шарил: «Как завязать петлю для виселицы?» Пока он был занят этим, его подружка метнулась на улицу, унесла табуретки и притащила ведро воды, кусок мыла и что-то белое, тряпочное, свёрнутое в рулончик.

– Вот, – она положила белое возле меня на солому, – умирать надо в чистом. Помойся и переоденься. Мы придём на рассвете.

Когда лестница покинула сарай, сказала Носорогову:

– Давай.

Опустившись рядом со мной на колени, она опять сжала меня в крепкие, как бочечные ободья, объятия. Спортсменка, что ли? Холодное железо притронулось сзади к моему запястью, поёрзало – путы упали.

Дверь захлопнулась. Звук мотора, скрип гравия под колесами – «судьи» уехали.

***

Почему я не кинулась на них, не попыталась выскочить наружу? Понимала, что это бессмысленно? Ослабела от страха? Наверно, и то, и другое. Не кинулась. Не попыталась. Развернула матерчатый свёрток. Рубаха. Белая, длинная, чуть не до полу, из плотного жёсткого полотна. На рассвете я облачусь в неё, вдену голову в петлю и умру. Они снимут мое тело, подогнут ноги, просунут голову внутрь ворота, завяжут половинками веревки сверху и снизу – вот и саван. Потащат наружу. Надо было еще ручки по бокам пришить, как на матрасах – тащить удобнее. А может, не потащат. Выроют яму здесь же, прямо в сарае, чтоб не светиться. Носорогов ногой столкнет белый мешок вниз, сверху полетят комья земли. Прощай, Ленка-Сапог.

А зачем мне ждать рассвета? Зачем играть по их сценарию. Сейчас я покончу с этим. Они придут утром, торжественные, как на молебен, а я, грязная, немытая, болтаюсь в петле с высунутым языком – дразню: «Не достали! Я ушла, смылась!»

Пусть на тот свет, но сама.

Да и поделом. Сколько на мне уже: Самойлов, Машка. Теперь Рустам. Кто следующий? Пока я жива, это не закончится. От меня одно зло. Пусть я умру, Господи!

Петля висела высоко, с земли мне не достать. Ведро! Я попила водички, зачерпнув ладошками, она оказалась чистой, очень холодной, колодезной. И выплеснула остальное. Поставила ведро под петлей. Влезла на него. Верёвка касалась моей макушки. Вот, суки, специально так высоко завязали. Смотри всю ночь на свою завтрашнюю смерть, готовься. Я вцепилась обеими руками в верёвку, потянула на себя, задрав подбородок и встав на цыпочки. Ведро качнулось и повалилось вбок. Я повисла, держась за верёвку – петля начала затягиваться. От страха я разжала ладони и рухнула, больно приложившись задницей о бок ведра.

Страх, боль… Угадайте, кто следующий в цепочке? Прояснение рассудка. Нижнее полушарие головного мозга сработало. Я передумала умирать. «Идиотка! – сказал рассудок. – Решила Друбич из «Десяти негритят» изображать? Та была идиоткой, не поинтересовалась, что за сволочь ей петельку приготовила, и ты такая же. А если б они тебе топор и плаху оставили, ты б себе голову оттяпала? Думай, дура безмозглая. Эти шуты гороховые тебе в руки дали что? Лестницу в небо они тебе дали. Вот и полезай!»

Я снова полезла на ведро. Просунула один рукав смертного савана в петлю, связала оба рукава покрепче, повисла – рубаха выдержала. Петля затянулась.

Вы на физре по канату лазали? Мы лазали.

Сидя на балке верхом, я неспешно распутывала узел, завязанный Носороговым. До рассвета далеко, успею, а верёвка мне пригодится. Про ценность верёвок я уже всё знаю. Курс выживальщика могу прочитать. По балке я доползла до крыши, пошла по брёвнышкам, выискивая в кровле слабое место.

Короче, я вылезла. Не ожидали?

