Якутский Николай

Наш берег

Николай Якутский

Наш берег

Приключенческая повесть

Самолет в тумане

С моря полз густой солоноватый туман, заполняя тундру...

Трудно и опасно человеку неопытному передвигаться сейчас по снежной пустыне. А Настя спокойна. Что туман! Сколько раз косматые пурги набрасывались на нее вдали от жилья, и Серый всегда выводил упряжку, куда надо.

Девушка взглянула на любимца: пес странно себя ведет. Учуял что-нибудь? Вострит уши, принюхивается к сырому воздуху...

— Чего ты, Серый? — Настя потрепала собаку по голове.

— Ы-ыы... Ы-ыы... — тихо скулит вожак, убеждая хозяйку, что имеется повод для волнения.

Настя прислушалась. Далеко-далеко, над морем, гудит мотор.

— Вроде что летит-едет? — удивилась девушка.

Шум мотора рос — он уже где-то над головой. Жаль, в тумане ничего не увидишь...

Погудев над тундрой, самолет, как казалось, поднялся выше и повернул назад.

— Однако, неладно с ним, — вслух подумала девушка.

День-деньской пропадая в тундре, она, как все здешние охотники, умела беседовать сама с собой, с лохматыми лайками, со следами песцов. Иначе бы, пожалуй, вообще говорить разучилась.

Настя — внучка известного на побережье песцелова Балагура. Три года назад дед отделил ей от своего обширного охотничьего участка порядочную по размерам площадь. Местность называлась Сердце-Камень, потому что напротив, в море, поднимался из-подо льда причудливой формы островок, похожий очертаниями на сердце.

Каждую неделю Настя объезжает свои владения, проверяет ловушки и капканы. Охотница молодая, но многим мужчинам не уступает. Старается девушка, тундру любит.

Дед Балагур воспитывал внучку как мальчишку. Отец Насти погиб на войне, мать умерла, и старик был ей единственным родным человеком. Сердобольные люди, бывало, укоряли его:

— Ты девчонку не жалеешь. Зачем пускаешь одну на промысел?

— Хы, тоже мне сказали! — сердился старик. — По ее жилам бежит моя кровь. А кто такой Балагур? То-то, охотник.

Настя так пристрастилась к охоте, что после семилетки не пожелала уезжать в райцентр для продолжения учебы. И дед не воспротивился ее поступку.

Появление самолета над Сердце-Камнем повергло Настю в недоумение. Никогда не слыхала, чтобы они здесь летали.

Но долго раздумывать некогда — работа ждет.

— Ты как, весь день сидеть хочешь? — тормошит она Серого. — А па́сти[1] кто за нас глядеть станет? Пошли, пошли, ну!

Серый не шевельнулся. Застыл в напряженной позе, морду — кверху, будто наблюдает что-то сквозь непроницаемую завесу.

Опять возник звук мотора. Ближе, ближе... Самолет, видимо, летел низко над берегом.

Настя испуганно замерла. Ей показалось, что в тумане мелькнуло крыло железной птицы.

— Неужели и вправду заблудился? А если он сейчас упадет?

Но самолет снова направился в сторону моря, и скоро шум его начал глохнуть и вовсе утонул в толще тумана.

Когда ни взгляни зимой на море, над ним висит туман. Подует северный ветер, и массы застывших паров надвигаются на берег, растекаются по тундре. А после вся она покрыта слоем блестящего инея. Какой-нибудь колышек, торчащий из сугроба, превращается в толстый пенек, а сухая травинка осоки — в тальник.

Тундра... Великая страна снегов и ветров!

С первых осенних заморозков до середины февраля солнце здесь не видят. Круглые сутки мерцают близкие пушистые звезды. Желтым фонарем светит охотнику луна.

Зимой песец беспокоен: шастает по тундре, мороз и голод преследуют его по пятам. Выступают различия в повадках этих обитателей заполярного края. Те зверьки, что живут на удалении от берега, снуют по краюшку берегового обрыва, стремясь попасть к морю, — очевидно, в полной уверенности, что там проще прокормиться. А песцы, обитающие у ледяной кромки моря, под обрывом, — те, наоборот, выбираются в тундру, полагая поживиться в ней жирным леммингом.

Приходит срок — долгожданное светило выставляет румяный бочок. С каждым днем оно смелеет, поднимаясь по небу, как по ступенькам. Восхитительная предстает картина, когда тундру заливает красноватый свет новорожденного солнца. Тундра будто окрашена вся в золотую охру.

Теперь отчетлив на снегу рисунок песцовых следов — искусно вышитый узор по белой ровдуге[2]. Обнаруживается, что кое-где зверьками протоптаны дорожки, а в других местах снег лежит нетронутым. Любой охотник раскроет простой секрет: песец ходит по берегу моря, вдоль речек — в глубине тундры ему делать-то нечего. Вот почему ловушки на песца устанавливают возле береговых обрезов, и непременно на каком-нибудь возвышении — любопытный зверек ни в коем случае не минует мало-мальски приметного бугорка без того, чтобы не обнюхать его.

Чувство тревоги не оставляло юную охотницу. Самолет сбился с пути, он терпит бедствие! И она, свидетельница несчастья, не в состоянии чем-нибудь помочь людям, которые угодили в страшную беду.

Внезапно ей пришло в голову, что, наверное, на этом самолете возвращается из Якутска Иван Алексеевич, директор совхоза. Его нынче ожидают, об этом вчера в конторе речь была. Надо поскорее ехать в поселок и сообщить о заплутавшем самолете! Девушка садится на нарту...

— Пать-фуу!

Собаки с визгом рванулись вперед.

— Дах-да-ах! — командует девушка. — Дах-да-ах! Правей, правей!

Насте не верят

В совхозном поселке жизнь шла своим чередом. У конторы, как обычно, толпится народ. Колышется рощица оленьих рогов. Табачный дым мешается с паром от дыхания разгоряченных неблизкой дорогой животных. Тут же — белыми, серыми, черными колечками — лежат в снегу ездовые собаки.

Хозяйство «Арктики» велико: в совхоз объединены шесть артелей. В конторе встретишь работников из самых отдаленных бригад. По разным надобностям приезжают: наряды оформить, зарплату получить, с начальством посоветоваться.

Настя, появившись в помещении, ни с кем из присутствующих не поздоровалась — прямо к главбуху Слепцову:

— Директор прилетел из Якутска?

А главбух между тем как раз был занят очень важной беседой: уточнял с зоотехником количество скота, предназначенного на убой. Не придав значения Настиному вторжению, главбух Федор Федорович отвечал рассеянно:

— Иван Алексеевич? Да нет, по-моему. Не видно... Упряжку послали за ним.

Отойдя, девушка стала завязывать шапку. Конечно, директора Захарова не могло быть в поселке. Он в том самолете, который кружит в тумане. Или... Или, может, упал на лед, разбился... Настя беспомощно огляделась. Сидят, о какой-то пушнине, о каких-то оленях разговаривают. А в это время на Сердце-Камне...

Донесся голос Федора Федоровича:

— Пойми, в текущем квартале не одолеть нам двадцати двух процентов... Вот, к примеру, последняя десятидневка...

Настя вернулась к столу главбуха и, оборвав его на полуслове, жалобно попросила:

— Пожалуйста, позвоните на аэродром: где самолет?

Федор Федорович удивился:

— Зачем?

— Быстрей, быстрей узнайте, прилетел он или нет!

Федор Федорович и зоотехник, счетоводы и кассиры — все, кто оказался рядом, переглянулись недоумевающе. Балагурову внучку привыкли видеть тихой и застенчивой. А сейчас ведет она себя, по меньшей мере, неприлично. Мешает деловому разговору, навязывается с пустыми вопросами. И какой ей интерес до этого самолета? Заладила: «прилетел или не прилетел...».

Круглое, скуластое лицо девушки раскраснелось, в глазах слезы.

«Что с ней? Не заболела?» — сказал себе Федор Федорович.

— Давайте тогда, я позвоню, — заявила охотница.

Главбух мягко отвел ее руку от телефона:

— Не надо, успокойся. На аэродроме спросят: кто звонит, зачем. А? Зачем тебе звонить?

