Рожнев Борис Степанович

Ночная застава

Борис Рожнев

Ночная застава

Рассказы о пограничниках

В публикуемых очерках идет перекличка отцов и детей. Тех, кто пал смертью храбрых, защищая Страну Советов от банд басмачей, налетавших из-за кордона, и наших современников, молодых воинов 60-х годов, также твердо стоящих на страже Родины.

Враг коварен и хитер, но ночная застава не спит. Звучит команда: «Застава, в ружье!» — и поисковая группа скрывается в ночной тьме. Враг не прошел и на этот раз. Он не пройдет и в следующий раз, потому что стоят на его пути славные советские пограничники.

Враг не прошел

Горы с надвинутыми набекрень белоснежными шапками обступили заставу, расположившуюся на крутом повороте бурной реки. Пожалуй, одни горы остались свидетелями разыгравшейся здесь в тридцатых годах трагедии. Но горы молчат. Молчат и герои, которые похоронены в братской могиле у заставы. На обелиске вычеканены слова: «В боях за Советскую Родину при охране и обороне государственной границы СССР пали смертью храбрых начальник заставы Афанасьев, комсорг части Колмаков, красноармеец Удовиченко и переводчик Абдуллаев. Март. 1931 год».

Сегодня на границе служит молодое поколение, которое о подвигах отцов и старших братьев знает из истории. Но в памяти их живы герои, зовущие к бдительности, стойкости и мужеству.

Дежурный, приняв сигнал тревоги, скомандовал:

— Застава, в ружье!

Прошли считанные минуты, и группа пограничников под командой начальника заставы Афанасьева скрылась в ночной тьме.

Стрельба на границе все усиливалась, слышались гулкие разрывы гранат. «Неужели опоздали», — с тревогой подумал начальник заставы. Он представил картину неравного боя с бандой Мулло Хасанова. Этот хитрый и коварный бандит уже несколько месяцев бесчинствует в районе границы. Хорошо зная горные тропы, его банда появлялась то в одном, то в другом месте, жестоко расправлялась с местными жителями, грабила кишлаки и уходила за кордон. Бай Мулло Хасанов, изгнанный дехканами, зло мстил за свои обиды.

Афанасьев не сомневался, что Хасанов ведет своих бандитов с очередного разбоя, стараясь ущельем прорваться к границе. Ущелье подходило вплотную к границе. Это был самый удобный путь для басмачей.

На ходу соскочив с коня, Афанасьев склонился над землей, подсветил ее фонарем. «Нет, не прошли», — облегченно вздохнул он и вытер вспотевший лоб.

Занимался рассвет.

Пограничники залегли за валунами. Лошадей укрыли за скалами.

Вдруг послышался цокот копыт, и через несколько секунд появился всадник. Афанасьев сразу узнал переводчика Абдуллаева, ушедшего с заставы вместе с нарядом, который сейчас вел бой с бандой Хасанова.

Начальник заставы привстал из-за укрытия.

— Абдуллаев, сюда! Что там?

— Идет бой. Бьем басмачей... Меня старший наряда послал к вам. Сказал: «Доложи начальнику, что будем держаться до последнего патрона».

— Сколько басмачей?

— Около трехсот...

Афанасьев повел глазами по застывшей в ожидании цепи. Ближе к нему лежал комсорг отряда Колмаков. Прибыл он на заставу два дня назад. Провел собрание, вручил комсомольские билеты, сходил в наряд на границу. Сегодня собирался уехать. И вот тревога...

Дальше лежали неразлучные друзья пулеметчик Романенко и второй номер расчета Удовиченко.

Афанасьев вспомнил нечаянно подслушанный разговор друзей.

«Такой малый, а яку силу мае!» — ласково говорил Удовиченко, трогая пулемет за гашетку.

«Это что! — отвечал Романенко. — Ты бы посмотрел, какой он грозный в бою. Дай срок, увидишь.»

«Да, — подумал Афанасьев, — срок этот, кажется, наступил.»

Афанасьев крепко сжал винтовку и стал напряженно вслушиваться в тревожную тишину.

Неподалеку журчал сбегавший по камням ручей. Где-то он встретится с другим, потом — с третьим... Они объединятся и прибавят силы неукротимому Пянджу.

Наконец из-за поворота показались всадники в полосатых халатах и в чалмах — басмачи. Они настороженно оглядывались по сторонам, перебрасываясь короткими фразами. Головная группа приблизилась к месту, где укрывались пограничники, Афанасьев взмахнул рукой и скомандовал:

— Огонь!

Утреннюю тишину разорвал винтовочный залп. Застрочил пулемет. Гулкое эхо повторило выстрелы и унесло их далеко в горы. Несколько всадников упало с лошадей. Остальные, словно по команде, повернули коней и, бешено нахлестывая их, скрылись в ущелье.

Но вот банда с гиканьем и криками снова стала приближаться. Афанасьев прицелился и выстрелил в бородатого басмача. Тот вскинул руки и рухнул на землю.

Заглушая винтовочные выстрелы, беспрерывно строчил пулемет. Оставляя раненых и убитых, басмачи снова отступили.

Афанасьев с тревогой огляделся: в неестественной позе лежал Колмаков, склонился над Удовиченко его друг Романенко.

Но вот снова показались всадники. Один из них, державший в руках белый кусок материи, выкрикивал русские слова:

— Эй, красный шайтан, сдавайся!.. Много шара-бара получите. Жить будете... Не сдадитесь, всех резать будем...

— Видишь, чего захотел, — усмехнувшись, произнес Романенко и, прицелившись, дал очередь по кричавшему басмачу.

Тот выронил из рук ткань и упал. Остальные с криком ускакали.

И тут же на пограничников двинулась ревущая лавина. Басмачи шли напролом, зная, что с тыла к ним приближается другая группа пограничников. Ранены красноармейцы Скрябов, Волкозуб, Дидоренко.

В ущелье слышались непрерывный грохот выстрелов, стоны раненых басмачей и ржание лошадей.

Но вот пулемет смолк. Афанасьев взглянул на Романенко, схватившегося руками за грудь, и быстро пополз к пулемету.

— Что, Романенко? Ранен? Тяжело? Стрелять можешь?

— Ничего... Я сейчас... — потянулся тот к гашетке пулемета, но застонал и уронил голову на землю.

Афанасьев осторожно отодвинул раненого от пулемета и схватился за рукоятки.

— Вот вам, гады... За всех!

Лавина схлынула, чтобы тут же снова ринуться на неприступные позиции, защищаемые горсткой храбрецов. Но и горстки уже не было. Оставался один Афанасьев. Он потянулся к ящику с лентами и с досадой отшвырнул его: ящик был пуст.

Басмачи приближались. Вот они уже совсем рядом. Афанасьев пошел навстречу наседающим басмачам. Швырнув гранату почти себе под ноги, Афанасьев медленно, словно нехотя, стал клониться к земле и сквозь тяжелую дрему услышал победное, долгожданное — «У-р-а-а-а!».

Солнце светило по-весеннему тепло и ярко. Но уже не согревало тех, кто лежал неподвижно на холодных камнях, смоченных их кровью.

Каждую весну к обелиску, который стоит у заставы, приходят жители местных селений. Они спускаются сюда с гор, чтобы возложить первые весенние цветы на могилу павших героев.

Свято хранят и преумножают боевые традиции заставы молодые воины-пограничники. Как и их отцы, бдительно охраняют государственную границу, днем и ночью стерегут покой любимой матери-Родины.

Подарок

Василию Федотовичу Руденко уже давно на пенсию пора, но выглядит он еще вполне крепким и здоровым, работает электриком в колхозе. Его рабочий день обычно начинается с обхода ферм, мастерских. В одном месте заменит выключатель, в другом — патрон, в третьем — проверит исправность электропроводки. Колхоз растет, все больше появляется новой техники и работы электрику всегда хватает.

Поужинав, Василий Федотович обычно усаживается у окна с газетой. Так было и в этот день. Но только он развернул газету, как у калитки показался почтальон. Покопавшись в сумке, почтальон достал конверт с треугольным штампом — «солдатское».

— Смотрю я, Федотыч, — сказал почтальон, — на письмо и думаю: от кого бы оно могло быть? У тебя, вроде бы, никого в армии нет...

Василий Федотович разволновался: уж не из фронтовиков ли кто вспомнил? Бравые были ребята-разведчики! Но посмотрев на обратный адрес, понял: письмо с границы.

— Садись! Что же стоишь? — спохватился он.

Надел очки, распечатал конверт и принялся читать письмо.

«Уважаемый Василий Федотович, — читал он вслух, — здравствуйте! Примите привет и наилучшие пожелания вашему здоровью от пограничников заставы, где тридцать лет назад вы служили.»

Василий Федотович внимательно прочитал письмо раз, другой, а потом, не утерпев, и в третий раз. Родным и близким стало это письмо.

— Мать, — обратился он к жене, — накрой-ка на стол. Посидим немножко, вспомним старое...

— Так вот слушай... — обратился он к почтальону. — Привелось мне служить на южной границе еще в предвоенные годы.

Василий Федотович поднялся, достал с полки семейный альбом, где-то на середине раскрыл его.

— Вот, смотри!

Перед ними была пожелтевшая фотография. На ней — четыре красноармейца у раскидистого куста.

— Это вот — комсорг заставы Иван Андреев, рядом — повар Алексей Прилипко. Погиб он на фронте. А это — командир отделения Ахмет Хазиев. Ну и я. Службу мы несли исправно. Учились тоже. В ту пору были на заставе бойцы и с четырьмя классами. Это теперь, куда ни глянь, — среднее, а то и высшее образование. Да и оружие сейчас ни в какое сравнение не идет. Помнится такой случай. Нам, красноармейцам, только что прибывшим на границу, хотели показать стрельбу трассирующими пулями. Вывел нас начальник заставы на стрельбище, хватился, а пуль-то и нет. Что делать? Такая нас обида взяла, что передать нельзя. Начальник заставы тоже волнуется. Смотрим, послал кого-то на соседнюю заставу за трассирующими пулями, потом, мол, вернем долг...

Допоздна просидели Василий Федотович и почтальон, вспоминая свою молодость, годы войны...

На следующий день Руденко написал ответ, рассказал о своей службе. Его память сохранила многие подробности из жизни заставы. Не забыл он сообщить и о том, как озеленяли заставу, ухаживали за саженцами. На фоне этих кустов и сфотографировались воины на память. В конверт Василий Федотович вложил фотографию...

Через две недели в дом к Василию Федотовичу опять явился почтальон.

— Федотыч, теперь тебе посылка...

Руденко осторожно вскрыл фанерный ящичек — в нем лежала зеленая фуражка. Он бережно вытащил ее и подошел к зеркалу, примерил и долго любовался необычным подарком.

И вот на заставе читают письмо Василия Федотовича: «...Ваш подарок для меня был настоящим праздником. В гости пришли колхозники. Вспоминали границу, фронт и, конечно, вас, мои молодые друзья. Желаю вам успехов в вашей почетной службе. Всегда ваш В. Ф. Руденко, бывший пограничник».

Фотоальбом «История заставы» пополнился еще одним снимком, на котором Василий Федотович сфотографирован в фуражке пограничника.

О чем шумит река

— Вот и граница! — сказал начальник заставы. — Край земли советской.

Мы стоим на каменистом берегу маленькой речушки, по которой проходит государственный рубеж. И несмотря на ее скромные габариты, тебя охватывает тревожно-торжественное чувство близости границы. Река разделяет не только два противоположных берега...

Мне показали добротный, высокий дом, единственный в селении, который принадлежит баю. Посевы, отары овец, косяки коней — все принадлежит одному человеку. Для пограничников, которые ныне несут службу, начиная от начальника заставы и кончая самым молодым воином, эта жизнь была знакома раньше разве только по книжкам да кинофильмам. А вот теперь здесь, на границе, они, что называется, с глазу на глаз познакомились со всем, что для нас уже является далеким прошлым. Поэтому не удивительно, что, когда мы беседовали с пограничниками, один из них — ефрейтор Володя Майсюк, человек жизнерадостный и общительный, — прямо сказал:

— Граница — это хорошая школа жизни для молодежи. Мне вот часто приходится бывать в наряде по охране границы и видеть, что делается на той стороне. Трудно живут люди. Бедно живут. Очень бедно... Стоял я однажды на вышке и знаете о чем думал? Вот взять бы кого-нибудь из них и повозить по нашим селам и городам, показать бы, как у нас живут люди, а потом привезти обратно. Наверно, посчитал бы, что все это был хороший сон.

О многом еще подумалось мне на берегу этой маленькой пограничной речушки.

А речушка оказалась не такой уж спокойной и безобидной. Об этом мне рассказал начальник заставы, здесь же на берегу, когда мы осматривали дамбу, возведенную руками пограничников.

Ливень прошел где-то стороной, в горах. Оттуда доносились раскаты грома, а над зубчатой стеной гор, в небе, ломались острые мечи молний.