Я сидела на ветхой крыше сарая. Надо мной висела огромная луна, рыжая и любопытная, как кошка. Она таращилась на меня кратерами глаз, кривила рот, то ли улыбалась, радуясь моему спасению, то ли усмехалась: «Ну-ну, Ленка, это ещё не финиш». Вокруг луны мухами роились звезды, тоже любопытничали. В лунном свете графика окружающего пейзажа была чёткой: зубчатая линия забора, неподвижные стебли бурьяна. Готическая чернота в серебряных ризах.

Я спустилась с той стороны, где окошко, забор и сорока. Пробралась через колючие будылья и, обойдя сарай, вышла на простор. Обернулась напоследок. Вот оно моё узилище. Рядом тёмной громадой старый дом – высокое крыльцо с навесом, мезонин с балкончиком, правда, дна у балкона нет. И яблони. Их стволы едва серебрятся. С некоторых пор я питаю к ним недоверие. Лучше уйти поскорей.

Усадебка была отгорожена от дороги лишь парой горизонтальных длинных жердей, прибитых к кривым столбикам. Я пролезла между ними и оказалась на грунтовке. По обеим сторонам пустота, ни заборов, ни домов. Типа, хуторок. Но собаки же лаяли? Значит, рядом должна быть деревня. Попылила: быстрей смыться из этого проклятущего места. Поворот и, пожалуйста, метрах в трёхстах, ну может, поболе, дома. Я угадала. Домов штук пять, окна не горят. Спят? Или нет никого: дачный поселок? Потом вижу, в одном окошке синеватый свет за занавеской: телик работает.

Я туда. Стучу в калитку. Без толку. Не слышат хозяева. Заборчик из тонких штакетин – перелезу. Собаки вроде нет, не гавкает.

Стукнула в окошко. Зашебаршилось внутри, тень проскользнула. Дверь скрипнула.

– Хто? – голос старческий, бесполый, не поймешь: баба или мужик говорит.

– Дед Пихто, – отвечаю, и в избу ввинчиваюсь, от меня не отвяжешься.

В прихожке или в сенях, мне, знаете ли, не до рассуждений, дедок – лампочка горит, теперь видно. Старый, ну не знаю, лет семьдесят пять, может и восемьдесят, опять же, мне не до… Тот возраст, когда уже мало что половую принадлежность выдаёт. Такой, самый обычный дедок: чуть ссутуленный, плешивый, плохо выбритый, ветошью пахнет, лицо морщенное, как печёное яблоко. Тьфу, провались, опять яблоки!

– Дед, – говорю, – у тебя телефон есть? Мне позвонить, срочно.

Тот хмыкнул и дулю мне в нос суёт. Ну, все ж учёные стали: насмотрелись про мошенников – дождись теперь от пенсионера помощи.

– Дедушка, меня Леной звать, – сбавляю обороты, – я не собираюсь у тебя телефон воровать, и деньги не сворую, и продавать тебе ничего не стану. Мне в полицию позвонить.

– Это зачем?

– Зачем? Тут у вас в деревне шпионское гнездо. Ты телевизор смотришь? Про терракты, что засланцы, натовские вскормыши, нам готовят, слыхал? Вот у вас там, на отшибе кто живет? – машу неопределённо рукой.

– Хто?

Я пока говорю, на деда надвигаюсь, мы с ним уже в комнату протанцевали, к телевизору поближе. А там, на экране, вечные новости, и как раз что-то взорвалось, уж не знаю, где: в Сирии, в Бейруте, на Украине…

– Вот! – в экран тычу. – Видите, что творят?!

– Што?

– Телефон давайте. Я на задании.

Дед из кармана портков телефон выцепил, мне подает:

– Звони-кось.

Набираю Байбаковский номер. Двух гудков не прошло, отвечает:

– Да!

Голос взвинченный.

– Глеб, это я, Лена, – и примолкла, сейчас, думаю, всех собак на меня спустит: ушла неизвестно куда и пропала, а он тут…

Ничуть не бывало. Спрашивает, вроде бы даже подуспоковшись:

– Ну и где ты?

Раз я звоню, значит жива, можно расслабиться. Нет уж, этой радости я тебе не доставлю.

– Меня похитил Носорогов. И с ним ещё какая-то профурсетка, мышь белая. На рассвете меня казнят через повешение.

На том конце хрюкнуло:

– И что, тебе дали право на последний звонок?