Настя пыталась говорить, объяснить что-то, но горло сдавило волнением:

— На Сердце-Камне... туман...

— Наверное, ты из тундры приехала, да? — желая ей помочь, спросил Федор Федорович. — С добычей?

Круто повернувшись, Настя убежала.

— Что скажете? — пожал плечами главбух. — Сама не своя девчонка.

— Видать, головой болеет, — заметил старый оленевод с трубкой... — Ходила, ходила тундрой... — и повертел пальцем около седой макушки.

Девушка направилась к дому Захаровых. «Поговорю с Верой Михайловной...»

Вера Михайловна — фельдшер. Родом она из Рязани, однако понравилось ей в тундре. Давно тут работает. Два года назад вышла замуж за Ивана Алексеевича. Недавно родился у них первенец, сын Алешка.

Появление внезапной гостьи оказалось довольно некстати — Вера Михайловна баюкала малыша, он только-только начал подремывать.

— Что скажешь, Настенька? — спросила хозяйка, не слыша от молодой охотницы традиционного «кэпсээ».

— Я была на охоте — самолет в тумане летает. Я думаю, из Якутска самолет...

— Какой самолет? Из Якутска?

— Я думаю так. Иван Алексеевич...

— Что Иван Алексеевич? Он еще не приехал.

— Этот самолет плохо летал: туда-сюда... Туман очень сильный. Наверно, он заблудился...

— Бог с тобой! Самолет заблудился?

— Надо на аэродром звонить...

— Ну что ты, голубушка! Почему ты думаешь, что Иван Алексеевич на этом самолете? Кто разрешит полет, если видимость плохая?

Настя смущенно примолкла. «А если другой самолет — есть разница? Все равно на нем летчики, люди, какие-нибудь грузы».

— У Сердце-Камня никогда-никогда не летают они, — оправдываясь, лепечет девушка.

Вера Михайловна бледнеет:

— Ивана до сих пор нет... Он должен бы приехать...

Теперь Настя встревожилась за эту женщину. А вдруг и в самом деле напрасно волнует ее?

— Я побегу!.. — засуетилась хозяйка. — Ты, Настенька, побудь с Алешкой, ладно?

Она передала Насте малыша, накинула дошку.

— В контору сбегаю, узнаю что-нибудь...

И Вера Михайловна исчезла.

Заплакал ребенок. Чтобы успокоить его, Настя ходит из угла в угол, придумывая нехитрую песенку:

На широкую тундру

Ночь опустилась.

Солнышко закатилось,

С нами простилось, простилось.

Песец в кухлянке белой

Выходит мышек искать.

А тебе, мальчишка,

Велят спать, спать.

Но маленькому Алешке не до песен — хнычет. Настя сунула руку под одеяльце: «Мокренький!» Перепеленала малыша, он засопел, уснул. Положила в люльку — вроде и не спал, уставился на тетю чистыми голубыми глазенками, точь-в-точь как у Веры Михайловны.

Стукнула дверь: на пороге возник дед. Долго смотрел на внучку, точно желая убедиться, что перед ним она, Настя, плоть от плоти его, старого промысловика Балагура.

Деда предупредили: внучка «не в себе». Но единственное, что он нашел странным, — Настя нянчилась почему-то с чужим ребенком, прямо с дороги заявилась в директорскую квартиру, не заглянув домой.

Балагур, не проронив ни слова, наблюдал, как ласково ухаживает она за малышом, и думал при этом, что пора ему качать на колене собственного правнука.

Восьмой десяток идет... И-эх, длинная жизнь — как берег Холодного моря, длинная. Всякое, всякое вспоминается. Проворным, неунывающим был в молодости. За веселый нрав и бойкий язык прозвали Балагуром. А жилось трудно, что и говорить! По весне караулили диких оленей у Большой реки. Олени кочевали с юга на север так же, как птицы перелетные. Через реку огромные стада по нескольку суток переправлялись. Пятьсот-восемьсот голов... Глядишь, постоят, постоят на берегу, точно бы в нерешительности, и вот спускаются к воде. Скоро реки не видно — рога, рога. Охотники выскакивают из укрытий, спихивают с берега утлые челны и окружают плывущих животных. Колят пиками, сколько кто успеет. Балагур отличался. Полсотни олешек валил — самое маленькое. И тогда пищи вдоволь! Но потом мясо портилось, сбегались к нему песцы, волки, тучами — воронье...

А как быть беднякам эвенам? Дикий олень и рыба — все питание. Случалось, пропадала рыба в водоемах, голодная смерть шарила по дырявым тордохам[3]...

Настя не ведала горя... Она училась в школе, пела песни, книжки читала.

Как-то с уроков пришла, картошку села чистить.

— Дедушка, — говорит, — как ты думаешь, картошка под землей растет?

— Как большая картошка под землей вырастет? — важно отвечает Балагур. — Наверху, на солнышке растет.

Посмеялась, хитрая:

— Двойку тебе надо поставить!

А после рассказала, что только листья у картошки наверху торчат, но они для еды не годятся. Дед слушал и удивлялся ее учености.

Теперь, стоя перед внучкой в доме директора Захарова, старик Балагур, скрывая свою жалость к ней, спросил строго:

— Почему рано из тундры вернулась?

— Да самолет!.. Слышу, летит он в тумане. В море полетел и опять к берегу. Еще другой раз пролетел... Дорогу он потерял, не иначе. Вон и Иван Алексеевич не приехал. В тумане им земли не видно...

Помолчали. Старик хотел испытать Настю:

— Неужто ты — сколько по тундре ходишь — не слыхала, как лед сильно трещит? Ты людей обманула, они смеяться будут.

— Самолет, дедушка, был! Зачем я стану врать?

Скоро прибежала Вера Михайловна. Она звонила на аэродром, ответили, что самолет никакой не терялся. И Иван Алексеевич через час приехал. По его словам, летели из Якутска благополучно.

Следы

За ужином в каждом доме только и разговоров было, что внучка старого Балагура, дескать, приврать умеет. Панику подняла — чуть до района не дошло.

Одни заступались за девушку:

— Э-э, просто у нее в ушах зашумело. Подумала, самолет летит.

— Нет, пожалуй, льдины на море лопались...

Шутники — те свое:

— Девка молодая, здоровая. Ей замуж пора, кровь-то играет — оттого и шум идет. Что угодно померещится!

Никто не поверил девушке, что она вправду видела и слышала самолет, низко пролетавший над морским побережьем.

На исходе ночи Настя уехала досматривать ловушки. Серый повел упряжных старым нартовым следом. Было безветрено и тепло. Ехалось хорошо. Тихо таяла Настина обида.

Диск солнца выкатился за горизонт, когда девушка вынула из пасти чудесного, с первосортным мехом, песца. Любуясь им, не сразу обратила внимание на собачий лай. Приближалась какая-то упряжка.

«Кто бы мог быть? Кажется, дедушкина нарта. Но ведь он вчера не готовился ехать...»

У старого Балагура, действительно, срочных дел в тундре не было — сам он недавно вернулся с промысла и нуждался в отдыхе. Но беспокойство за внучку, которой привиделся в тумане какой-то самолет, вынудило старика собраться в путь.

Дед остановил упряжку, осмотрел песца.

— Удача у тебя, — порадовался. — Знать, день идет богатый.

Проверили вдвоем с десяток пастей-ловушек. Очистили от снега, поправили, сменили залежавшуюся приманку... А Балагур-то угадывал добычливый день! Кроме того красавца, которого вынула утром, больше не было ничего.

«Разве женское это дело — ловить песцов и лисиц, — удивлялись Насте подруги. — Ночуешь прямо в тундре? Одна? И не страшно волков, пурги?»

«Тордох я ставлю... Ружье обязательно беру... Еще «Спидолу» слушаю...»

«Ты-ый!.. А по теплу столько рыбы готовить для приманок! Рыбой завоняешься — женихам носы затыкать, да? Ой, не могу!..»

Насте их не переспорить, поэтому смущенно улыбается. В поселке тоже работа есть — в конторе сидеть или там в новом Доме быта. В халатике белом, с модной прической из журнала...