Пограничники, зная повадки своенравной реки, спешили перекрыть камнями низинку, чтобы отвести большую воду, которая вот-вот нагрянет с гор по ущельям на контрольно-следовую полосу и колхозные поля. На грузовой машине беспрерывно подвозили камни. Дамба заметно росла.

А вода все-таки вышла из берегов и устремилась в старую промоину. Четыре пограничника и офицер оказались на небольшом островке, отрезанном от суши. Положение становилось все опаснее.

К месту происшествия прибыло подкрепление с заставы и колхозники. Вода все прибывала. С каждой минутой она могла затопить островок, на котором были люди.

Бригадир Султанов кинулся к своему мотоциклу.

— Я сейчас, подождите.

Вскоре он вернулся с длинной веревкой в руке. Веревку привязали к столбу и бросили на островок. Там ее ловко поймал рядовой Молдованов, крепкий, широкоплечий парень.

— Разрешите, товарищ капитан, попробовать?

Он привязал одного пограничника за пояс, сам взялся за веревку, и они вместе вошли в воду. Их сразу же подхватило стремительное течение и тотчас прибило к месту, где их ожидали добрые руки друзей...

Но Молдованов снова шагнул в воду. Еще трижды добирался он до островка, вызволяя товарищей.

На заставе никто не спал. Ждали возвращения. И пограничники вернулись: мокрые, усталые, вымазанные в глине, но какой радостью светились их лица. Ведь они победили стихию.

На дальнем посту

Это произошло высоко в горах. Здесь даже летом в глубоких ущельях лежит снег. Наряды, выходившие ночью на границу, надевали ватные куртки. Трудно представить, что внизу, у подножия гор, стоит сорокаградусная жара.

Далеко от заставы, в горах, расположен пост. Периодически сюда прибывает новая смена. Жизнь на посту, как и на заставе, идет своим чередом: пограничники несут службу, отдыхают и учатся.

Сегодня дежурит Рузы Сабиров. Перед рассветом, когда подошло время поднимать очередной наряд в дозор, Рузы вскипятил чай, положил на стол сахар, масло, хлеб и подошел к спящим.

— Товарищ сержант, — затормошил он Мацепуру, — пора подниматься на службу.

Анатолий резким движением поднес руку с часами к глазам: пора!

— Рыбалкин, Задирин, подъем! — толкнул он соседей.

И пока Рузы хлопотал с завтраком, все трое усердно плескались в ледяной воде под умывальником, потом оделись.

— А ну-ка, Рузы, налей горяченького! — сказал сержант.

Рузы разливает чай по кружкам. Над столом плывет легкий аромат. Никто на посту не может так заваривать чай, как Рузы.

После завтрака все трое берут оружие, выходят из помещения.

Красноватый диск луны навис над вершиной. Кажется, что это огромное чудовище открыло пасть и хочет проглотить луну.

При свете луны сержант легко отыскал тропинку, которая вела к пограничной линии. Она то круто взбегала на сопки, то резко спускалась в лощины.

Пограничники двигаются молча. Со временем это становится привычкой. Ведь за долгие месяцы, проведенные на границе наедине с природой, каждый солдат вырабатывает в себе такое необходимое пограничнику качество, как бесшумное движение. И это вполне естественно. Ночью на границе неосторожным движением можно выдать себя.

Впереди идет сержант Мацепура. Не впервые ему приходится выходить во главе наряда. И каждый раз он тщательно инструктирует состав наряда, проверяет знание обязанностей, и только после этого пограничники покидают пост.

За сержантом на некотором расстоянии идет Иван Рыбалкин. Его высокая плотная фигура легко угадывается в предрассветных сумерках.

Из ущелья тянет свежестью, пахнет весенними травами. Кажется, ничто не сможет омрачить тишину этого раннего утра.

Чем дальше уходят от поста пограничники, тем ярче и ярче загорается восток. И вот уже из-за сопок появилось солнце.

Сержант остановился и, подождав, пока подошли Рыбалкин и Задирин, сказал:

— Давай-ка, Рыбалкин, взбирайся наверх. Мы с Задириным будем двигаться по ущелью. Если кого обнаружишь, дай сигнал. Ясно?

— Так точно, — отозвался тот.

— Тогда, вперед!

И они двинулись каждый по своему маршруту.

Сержант Мацепура по опыту службы знал, что самая строгая предосторожность в наряде никогда не мешает. Однажды вот так же утром шли они с ефрейтором Ивановым и рядовым Рыбалкиным к границе, как вдруг обнаружили двух неизвестных. Не успели те опомниться, как оказались в руках у пограничников.

А в другой раз часовой у поста ефрейтор Талалуев неожиданно увидел, как мелькнул и погас в ночи огонек. «Уж не померещилось ли?» — подумал пограничник. О своих сомнениях он доложил сержанту.

Не теряя времени, Мацепура, Талалуев и Скворик побежали к тому месту, где был замечен огонек.

В темноте Мацепура разглядел человека.

— Стой, ни с места! — крикнул он, лучом фонарика ослепляя неизвестного. А уже в следующую секунду пальцы нарушителя разжались, и Анатолий на лету подхватил выпавший пистолет.

— Не надо, дяденька, баловаться такой игрушкой, — только и сказал он тогда.

Поэтому-то сержант и выслал Рыбалкина на гребень высотки: на границе все должно быть предусмотрено, ошибок здесь допускать нельзя.

Не прошли они и сотни метров, как услышали условный сигнал Рыбалкина. Сержант ящерицей пополз наверх.

— Товарищ сержант, — услышал он шепот, — по эту сторону гребня обнаружен один неизвестный. Меня, кажется, не заметил...

— Хорошо, — отозвался Мацепура. — Действовать будем так...

Солнце уже высоко висело над горами, когда пограничники приконвоировали задержанных нарушителей границы на пост.

Пока сержант обстоятельно докладывал по телефону начальнику заставы о случившемся, Сабиров успел заварить ароматный чай.

Иду на преследование

Ефрейтор Солдатов позвонил на заставу:

— Все в порядке. Возвращаемся к девятому километру.

— Добро, — ответил дежурный. — Машина за вами выйдет.

Пограничники постояли немного, прислушиваясь к ночным звукам. Не уловив ничего подозрительного, двинулись по тропе. Впереди старший наряда ефрейтор Солдатов, метров на тридцать сзади — рядовой Емельянов.

Справа тянулась ровная лента контрольно-следовой полосы. Ефрейтор включил фонарь и тщательно, метр за метром, стал осматривать ровные бороздки. Иногда в луч фонаря попадали следы шакала или лисицы, волка или дикобраза. За два с лишним года службы на границе Солдатов научился различать их безошибочно. Поэтому он долго не задерживался около следов, а шел вперед, наблюдая за большим желтым глазом фонаря, бегущим по полосе.

С момента выхода пограничников в наряд прошло уже пять часов, но усталости они не чувствовали. Наоборот, свежий ветерок декабрьской ночи бодрил и отгонял сон.

Виктор Солдатов еще не привык к этой теплой бесснежной зиме. Как она не похожа на зиму в его родном селе Красная Новь. Только неделю назад он вернулся из краткосрочного отпуска. Вот там зима: настоящая — со снегом, метелями и морозами.

Десять суток — срок небольшой. Но Виктор за это время побывал на металлургическом заводе имени В. И. Ленина в Куйбышеве, где он работал литейщиком до призыва в армию. Специальность, что называется, настоящая, рабочая. И любил он ее по-рабочему. После службы мечтал вновь вернуться на завод.

Товарищи встретили его тепло. Расспрашивали о границе, о службе, о друзьях. Многие, особенно молодежь, не без зависти и гордости рассматривали награды на его груди.

— После службы снова сюда, на завод? — спрашивали друзья.

— Конечно, куда же еще! — ответил он, не задумываясь.

«Конечно, на завод», — подтвердил он, продолжая вышагивать по тропе.

На востоке уже занимался новый день. Все отчетливее вырисовывались на горизонте крутолобые сопки, слабел луч фонаря. И вдруг... «Что такое? След?» На полосе — четкие отпечатки. Виктор остановился, внимательно изучил следы, условным сигналом подозвал к себе напарника.

— Доложи на заставу, — сказал он. — Обнаружен след, идущий в наш тыл. Давность... — Он прикинул, что с момента, когда они были здесь в последний раз, прошло не более двух часов. — Докладывай: два часа. Я иду на преследование.

И они побежали в разные стороны...

В числе других бойцов, изъявивших желание учиться в школе инструкторов служебных собак, был зачислен и Валерий Бутылкин.

Всем новичкам хотелось немедленно приступить к практическим занятиям с собаками. В свободное время они бегали в питомник и приглядывали себе будущих четвероногих друзей.

Ходил в питомник и Валерий, но выбор его не остановился ни на одной из собак. Поэтому, когда его спросили, какую собаку он желает взять для обучения, он ответил:

— Любую, какую посчитаете нужной.

Ему выделили собаку по кличке Ральф.

Вместе с вожатым он взял бачок с пищей и пошел в питомник. Вожатый доро́гой наставлял:

— Основное — не бойся. Смело заходи в вольер, поставь бачок и выходи.

Около одного из вольеров остановились. На них внимательно поглядывала темно-серая овчарка.

Валерий открыл дверцу, шагнул вперед, поставил бачок и вышел. Он так быстро это проделал, что собака не успела даже среагировать. Когда дверца захлопнулась, Ральф бросился к сетке. Валерий сразу понял, какому подвергал себя риску.

Он стоял у вольера и, как можно ласковее, приговаривал:

— Ешь, Ральф, ешь!

Овчарка продолжала рычать. И только когда подошел вожатый, нагнулась над бачком.

Валерий подбадривал:

— Хорошо, хорошо, Ральф, питайся, набирайся сил.

Так состоялось первое знакомство.

Во второй раз Ральф уже был начеку. Как только Валерий приблизился, он бросился на стенку и зарычал. Валерий огляделся, поднял с земли камешек и стал водить рукой вправо и влево. Собака перестала рычать и с любопытством наблюдала за рукой Валерия. И вдруг камень полетел в глубь вольера. Ральф бросился за ним. Этого времени Валерию было достаточно, чтобы войти в вольер, поставить пищу и выйти. Ральф вернулся, покрутился вокруг бачка и, подбадриваемый Валерием, принялся за еду.

На следующий день вожатый надел Ральфу намордник, и они отправились на прогулку. Первое время Ральф не хотел идти рядом, тянул поводок в сторону, но потом остановился, обнюхал своего нового хозяина и, поднявшись, положил лапы ему на грудь.

По телу пробежали мурашки. Но овчарка опустилась на землю и спокойно пошла рядом.

По характеру Ральф был сильно возбудимым, подвижным и невыдержанным. И когда началась учеба, Валерий обращал особое внимание на эти качества. Тренировки стали ежедневными. Общая дрессировка, движение по следу, обыск местности.

Много километров было пройдено вместе по учебным следам, много трудностей осталось позади, и теперь Ральф считался розыскной собакой. Валерий Бутылкин, получив звание «младший сержант», был назначен инструктором службы собак.

...На заставу он прибыл месяц назад. До этого ему не приходилось участвовать в поиске, и когда раздалась команда дежурного: «Застава, в ружье!» — младший сержант Бутылкин чуть было не растерялся. Но тут же взял себя в руки. Через несколько минут он находился вместе с собакой в машине, где уже сидела поднятая по тревоге группа.

У места, где был обнаружен след, их встретил ефрейтор Солдатов. Он подробно доложил начальнику заставы старшему лейтенанту Максименко о случившемся.

— Собаку на след! — распорядился тот.

— Есть! — ответил младший сержант Бутылкин.

Собака взяла след и потянула инструктора к проволочному забору. Время шло...

В момент, когда застава была поднята по тревоге, стрелки часов показывали пять минут восьмого. В соседнем совхозе почти никто не спал. Чабаны уже угнали на выпас отары овец, остальные собирались на работу.

Давняя дружба связывает местных жителей с пограничниками. Нет в совхозе ни одного взрослого мужчины, который бы не состоял членом добровольной народной дружины.

...Случилось это в душную летнюю ночь. В дом постучал незнакомый человек. Он был оборванный и грязный. Лицо обросло щетиной. Пришелец просил воды. Хозяина в доме не оказалось — он был с отарой на выпасе. Женщина не растерялась, увидев незнакомца. Она схватила со стены ружье мужа.

— Руки вверх!

И так держала его под оружием до тех пор, пока сынишка не привел с заставы пограничников.

...В утренний час в совхозе появились пограничники Балакин и Иванов. Их встретил дружинник Алты Рандурдыев.

— Алты, на заставе тревога. Начальник за помощью послал.

— Сейчас, сейчас... — Алты засуетился, побежал в один двор, в другой. Через несколько минут на границу выехала группа дружинников...

Младший сержант Бутылкин пустил собаку на свободный поиск.

— Ральф, след! — повторял он.