Он ещё шутки шутит. Вот тут я разозлилась. И заорала:

– Дурак ты, Байбаков! Мне Верка, Рустамова дочка, позвонила, у них там полный караул: отец в реанимации, его, между прочим, этот же гадёныш порезал, Мамлякат у него в больнице сидит, у мелкого температура, а девчонка одна дома. Я понеслась. А тут эти. По башке треснули и увезли куда-то…– торможу: «Правда, а куда? Я где?»

А Байбаков спокойно так говорит:

– Я знаю. С Веркой я разобрался. Там всё в порядке.

Отупело булькаю:

– Откуда ты узнал?

– Девочка на твой телефон звонила. Ты же не доехала.

Ох, я ж и дура! Кретинка! Конечно, Верка звонила и звонила, пока Глеб не пришёл домой и не снял трубку.

– Ты где находишься? – спрашивает Байбаков

– Дед, а мы где? Это что за место? – спрашиваю я.

– Дак, Жадилово.

– А до города далеко?

– Дак, кило̀метров восемьдесят. Ко мне дочушка-то по выходным ездиит. С городу.

– Жадилово! – радостно ору в трубку. – Восемьдесят километров! Приезжай. Я тут у… Вас как зовут? И номер дома какой?

– Игнат Поликарпыч меня зовут. Фефелов. А дом пятый.

– Слышал, Байбаков? Дом пять, Фефелов! Давай, жми. Они на рассвете обещали вернуться.

Час-полтора надо, чтоб добраться. Это если в машину прыгнуть. А если группу захвата собирать? Чёрных человечков? Это я не знаю. Да и дадут ли? Может бумаги всякие надо подавать. Есть у Байбакова нужные бумаги? Откуда я знаю.

***

– Игнат Поликарпыч, давайте чаю попьём, – заискивающе улыбаясь, говорю.

Только сейчас я осознала, что сутки ничего не ела – пару-тройку глотков воды из ведра, и все. Раньше не до того было, а теперь живот очнулся и заурчал: «Кор-р-рми!»

Игнат Поликарпыч, видимо, дотумкав, что попал в дела «сурьёзные», о каких и порассказать потом будет чего, как-то весь подобрался, выправился и бодро посеменил на кухонку. Завозился там, забренчал чем-то.

Я осталась в комнатных сумерках. Скудный свет от лампочки из прихожки, да сполохи от телика – вот и всё освещение. Из мрака мне навстречу шагнула девушка – отражение в высоком зеркале старого трюмо. Подхожу поближе: чумазое осунувшееся лицо, перепутанная соломка во все стороны над бледным лбом. Настоящее лицо. Не придуманное, не нарисованное. Мое. Заглядываю в глаза, как в окна.

– Привет, – говорю той, что живёт позади моих глаз. – Мы справились, да? Мы живы?

– А то ж, – отвечает она, – у нас есть дела поважнее, чем смерть: Африка, её будущий ребенок, Байбаков…

– А Байбаков тут при чем?

Пожимает виртуальными плечами:

– Сама знаешь.

– Чево там стала? – раздается из кухни. – Сюда подь. Сидай.

Я просочилась в узкий лаз между холодильником и столом, поёрзала на табуретке, привалясь спиной к белой холодной дверце. Дедок что-то помешивал на большой чугунной сковороде, водруженной на электроплитку, рядом косноязычно бормотал электрочайник.

– На-кось вот, – сковорода опустилась на выщербленную разделочную доску передо мной, – картохи с грибами поешь, чё ж чаем брюхо полоскать. А может, того, – дед пощёлкал по шее, – по стопарику? У меня самогон знатнеющий. Не сумлевайся. Сам делаю. Дочушка и в город берёт.

К сковороде, аппетитно пахнущейёгрибной жарехой, добавился хлеб, щедро отрезанный толстыми ломтями, пара соленых, чуть примятых огурцов, порезанная кольцами луковица. Набив рот, картошкой, я закивала: того, так того. Думаю, стопарик самогона мне не помешает. Исключительно для успокоения нервов. Хлопнула обшарпанная дверца стенного шкафчика – на стол выпрыгнула бутылка с этикеткой «Старейшина» и содержимым вполне коньячного цвета.