А в тундре ей привычно. Дедушка Балагур не зря хвастается внучкой-охотницей перед приятелями Кёстюкюном.

Настя не спрашивала, почему дед приехал на Сердце-Камень. Бывать с ним в тундре любила. Балагур, казалось, скидывал на охоте один-другой десяток лет, внучка узнавала его прежним, каким помнила с детства — сноровистым и сильным.

Вместе — упряжка за упряжкой — спустились они в Волчий овраг. Здесь, на границе участка, у Насти стояли капканы. Снег испещрен цепочками песцовых следов. Путались взглядами в их хитросплетении дед и внучка...

Вдруг в глаза бросились отпечатки человеческих ног. Свежие, как будто вчерашние...

А кто наведывался в столь укромное место? Другие охотники без особой нужды не посещают соседних угодий. Может быть...

— Не медведь лазил! — произносит в раздумье старый Балагур. — Не он.

Взволнованная какой-то догадкой, девушка погнала упряжку по этому следу. Тянулся он от берега, на выходе из лощины обрывался.

— Ой, дедушка! Посмотри, посмотри, однако, с самолета человек!

Балагур от изумления чуть не выронил трубку: там, где начинался загадочный след, — истоптан снег, а рядом чистый наст — ни полозьев, ни собачьих лап. Право, чудно... Сверху, получается, упал человек. С неба!

Неизвестный двинулся по оврагу не сразу. Глядите-ка: собирал он тут какие-то свои вещицы...

«Человек упал с неба», — такое никак не умещалось в голове у Балагура. Выше птиц поднимаются самолеты — старик знает. Не раз ездил в Булустах, наблюдая, как, ревя мотором, убегает самолет от земли и плывет высоко по воздуху, к далеким хребтам за Большой рекой. Но чтобы прыгали люди с летящего самолета — не доводилось видеть.

— Дедушка!.. — позвала Настя. — Еще один — во-он! — машет палкой.

Второй след шел вдоль берега и тоже заворачивал к оврагу.

— Он тоже... с неба? — вопрошал Балагур.

Внучка, не отвечая, направляет упряжку по следу второго. Дедовы псы визжат, стремятся вдогонку.

Не во сне ли ты это видишь, старик Балагур? И второй неизвестный «пришел с неба»! Тоже покрутился, будто обронил что-то в снег и долго искал, прежде чем двигаться дальше.

Настя ждет, что скажет дедушка. В тундре каждое его слово — что подаренный олень, вдвойне дорого.

Старик взводит глаза к прозрачному стылому небу. Но в нем объяснений не найдешь. Это тебе не тундра, она-то тайн от своего не скрывает.

Молчание затягивалось.

— Не знаю... — негромко говорит Настя. — Со вчерашнего самолета, видать, эти двое...

— Слушай, как бывает, что люди падают с самолета? — бормочет дед.

— На парашютах спустились. Ты ведь кино смотрел?

Дед изучает следы заново. Первый, значит, шел оврагом, второй — поверху. Однако, далее они сошлись... Дед щупает снег из вмятины, уточняя срок событий.

«Вчера, пожалуй, под вечер...»

Настя стоит подле и говорит с горечью:

— Мне не верили почему?

Дед сконфуженно покашливает. Идет к своей нарте, закуривает новую трубку, потом собакам кидает по рыбине. Весь вид его свидетельствует, что необходимо деду хорошенько думать, чтобы вынести определенное мнение обо всей этой загадочной истории.

Насте надо почтительно ожидать в сторонке, пока он не сочтет нужным прибегнуть к ее помощи или совету.

Искурив трубку, Балагур сознается себе, что, даже если он весь кисет опростает от табаку, в голове не растуманится. Тогда он оборачивается к Насте:

— Слушай, как могли с самолета упасть? Убились бы, а?

— На парашютах, я тебе говорила, — напоминает Настя.

— Слушай, а самолет тогда где? — с испугом восклицает старик.

— Давай, найдем тех людей, от них и узнаем, — Настя садится на нарту, готовая отправляться. — Мне почему не верили?

— Не верили, не верили, — кивает дед. И снова: — А где самолет?

— Да не знаю я! Он к морю повернул — я слышала. А куда улетел, как я тебе скажу?

— Да... — Балагур глубокомысленно чмокает трубкой.

— Быстро догоним их! Далеко ли пешие уйдут?

— Догнать, говоришь? — переспрашивает старик. — Можно догнать... — Но не трогается с места.

— Чего мы сидим? Если сказал «можно», поедем, деда.

— Люди незнакомые — шибко не спеши, — возражает старый следопыт. — Я не знаю, какие они люди, ты тоже не знаешь.

— Зачем так говоришь, дедушка? У них самолет поломался. Они мерзнут, наверное. Ну, я сейчас поеду...

У Насти — хотя и воспитал ее дед как парня — трепетало в груди нежное девичье сердце. Ей не терпелось приветить и обласкать несчастных.

— Слушай, сам пойду я искать. А ты езжай-ка в совхоз. Заходи в контору, — говорит дед.

— Да что ты? — девушка не предполагала подобного решения.

— Расскажи про следы. И, дескать, непонятно, какие люди. Ладно?.. Пусть шлют мужиков и фельдшера на Сердце-Камень. Может, придется лекарствами лечить упавших с самолета.

— Давай, я поеду за ними — у меня глаз молодой. И по-русски ты плохо говоришь.

— Не-е-ет, внучка, — упрямствует Балагур, — люди чужие. Я свой век прожил, мне не боязно. А тебе одной к ним не следует идти. Ежели упавшим нужна пища — у меня в мешке пять больших чиров. Ежели одежды нет — у меня оленьи шкуры. Закутаю их. Говорю, не мешкай, езжай к Ивану Алексеевичу. Дескать, я сам тебя отправил.

Балагур сунул за голенище трубку и, переваливаясь, заковылял, увлекая за собой упряжку, к Волчьему оврагу. Настя проводила его взглядом. Вздохнула: «Что же я?» Подняла собак. Взметнув серебристую легкую пыль, нарта заскользила, полетела по белой целине.

Светлый день быстроног — когда расставались дед с внучкой, солнце, прощаясь, зажгло снег золотыми огоньками.

Дед Балагур щурится, озирая знакомые места, ищет у родной тундры подсказки...

Добрый торговец Америкэн

Когда-то очень давно возле Волчьего оврага стоял худой продымленный тордох. У охотника ламута, который здесь жил, не было ружья и оленей — с десяток тощих лаек, пара ржавых капканов, и все.

Очаг в тордохе разжигала молодая жена. Ее звали Муочча. Ламут не унывал, не уставая, бился с нуждой и мечтал, что Муочча родит сына, помощника ему.

И вот однажды, ранней и холодной осенью, заветной мечте ламута суждено было осуществиться. А тундрой в ту пору владели мрачные злые духи. На черной упряжке носилась от тордоха к тордоху голодная смерть. Много семей унесла...

Роды у Муоччи были трудные. Натерпелся ужасу бедный ламут, пока не обожгло сердце радостью: в тордохе кричал младенец. Сын!..

Ослабевшая, обескровленная Муочча лежала, не в силах шевельнуться. Шепотом просила мужа раздобыть кусочек мяса. Иначе, мол, не будет у нее молока, и сыночка кормить нечем.

Прикинул ламут: к кому обратиться? Не ехать же в богатые яранги у Большой реки — десять кёс[4] пути. А ближе — тоже безоленные ламуты, они и рады помочь, да сами в чистых зубах ковыряют.

Якутские купцы в то лето не завезли товаров. Долетел слух, что на земле высоких деревьев и больших племен меж людьми вспыхнула кровавая вражда. Люди убивают друг друга, и купцы прячут добро.

У ламутов накопилось немало песцов. Да что толку? Негде обменять их на провиант. Курят мох, пьют пресный кипяток...

Все радовались, когда приплыл на большой белой лодке, называемой «яхтой», торговец Америкэн. Чай, табак, мука у него! Все понесли шкурки Америкэну, он неподалеку от Сердце-Камня обосновался. За десять песцов давал одно ружье, десять патронов. И не говорили: «Мало!» Говорили: «Добрый торговец Америкэн».