Инструктор едва поспевал за собакой. Сзади бежал лейтенант Минько, ефрейтор Солдатов и рядовой Николай Ткаченко с радиостанцией. Он поддерживал бесперебойную связь с заставой.

Бежать становилось все труднее и труднее. Пот заливал глаза, мешал смотреть. Бутылкин сбросил куртку и шапку.

Валерий поднялся на холм, глотнул воздух и снова устремился вперед.

До ущелья они добежали за несколько минут и сразу же увидели того, за кем шли неотступно по следу.

В утреннее небо взвилась ракета. Поиск был окончен. Наступал новый осенний день.

Они охраняют границу

— Вот здесь все и произошло, — сказал Василий Румянцев, показав на высокие сухие кусты и тропу, которая подходила вплотную к КСП[1].

Мы оглядываемся по сторонам: желтые от высохшей травы сопки, полевая дорога, слева камыш и деревья вдоль горного ручья.

Когда мы подходили к ручью, в небо, шумя крыльями, взлетела стая чирков.

Они низко пронеслись над нами и скрылись за сопкой. Но через минуту, описав круг, снова появились с противоположной стороны. Так продолжалось до тех пор, пока пернатые потеряли всякую надежду на отдых и улетели куда-то совсем.

Мой попутчик долго провожал их взглядом и с сожалением сказал:

— Эх, досада! Такой бы ужин был... — И это прозвучало так мирно, что не верилось, что вот здесь, в нескольких шагах от нас, проходит государственная граница и что всего несколько дней назад здесь задержали нарушителя.

Я стоял, смотрел вслед улетевшим чиркам и думал о рассказе Василия Румянцева, стараясь запомнить его каждое слово, чтобы донести до читателя события, которые произошли здесь, в сопках, в один из осенних погожих дней.

Чувство границы у пограничника возникает с самого первого часа пребывания на заставе и уже не покидает его все дни службы.

Так было и с Василием Румянцевым. Ежедневные выходы на охрану границы научили его быть наблюдательным. Он запоминал все названия сопок и ущелий, тропок и ручьев. Научился распознавать ночные звуки, различать следы животных. И каждый раз возникал вопрос: «Почему этот камень вчера лежал вон там, а сегодня здесь? Или... почему, например, когда он однажды нес службу у шлагбаума, один из пассажиров вел себя беспокойно?» Когда стали проверять у него документы, оказалось все очень просто: «Забыл, понимаете, прихватить с собой паспорт. Торопился».

— Забыл? Тогда прошу сойти с машины, — сказано спокойно, корректно и требовательно.

Пассажир возмущался, грозился, но... подчинился требованию пограничников. Таков закон границы. Сделок с совестью здесь не бывает. Отступлений — тоже.

Внешне Василий выделяется своим богатырским ростом и мужественным открытым лицом. До армии он работал на деревообрабатывающем комбинате столяром. На границе легко втянулся в службу.

Три беспокойных года провел он на заставе. Всякое бывало за это время. Только вот не пришлось ему до этого ни разу участвовать в задержании нарушителя.

Всего несколько дней осталось ему провести на границе, а потом: прощай, застава, прощайте, боевые друзья!

Сегодня они с Николаем Евдокимовым идут на пост наблюдения. Получив приказ, они вышли за ворота заставы и остановились.

— Наблюдай влево, назад и за воздухом. Я буду смотреть вперед и в сторону границы, — поставил задачу Василий.

Дорога петляла между сопками, потом повернула на вспаханное колхозное поле. Впереди показалась небольшая рощица, разрезанная горным ручьем. Василий знал, что в таких местах нужно быть особенно внимательным.

Скрывшись в густом кустарнике, он осматривал сопки, лощины и тропы.

И вдруг... Что это? Впереди, метрах в двухстах, мелькнула чья-то тень. «Человек или зверь?» — он точно определить не мог и все внимание сосредоточил на этом месте. Вот фигура снова появилась и скрылась за кустарником. Сомнений теперь не было: впереди шел человек. Василий обернулся к напарнику. Тот тоже увидел неизвестного и не спускал с него глаз.

В приказе, который отдавал ему начальник заставы, не было упомянуто о том, что кто-то должен быть за инженерными сооружениями. «А если в приказе ничего об этом не говорилось, то этот человек...» Василий решил действовать.

Он дал команду напарнику и, прикрываясь высокими кустами, побежал вперед, не выпуская из поля зрения неизвестного, вновь тенью мелькнувшего в кустах.

Последние двести метров были преодолены в считанные секунды. Неизвестный, видимо, почуяв погоню, затаился.

Для предосторожности Румянцев остановился за укрытием и, направив оружие, потребовал:

— Стой, руки вверх!

Из-за куста появился среднего роста мужчина с поднятыми руками. Он был одет в серый пиджак, черные помятые брюки, на голове — берет.

Когда с обыском задержанного покончили, Василий, связавшись с заставой, доложил:

— Пограничный наряд в составе рядовых Румянцева и Евдокимова, неся службу по охране государственной границы, в районе ручья задержал нарушителя.

— Ждите тревожную группу, — последовал приказ.

Пограничный наряд, сдав нарушителя, продолжал выполнять боевой приказ по охране государственной границы СССР.

Первогодки

Всем хорошо запомнился день, когда сержант сказал:

— Будем учиться ходить в строю...

У многих это вызвало улыбку. Но потом, действительно, оказалось, что научиться правильно ходить в строю не так-то просто.

Молодые пограничники не только учились ходить строевым шагом, но и неслышно ступать по земле.

В короткие свободные часы и минуты воины, затаив дыхание, слушают бесчисленные истории из жизни на границе.

— ...Или вот еще был такой случай... — И молодые солдаты плотнее подсаживаются к рассказчику, втайне завидуя ему.

И хотя служба воинов на границе исчисляется еще только неделями, они успели ощутить неповторимость того чувства, которое испытываешь, впервые ступив на дозорную тропу.

Марш-броски, первые боевые стрельбы и первые неудачи — все уже позади.

Теперь молодые солдаты с интересом осматривались по сторонам.

Кирпичные домики, спортгородок и просторный чистый двор — все это оставляло хорошее впечатление у молодых воинов. За забором были голые, выгоревшие от нещадного солнца, сопки. Они казались безжизненными. Внимание всех привлекла вышка, стоящая на одной из сопок. Хотелось сразу же пойти и посмотреть, но воинов предупредили, что очередь дойдет и до нее. А пока всех пригласили в помещение, определили каждому койку, рассказали о назначении каждой комнаты.

После первого знакомства состоялся митинг, на котором выступили старожилы-пограничники, задержавшие не одного нарушителя границы. У многих воинов на груди поблескивали знаки солдатской доблести, медали.

Вновь прибывшим хотелось скорее попасть в наряд, на границу.

И вот долгожданный день наступил. На боевом расчете новички услышали и свои фамилии. К первому выходу на границу готовились тщательно. То и дело спрашивали у дежурного:

— Всё ли мы взяли?

В душе Анатолий Соснин, как и всякий молодой пограничник, мечтал сразу же встретить нарушителя и задержать его.

Было темно. Анатолий едва угадывал силуэт своего напарника, уверенно шагавшего по невидимой тропе. Каждый камень представлялся притаившимся человеком. Казалось, в каждой лощине спрятался нарушитель и старший наряда сейчас остановится и подаст условный сигнал: идти на задержание. Но он спокойно идет вперед...

С непривычки лежать без движения трудно. Хочется встать, пройтись, размять занемевшие ноги. Но закон границы — ни звука. Вдруг что-то зашуршало по гальке, кто-то пробежал рядом.

— Дикобраз... — прошептал старший.

Потом стало совсем жутко. В ущелье раздался детский плач... Даже мурашки по коже побежали. Снова послышалось завывание шакала.

— На границе все запоминай, за всем наблюдай. И слушай...

Прошла ночь. Пограничники возвращались на заставу. Ноги гудели, во всем теле чувствовалась усталость. Много еще будет таких бессонных ночей на границе у молодого солдата Анатолия Соснина.

Сидят в курилке солдаты, ведут неспешную беседу.

— Откуда? — спрашиваю.

— С Алтая.

— Из Узбекистана.

Задаю тот же вопрос солдатам, с которыми встретился в спортгородке. Улыбаются и отвечают:

— С Алтая.

— Из Узбекистана.

— Это же хорошо, — вступаю в разговор, — когда на заставе служит так много земляков.

...Служит на одной заставе Владимир Александров. Он еще не считает себя бывалым пограничником, но очень гордится, что попал служить на границу.

Вспоминая день своего приезда, он восторженно говорит:

— Когда подъехали к заставе, меня охватило такое чувство радости, что сердце готово было выскочить из груди. Может быть, это и громко сказано, но так оно и было.

...А на другой заставе я познакомился с братьями-близнецами Сарайкиными — Борисом и Александром. Оба плотные, под гимнастерками угадываются крепкие мускулы. До армии Борис работал электриком, Александр — слесарем.

На заставе солдаты все делают сами: моют полы, готовят пищу, ухаживают за строевыми конями, служебными собаками. Борис изъявил желание овладеть кулинарным искусством, готовится стать поваром. Александр считает, что от охраны границы его ничто не должно отвлекать — никакие «побочные занятия».

Молодые воины быстро знакомятся друг с другом, завязывается крепкая солдатская дружба.

Сегодня у Ефима по случаю дня рождения выходной. Он проснулся рано и лежал с открытыми глазами. Сквозь теневые решетки пробивалось солнце, но в казарме стоял полумрак. Рядом спали его новые друзья-пограничники, которые вернулись из нарядов перед самым рассветом.

В эти тихие часы было приятно лежать в постели и вспоминать о прошлом, мечтать о будущем. Он потянулся к тумбочке, тихо открыл дверцу и достал письмо, которое получил днем от друга Владимира. Тот на год раньше ушел в армию, стал сержантом и служил в Поволжье. Письмо уже было прочитано, но Ефим снова вытащил его из конверта.

Владимир писал: «Сейчас я занимаюсь с молодыми солдатами. Время проходит быстро. Ребята подобрались неплохие. Нужно только стараться. И тебе, Ефим, советую: старайся. Нередко вспоминаю, как мы проводили время... Письма от Светланы получаю часто.

Сейчас занимаюсь боксом — уже второй разряд.

Пиши. Я очень жду. Владимир.»

Их было трое: Владимир, Иван и он — Ефим. Жили на одной улице в рабочем поселке Алтайске. Вместе учились, вместе бродили по сопкам, дарили цветы девчатам.

С песнями, с музыкой проводили в армию Владимира.

А потом подошла очередь и Ефима. Всю ночь, до рассвета, проговорили с Людой. Последний вечер. Завтра уезжать.

— Будешь ждать?

— Буду. Ты только пиши, Ефим...

— Ладно.

А когда настал час разлуки, у Ефима сжалось сердце.

— Служи честно, — скупо, по-мужски, наказывал отец.

Он, солдат-фронтовик, прошедший по дорогам войны от Сталинграда до Берлина, знал, что такое солдатская служба.

Мать мяла платок в руках, смахивала набежавшие слезы.

Люда стояла здесь же. Мать ревниво поглядывает на нее, видно, одобряет выбор сына. Ей самой пришлось очень долго ждать мужа-солдата. Подросли сыновья. Ушел сначала в армию один, потом — другой, третий. А вот теперь уходит младший — Ефим. И его будет ждать она, как ждут все матери.

Ефим бодрился, не хотел показывать своей минутной слабости. Он уверен, его обязательно будут ждать. И теперь он регулярно получает конверты со штампом города Барнаула, где учится Люда.

...Ефим сбросил одеяло, встал, оделся, аккуратно заправил койку и тихо вышел из помещения.

Повар Борис Сарайкин, тоже из Алтайска, подал ему завтрак.

— С днем рождения, земляк! — поздравил он солдата.

После завтрака Ефим пошел в Ленинскую комнату. Устроился поудобнее за столом, раскрыл тетрадку и стал писать.

«Здравствуй, мой дорогой друг Володя. С горячим пограничным приветом к тебе — Ефим. Письмо твое получил, за которое очень благодарен.

Я рад, что у тебя все в порядке и ты стал командиром. Постараюсь не отстать от тебя.

Сегодня день моего рождения, и я, конечно, отдыхаю. Вспомнил то далекое время, когда мы были вместе...»

Следующее письмо он напишет в Барнаул, Людмиле. И обязательно сообщит о том, что служба идет хорошо, что начальник заставы объявил ему благодарность. И что он постоянно думает о ней и ждет радостной встречи.

Второе дыхание

Анатолий Жидков и Владимир Зиновьев думали только об одном: во что бы то ни стало догнать нарушителя границы. Он бежал метрах в семистах впереди. И пограничникам казалось, что этому бегу не будет конца, что силы покидают их, что они сейчас, вот сейчас свалятся на землю от усталости и дадут уйти непрошеному гостю.

Анатолий Жидков, бежавший впереди, почувствовал, что дальше бежать не может. Он ощущал на себе непомерно тяжелый груз, который тянул его к земле. Во рту пересохло, железными тисками сжало голову, сердце билось часто.