– Это чего у вас, Игнат Поликарпыч?

– Дак чего? Сказал же, самогон, – дед удивился моей недогадливости.

– А чего коричневый?

Он хитро прищурился:

–А-а-а! Это ж кедровка у меня. На кедраче настояно. Для здоровья жуть, как полезно.

Кедровка забулькала в мутненькие стопочки.

– Давай-кось, девонька, за здоровье.

– Ага, – говорю, – и за свободу.

Самогон был шершавый, как наждак, норовил застрять, но я всё же проглотила. Он обжёг мне горло, ухнул в живот, и там распух жарким шаром, наполняя меня теплом и уютом. Мне понравилось.

– По второй, что ли?

Я кивнула.

Как приехал Байбаков, я пропустила – уснула прямо за столом после второй стопки. Почувствовала, что кто-то трясет меня за плечо, и обнаружила, что сижу, уронив голову на руки. Разлепила веки: Глеб! Выскочила, свалив табуретку, из траншейки между холодильником и столом и на шею ему прыг. Не задумываясь. И только вдохнув его запах, знакомый, не даром же спали на расстоянии полуметра, охнула внутренне: «Что ж я?! Куда?» – отстранилась, глаза в пол:

– Извини. Само как-то…

Сели, рассказала ему что да как. Спрашиваю:

– Ты один?

В смысле, где группа захвата?

Кивает:

– Пока один. Через час-полтора подъедут.

Я успокоилась: приедут чёрные человечки, попрячутся по кустам. Явится Носорогов со своей пастушкой, наденут они судейские мантии и пойдут меня вешать. А тут спецназ как выскочит: «Ку-ку, ребятки!» – полетят клочки по закоулочкам. Очень меня такая перспектива вдохновляла.

Только зря я раньше времени обрадовалась. Оно, время, отмотало час, потом и полтора, а никто не приехал. Байбаков позвонил кому-то, и по лицу вижу, ответ его озадачил.

– Что? – спрашиваю.

– Машина на трассе заглохла.

– У спецназа? Такое бывает?

– Бывает, – говорит. – Пошли, покажешь дом. Я их там подожду.

Кого их, спецназ или Носорогова с подружкой, я не переспросила.

***

Ну мы и пошли. Чего там идти, метров триста, я уже говорила. Сверху потихоньку начинало просветляться. Луна как-то стушевалась, сдулась, укатилась мячом в дальний край неба. Чернота ночи размывалась, будто в чернила потихоньку добавляли воды и размешивали кисточкой. Вот и место моего заточения – пролезли между жердей во двор, подошли к сараю.

– Понятно, – Байбаков ёнял засов, здоровый деревянный брус, с сарайной двери, посветил внутрь фонариком, занес ногу через высокий порог.

– Осторожно! – я придержала его за куртку. – Не ввались. Там… э-э-э… навоз какой-то у двери.

– Ладно. Пошли посмотрим, что в доме, – он водрузил засов на место.

Мы двинулись к крыльцу, но подняться по нему не успели: из-за поворота дороги вынырнул белый луч света, заметался, подпрыгивая, в пустоте – сюда ехала машина. Чёрные человечки? Нет. Машина, обычная легковушка, быстро приближалась к дому.

– Байбаков, это они! Носорогов со своей мышью. Что делать?

Глеб дернул меня к себе:

– Сюда давай! – пригнувшись, мы порскнули в тень высокого крыльца.

Машина встала, чуть притушив свет, словно опустив глаза. Хлопнули дверцы. Хрумкнули ступени крыльца. Брякнуло, скрипнуло, стукнуло – открылась и закрылась дверь над нашими головами.

– Что-то они рано, – шепчу прямо в ухо Глеба, – не рассвело ж ещё. Могли бы и побольше мне времени оставить.

– Ш-ш-ш, – Байбаков, закрывает мне рот ладонью.

Мы жмемся в угол под стеной, укрытые густой тенью крыльца. Но что будет, когда они, мои тюремщики, спустятся во двор? Путь к сараю лежит как раз в нашу сторону, достаточно чуть оглянуться, и вот они, мы. В доме включается свет. Жёлтый скошенный четырёхугольник сетью падает нам на головы.