И бедный ламут, у которого родился сын, поспешил к Америкэну, везя две свои последние песцовые шкурки. Это были самые лучшие шкурки, самые пушистые и самые мягкие. Ламут приберег их, чтобы завернуть в теплый мех голенького сына.

Богатый Америкэн должен иметь мясо — только он может спасти мальчика и роженицу.

Америкэн на своей морской лодке часто пил «жгучую воду», поэтому его лицо сделалось красным, как медный таз. Он небрежно встряхнул шкурки, привезенные бедным охотником, выпятил толстые губы — подул, пробуя ворс, и швырнул эти шкурки на ворох пушнины, за спину себе. И сказал, что мяса не даст.

Ламут долго просил доброго Америкэна, говоря, что привез ему самые лучшие шкурки, таких никто на берегу не добыл. Тогда Америкэн подозвал молодого прислужника, черного, как сажа, с круглыми вытаращенными глазами, и о чем-то распорядился. Тот ушел, но вскоре вернулся с пустыми руками. Америкэн дал подзатыльника молодому прислужнику, опять отослал его.

На этот раз черный малый принес и поставил перед ламутом грязную железную банку, пробитую гвоздем. Америкэн сказал: внутри ее спрятано то, о чем просит настойчивый бедняк.

Ламут, довольный, возвратился к жене и сыну. Распорол банку острым ножом, увидел мясо. От запаха его потекли слюни, но сам охотник даже не полизал лакомства. Муочча ела и хвалила, что вкусно.

Ночью зашелся в плаче ребенок. Отец встал, чтобы подложить его к материнской груди. Но Муочча — видит он — кусает в кровь губы, громко стонет.

«Что с тобой?» — спрашивает он.

«Желудок мой горит...»

Ламут видит страдания жены, но облегчить их не в силах.

«Спаси... Умираю...» — молит она.

В страшных муках прожита ночь. А утром в тордохе уже не было Муоччи, верной подруги неунывающего бедняка. Лежало на собачьих шкурах мертвое, холодное тело.

Догадался ламут: погубило жену мясо из банки, которую дал Америкэн взамен его песцов. Напоив кое-как сына тепловатой жиденькой ушицей, он схватил эту банку с остатками завернутой в железо отравы и поехал к Америкэну. Не думал, что станет делать, какими словами отблагодарит «доброго» торговца...

Напрасно ламут гнал собак — еще на рассвете Америкэн уплыл от Сердце-Камня.

Ни другим летом, ни через две, ни через десять зим не показалась на море большая белая лодка Америкэна.

...А горюющего вдового ламута люди по старой памяти все звали Балагуром.

Кто они?

Следы незнакомцев выманили Балагура из горловины Волчьего оврага, откуда, как и ожидал старик, «упавшие с неба», сойдясь продолжали путь вместе — снова к морю, и над самым обрывом.

Косая, твердая скула берега, подставленная ветру, почти обнажена — снег тут выдувало. Старик с трудом находил, куда ступали люди, и уже опасался, как бы не сбылось предупреждение Насти, и он не оплошал, старый следопыт.

Но собаки начали выказывать беспокойство. Молодые глупыши — те сразу тявкать. Вдруг понесли под обрыв. Старик еле удержал. Шел теперь мелким шажком. Было ясно: встреча близка...

Уловил аромат дымка.

«У костра, гляди-ка, греются! А где?..» Сумеречная тундра пустынна — издали бы огонь заметил...

Пахучая сизая струйка кудрявилась из-под крутизны, из глубокой расщелины, забитой снегом.

«Э-э, упрятались на ночевку!»

Псы взбеленились: чужие люди рядом. Усмирял и голосом, и рыбой.

Из норы в сугробе высунулась голова и вмиг исчезла.

«Почему прячутся?» — удивился Балагур. В его представлении по-другому должны вести себя люди, скитающиеся в поисках жилья.

Собаки мало-помалу унялись, и Балагур спустился к норе. Дыра заткнута белой материей. Неуклюжий в застывшей коробом кухлянке, протиснулся внутрь.

Нора оказалась довольно вместительной, тщательно утоптанной. Под ногами расстелена та же белая материя, какой вход занавешен. Посредине дышит теплом маленькая походная печурка. Тонкая труба выведена в снежный потолок. Охапка рубленого плавника... Бурлит кипяток в эмалированном чайнике...

«Мы хотели от мороза спасать. А оно вон как у них...» — подумал Балагур и приветствовал незнакомцев по-якутски:

— Кэпсэлгит?

— Сох, эн кэпсэ, — ответили ему.

Свет от пламени, бьющегося в печурке, дрожал на лицах. Старик не понял, который из двоих подал голос — тот ли, коренастый, сутуловатый, что держал в руках ружье, сидя на ящике, или тот — худой, высокий, который стоял, набычив голову, в углу берлоги.

Обрадовался дед, сможет легко изъясняться с ними — по-якутски знают.

— Почему здесь оказались? — спросил во-первых, в полном соответствии с этикетом северян, требующим непосредственности и ясности во взаимоотношениях. И, кроме прочего, старик считал себя хозяином на Сердце-Камне, так что вопрос его выглядел вполне уместным и законным.

— Мы инспекторы по охоте, — отозвался коренастый, осклабившись, показывая вставные зубы. — Летели на Чукотку, самолет забарахлил, прыгали с парашютом... — замолк, посмотрел на долговязого, хотел, видно, чтобы и он включился в разговор. Но тот хранил молчание, все так же возвышаясь над ними — Балагур, конечно, уже подсел к огоньку, и Коренастый сидел, а Высокий стоял, в упор разглядывая деда.

— Да... Так вот.., — продолжил Коренастый, опять выставляя железные зубы. — Летчик нам: «Прыгайте вы, а я полечу, может, где-нибудь найду какой-нибудь аэродром». Тогда мы с ним, — показал на Высокого, — схватили тут кое-чего — и бултых!

«Верно Настя думала», — припомнил старик, вежливо кивая — «так, так» — в конце каждой фразы Коренастого, как бы подтверждая правдивость услышанного.

— А других с вами никого нет? — был второй вопрос Балагура.

— Нет, одни мы. А летчик наверняка в море кувыркнулся с самолетом. Аэродром-то разве найдешь в этих местах?

— Так, так, — кивал Балагур.

Коренастый покосился на спутника — Дылда будто что-то сказал неразборчиво или промычал. Дед тоже взглянул на того угрюмца: руки в карманах мехового комбинезона, подбородок, щеки — в черной шерсти... Не понравился он сразу. Другой человек — Коренастый. Охотно отвечает, улыбается, с ним в тундре интересно встретиться.

— Хорошо, мы печку прихватили да ружье... А то бы песцы нас теперь жрали! — щерился Коренастый. — Так, да, огонер[5]?

— Так, так... В дальней дороге всякое возможно. Я — если в тундру, всегда хорошенько готовлюсь. А то как же!

— Старый человек — он все знает, — скалился Коренастый.

— На самолете летать быстро, но, видать, шибко опасно, — философствует Балагур, бросая довольно красноречивые взгляды на чайник в клубах пара. Эх, хозяева, больно недогадливы! — Меня мои собаки возят, куда захочу, туда возят.

Когда дед полез за трубкой, Высокий подошел вплотную к нему, встал сзади. Балагур закурил и обернулся: может, Дылда что-нибудь спросить желает? Но, сморщившись от табачного дыма, тот вернулся на прежнее место.

— Правильно сказал ты, огонер: на собаках, конечно, ездить по тундре самый сёп... А где у вас аэродром есть? — заговорил опять Коренастый.

— Самолеты в район летают, у них там эрэдрем, — с достоинством объяснил старик. — Далеко отсюда, однако.

— Аэродром? — нарушил молчание, оживился Дылда. — Большой аэродром? — произнес быстро по-русски.

— Однако... — неопределенно протянул Балагур, растерявшись от неожиданного напора Высокого. — Я — куда мне, седому человеку, — не понимаю: большой, маленький.

Резким жестяным голосом Дылда заговорил с Коренастым. Старик вслушивался старательно, а не поймал ни единого понятного словца.