От спортсменов Анатолий слышал, что в подобных случаях следует перебороть усталость и тогда откроется второе дыхание.

Опять пошли спуски и подъемы, спуски и подъемы. Жидков даже не заметил, в какой именно момент он почувствовал облегчение. Расстояние — он это хорошо видел — между ним и нарушителем заметно сокращалось.

Когда до нарушителя оставалось метров пятьдесят, Жидков крикнул:

— Стой! — но окрик получился глухим, хриплым. Нарушитель продолжал бежать.

Теперь Анатолий уже не пытался кричать. Остаток сил он вложил в последний бросок. А нарушитель все чаще оглядывался на него, спотыкался, но не останавливался.

Вдруг из-за сопки появилось двое пограничников.

Нарушитель от неожиданности остановился, попятился назад и, видя безвыходность своего положения, нехотя поднял руки.

...А это случилось Первого мая. Ефрейтор Жидков и рядовой Зиновьев несли службу на вышке, что стоит у первой тропы.

Прибыли они туда с восходом солнца и сразу приступили к наблюдению.

Вокруг громоздились сопки. В это весеннее утро они были особенно хороши. Зеленела трава и цвели маки. Много маков. Сопки кроваво алели под солнцем, придавая горному пейзажу неповторимую красоту.

Вокруг все цвело, жило и радовалось этому ясному майскому дню.

Все выше поднималось солнце. Становилось жарко.

Жидков не отрывал глаз от бинокля. Ему хорошо видны каждая впадина, каждый уступ, каждая сопка.

Осматривая одну из лощин, которая тянулась от самой линии границы, он заметил идущего человека. Анатолий протер стекла и снова поднес бинокль к глазам. Сомнений не оставалось...

— Сообщи на заставу, — бросил он Зиновьеву, — у первой тропы обнаружен неизвестный. Движется в наш тыл.

И пока Зиновьев докладывал на заставу, Жидков неотступно следил за неизвестным, который быстро удалялся от границы.

С заставы последовал приказ: «Немедленно идти на задержание. В помощь выезжает группа».

Гимнастерка прилипла к телу. Бежать становилось все труднее и труднее. На бегу Жидков сбросил гимнастерку, панаму, секундная остановка — и он уже бежит босиком. Острые камни, комочки впиваются в ноги. Но боли Жидков не чувствует. «Догнать и задержать нарушителя!» — вот чем жила каждая клеточка его организма.

...Так друзья-пограничники ефрейтор Жидков и рядовой Зиновьев задержали еще одного нарушителя границы.

Становление

Письма приходили и раньше. Но это, которое Иван держал в руках, было написано незнакомым почерком. Взглянув на обратный адрес, Иван увидел, что письмо от соседа Алексея Матвеевича Малькова. Солдат забеспокоился: «Уж не случилось ли что-нибудь дома?». Прочитал письмо, успокоился: «Дома все в порядке.» Но письмо все-таки его взволновало.

Алексей Матвеевич писал:

«...Вот я и дождался, когда ты стал солдатом. Думаю, что не забыл ты наши беседы и служишь исправно, как и положено комсомольцу. Пиши. Не забывай старика...»

Иван улыбнулся: «Не забывай старика...» Как же забудешь старого солдата, инвалида войны, сделавшего столько хорошего для него. Рос и воспитывался Иван у своего деда. Рано пришлось ему познать радость трудовой копейки. Работал смазчиком, слесарем, выучился и стал шофером. Вот тут-то и появилась «веселая компания».

Алексей Матвеевич встретил его однажды во дворе и сказал:

— Ты бы, Ваня, зашел ко мне как-нибудь. Дело есть.

Вечером Иван заглянул к соседу и удивился: там сидели ребята из соседних квартир и внимательно слушали рассказ Алексея Матвеевича. На шум открываемой двери все обернулись.

— A-а, Ваня, пришел. Это хорошо. Садись, послушай. Да-а... Так вот, это случилось ночью. Пошли мы в разведку. Темно, хоть глаз выколи. Ползком, где перебежками приближаемся к переднему краю. Вдруг — взрывы: один, другой... Так и есть — на минное поле напоролись... Вот так меня и ранило. Потом госпиталь, ампутировали обе ступни...

После этого вечера Иван частенько стал забегать на «огонек» к Алексею Матвеевичу. Иногда оставался у него ночевать. Интересно было слушать и о войне, и о борьбе с басмачеством. У Алексея Матвеевича для всех были открыты двери. Особенно для ребят призывного возраста. Он их и в армию провожал, и журил в письмах по-отцовски. А те писали ему со всех концов страны, делились своими успехами. Он был их совестью. В разговоре часто можно было услышать: «Так сказал Алексей Матвеевич». И после этого все соглашались. Авторитет Алексея Матвеевича был непререкаем.

И вот теперь Алексей Матвеевич писал:

«...Ты, Ваня, постарайся... Чтоб все было как положено, по чести... Пиши...»

А что писать? Может быть, за все эти несколько месяцев, которые он служит в армии, Иван впервые серьезно подумал о своем поведении. И со службой у него не особенно ладилось. Взять хотя бы последний случай: ни с того ни с сего нагрубил сержанту, а потом краснел перед командиром взвода.

Ко всем этим неприятностям прибавилась еще одна: его, опытного шофера, и вдруг назначили на машину-водовозку. Еще не хватало! Иван обиделся и поэтому дерзил всем подряд. Но это длилось только до первого выезда на заставу. Он понял, что здесь, в пустыне, вода — все. Выходит, к примеру, наряд на границу, и у каждого пограничника фляга с водой. Потому что там, куда они идут, невыносимая жара, раскаленные пески и на десятки километров вокруг ни одного колодца. Вот почему здесь ценят каждую каплю воды, а должность водовоза считается почетной и ответственной.

Возвратился Иван после этого рейса повеселевший и вечером сел писать ответ Алексею Матвеевичу.

Однажды Иван возглавлял колонну из трех машин. Поднялся сильный ветер. Тучи песка и пыли бросал он в стекла машин, насыпал на дороге целые барханы. Вести машину становилось все труднее и труднее. Да тут еще у его машины порвало шпильки на диске заднего колеса. Ждать помощи неоткуда. Единственный выход — оставить машину с водителем здесь, а двоим добираться до заставы и оттуда сообщить в подразделение. Так и решили. Оставили друзья Ивану консервы, сигареты и двинулись. Дело было к вечеру. А помощь пришла только утром.

Так в борьбе с трудностями росло и крепло мастерство шофера Ивана Юркина. И теперь, пожалуй, если бы даже ему предложили перейти на другую машину, он ни за что не согласился бы.

Прошел год. Появились у Ивана первые благодарности. За отличные успехи в боевой и политической подготовке командир части предоставил ему отпуск на родину. Побывал он у деда, заглянул, конечно, и к Алексею Матвеевичу. Радость была взаимной. В этот вечер у старого солдата долго не гас свет в окнах.

В конце беседы Алексей Матвеевич подошел к книжной полке, отобрал стопку книг и, подавая Ивану, сказал:

— Возьми, читай! На память тебе и твоим друзьям на границе. — Потом, помолчав, добавил: — Помни, Иван, к службе нужно относиться ревностно. Не жалеть себя...

Расстались они тепло. И голос старого солдата звучал всякий раз, когда Иван встречался с трудностями. А их на границе было немало. Но рядовой Иван Юркин был всегда в числе передовых бойцов. Заблестел на груди знак «Отличник Советской Армии», а рядом — голубой знак с цифрой «2». Классность.

...Сейчас Иван готовит себе достойную смену. Осенью уходить ему в запас. Школу жизни, которую он прошел здесь, на границе, конечно, не забудет никогда. Не забудет он и того, кто первым наставил его на правильный путь, человека, который стал ему близким и дорогим, старого солдата, майора в отставке Алексея Матвеевича Малькова, письма от которого он получает и сейчас.

В обычный день[2]

Нелегка жизнь чабанская. В любую погоду пастухи с отарами под открытым небом. Постоянные перегоны животных в поисках сочных пастбищ не позволяют устраивать стационарное жилье. Походная палатка, две-три кошмы, необходимый запас еды, одежды — вот, пожалуй, и все нехитрые чабанские пожитки. Ишак и крупные овчарки — постоянные спутники чабанов. И эти животные не зря едят хлеб. Ишак незаменим при больших перегонах — основные грузы взваливают на него, а собаки помогают охранять отары.

А охранять здесь есть от кого. Почти каждую ночь доносятся истошные крики шакалов, вой голодных волков. Иногда окрестность оглашает рев барса. В такие моменты даже видавшие виды волкодавы поджимают хвосты и, поскуливая, прижимаются к хозяевам. Страшен барс и человеку. Не зря чабаны всегда держат ружья заряженными картечью.

Если говорить откровенно, то незнакомого человека в этих местах надо опасаться больше зверя — рядом граница. Только стоит подняться на вершину высокого холма, и простым глазом можно увидеть чужие селения. Там течет своя жизнь, там свои порядки и законы.

Только вчера Нуры Чарыева навещал начальник заставы Кузьма Николаевич Коньков. Капитан попил чаю, поговорил о том, о сем и пошел проведать Язы Италмазова. Язы пасет недалеко от отары Чарыева. Нуры знал, что навестит капитан и тракториста Джумаклыча Якшигельдыева, который за ближним холмом выкачивает из кяриза — колодца — для животных воду.

Служба у начальника заставы такая, беспокойная. Придет вроде бы развеять людям скуку, а ведь Нуры знает, что его интересует другое — все ли нормально в пограничной полосе: не заметили ли чабаны подозрительные следы, не проходил ли здесь кто из посторонних. Напрасно беспокоится капитан. Дружба животноводов с пограничниками верная. И если что случится, чабаны не подведут. Только вот уже много лет Нуры не представляется возможность показать себя перед этими замечательными людьми в зеленых фуражках. Видимо, здесь такой уж участок, тихий, спокойный.

Обычным был и этот сентябрьский день. Ночью пронеслась буря, покрыв серым покрывалом еще вчера зеленевшую траву. День подходил к концу. Над предгорьем нависли сумерки, с гор повеяло прохладой.

Нуры собирался готовить ужин. Вот и Язы поворачивает свою отару. Скоро он подгонит ее поближе. Ужинать будут вместе.

Но что это? Язы знаками подает ему какой-то сигнал. «Сюда! Сюда! Скорей сюда!» — понимает его Нуры и, схватив ружье, бежит к товарищу. Собаки бросились за ним. Нет, не туда! Не к Язы надо бежать. Нуры теперь и сам заметил человека, вышедшего из-за холма. Чабан заспешил наперерез. Но и человек теперь увидел Нуры. Увидел, но не побежал прочь. Выхватил из кармана пистолет и... через мгновение благоразумно швырнул его на землю. Поздно. Овчарки с рычанием окружили незнакомца и ждали команды хозяина. Нуры направил на бородатого пришельца ружье.

— Руки вверх! — Нуры вытер со лба капельки пота. В песок плюхнулся белый тяжелый мешочек. «Патроны», — сообразил чабан и ближе подошел к незнакомцу. Тот поднял руки.

И какой же молодец Язы! Он сумел подать тревожный сигнал и трактористу. Вот они вдвоем спешат на подмогу Нуры.

Незнакомец не сопротивлялся, когда ему на всякий случай связывали руки, только глаза зло сверкали.

— Нуры, ведите его с Джумаклычем на заставу, — распорядился Язы, — а я останусь здесь. Этот человек перешел границу не один. Я видел. Остальные скрылись вон за теми холмами...

До заставы километра три-четыре. О, как бы помог им сейчас транспорт. Будь в их распоряжении машина или хотя бы мотоцикл, за десять минут доставили бы.

Этот пасмурный воскресный день уже подходил к концу, когда на заставе раздалась команда: «В ружье!».

Сержанта Леонида Ветиорца она застала за занятием, которое ни в коей мере не относилось к службе: он готовил чемодан к отъезду. Через несколько дней сержант навсегда расстанется с заставой и друзьями. Поэтому приятно полистать альбом, вспомнить друзей, которые демобилизовались в прошлом и позапрошлом годах.

Перевернув страницу, Леонид тяжело вздохнул: на снимке были жена Светлана и сын Игорь. Сын родился три месяца спустя, как отец уехал служить на границу. «Скоро, скоро, мои родные, я обниму вас». Он еще раз посмотрел на фотографию и принялся отглаживать парадный мундир.

А сержант Степан Александрович наводил порядок в складах. Эти обязанности он исполнял с тех пор, как старшина заставы лег в госпиталь. Скоро он должен вернуться, и сержант, чтобы не ударить в грязь лицом, старался сделать все так, как было до его отъезда.

И вдруг голос дежурного:

— Застава, в ружье!

Моментально опустела пирамида с оружием, быстро протопали солдатские сапоги по коридору, и во дворе, перед крыльцом, замер строй.

Только теперь все заметили колхозников с оружием, а рядом с ними неизвестного.