– Байбаков, сматываться надо.

Страх поднимается в животе. Нужно уменьшиться, сократиться, стать горошиной, закатиться в щель. Ладони потеют. Спина вжимается в жёсткое дерево стены. Если сейчас Носорогов выйдет, я заору и помчусь, не разбирая дороги. Во мне зреет паника. Захватывает управление сознанием, телом – заарканит и понесёт. Глеб тянет меня за угол дома, одними губами, почти без звука, проговаривает:

– Здесь побудь. Не выходи. Поняла?

Трясу головой: поняла, не выйду, побуду. Я врасту здесь в землю, стану деревом, стеной дома, неподвижной и слепой. Я не вижу ничего. И меня никто не увидит, не узнает. Меня нет. Глеб встаёт передо мной, вытаскивает откуда-то из-под мышки пистолет, беззвучно переводит предохранитель в боевое положение. Паника отпускает. Байбаков надёжен, как скала, за его спиной я в крепости. Убеждаю себя: я в безопасности. Он справится. Что ему какой-то Носорогов. Тьфу! А там, глядишь, и группа захвата подтянется.

Шаги по крыльцу. Тяжелые, мужские. Носорогов. Один? Один. Подходит к машине, гасит фары. Идёт к сараю. Звук шагов скрадывает трава. Мантия колышется, перетекает вокруг его тела. Он словно плывет чёрным облаком сквозь падающий из окна свет. Материален ли он? Может, всё, что я вижу, лишь сон моего больного разума? Может, меня, и правда, нет здесь? И я по-прежнему в дурке? На миг такая перспектива показалась привлекательной – психушка, теплое одеяло, пыльные деревья в расчерченном на квадраты окне. Покой. Безопасность.

Носорогов снял засов, шагнул в сарай – оттуда раздался озлобленный мат – и этот пес, потерявший свою дичь, выскочил наружу.

– Стоять! – Байбаков шагнул в световой четырёхугольник.

Носорогов быстро сунул руку за спину и тут же выставил перед собой вилы, увесистый дрын с тремя хищными чуть загнутыми когтями. Где и взял? Когда мы подходили к сараю, я никакого огородного инвентаря не видела. Мужчины замерли – Глеб с пистолетом в вытянутой руке, Носорогов с выставленными вперёд вилами. На миг мне показалось, что я смотрю на них сверху, будто это экран игры в «Героев». Чей ход? Мой несостоявшийся палач ухмыльнулся, его взгляд скользнул за плечо Байбакова.

Что он там увидел?

Я высунула нос из-за угла. Совсем чуть-чуть. Нос и один глаз.

На крыльце была Носороговская мышь. С ружьём. Ружьё, если его продолжить, упиралось в спину Глеба. Все трое стояли на одной линии. Оружие: ружьё, пистолет, вилы, тоже составляли одну линию.

Если я сейчас заору: «Сзади!» – Байбаков обернётся и, возможно, выстрелит в девчонку. Тогда вилы ударят ему в спину. Носорогов убьёт его. А потом меня.

Если я промолчу, отползу в тень, сожмусь в комок, мышь пристрелит Байбакова. Но я останусь жива. Дождусь группы захвата. И мой кошмар закончится. Зато начнется новый. Кровь Глеба навсегда останется на мне, не отмыться. Как я буду смотреть в глаза Рустаму, Верке, Африке, Машкиному еще не родившемуся мелкому, которому я уже набилась в тётки? Это не мышь, не Носорогов убьет Байбакова. Это я его убью. Как кукольника. Убью вполне осознанно.

Сколько уже на мне? Кукольник, недострелянная Машка, недорезанный Рустам. Теперь Байбаков.

Нет уж, хватит!

Выскакиваю из тени и прыгаю на спину Байбакова. От неожиданности он начинает валиться вперёд. Над головой гремит выстрел.

Последнее, что я слышу – далёкий собачий перелай, в который тоненькой ниточкой вплетается еле слышная полицейская сирена.

Content

Ю_ШУТОВА
Все мои лица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11