Дылда — с узким, длинным лицом, с пучками шерсти в ноздрях — вообще не походил на русского... Коренастый — да, русский. И, поди, бывал раньше в тундре. И «капсекает» сносно. Хоть мешает якутские и русские слова, понять-то можно его. Если бы не кривой, приплюснутый нос, то походил он на кого-то знакомого Балагуру.

Коренастый стал отвечать Дылде. Но старик опять ничего не понял и пожалел, что нет рядом Насти. Внучка бы разобралась, что к чему. Она и по-немецки сказать умеет...

Впечатление такое, что незнакомцы ссорятся. Высокий ругал Коренастого, а он огрызался. Сердитые, однако, оба, как волки. Худо, худо... В далекую дорогу врага в попутчики не берут!

У Коренастого во рту стучало, казалось, он вместе с отрывистыми, лающими словами пытался выплюнуть на собеседника свои железные зубы.

— Огонер, — повернулся к деду Коренастый. — Как называется ваш районный поселок?

— Булустах зовем. Там много народу живет. Большой Булустах!..

— Говоришь, Булустах? — подхватил железнозубый. — Ну, ну, точно, Булустах. А я-то запамятовал! Булустах... — повторил, как бы заучивая или вспоминая. Поднялся, хлопнул Балагура по плечу:

— Хороший огонер к нам в гости заглянул. А то мы испугались, что люди здесь не живут — все от холода померли!

«На кого похож-то этот говорун?» — подумал старый охотник. Покопался в памяти, но нужного узелка в ней не нашел. Говорится ведь: голова у старого — дырявая посуда!

«Башка никуда не годная!» — рассердился на себя. В подобных случаях, бывало, верный помощник — трубка. А не помогает вот...

А все одно знает Балагур человека, схожего с Коренастым. В райцентре, по-видимому, встречал.

О чем судачат «упавшие с неба»? Их речь деду — что гомон весенних гусей. Не о нем ли, старом, толкуют? Ощущал на себе их тяжелые взгляды. Будто виноват в чем перед ними! И Коренастый смотрит холодными стекляшками, не ругается больше с Дылдой.

Потихоньку вкрался в сердце страх перед незнакомцами. Раньше — сколько людей повидал в жизни — никого не боялся...

Э-э, нет, такое было; боялся людей. Давно-давно... Бандиты гуляли, бесчинствовали в тундре. При нем, Балагуре, застрелили соседа Байбала. Впервые тундровики видели: человек убивает человека. Как дикого оленя или медведя.

Давно было...

Собравшись с духом, осторожно спросил по-русски:

— Тундра один раз был, нет?

Вопросу явно недовольны. Дылда молчит, щелкает зажигалкой, закуривает папиросу. Коренастый стучит железом:

— А что? Ты любопытный, я гляжу, огонер. И кто, и откуда, и зачем — тебе это надо? Ну, был я в тундре. А дружок вот — кто его знает. Понял?

Перемена в его тоне разительна. Вроде не он все улыбался старику.

Балагур пытается спасти разговор:

— Я думаю: где тебя встречал? Знакомый ты мне. Может, у меня в тордохе гостил?

Коренастый скалится:

— Ха-ха, брось, огонер! Не лови, лиса старая! Лучше скажи, на нашу берлогу почему набрел? Сам-то кто будешь?

— Я? Балагур... Так зовут. Охотник, в тундре хожу...

— Собаки у тебя сытые?

— Упряжные? Да ничего собаки, восемь штук.

— Живешь далеко, старичок? — перебивает Коренастого, опять щелкнувшего ртом, угрюмый дылда.

— Один перегон ехать... У нас совхоз «Арктика»...

Незнакомцы снова беседуют по-своему.

— Ну, ладно, однако... Я пойду. — Балагур прячет трубку, выпрямляется с кряхтеньем.

Его колят взглядами.

— Про вас сообщить, оленей чтобы прислали, в поселок ехать надо, — поясняет дед. «Что за люди, в толк не возьму, — думает между тем. — Поеду-ка от них, грубиянов. И воды горячей не дали...»

Цепкие руки берут его за плечи:

— Погоди еще, старичок! — командует Дылда. — Будешь еще в нашей компании.

— Гляди: ночь! Чего немедля ехать? — добавил Коренастый.

— Э-э, — беззаботно отмахнулся охотник. — Привыкать мне? В тундру нашу недавно солнце заходит.

— Брось, старичок. Не пустим. Заблудишься, а после мы отвечай за тебя, — Дылда изображает улыбку — кривится гримасой физиономия в черной шерсти.

Жестче сделались чужие руки на плечах Балагура.

— Ладно, — уступает старик: «Внучка нашим сообщит. Обязательно к утру здесь кто-нибудь будет». — Ладно, — повторяет он. — Я подожду до утра.

Тревожная ночь

Сколько ни торопит Настя собак — бегут совсем плохо. Досталось им накануне, здорово побегали, когда спешила с вестью об этом самолете...

До поселка, наверное, половина кёс осталась — упали два молодых пса. Волочились, неживые. Девушка вынуждена остановиться, чтобы упряжные немного отдохнули.

Сумерки густели. Тугая поземка била по унтам. Непогоду сулила надвигающаяся ночь.

Как назад добираться? Дед — он зароется в снег, переждет, коли пурга, и людей с самолета он научит... А вдруг пурга разбушуется надолго, тогда как? Было отчего поволноваться и покричать на собак!

Короткий отдых не помог. Ездовые перестали слушаться вожака, лениво огрызались, тащились кое-как.

Ближе к полуночи, с горем пополам, достигли поселка. Возле хозяйского дома собаки враз, как по команде, легли, вытянув морды, и Настя ругала их, кричала — не поднялись.

— У-у, лентяи, лежебоки! — топает от досады охотница.

Побежала по сонному поселку на другой его конец, в контору. Но время-то ночное, и в конторе, конечно, никого, кроме старухи сторожихи.

Повернула к дому Захаровых — темные окна. Пришлось колотить в обшитую кожей дверь. В сенях раздались шаги.

— Кто это? — голос Ивана Алексеевича.

— Откройте, товарищ директор, я — Настя Балагурова!

— Ты почему среди ночи? — удивляется Иван Алексеевич, пропуская девушку в дом.

В коридорчике он зажег свечу, поднес поближе к ее лицу.

— Приключилось что? Небось, опять видела самолет-привидение?

Балагурова внучка сдвинула на затылок шапку, дыхание перевела и затараторила громким шепотом:

— Вчера не верили, когда я насчет самолета!.. А там люди прыгали на парашютах! Рядом с Волчьим оврагом... Следы вчерашние... Мы с дедом вдвоем смотрели...

Ее сбивчивый рассказ согнал с директора остатки сна. Люди среди пустой тундры? Прыгали в тумане с самолета? Видно, какой-то несчастный случай... Возможно, там пострадавшие. Местные жители обязаны прийти им на помощь!..

Из спальной комнаты появилась Вера Михайловна, она слушала Настю, горестно подперев голову: «Ай, ай, беда какая...»

Настя умолкла, Иван Алексеевич спросил:

— А вы не ошиблись? Знаешь, сова лемминга ловит — следы смахивают на человеческие.

— Не сова! Мы с дедом очень хорошо смотрели. Вот здесь они упали — это видно. Вот здесь пошли — тоже видно. Двое...

— Да-а... — протянул в раздумье директор. Помолчав, предположил: — Разве что самолет полярной авиации? Рейс на «Северный полюс»?

Вера Михайловна напомнила случай десятилетней давности: аэроплан сбился с курса, где-то сел — всем колхозом ходили в поиск. К счастью, все обошлось тогда благополучно. Нашли самолет невредимым, и летчики оказались здоровы, у них какая-то деталь в технике отказала. После колхозники благодарность из Якутска получили.

Иван Алексеевич быстро оделся:

— Пойду звонить на аэродром. Обязательно должны они знать, если вправду что-нибудь такое... Народ придется поднимать, выручать товарищей.

Ветер поджидал за дверью — со свистом швырнул в лицо пригоршни колючего снега. Вымахнув на крышу, загудел в трубах.