К строю, поправляя на ходу кобуру на ремне, вышел капитан Коньков.

— Сержант Александрович с рядовым Моисеевым и чабаном Нуры Чарыевым отправятся к месту, где обнаружен след. Проработать его и затем двигаться к границе. Действуйте! Сержант Ветиорец, — продолжал офицер, когда группа Александровича покинула строй, — возьмете с собой трех человек и произведете осмотр местности от границы до КСП...

Леонид оглянулся: «Кого взять?»

— Ефрейтор Москаленко, рядовые Давыдов и Ярмалюк, за мной!

Вот и эта группа выехала из ворот заставы.

Когда сержант Александрович со своим Боем сел в кабину водовозки Виктора Моисеева, так кстати оказавшейся на заставе, машина с места рванулась вперед. Уже на ходу на подножку прыгнул Нуры Чарыев с ружьем.

Виктор Моисеев — солдат третьего года службы — знал, что в таких случаях успех дела решают минуты и даже секунды и гнал машину, не разбирая дороги. Оставляя за собой длинный хвост бежевой пыли, машина проскакивала с ходу выбоины на дороге. Поворот, еще поворот.

— Здесь! Здесь! — Нуры машет рукой.

Машина, скрипнув тормозами, остановилась. Облако густой пыли накрыло ее.

Пограничники и Нуры выскочили и устремились к КСП. След! Он был хорошо виден на взрыхленной земле. Бой нетерпеливо повизгивал и прижимался к ноге хозяина. Александрович расправил поводок.

— Бой, след!

Собака покрутилась на месте и потянула поводок.

Быстро миновали КСП. Не отрывая морды от следа, Бой бежал в направлении лощины. Следом за сержантом устремились Моисеев и Чарыев.

На сопки вот-вот опустятся осенние сумерки. «Только бы успеть засветло настигнуть остальных. Ночью будет гораздо труднее», — думал Александрович.

— Хорошо, Бой! Хорошо!.. — подбадривал он собаку.

След извивался по лощине, перевалил через сопку и... сержант даже приостановился: внизу, у подножия сопки, паслись два верблюда. Невдалеке от них сидели двое неизвестных. «Они!» — Александрович скатился с крутой сопки и бросился к людям.

Группа, которую возглавлял сержант Ветиорец, прискакала через сопки к границе и резко повернула в тыл. Таков был приказ. Надо было тщательно осмотреть сопки, и Леонид решил выслать ефрейтора Москаленко и рядового Ярмалюка на гребень сопки, а самому с Давыдовым двигаться по гребню другой. Поднялись на сопку, проехали некоторое расстояние. От галопа и частых подъемов кони притомились, но двигались бодро. Тревожное состояние всадников, видимо, передалось и им.

Вдруг вечерние сумерки вспорола ракета.

— Вперед! — скомандовал Ветиорец, и всадники, пришпорив коней, поскакали за сержантом. А с гребня сопки навстречу им спускался сержант Александрович с собакой, сзади за ним — Моисеев и Чарыев.

Неизвестные повскакали с мест и попытались, было, пробиться в другую сторону, но, оглянувшись, увидели группу всадников, остановились и безропотно подняли руки.

Обыск задержанных производил сержант Александрович; на землю один за другим упали большие ножи в чехлах.

Седла, снятые с верблюдов, лежали рядом с навьюченными на них мешками. Сержант Ветиорец подошел к ним и потрогал рукой: там было что-то мягкое, напоминавшее муку.

— Терьяк! — осведомленно сказал Чарыев. — Запрещенный товар.

Контрабандисты хмуро, исподлобья смотрели на пограничников и чабана. И было в их взгляде такое, что думалось: им не груз жалко — возможно, срывалось что-то более серьезное.

Близнецы

Машина въехала во двор заставы и остановилась у аллейки, ведущей к парадному крыльцу. Прямо через борты спрыгнули на землю молодые солдаты.

Прибывших встречали начальник заставы и старшина. Немного в стороне стоял строй пограничников.

Поправляя за спинами вещевые мешки с немудреными солдатскими пожитками, молодые воины с любопытством осматривались по сторонам.

Глядя на подступающие вплотную к забору сопки, кто-то сказал:

— Эх-ма-а!.. — И было непонятно, то ли он восхищался природой, то ли не понравились ему эти безлюдные места.

К начальнику заставы шагнул высокий, плотный, широкий в плечах солдат.

— Товарищ майор, рядовой Шихалев прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Здравствуйте, товарищ Шихалев, — офицер пожал ему руку, и тот отошел в сторону.

— Товарищ майор, рядовой Шихалев...

— Как, еще Шихалев? Братья? — Он взглянул в ту сторону, где стоял первый Шихалев.

— ...рядовой Шихалев... — подошел третий солдат.

— Ничего не понимаю! — Офицер внимательно разглядывал всех троих и улыбался. — Значит, братья? Это хорошо!

— Так точно, братья-близнецы, — ответил за всех первый Шихалев.

Еще в школе братьев Шихалевых называли троицей. Говорили: «неразлучная троица» или «это поручается сделать троице», — и всем было понятно, что относится к Михаилу, Геннадию и Валерию Шихалевым.

Вместе их призвали служить в пограничные войска и всех направили служить на одну заставу.

С этих пор и стали твориться на заставе невероятные события. Отдаст сержант кому-нибудь из Шихалевых приказание, а потом гадает: кому? А старшина Якунькин вообще встал в тупик: что делать, если один из них провинится? Как определить, кто?

Предлагали к фамилии Шихалевых добавлять «первый, второй, третий». Например: «Шихалев первый, вас вызывает старшина». Получалось, как у императоров и королей. Поэтому этот вариант был сразу же отвергнут. Затем единодушно решили: называть фамилию и добавлять имя. Да и познакомившись ближе с братьями, все обнаружили, что Шихалевых можно и отличить друг от друга. Если Михаил — старший — высок ростом и широк в плечах, то младший — Валерий — несколько пониже и черты лица нежнее и мягче. Геннадий — того тоже можно было узнать: он представлял что-то среднее между Михаилом и Валерием.

Братья Шихалевы быстро познакомились со всеми пограничниками заставы. Особенно их тянуло к «старичкам», которые в долгие зимние вечера, нещадно дымя сигаретами, рассказывали пограничные «байки».

— Был такой случай, — начинал кто-нибудь из старослужащих. — Наряд ехал на конях. Ночь. Не видно ни зги. Неожиданно кони шарахнулись в сторону. Наряд насторожился. Первое, что пришло в голову, — нарушитель. Вдруг из темноты блеснули глаза. Волки! Дали ракеты. Действительно, увидели двух волков, трусливо удиравших в сопки.

— Или вот еще... — начинал другой. — Шел наряд между сопками. И вдруг из кустарника до пограничников донеслось громовое рычание. Идущий впереди старший наряда остановился, взвел автомат и выстрелил. В кустарнике раздалось еще более грозное рычание, треск. Потом все стихло. Наряд благополучно возвратился на заставу. Но этим дело не кончилось. Каждый раз, как только на участок границы выходил этот старший наряда, барс точно поджидал его. Он неотступно следовал за нарядом, рычал и готов был в любой момент броситься на своего обидчика. Так и перевели этого пограничника на другую заставу.

Историй было выслушано много. И граница от этого стала еще более таинственной и интересной. А вскоре молодые солдаты вместе со старослужащими вышли на охрану границы.

Граница. Это — ночь, настороженная тишина, тревоги. Это служба, беспокойная, трудная, но интересная и почетная. Через месяц братьев Шихалевых уже невозможно было отличить от старожилов. Они возмужали и повзрослели. Держались, как и прежде, все вместе. Даже их койки в отделении стояли рядом. Братья твердо помнили наказ матери.

Тогда, на вокзале, мать никак не могла представить их в солдатской форме, с оружием в руках. И впервые она почувствовала, что ее сыновья стали взрослыми. Смахивая платком слезу, говорила:

— Ты, Михаил, старший. С тебя будет и спрос за всех. — Она ласково взглянула и добавила: — А вам мой наказ: слушаться Михаила. Держитесь вместе, живите дружно, служите честно...

Часто приходят на заставу письма из далекого Ачинска. Тот, кому адресовано письмо, дает и ответ: «За нас не беспокойся. Мы все живы и здоровы. Служба идет хорошо...»

Да, служба у братьев Шихалевых проходит хорошо. А Валерий — самый младший из них — уже участвовал в задержании нарушителей границы.

Случилось это в один из осенних дней. На заставе — сигнал тревоги: «Нарушена граница!» Валерия назначили в состав группы, выехавшей на юрком «газике» из ворот заставы.

Валерий впервые переживал такие минуты. Нарушена граница! Враг уходит в тыл участка. Он может скрыться и тогда...

Вот «газик» сбежал с сопки, остановился. Старшина Якунькин быстро распределил обязанности между пограничниками. И начался бег, напряженный и утомительный. Но усталости не чувствовалось. Было одно желание: догнать и задержать тех, кто хочет прорваться на нашу священную землю. Поворот. Еще поворот. Спуск. Окрики старшины. Все подоспели вовремя. Нарушители (а их оказалось пятеро) стояли с поднятыми руками. Только теперь Валерий почувствовал, что гимнастерка прилипла к спине, а по лицу солеными струйками стекает пот.

Прошел всего лишь год с тех пор, как братья Шихалевы приехали служить на заставу. Это был год становления, год испытаний. Братья успешно сдали экзамен на зрелость.

Поединок

На душе у Николая Цвелика было торжественно и в то же время тревожно. Сердце глухо билось в груди. И не удивительно. Ведь сегодня он впервые идет на охрану государственной границы. Темнота скрадывает расстояние, приглушает звуки.

В лощине, где КСП делала крутой поворот, идущий впереди командир отделения сержант Леонид Тлунов остановился.

— Ну как, не устал? — участливо спросил он молодого солдата. — Не страшно?

— Нет, — отозвался Николай. Не мог же он признаться в том, что каждый куст принимает за притаившегося человека. Ощущение таинственности так и не покинуло его в эту ночь. На заставу возвратились под утро, когда восток подернулся алым багрянцем. Болели от напряжения ноги, и только теперь он понял, как устал. Тело налилось свинцовой тяжестью.

Потом было много ночей, проведенных на границе. Но одна запомнилась на всю жизнь.

Николай был в наряде с рядовым Бобковым. Выйдя за ворота, они двинулись вдоль контрольно-следовой полосы на правый фланг участка заставы.

Бобкову, прослужившему на заставе два с лишним года, был знаком каждый камень и кустик на границе. Цвелику же, рабочему шахты, привыкшему к шуму машин, казалось странной и таинственной тишина на границе. Из рассказов старослужащих он знал, что тишина бывает обманчивой: «На границе всегда ухо держи востро». И Николай старался узнать как можно больше об особенностях участка заставы, о случаях задержания, которые были здесь раньше. Он внимательно ловил каждое слово старожилов, старался подражать им.

Вот и сейчас, увидев, что старший наряда метнулся в сторону от тропы, он последовал его примеру.

— Пропуск! — донеслось из темноты.

Последовал ответ. Бобков поднялся. Это был наряд, на смену которому шли они.

— Как дела? — поинтересовался Бобков.

— Все нормально. Ну, мы пошли.

Включившись в телефонную линию, старший наряда услышал в трубке:

— Срочно проверьте район лощины.

Бобков и Цвелик бегом бросились в лощину.

Бобков, включив фонарь, тщательно осматривал проволочный забор. Один пролет, другой и вдруг... Что это? Одна нить порвана. Значит, нарушена граница.

Бобков кинулся к КСП и сразу же увидел следы. Они пересекали вспаханную полосу и уходили в сторону гор, к границе. Отпечатки следов были хорошо видны на поверхности пахоты, и Бобков сразу же определил по «елочке», что нарушитель переходил в резиновых сапогах большого размера.

— Цвелик! — крикнул он, отрываясь от следа. — Срочно сообщи на заставу, что обнаружен след, идущий в сторону границы. Давность — десять минут. Я пошел по следу.

Николай передал на заставу о нарушении границы. И тут же застава поднята в ружье.

У ног ефрейтора Касьянова нетерпеливо повизгивала собака, у рядового Мыцика за спиной угадывалась радиостанция с антенной, рядовой Закиров держал за повод коня. На боку у него висела ракетница, на поясном ремне — сумка с телефонной трубкой.

Вскочив на коня, старший лейтенант Чифин, замещавший начальника заставы, скомандовал:

— За мной!

Четверо пограничников выехали из ворот заставы и скрылись в поглотившей их тьме. Только топот копыт барабанной дробью доносился издалека.

Вот и место, где прошел нарушитель: обвисшие проволочные нити, след.

Ефрейтор Касьянов пустил собаку по следу. Акробат уткнулся носом в землю и потянул поводок. Касьянов освободил поводок и побежал вслед за собакой. Все бросились за ним.

— Закиров, осветите местность ракетой, — скомандовал Чифин.