Настя еле поспевала за легко шагающим директором. В конторе он разбудил сторожиху, отослал ее за секретарем парторганизации главбухом Федором Федоровичем, а сам сел к телефону. Терпеливо возился с аппаратом — крутил ручку, громко, наверное, на улице было слышно, вызывал аэродром. Безрезультатно...

— Пожалуй, пустяшное занятие, — обратился к Насте. — В такую ночь даже дежурного не оставили. Или неисправна связь. Ты вот что... Беги, девушка, за Ыгытовым. Передай, пусть немедленно сюда подскочит.

Сеня Ыгытов — директорский каюр, все равно как личный шофер. Возит Ивана Алексеевича по оленьим стадам и охотничьим угодьям.

Парень крепкий, подвижный — как две капли воды походил на своего отца, хлопотливого, вечно спешащего мужика. Отец и сын, казалось, из кожи лезли, чтобы соответствовать собственной фамилии[6].

Минувшим вечером, отправившись на аэродром встречать директора, молодой Ыгытов приметил красивую девушку-радистку. Перебросился с ней несколькими словами и почувствовал себя почти женихом. Впервые осмелился подойти к такой красавице! Зовут Нина, фамилию спросить постеснялся. Ах, какие у нее желтенькие, словно подснежник, волосы! Глаза — голубое небо. Только вот познакомился, но готов целую жизнь на них любоваться.

Ничего подобного парень до сих пор не переживал, и потому, вернувшись домой, долго не мог заснуть.

Когда Настя пришла будить его, то молодой Ыгытов первым делом поинтересовался:

— На аэродром ехать?

Настя отвечала: скорее всего туда — точно не скажет, но Иван Алексеевич просил поторопиться.

Парень быстро собрался по всей форме. Вдвоем вошли в директорский кабинет. Там уже дымил «Беломором» озабоченный Федор Федорович, а директор мучился с телефоном. Сеня вытянулся перед ним по-военному.

— Каюр Ыгытов... по вашему приказанию!

— Сеп, сеп, узнаю тебя. Собак привел?

— А куда поедем? На аэродром, да? — с надеждой в голосе осведомился парень.

— Подожди, подожди. Хотя и Ыгытов, все-таки умерь свой пыл, чересчур не спеши. Приведи упряжку. Тебе одному придется срочно выезжать.

— Мигом я! Какой разговор!.. — и опять просительное: — На аэродром, товарищ директор? — парень мысленно уже мчался сквозь ветер и ночь к ненаглядной Нине-радистке.

— На аэродром... — Иван Алексеевич не договорил — молодой каюр подскочил:

— На аэродром! Я быстро! — И, чуть не опрокинув сидевшего на стуле бухгалтера, бросился к двери и исчез стремительно.

— Ну и парень, огонь! — восхитился Федор Федорович, поправляя стул. — А вообще-то стоит поглядеть, каково на дворе. Боюсь, пурга захватит его в пути.

— Проскочит, — сказал директор. — И выхода у нас иного нет. Телефон не дышит. Мы себе посиживаем, а люди, может, на снегу да на ветру... Может быть, аэродромщики ищут их?

— Тем более должен у них человек дежурить. Подождем — кто-нибудь ответит. А гонять парня — риск. Горяч больно.

— Час бьюсь над этим телефоном, — возражает директор, — сам видишь, какой толк.

— Из райкома бы, во всяком случае, известили сразу, если что...

Федор Федорович пересел ближе к Насте, устремил на нее внимательные, с хитринкой, глаза:

— Ты, Настенька, уверяешь... Дед Балагур сам видел следы?

— А как же! И любому понятно: с самолета на парашютах спустились они и пошли по снегу.

Влетел Ыгытов, вооруженный тарыыром[7] и с ходу отрапортовал:

— Готов!

— Молодец ты, Сеня! — похвалил Иван Алексеевич. — Балагурова рассказала, что за беда? В курсе, значит. Теперь сам нам скажи: не спутает тебя пурга?

— Коли надо ехать — значит, поеду! Подумаешь, какая пурга!

Директор испытующе взглянул на юношу и, оставив, наконец, нагревшуюся от его больших ладоней телефонную трубку, взялся строчить записку начальнику Булустахского аэропорта.

Сеня ерзал в дверях. Ему было жарко. Не от дорожной меховой одежды, а от мысли, что директор успеет передумать и свидание с красавицей Ниной не состоится, и в герои ему нынче не выйти. Если бы поехал сейчас — завтра поселковые девчата восхищались бы его смелостью. А старики что скажут!

— Очень желательно попасть на аэродром? — с улыбкой обратился к каюру бухгалтер. — Не завел ли в Булустахе себе подружку?

Захаров кончил писать. Сложил бумагу и протянул Сене, смущенному от шутки Федора Федоровича.

— Доедешь — пусть сразу позвонят. Я буду тут, в конторе, или Федор Федорович. Может, эта штука все-таки оживет, — кивнул на телефон.

— Да, да, товарищ директор. Я, как молния! — И спина Ыгытова мелькнула в дверном проеме. Вскоре послышался удаляющийся собачий лай.

— Уехал, — вздохнула Настя с облегчением.

За телефон взялся главбух — «свежие силы».

За окном растанцовывалась пурга. В тундре она сейчас дает концерт: свистит, плачет, хохочет... А в директорском кабинете уютно, натоплено.

Настя незаметно начала подремывать. Вздрогнула...

— Ступай-ка ты домой, девушка, отдохни, — склонившись над ней, говорил Иван Алексеевич.

— Что вы! А на берег, за дедушкой, никого ведь не послали!

— Не сейчас. Сама видишь, какая ночь. И с аэродромом не согласовали.

— Ладно, ладно, иди, милая, а то упадешь и заснешь по дороге, — директор проводил Настю до порога.

На аэродроме

У Сени Ыгытова лучшая на побережье упряжка. Взял два приза на празднике Севера.

Ветер беснуется, а собакам он нипочем, соревнуются с летучей поземкой. Пурга заворачивает то справа, то слева, норовя опрокинуть нарту. Луна скрылась за снежной тучей. Сеню присыпало — снежный холмик, а не человек.

О пурге ли думает парень? Воображенье ему рисует желанную картину: он беседует с желтоволосой Ниной. Он слышит ее чарующий голосок. Он только сбегает к начальнику, вручит ему записку и опять вернется к Нине. Будет смелей — ведь они теперь добрые знакомые. Узнает, кто ее родители, откуда приехала...

Надсадное завывание пурги звучало для влюбленного юноши тихой музыкой. Вдруг он резко притормозил нарту.

— Эх ты! — в отчаянье стукнул себя по шапке: забыл бутылочку духов, которую успел купить вчера для Нины.

Собаки не без удивления оборачивали закуржавелые морды. Вожак залаял, протестуя против столь безрассудного поступка хозяина.

— Пать-фу-фу! — крикнул Сеня. Нельзя возвращать упряжку. Вперед, вперед! Наперегонки с ветром летит нарта. Хорошая езда — быстрая езда. А еще лучше, когда ездок украсит путь песней.

Сеня импровизирует на любимый старинный мотив:

Сит-тиэ, сит-тиэ!

Ост на кончике ушей оленя,

Волосок голубого песца —

Вот как нежен взор моей девушки!

Сит-тиэ, сит-тиэ!

Печень самого жирного налима,

Пушинка из гусиного гнезда —

Вот как мягки руки моей девушки!

Сит-тиэ, сит-тиэ!

Блеск первого снежка,

Сиянье ярких звезд —

Вот какая улыбка у моей девушки!

Сит-тиэ, сит-тиэ!

Луч весеннего солнышка,

Тепло родного камелька —

Вот какое сердце у моей девушки!

Из мохнатых снежных грив, обвивающих упряжку, проступил лес стройных радиомачт.

«Доехал!» — ликует молодой каюр.

Где живет аэродромный начальник — Сеня не знает. Домиков много. Но куда стучаться? Вон, на самом высоком, с вывеской «Аэропорт Булустах» — замок. А вон, кажется, общежитие.

Дернул двери — не заперто. Полутемный коридор... Из-за ближней двери услышал храп.