Слышно было, как клацнул пистолет, и вверх взметнулась ракета. На несколько секунд из темноты выступили крутолобые сопки. Кругом было безлюдно.

Собака потянула к ущелью. Туда двинулись и всадники. Группа нагнала Бобкова и Цвелика.

Пограничный поиск обычно скоротечен. И если в первые часы нарушитель не задержан, то размах поиска принимает все большие размеры. В поиск втягиваются новые подразделения, наземная техника.

На этот раз поисковая группа обошлась своими силами.

Нарушитель был задержан. Ему не помогли ни гористая местность, ни темнота...

Участники поиска были поощрены. Получил награду — знак «Отличный пограничник» — и молодой солдат Николай Цвелик.

Шли дни нелегкой солдатской службы. Обучение молодого солдата продолжалось.

— Услышав неясный шорох, — поучал сержант Тлунов, — остановись, замаскируйся, выясни причину. Или, скажем, на КСП обнаружены следы. Прежде всего тщательно изучи их, определи, кто, когда и куда пошел. След сохрани, поставь около него какую-нибудь отметку. В общем, сам должен понимать: здесь граница...

Солдат должен научиться пользоваться оружием ночью. Значит, нужны навыки в стрельбе.

Изучение материальной части оружия, вопросы теории, тренировки стали неотъемлемой частью жизни молодых солдат на заставе.

Трудности в пограничной жизни встречались не только в учебе, но и в службе. Зимой — слякоть, дождь, морозы. Такая погода завернет, что не хочется выходить из помещения. А пограничник получает приказ и идет навстречу ночи, меряя солдатскими сапогами десятки километров то по равнине, то по горам.

Правда, молодые солдаты надеялись, что с наступлением лета будет легче. Но это только так казалось. Летом появились свои трудности: жара, пыль, нехватка воды.

Цвелик раздался в плечах, возмужал, а от южного палящего солнца тело стало бронзовым. Он теперь мало похож на того молодого и неопытного солдата, каким пришел на заставу. И все-таки каждый раз он тщательно готовился к выходу на границу. Труды сержанта Тлунова не пропали даром.

22 июня Цвелик нес службу на посту наблюдения с рядовым Мусиным. Наблюдая за участком границы, Николай подумал о роковом, таком же ясном, безоблачном июньском дне 1941 года. Видимо, вот так же несли свою вахту пограничники, спокойно спали люди, когда на советскую землю напали фашисты.

Сам он родился в 1945 году, когда уже отгремели смертоносные залпы. О войне много и часто рассказывал ему отец. И хотя у бывшего воина не сгибается от ранения в локте рука, он продолжает работать в совхозе.

...Когда солнце подкрадывалось к зубчатой стене гор, с заставы поступила команда:

— Сняться с вышки и проверить КСП до поворота.

В том месте, где широкая лента КСП сбегала с сопки, солдаты увидели неизвестного.

Мусин крикнул:

— Стой! Руки вверх!

Неизвестный резко повернулся и, увидев пограничников, медленно поднял руки.

Все остальное было делом нескольких минут. Мусин быстро обыскал задержанного, связал ему руки.

...А через несколько дней в клубе, в торжественной обстановке командир части вручил рядовому Николаю Цвелику медаль «За отличие в охране государственной границы СССР».

Как хорошо чувствуешь себя, когда в кармане отпускной билет и ты с чемоданом в руках приближаешься к родному дому.

Николай торопливо подходил к знакомой калитке.

Через минуту отпускник, немного растерянный и взволнованный, стоял перед родителями. На груди награды — две медали и три знака. Герой! И совсем-совсем взрослый!

Отпуск пролетел незаметно. И вот Николай уже распрощался с родными и друзьями.

Отец на прощание сказал:

— Служи, сынок, честно. Знай, что на вас, молодых, теперь наша надежда.

И опять наступили полные напряжения дни службы. По возвращении из отпуска его назначили агитатором отделения. Забот прибавилось. Теперь Николая часто видели то с газетой, то с журналом. Нужно было следить за всеми событиями как в стране, так и за рубежом. Особенно много забот доставляли молодые солдаты. У них, как всегда, было больше всего вопросов.

На все нужно было дать ответ, а для этого необходимо систематически заниматься самому.

Николай успешно справлялся со своими обязанностями. Не забывал он и наказ отца. Подтверждением этого является письмо, направленное родителям Николая в Донецк командиром части. Родителей благодарили за хорошее воспитание сына.

Служба Николая Цвелика на границе продолжалась.

Крутые повороты

Впереди, насколько видит Юрьев из кабины водовозки, лежат пески: горячие, жгучие, неприветливые. Время шло к вечеру, но зной не спадал. Воздух настолько нагрелся, что не помогал даже «подхалим»[3], укрепленный в кабине. В широкоскулое и загорелое лицо беспрерывно пышет жаром, и водитель постоянно смахивает со лба рукавом гимнастерки соленые капли пота.

Юрьев высунулся из кабины и посмотрел назад. За его машиной пылят еще две водовозки, за каждой машиной тянутся длинные бежевые шлейфы пыли.

Юрьев думает об удачно прошедшем рейсе. Да, рейс прошел действительно нормально. Сделали по две ходки. Теперь этим заставам вода понадобится только через несколько дней. За это время они смогут обслужить остальные заставы, разбросанные зелеными островками в пустыне вдоль границы.

А пустыня тянется на многие сотни километров, и вода здесь — проблема номер один. Без воды не выходит наряд на границу, без воды не выедет машина из гаража, без воды собака не возьмет след. Вода в пустыне — это жизнь.

Теперь Юрьев со стыдом вспоминает свои рассуждения на первом году службы о назначении его шофером-водовозом. Он считал это унизительным для себя и наотрез отказался.

— Чтобы я, шофер второго класса, сел на водовозку — никогда!

Водовозку он все-таки принял. Правда, не без вмешательства капитана Клочкова, который долго беседовал один на один с молодым солдатом. Но ощущение неудовлетворенности не покидало Юрьева вплоть до первого рейса. А рейс был трудным.

Во-первых, — дорога. Она петляла с бархана на бархан и уходила куда-то к горизонту. Одно неосторожное движение — и машина зароется скатами по самый радиатор. И тогда придется долго воевать с упрямым песком. А на заставах ждут воду.

И во-вторых, — жара. Юрьеву, уроженцу Луганщины, казалось, что он не выдержит этого дня. Градусник показывал плюс пятьдесят. Мокрая и жесткая от соли гимнастерка прилипла к спине. Не хватало воздуха. А машина раскалилась так, что нельзя дотронуться до металлических частей. Юрьев то и дело тянулся к фляге с водой. Но от воды не было легче. Жажда наступала почти мгновенно.

На заставе их приезду обрадовались, а повар, улыбаясь, налил полную до краев чашку густого и вкусного борща. Вот тогда-то Юрьев и понял, что водовоз на границе — почетный и всеми уважаемый человек. Он уже не стыдился водовозки, а гордился, что доставляет на заставы очень нужный груз.

Так за раздумьями незаметно въехали в город, где асфальтированные улицы, клумбы, зелень, прохлада.

На первом же перекрестке пришлось задержаться: через дорогу важно вышагивали малыши — пара за парой. Детский сад. Взгляд Юрьева остановился на воспитательнице: Валя!

— Примите от нас пограничный привет! Так как прикажете: ждать вас сегодня в парке или нет? — крикнул Юрьев.

Улыбнувшись, девушка ответила:

— Жди!

Вспыхивает зеленый свет, и машины трогаются с места. Вот и гараж, где под навесами стоит много машин.

Юрьев вылезает из кабины, спускается на землю, приседает, чтобы размяться от длительной езды, и направляется к зданию.

В помещении Юрьев останавливается перед дверью с надписью «канцелярия». Проверяет заправку гимнастерки, поправляет панаму и стучится в дверь.

— Разрешите? — Он открывает дверь и от порога докладывает: — Товарищ капитан, колонна в составе трех машин прибыла из рейса без происшествии. Старший колонны ефрейтор Юрьев.

Капитан Клочков, приняв рапорт, сказал:

— Хорошо, товарищ Юрьев! Приведите себя в порядок и отдыхайте.

— У меня вопрос к вам, товарищ капитан. — Юрьев слегка покраснел.

— Да, да, пожалуйста!

— Разрешите сегодня в увольнение сходить?

— А вам увольнительная выписана.

— Вопросов нет, товарищ капитан. Разрешите идти?

— Да, да, отдыхайте.

Срок увольнения еще не кончился, но ефрейтор уже вернулся в часть.

Дежурный, увидев ефрейтора, обрадовался.

— Понимаешь, друг, шофер нужен на водовозку. На дальней заставе вода на пределе. Выезд — сейчас.

— Что ж, я готов. Можете доложить командиру.

Андрей идет через проходную, пересекает двор, входит в помещение и докладывает капитану Клочкову.

— Я понимаю, товарищ Юрьев, что вы недавно вернулись из рейса... Но случилось непредвиденное...

— Я готов к рейсу.

— Напарником у вас будет Цапов. Вы старший.

— Есть! Разрешите идти?

— Да, идите.

Юрьев выходит из канцелярии и направляется в спальное помещение. Там его поджидает Цапов, солдат-первогодок, на котором обмундирование еще коробится, и весь вид говорит о том, что парень не привык к строгой армейской жизни.

У Цапова курносый нос, лицо обильно посыпано веснушками.

— Ну, едем? — неуверенно спрашивает Цапов.

— Да, — коротко отвечает Юрьев.

И вот машины уже стоят перед воротами. Юрьев, высунувшись из кабины, кричит:

— Дежурный, открывай!

Машины выезжают из гаража и едут по улицам уже затихающего города. Потом резко сворачивают в сторону. Начинаются пески.

Над барханами ночь. Душная, темная, звездная. Лишь огни фар, бросаясь из стороны в сторону, освещают колею дороги.

Но вот неожиданно заволокло небо, исчезли звезды, а над барханами появилась предательская поземка. При ее появлении доброго не жди. Андрей с тревогой оглядывается назад, на машину Цапова. Поземка усилилась. Теперь уже перед фарами носились тучи песка. Почти пропала видимость. Юрьев остановил машину и поджидает Цапова.

Тот, видимо, понял его и тоже остановил машину.

— Кажется, влипли основательно, — поделился он с Цаповым, когда тот влез к нему в кабину. — По первому классу влипли.

— Но и останавливаться надолго нельзя. Засыплет песком, тогда экскаватором не разгребешь.

— Да, ты прав.

Они закурили, помолчали, Юрьев заметил, что Цапов чему-то улыбается.

— Ничего смешного в этом нет, — строго сказал он.

— А я случай вспомнил. Помню, капитан назвал номер машины, которая закреплялась за мной. Я так обрадовался, что сразу же побежал в гараж. Нашел. Смотрю. У меня сразу испортилось настроение. Разворачиваюсь и к капитану. А он слушает и улыбается: «Ничего, — говорит, — товарищ Цапов, думаю, после первого же рейса вы измените свой взгляд на водовоза». И действительно, съездил я в рейс, а дорога, сам знаешь, — с бархана на бархан. Приехал, а меня на заставе как дорогого гостя встречают. И вот тогда я понял, что капитан был прав.

— Вначале со мной тоже так было, — признался Юрьев. — Ну что, Серега, двинем, а то непогода, видишь, как разыгралась.

— Двинем, Андрей. — Цапов вылез из кабины и, прикрываясь рукой от песка, пошел к своей машине.

С трудом, вслепую продвинулись на несколько метров. И случилось то, чего боялись — машина Юрьева наскочила на бархан.

Андрей рванул рычаг скоростей, но было уже поздно — машина села на задний мост.

— Еще этого не хватало, — Юрьев вылез из кабины, взял лопату и осмотрел машину.

— Да, история, — озадаченно сказал Цапов. — Нужен саксаул.

Юрьев взялся откапывать из-под колес песок, а Цапов метнулся в серую мглу. Вскоре он вернулся с охапкой веток, свалил их около машины и стал подкладывать под задние колеса.

— Ну-ка, Андрей, попробуй!

Юрьев сел за руль. Мотор взревел и машина стала медленно подаваться назад.

— Давай, Андрюха, давай! — кричал Цапов. — Все! Хорошо! Теперь вперед.

Машины вновь стали пробиваться сквозь песчаную бурю. Наконец сквозь пелену песка и пыли приветливо замелькали огоньки заставы.

У ворот их встретил дежурный по заставе.

— Нам сообщили о вашем выезде. Ждем давно. Волнуемся. Начальник заставы уже хотел навстречу группу высылать. Но часовой с вышки доложил, что видит огни машин. Застряли где-нибудь в барханах?

— Да, — устало отозвался Юрьев.

Юрьев и Цапов дождались, когда были опорожнены цистерны и хотели доложить о прибытии начальнику заставы. Но не успели еще убрать шланги, как он подошел к ним.