Потоптавшись, потянул нерешительно ручку. Петли заскрипели, кто-то спросил:

— Кого нужно?

— Письмо к начальнику, — сказал Сеня.

— Какое письмо? Какому начальнику?

— К начальнику аэродрома...

— К нему и шагай. Двери прикрой!

Растерянный каюр отступил. Огляделся. Комнат несколько. Неудобно, не зная куда, барабанить, людей тревожить.

Вокруг керосиновой лампы на подоконнике кружила муха. «Свет у них, наверное, как у нас в совхозе, только до двенадцати ночи...»

Прошлый год Сеня ездил в отпуск. В Ленинграде у брата гостил. Брат — аспирант в институте, на профессора готовится. Книг у него тыща! Под подушкой и даже под матрацем лежат толстущие ученые книги.

Повидал Сеня великие города, громадные аэродромы, где день и ночь не прекращается суета, не гаснут огни. Люди прилетают и улетают, прилетают и улетают... Людей больше, чем птиц весной на морских островах.

А в Булустахе аэродром пока тихий и маленький. Вон, аэродромным работникам спится сладко...

Нина-радистка вылетела у парня из головы. Директор Захаров ждет... Федор Федорович ждет! Люди, мерзнущие в тундре, ждут!.. А он, Ыгытов, привез тревожную новость — привезти-то привез, а дальше что?

Сеня вернулся к двери, из-за которой ему посоветовали «шагать к начальнику».

— Самолет аварию потерпел — почему вы бездельничаете?! — выпалил с возмущением и ударил, по привычке, рукавицей о рукавицу — получилось совсем шумно.

— Что? А ну повтори! — мужчина в комнате подхватился — жалобно застонали пружины на диване — в два прыжка вымахнул к двери. На Сеню смотрел взлохмаченный спросонья летчик.

— Самолет аварию потерпел... — проговорил Сеня.

— Где? Чего мелешь?

— У нас, около Сердце-Камня... Я не видел, Балагур видел и внучка Балагура...

— Какого черта топчешься! Бежим к начальнику! — страшно взволнованный, полуодетый летчик и Сеня загрохотали по половицам к выходу.

Оказывается, дом начальника — напротив, всего пара шагов. Летчик постучал вначале в дверь, затем в окошко. Их впустили. После прочтения записки Захарова начальник аэродрома потер лицо, точно смывая с него добродушное выражение. Сказал Сениному спутнику:

— Поднимай моториста, пускайте движок. Разбуди Розанову — ей на рабочее место. Ухожу в порт! — крикнул через плечо кому-то в глубине квартиры.

Летчик выбежал, Сеня — за ним. Мог бы теперь спокойно присесть, передохнуть. И как раньше не сообразил, что уже глубокая ночь и Нина-радистка спит? И откуда ей знать, что он, Сеня Ыгытов, заявился теперь на аэродром?

Прогрохотали ногами по тому же коридору, остановились у крайней угловой комнаты. Летчик сильно постучал.

— Розанова! На выход!

— Ой, кто там? — ответил знакомый милый голосок. Нина!

— Начальство вызывает. ЧП!

— Господи, да что случилось? Саша, что случилось?

Летчик, не слушая Нининых возгласов, убежал.

А Сеня — он замер, удивленный и обрадованный. Сейчас увидит Нину!

Выйдя, девушка поморочилась с ключом — часто бывает, когда особенно торопишься что-нибудь сделать, как назло, не получается. Скользнула взглядом на Сеню. И не узнала...

— Нина, ты здесь живешь? — спросил парень.

Она еще на него посмотрела.

— A-а, привет. Впрочем, мы недавно виделись.

— У тебя, оказывается, фамилия Розанова, — улыбается Сеня.

— Да, — кивнула она. Замок защелкнулся, и Нина взглянула на Ыгьггова внимательней: — А ты отчего здесь? Не увез своего директора?

— Нет, я письмо привез об аварии самолета, — не без гордости сказал он.

— Ой, правда? Какой самолет, где? Расскажи, что стряслось?

Пошли рядом. От волнения заикаясь, Сеня кое-как изложил причину ночной тревоги.

— Быстренько к рации! — такими словами встретил Нину начальник в здании аэропорта. — Запроси Якутск, какой «борт» шел вчера на станцию, к зимовщикам. И эту радиограмму — диспетчеру, — начальник отдал радистке бумагу с текстом.

— Сейчас, Антон Семенович! — ответила Нина и по крутой лестнице порхнула куда-то наверх.

Стало слышно — застучал движок где-то по соседству. Вспыхнули электрические лампочки...

У начальника трещал телефон. Сеня догадался, что звонят из совхоза.

— Посланец твой прибыл, — говорил начальник в трубку. — Да... Но относительно аварии ничего конкретного сразу не скажу. Наши трассы там не ложатся. Я выясню через десяток минут. Да, у нас «нелетка» — на неделю прогноз. Да, Иван Алексеевич, я тебе перезвоню, жди пока.

Начальник бросил трубку, дал отбой. Вышел из кабинета, мимоходом обнял Сеню: «Молодчина...» И, положив руку на перила лестницы, по которой поднялась Нина, крикнул:

— Розанова, занеси-ка мне материалы за последние два дня!

— Несу, Антон Семенович! Сию минуту! — донесся Нинин голосок.

Сеня спохватился, что надо кормить собак, посмотреть, не занесло ли нарту. Остаток ночи мог бы в Булустахе у знакомых провести, но не хотел уезжать, не узнав подробностей о попавших в аварию. И Нина здесь — еще с ней надо поговорить.

Когда молодой Ыгытов вернулся с улицы, начальник опять разговаривал по телефону с «Арктикой»:

— Нет, нет, своих не беспокойте. Мы связались с центральным диспетчером. Заявляют: абсолютно все в порядке. Все «борта» в наличии — на связи, на профилактике... Прямо не знаю, Алексеевич, что и думать. Охотник, говоришь, Балагур опытный? Даже «многоопытный»? Ну, как же, помню дедусю. Фигура! А?.. Что «а если»?.. — начальник прервал себя на полуслове. — Понял. Понял, тебя! Да, нужно. Согласен с тобой, Иван Алексеевич. Сейчас поднимусь в радиорубку.

Начальник строго хмурится. Улыбался, когда говорил «не знаю, что и думать». А вдруг нахмурился... Видать, обстоятельства все-таки серьезные. И Ыгытов действительно молодец — в пургу столько верст ехал. Что-то о нем скажет теперь Нина-радистка?

Трое в берлоге

Балагур хотел расположить к себе сердитых инспекторов, угостив их строганиной. Ломтики мороженого чира — изысканная, по его мнению, еда. Стараясь удивить приезжих, он демонстрировал свое умение вырезать тоненькие, почти прозрачные, стружки. Сложив их аккуратно на кусок парашюта, сказал:

— Ешьте, ешьте досыта. На моей нарте еще четыре больших рыбы.

Но странно — хозяева берлоги не приняли приглашения. Тогда Балагур взял замысловатую завитушку, макнул в соль и отправил в беззубый рот. Пожевал с наслаждением и, будто убедившись в безукоризненных качествах приготовленного блюда, снова сказал:

— Ешьте, ешьте. Очень даже вкусный чир.

Коренастый поднял ломтик.

— Отвык я, огонер, — объяснил Балагуру, — давненько сырого не едал. А прежде любил желудок похолодить.

— А напарник твой?

— Он не желает. И ладно. Свои животы набьем, а, огонер?

— Как не привыкнет к строганине — туго ему будет в тундре, — возразил дед. — У нас строганина — первое дело!

Коренастый, видно, перевел Дылде резонное замечание старого эвена и посмеялся чему-то. Балагур подхватил пальцем самый аппетитный кусочек и с полупоклоном подал угрюмому.

Брезгливо морщась, тот принял все же это подношение, откусил чуток и сразу выплюнул.

— Э-э, давай с солью! — потребовал старик. Но Дылда отошел и уселся на дедовых шкурах, поглядывая с неудовольствием.