— За воду спасибо, — поблагодарил майор, — выручили. А сейчас ужинать и — в новый рейс. В колхозе беда: отара овец попала в паводок. А там двое чабанов. Спасать надо... Командиру части я уже доложил. С заставы людей снимать в такую погоду — сами понимаете, нельзя.

— Что мы должны делать? — спросил Юрьев.

— Доехать до колхоза, посадить в кабины по два человека — и к реке.

— Все ясно, товарищ майор. Разрешите выезжать?

— А ужин?

— Ужинать будем потом...

Юрьев с тревогой поглядывал на небо и горы, откуда доносились глухие раскаты грома. Там, в горах, сейчас ливень. Паводковые воды устремились по ущельям вниз, заполнив до предела речушку и сухие русла ручьев.

На смотровое стекло упали капли дождя. Потом они заплясали по капоту и потекли струйками вниз.

Юрьев включил «дворник» и прибавил газ. Цапов не отстает от старшего. От дождя дорога стала тверже. Она долго петляет между барханами и, наконец, выходит на широкую и прямую улицу поселка.

У правления колхоза Юрьев разворачивает машину и резко останавливает у крыльца. На большой открытой веранде толпятся люди.

По ступенькам к нему сбегает несколько мужчин. Один из них, шагнув вперед, представился:

— Председатель колхоза Мамедов. Как будем рассаживать людей?

— По два человека в кабину.

Как только колхозники уселись в кабины, обе машины двинулись вперед. Надо спешить, там, у реки, гибнут овцы.

Машины подъехали к реке. Дождь лил сплошной стеной. Осветили фарами речку: то там, то здесь из воды торчали головы овец, слышалось жалобное блеяние.

Раздумывать было некогда. Люди выскочили из машин и бросились к реке. Не раздеваясь, они ступали в воду, взваливали овец на плечи и вытаскивали на берег. Юрьев и Цапов тоже побежали к воде.

Андрей почувствовал, что вязнет в илистой поверхности дна. «Так вот почему овцы не могут сдвинуться с места», — понял он.

Юрьев подхватил овцу на руки и повернулся к берегу. Каждый шаг давался с трудом. А животное, видимо, поняв, что теперь ему вода не угрожает, спокойно лежало на плече человека.

Овца была тяжелой, и Андрей еле продвигался к берегу. В нескольких шагах от него тоже с овцой на руках шел Цапов.

Наконец Юрьев ступил на твердый грунт берега и, нагнувшись, опустил овцу на землю. Она стряхнула воду, оглянулась на Андрея и затрусила к отаре.

Потом он еще и еще много раз входил в воду и вытаскивал овец на берег.

К рассвету еще моросил мелкий дождь, а потом и совсем перестал. На берегу кто-то предусмотрительно развел костер и, когда принесли последнюю овцу, все столпились у огня.

Юрьев и Цапов выключили фары и подошли к людям. Колхозники вежливо уступили место у самого огня и преподнесли по пиале обжигающего чая. Один из чабанов, пожилой, с окладистой белой бородой, повернулся к пограничникам.

— Все мы должны благодарить их. Они помогли людям быстро добраться сюда и сами приняли активное участие в спасении овец. — Он поднялся, подошел к солдатам и пожал им руки. Подошли и другие колхозники, говорили слова благодарности.

Кто-то предложил снять гимнастерки, брюки и просушить над костром. Пожилой чабан принес теплую одежду.

Юрьев и Цапов быстро разделись, выжали обмундирование, повесили его над огнем и переоделись в сухое белье.

От обмундирования валил пар, а люди сидели вокруг костра и возбужденно разговаривали, делясь впечатлениями.

— Ну, нам пора, — поднялся Юрьев.

— Оставайтесь, скоро будет готова шурпа.

— Спасибо, но мы должны быть в части.

Пограничники распрощались, сели в машины и медленно отъехали от отары. Колхозники стояли у костра и махали им вслед.

Огромным раскаленным шаром выплыло солнце и повисло над пустыней. В кабине сразу же стало душно. Чувствовалась усталость и клонило ко сну.

— Этого еще не хватало, — тряхнул Андрей головой, разгоняя дремоту.

Он высунулся из кабины, оглянулся и помахал Цапову. Тот дал короткий сигнал, и Юрьев вновь впился глазами в дорогу.

Впереди, в зарослях саксаула, он увидел человека, который уходил в сторону от дороги. Андрей, может быть, и не обратил бы на него внимания, если бы тот, как показалось Юрьеву, не скрылся слишком поспешно в зарослях. «Кто это? Чабан? Геолог? Колхозник, приехавший на заготовку дров?» Но нигде не было видно ни машины, ни повозки.

Андрей резко нажал на тормоза, машина остановилась.

Подъехал Цапов, выскочил из кабины и подбежал к Юрьеву.

— «Джейран»? — спросил он, увидев в руках Андрея автомат.

— «Джейран», — в тон ему ответил Юрьев. — Бери-ка автомат и беги в обход. Проверить нужно на всякий случай. Будь осторожен.

Увязая в песке, Юрьев побежал к месту, где последний раз мелькнул неизвестный. Андрей пробежал метров тридцать, остановился. Вокруг никого не было, а на влажном песке, еще не высохшем после дождя, четко вырисовывались отпечатки следов. Он посмотрел в том направлении, куда они шли, и опять увидел знакомый тельпак.

Мужчина, не оглядываясь, быстро уходил все дальше и дальше.

— Эй, подождите! — крикнул Юрьев на бегу.

Тот обернулся и, увидев пограничника, остановился.

— В чем дело?

— Вы что здесь делаете?

— Да вот, приехал заготовить дров.

— Прошу предъявить документы.

Мужчина полез в халат и, вытащив паспорт, протянул Юрьеву.

— A-а, понимаю, понимаю. Граница, нарушители, — как бы извинялся он.

Листая паспорт, Юрьев в душе ругал себя. Бдительность проявил. А это колхозник, пришел заготовить дрова. Какой он нарушитель? И тут он вдруг обратил внимание на прописку. Она была соседнего района, не входящего в пограничную зону.

— А разрешение у вас от леспромхоза есть?

— А как же... — мужчина опять полез в карман и... в руках у него сверкнул нож. — Вот и разрешение...

Удар пришелся в плечо. Сгоряча Юрьев не почувствовал боли и приемом самбо нанес ответный удар. Вскрикнув, неизвестный упал. Нож отлетел в сторону.

— Стой! Ни с места! — крикнул Цапов, направляя автомат на лежащего мужчину. Цапов снял поясной ремень и связал им руки задержанного за спиной.

— Обыщи его, — сказал Юрьев.

При обыске у задержанного был изъят пистолет и две обоймы.

— Да, с начинкой, оказывается... — все еще не веря в случившееся, отозвался Цапов, передавая пистолет Юрьеву. — Что с тобой, Андрей? — Он заметил красное расплывшееся пятно на левом плече Юрьева.

— Немного опростоволосился... Задел, гад, ножом. Веди его к машинам. Там у меня есть бинты и веревка.

— А ну, встать! Вперед, — скомандовал Цапов. Он держался на некотором расстоянии от задержанного и не сводил с него глаз.

Сзади них ковылял Юрьев. Только теперь он почувствовал острую боль. Рана кровоточила и гимнастерка прилипла к телу.

«До ближайшей заставы, — прикидывал на ходу Юрьев, — будет около пятнадцати километров. Чтобы добраться до нее, необходимо минут тридцать. Это при условии, если ехать нормально. А если...»

Юрьев не успел прикинуть, сколько же потребуется времени, если ехать так, как он решил. Земля уплывала из-под ног, и глаза закрывала белая пелена.

Когда Андрей пришел в себя, он увидел склонившегося Цапова. Тот о чем-то спрашивал его, но Юрьев с трудом припоминал, что с ним произошло. Потом, вдруг вспомнив, он попытался подняться, но, охнув, опять повалился на землю.

— Где задержанный? — сквозь зубы спросил он.

— У машины, у машины, Андрей... Ты не беспокойся... Все в порядке. А я, понимаешь, шел, шел, оглянулся — тебя нет. Я этого субчика быстро обмотал веревкой и к тебе. — Цапов поднял Юрьева и повел к машинам.

Рана оказалась более серьезной. В кабине Юрьева Цапов отыскал бинт и стал перевязывать плечо. Юрьев опять потерял сознание, и Цапов растерялся.

— Андрей, Андрей, очнись...

Но все было напрасно. Цапов быстро перевязал и втащил Юрьева в кабину. В другую кабину он усадил задержанного, связанного по рукам и ногам. Он еще не знал, что предпринять: бросить в пустыне машину он не мог, не имел права. Но и две сразу вести нельзя.

«А что, если по одной? Да, да, по одной. Вначале одну, потом другую».

Цапов подозрительно покосился на задержанного.

— Вот так и доставим! — с нескрываемой радостью бросил он. Цапов полез под сиденье и вытащил оттуда еще одну веревку. Одной ему показалось мало. Теперь он обвязал задержанного еще раз и пропустил веревку через заднее смотровое окно.

Довольный своей выдумкой он сел за руль и, проехав метров триста-четыреста, остановился. Вернулся к машине Юрьева. Андрей лежал с закрытыми глазами и стонал. Цапов включил зажигание, перевел скорость и повел машину вперед. На перегон двух машин он затратил десять минут.

«Так, до ближайшей заставы отсюда километров двенадцать. Километр можно преодолеть в два захода, двадцать четыре захода. Десять минут умножить на двадцать четыре захода, получится двести сорок минут, или четыре часа. Выдержит ли такое испытание Юрьев?». — Так подсчитав на ходу, Цапов вернулся к другой машине.

Когда он снова подошел к машине Юрьева, Андрей в полузабытье просил воды. Цапов схватил флягу и поднес к губам Юрьева. Тот, видимо, пришел в чувство и открыл глаза.

— Мы где?

— Едем на заставу.

— А другая машина?

— Во-он, впереди.

— Хорошо придумал... Cepera... Молодчина... — Он откинулся на сиденье и устало закрыл глаза.

А Цапов опять остановил машину, вылез и пошел обратно.

Потом он еще дважды поил Юрьева, который то приходил в себя, то вновь терял сознание.

— Ничего, Андрюха, ничего... Скоро я тебя доставлю на заставу, — Цапов в каком-то оцепенении вылезал из кабины, возвращался назад и все повторялось сначала.

Солнце уже повисло в зените и нещадно жгло пески, когда часовой с вышки заметил непонятное движение двух машин-водовозок. Об этом он доложил дежурному, а тот — начальнику заставы.

— Подготовить группу, — распорядился начальник заставы.

— Есть!

Через минуту «газик» уже мчался навстречу водовозкам. Около них он остановился. Начальник заставы сошел на землю и увидел солдата, который, не обращая внимания на него, собрался, было, поворачиваться к другой машине.

— Товарищ водитель, объясните, в чем дело?

Только теперь Цапов увидел перед собой офицера.

— Там, там... нарушитель и раненый, — устало произнес он.

— Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться?

Юрьев оборачивается и видит перед собой улыбающегося Цапова.

— Серега!

— Андрей!

Они шагнули навстречу и крепко, по-мужски, обнялись.

— Ну, здорово, дружище!..

— Ого, вижу, вижу, что тебя уже вылечили. Опять здоров, как бык. Да, кстати, тебе письмо.

Юрьев разорвал конверт. Перед глазами запрыгали строчки со знакомым почерком.

«Милый Андрей! Жду тебя, как всегда, в восемь часов вечера, на старом месте. Твоя Валя».

— Так что ж, двинем, Серега, в парк?

— Тогда, полный вперед!

Они прошли проходную. Улица встретила их музыкой, ароматом цветов, улыбками и огнями.

С третьего этажа в открытое окно доносились слова знакомой песни:

«Не страшны тебе ни зной, ни слякоть,

Резкий поворот и косогор.

Чтобы не пришлось любимой плакать,

Крепче за баранку держись, шофер...»

Два солдата идут по аллее. Вот они подошли к парку, оглянулись. Тот, который повыше ростом, приложил руку к козырьку, отдавая честь.

Земляки

(Рассказ ефрейтора Коростелева)

Нас пятеро

Нашу заставу называют дальней. И вот на этой дальней заставе служим мы, земляки. С тремя из них: поваром Колей Птицыным, автоматчиками Васей Прохоровым и Толиком Гапеевым — я сразу попал сюда. А со вчерашнего дня нас стало пятеро. Случилось это перед самым обедом. Я еще спал, а Толик дежурил. А когда он дежурит, лучше не попадайся на глаза: обязательно найдет работу.

Время моего отдыха истекло, и он, конечно, разбудил меня. А вставать мне не хотелось.

— Толик, ты мне друг? — говорю я ему из-под одеяла.

— Ну, друг.

— Ты мне земляк?

— Ну, земляк.

— Так неужели, — спрашиваю, — другу и земляку нельзя сделать поблажку?

Он неумолим, трясет за плечо.

Пришлось вставать. А такой сон видел, что, кажется, закрой глаза — и опять очутишься в колхозном Доме культуры. Но что поделаешь: служба есть служба. Посмотрел я вокруг — все койки заправлены. Толик стоит рядом и держит в руках веник. Я сразу понял: это для меня. Поставил он веник у моей табуретки и говорит:

— Сегодня к нам молодые пограничники прибывают, так ты давай побыстрей разворачивайся.

Вот чудак. Сразу бы так и сказал.

Подмел я помещение, взял полотенце, мыло, выхожу в коридор — старшина навстречу.

— Убрали?

— Так точно, подмел!

— А мыть кто будет?

— Не знаю, товарищ старшина.

— Не-е-т, так дело не пойдет. Берите таз, тряпку и...

Дослужился, думаю. Третий год пошел, а опять за полы. Ведь за семьсот девяносто три дня я, наверное, этих полов гектаров десять, а то и больше перемыл. Но приказ есть приказ. Я ведь не отказываюсь, я только считаю, что нужно было подойти ко мне все-таки снисходительнее.

Помыл я полы, умылся, заглянул в Ленинскую комнату, а там наш комсомольский секретарь и редактор плакат пишут: «Добро пожаловать, молодые воины!».

— Ага, значит, точно.

Пока суть да дело, решил я пообедать. Подхожу к кухне. Так и есть: стоит Коля Птицын в белоснежном халате и улыбается.

— Одиночек кормить не разрешено. Торжественный обед будет.

Так. И здесь земляк не хочет делать для меня исключений.

Прошло минут тридцать. Слышу, шум во дворе. Иду. Вижу трех пограничников, приближающихся к крыльцу. Молодые. Обмундирование на них новое. Все на одно лицо. Только одного я особенно приметил: какой-то не такой, как все. Разговорились. Точно, земляк. Звать Витей, а по фамилии Брылев.

Так нас и стало пятеро земляков.

Старшина

Если кто вам скажет, что наш старшина Федор Игнатьевич Пеличук несправедлив и придирчив, — не верьте, незаслуженное наговаривают на хорошего человека.

Я вот, к примеру, с Федором Игнатьевичем служу третий год, и ничего, все как полагается. Правда, в званиях у нас с ним разница: он старшина, я ефрейтор, да и в возрасте — он двадцать первый год служит в войсках, а мне от роду всего столько лет. И старшина, конечно, заслуженно пользуется авторитетом у пограничников заставы. Его хорошо знает и начальник отряда. Говорят, что когда-то, лет пятнадцать тому назад, он служил на нашей заставе начальником, а Федор Игнатьевич был тогда у него старшиной. Что ж, вполне может быть. Тем более, что я сам замечал, как у начальника отряда теплеет взгляд, когда он разговаривает со старшиной.

Несмотря на солидный возраст, Федор Игнатьевич еще крепок. Ходит всегда не спеша, вразвалочку, точно идет не по коридору заставы, а по дозорной тропе. И делает он все не торопясь, обдуманно, с умением. А мастер он, действительно, на все руки. Коня подковать — подкует, суп сварить — сварит, сапоги отремонтировать или там еще что-нибудь — он это в два счета сделает, покажет, а потом скажет:

— Вот так-то, хлопче. Впредь так и делай.

И делаешь, что же, стыдно перед таким человеком в грязь лицом ударить. А ведь сколько с нами, особенно с первогодками, возни всякой: то подворотничок пришьешь небрежно, то вдруг почему-то окажутся у одного тебя портянки грязные, то матрац на койке похож на горный хребет — всегда это первым заметит старшина, Федор Игнатьевич.

А тут как-то он заставил меня даже покраснеть.

Приехал к нам начальник отряда. Ну, известное дело, попили они чаю, ночью проверили наряды на границе, а после обеда на следующий день, когда все поднялись, собрались мы в Ленинской комнате. Начальник отряда стал нам вручать знаки «Отличный пограничник».

Слышу, фамилии выкрикивает:

— Рядовой Птицын...

Это — наш повар, и награда ему вполне заслуженно.

— Рядовой Брылев...

Витя — это первогодок, но задержал нарушителя...

И вдруг:

— Ефрейтор Коростелев...

Я даже сам себе не поверил: смотрю на ребят, а они на меня — и аплодируют.

Выхожу к столу, доложил, не помню только правильно или нет, получил награду и иду к своему месту, а старшина приподнимается с места и протягивает руку.

— Поздравляю вас, ефрейтор Коростелев, с очередной наградой. Вы, — добавляет, — так-то скоро и меня догоните.

Я, конечно, покраснел, гляжу на его широкую грудь, где орденские колодки в два ряда выстроились, и отвечаю:

— Что вы, товарищ старшина, мне до вас еще далеко.

— Ничего, — говорит, — такими темпами можно быстро догнать.

А на следующий день, в субботу, он меня, правда, немного огорошил. Встречает в коридоре и говорит:

— Ефрейтор Коростелев, сегодня ваша очередь полы мыть.

Принял я положение «смирно» и не особенно четко ответил:

— Есть...

А потом поразмыслил: разве не справедливо? Хоть и третий год службы, но порядок — прежде всего, а воинский — особенно.

Письмо

Письма на нашей заставе всегда ждут. О них тоскуют по-солдатски, им радуются по-детски. Кто, бывало, получит письмо — вскрывает здесь же и подчас читает прямо вслух.

Толик Гапеев, например, вел переписку со многими стройками страны и теми молодежными бригадами, о которых ему удавалось прочитать в газетах.

У Вити Брылева это первое ответное письмо, хотя он, как и всякий начинающий службу молодой солдат, писал их почти каждый день...

Коля Птицын был женат, и письма почти всегда получал с фотографиями, на которых худенькая молодая женщина держала на руках карапуза — это на первом году службы, на втором — этот карапуз уже сам держался за спинку стула, а на третьем — тот же карапуз смело и вполне самостоятельно шагал с худенькой женщиной по аллее.

Фотографии эти ходили из рук в руки, оценивались по достоинству и возвращались хозяину.

— Наследник растет, — говорит кто-нибудь, — солдат.

— А может быть, ученый, — добавляет другой.

— Нет, — вставляет третий, — космонавт.

И все притихали. А гордый отец прятал фотографию в пухлый альбом, чтобы завтра вновь посмотреть на своего будущего «космонавта».

И лишь Вася Прохоров «работал» над письмами без устали: он вел обширную переписку с «заочницами». Увидит фотографию девушки в журнале или в газете, сейчас же садится и строчит. Смотришь, через некоторое время приходит ответ. Как же — пограничник, служит на границе и вдруг прислал письмо. Все они писали откуда-то издалека и почти всегда восторженно спрашивали о границе, о шпионах...

Ребята его предупреждали:

— Смотри, Вася, как бы чего не вышло.

И это предупреждение оказалось пророческим. А дело было вот как. Получив выходной день, Вася пришел в Ленинскую комнату и засел писать ответы своим бесчисленным корреспонденткам. Писал, зачеркивал, рвал, вновь переписывал и лишь к вечеру, аккуратно сложив вчетверо мелко исписанные листки, поместил их в красочные конверты и отправил по адресам. Но тут случилось то, от чего его предостерегали друзья. Он спутал конверты и письмо, которое было адресовано Маше, послал Тамаре, а ее письмо — Маше. Оба ответа вернулись в один день.

В очередной выходной все были удивлены: Прохоров почти весь день просидел за книгой.

Добродушным издевкам не было конца.

— Что, Вася, отставку получил?

Он отмахивался, делал равнодушный вид, пытался даже все превратить в шутку.

— Да я... Если надо...

Но теперь, кроме матери, он никому не писал.

Интервью

После случая, когда первогодок Витя Брылев отличился при задержании нарушителя государственной границы, на нашу заставу зачастили гости. Приезжали из штаба отряда, из политотдела. А тут вдруг новое известие: едет корреспондент из центрального журнала.

Ну, известное дело, раз до Москвы дошло, значит, здесь так просто не отделаешься. Много свалилось забот на старшину: ведь из самой столицы едет человек, и, если что не так, пойдет о заставе дурная слава. Старшина усердствовал: несколько раз мыли и перемывали полы, перетирали и без того блестевшие стекла окон, сметали невидимую паутину.

И вот сообщают из штаба:

— Едет... Встречайте.

А Витя, виновник всего этого, ходит сам не свой.

Когда за ближайшей сопкой показалось облачко пыли, наблюдатель сообщил на заставу:

— Едет...

Через несколько минут «газик» въехал во двор заставы. Начальник вышел лично встретить корреспондента.

Вышли, конечно, и все свободные от службы пограничники. Интересно — все-таки корреспондент.

Им оказался средних лет мужчина с добродушной улыбкой. Он энергично выскочил из машины, поздоровался со всеми и в сопровождении начальника заставы прошел в канцелярию. Вскоре он вышел оттуда уже без плаща и шляпы и сказал начальнику заставы:

— Мне обязательно нужно познакомиться с людьми, сходить на границу, как говорится, вжиться в обстановку, сфотографировать вашего героя, взять у него интервью и потом уже писать.

Когда Брылева позвали на «интервью», все ожидали его с нескрываемым интересом. Но прошел час, второй, а Витя все не выходит из канцелярии. Пограничники забеспокоились не на шутку.

— Вот вам и интервью... — бросил кто-то. Но на него шикнули. Наконец Брылев вышел и все бросились к нему.

— Ну как?

— Что там?

— Ничего, — улыбаясь, ответил Витя. — Просто поговорили с ним. — И взглянув на часы, Витя спохватился: — Ой, мне же пора на службу.

Спустя три дня корреспондент уехал.

А через месяц на заставе читали журнал, в котором был помещен портрет Брылева и очерк о нем.

Будем ждать

Все началось с того, что Толик получил письмо. Он стал чаще браться за книги, газеты и журналы. Вроде бы в этом нет ничего особенного. Но именно это и показалось мне не вполне естественным: то, бывало, не заставишь его, а тут вдруг — на́ тебе...

Подхожу я к нему однажды и заглядываю через плечо: газеты, журналы, а поверх — книжечка. Читаю: «Устав КПСС». Ага, ясно! Увидел он меня и как ни в чем не бывало сказал:

— A-а, это ты?

— Я, — отвечаю. — А скажи-ка, дружище, что это ты задумал?

— Я, — говорит, — ничего. Откуда ты это взял?

— Ничего, говоришь? — И отодвигаю журнал.

Он смотрит на меня и улыбается.

— Раз так, садись, слушай и смотри.

Сажусь, слушаю. Он листает журнал. Фотография. Внизу подпись: «Эти комсомольцы приехали на стройку по путевкам». Прочитал и смотрю на него вопросительно.

— Надумали мы после демобилизации на эту самую стройку ехать.

— Постой, постой. Вот так, одним махом? Нет, я не могу. Да потом и Люся...

— Все уладится. А Люсю мы заберем с собой.

— То есть, кто это «мы»?

— Кто? Я, ты, Вася и Коля. Все уже согласились. Слово за тобой. Мы хотели это сделать тактично, с подходцем. Не получилось.

— А как с вступлением в партию?

— Это я сам решил.

И вот он стоит перед комсомольцами. Он весь перед нами — прямой, твердый. Он не подведет. Оправдает.

Кто-то просит:

— Расскажи о себе.

Он встрепенулся, задумался и начал сбивчиво рассказывать. А я сижу, нервничаю, может быть, даже больше, чем он. Ведь я его знаю лучше, чем себя. Когда наши отцы ушли на фронт, нам на двоих было три года. Отцы не вернулись, погибли... Мы вместе ходили в школу, играли в футбол... А потом почувствовали себя взрослыми и пошли работать. Ничего героического не совершили. Даже не поймали ни одного нарушителя...

— Ясно! Ставлю вопрос на голосование, — прерывает Толю председательствующий.

Я тревожно оглядываюсь и успокаиваюсь: лес рук.

А через некоторое время мы опять собирались и голосовали. Правда, теперь уже за путевки, по которым мы поедем на стройку.

Я говорю «мы», потому что нас пятеро: Толик, Вася, Коля и я с Люсей.

А с Витькой беда: последние дни он просто не отходит от нас.

— Я, — говорит, — тоже приеду. Ждите.

— Хорошо. Будем ждать.

Примечания

1

КСП — контрольно-следовая полоса. — Прим. Tiger’а.

2

Очерк написан совместно с писателем Н. Даниловым.

3

Так в СССР в 60-е годы шутливо называли настольный автоматический вентилятор, который во время работы ритмично поворачивал головку с вращающимися лопастями сначала в одну сторону, потом в другую. — Прим. Tiger’а.

Content

Рожнев Борис Степанович Ночная застава

Борис Рожнев Ночная застава Рассказы о пограничниках

Враг не прошел

Подарок

О чем шумит река

На дальнем посту

Иду на преследование

Они охраняют границу

Первогодки

Второе дыхание

Становление

В обычный день

Близнецы

Поединок

Крутые повороты

Земляки (Рассказ ефрейтора Коростелева)

Нас пятеро

Старшина

Письмо

Интервью

Будем ждать

Примечания