Вдвоем с Коренастым уничтожили рыбину, дед занес еще одну и быстро построгал. Коренастого — того больше упрашивать не приходилось. Глотал жадно, почмокивал. Хвалил старика, что жирную рыбу привез. Подобрев заметно после строганинки, выставил на показ железные зубы:

— Поведай-ка, огонер, про свое житье-бытье. Нынче в тундре как — хорошо, плохо?

— Почему — плохо?

— Скажешь, лучше, нежели в старину?

— Зачем «в старину»? В колхозе были — хвалили. А нынче-то совхоз у нас, большой совхоз.

— Разница большая — совхоз ли, колхоз ли?..

— Эш! — поразился дед. — А будто не знаешь, что совхоз, а что колхоз?

— Я-то? Ха-ха, лиса ты старая! Я-то много всякого знаю. Я, к примеру, повидал такое, чего ты, ношеная доха, и в башку не примешь!

— Вот ты говоришь «в старину», — благоразумно пропустив мимо ушей «ношеную доху», заговорил Балагур. — Я тордох в старину имел дырявый...

Коренастый живо подхватил:

— Ну еще бы! Совхоз тебе новенький чум подарил.

— Зачем чум? Дома у нас, из дерева. Вот поедем, ты увидишь.

Коренастый как споткнулся. Хотел что-то спросить, но лишь зубами щелкнул. Дылда поднялся и изрек:

— Будет, старичок, болтать. Давай спать!

— A-а, спать надо, надо, — с готовностью согласился Балагур и шустро соорудил лежанку из двух оленьих шкур, остальные бросил Коренастому: — Бери, теплее будет сон.

Сами хозяева берлоги не ложились. Говорун открыл ящик, на котором восседал все время и, склонившись над ним, повернулся к деду спиной. Старик, хотя и славную наладил лежанку, испытывал неудобство. На душе плохо. Ни за что бы не остался ночевать тут. Вынудили...

В молодости Балагур бы так рассудил: духи напали на чужаков, сбили их с пути и хоронят теперь, чтобы не ходили по тундре.

Где и когда встречал Коренастого? Вспомнить бы...

Из ящика, над которым колдовал железнозубый, слышались неясные шорохи, писк. Таинственный мерцающий свет исходил от него.

«Ты смотри, они радио у себя имеют!» — удивился Балагур, поняв, какой ящик служил сиденьем для Коренастого. Хотел поинтересоваться, каким это образом радио долетело из самолета на землю и не повредилось, но счел за лучшее промолчать — кто их поймет, может, опять обругают за любопытство. Балагур спрятал голову под дошку и, поворочавшись, покряхтев по-стариковски, погрузился в забытье...

Сигнал принят

Сержант Горюнов косился на часы — время его дежурства истекало, вот-вот должен был появиться сменщик. Вдруг вспыхнула лампочка у селектора связи с гражданскими аэродромами. Схватив наушники, сержант быстро заработал ключом:

«Погранпост. Сержант Горюнов. Слушаю вас! Прием». Эфир донес ответную дробь морзянки:

«Передает начальник Булустахского аэропорта... Директор совхоза «Арктика» Захаров сообщает: на берегу, в районе Сердце-Камня, обнаружены следы двух парашютистов. Вчера в указанном районе замечен неизвестный самолет...»

По просьбе Горюнова текст был повторен. Поблагодарив за сигнал, он пересел к телефону и доложил о радиограмме дежурному офицеру. Через несколько минут запищал зуммер телефона особой связи. Подняв трубку, сержант услышал низкий, рокочущий бас подполковника Привалова:

— В случае новых сеансов с Булустахом докладывать без промедлений непосредственно мне. Ясно?

— Так точно, товарищ подполковник!

«Заработала машина — сам Привалов подключился!» — с удовлетворением подумал сержант, гордый своей причастностью к начинающимся событиям. — «Гости, кажись, непрошеные».

Вот как оно на границе — вроде бы спокойно все, обыденно даже бывает. В непогоду тоскливо, — как заведет пурга пластинку!.. И вот несколько слов — и куда делась безмятежность и тишина!

...Старшего лейтенанта Иннокентия Кычкина ночной вызов к подполковнику ничуть не удивил. Кычкин командовал опергруппой и давно привык вмиг быть готовым на задание.

Этот высокий, складно скроенный якут заслужил славу смелого и находчивого офицера. Знали, что рос он сиротой и в детстве уехал из родных мест, спрятавшись в трюме парохода, шедшего по Лене. Безбилетного пассажира обнаружили только в момент выгрузки, в конце пути. В военное училище Кычкин поступил из детдома, и армия стала для него и матерью, и воспитательницей.

Коротко ознакомив Кычкина с ситуацией, Привалов показал на карту:

— Взгляните, вот тот остров, о котором упоминают булустахцы, — «Каменное Сердце». К сожалению, точный квадрат поиска назвать не могу. Нарушители, — Привалов подчеркнул это слово, давая понять, что сомнений по данному поводу допускать не следует, — нарушители удалились, а точнее сформулируем так: «могли удалиться» — как угодно далеко. Следы навряд ли сохранились. В «метео» дали скверную сводку: там, брат, нешуточный буран. Тем не менее операцию откладывать нельзя.

— Понятно, товарищ подполковник. Словом, примерно как в пословице: ищи иголку в сене, — позволил себе улыбку Кычкин.

— Еще говорят «ищи ветра в поле». Но... И надо найти. И найдем, — пристукнул карандашом Привалов.

— Так точно, товарищ подполковник. Найдем! — твердо произнес якут.

— Значит так, — продолжал Привалов, — с группой в восемь-десять солдат будьте через полчаса на аэродроме. Надо лететь в Булустах. На месте действовать сообразно обстоятельствам. Связь — по рации. Проконсультируйтесь с местными охотниками. Им, понятно, насквозь тундра знакома.

— Все ясно. Разрешите идти?

— Надеюсь на вас, товарищ старший лейтенант, — и, смягчив голос: — Ну, давай руку. Ни пуха, ни пера.

— Перьев не надо, парочку тепленьких лазутчиков — от них не откажемся!

Самолет с опергруппой был уже на полпути, когда Булустахский порт радировал, что принять его на посадку не может — идет фронт пурги.

Кычкина вернули, но он не покидал аэродрома, пытаясь «нажать» на синоптиков.

— И до нас пурга дотягивается, — «успокоили» старшего лейтенанта.

Булустах держали постоянно на связи, но оттуда в дополнение к ранее переданному поступили только отдельные детали, уточнения: самолет видела молодая охотница Настя Балагурова, а следы парашютистов вчера в полдень — она же вместе со своим дедом. Про последнего упоминали, что он очень опытный охотник, большой знаток тундры и ошибиться в определении характера следов никак не мог. Самое важное: ушедший по следу парашютистов старик Балагуров отрезан от поселка пургой, и что с ним теперь — неизвестно.

На исходе ночи Привалову доложили: несколько часов назад операторы «соседа», майора Кравченко, перехватили короткую шифровку, переданную неизвестной радиостанцией. В радиус примерного расположения передатчика попадала территория совхоза «Арктика».

Серенький рассвет застал Привалова в глубокой задумчивости, возле окна. За стеклами тройной рамы бесилась пурга.

«Стихия... Союзник ли она сегодня нам? Помешает лазутчикам или, наоборот, поможет сбить след?..»

Сны Балагура

Жизнь не часто тешила Балагура радостью. Морозы и ветры резали кожу, оставляя памятью о себе глубокие морщины. Годы давили на него, прижимали к земле, уменьшая и без того некрупное тело...

Но засыпая, Балагур высвобождался от гнета пережитого. Морщины на его лбу разглаживались. Реденькие усы и бороденка излучали спокойствие и умиротворенность.

Старик редко видел сны. Если же наплывали на него эти сказочные видения, то после он поражался их яркости и фантастичности. А случалось такое, когда старик недомогал или был чем-то очень обеспокоен.

Не однажды видел Балагур во сне смерть своего сына, Кырынаса.

...Кырынас стоял на берегу многоводной, широкой русской реки. В руках держал винтовку. Сверху, по откосу, спускался к нему Гитлер. Огромный, как медведь. Страшный, как чудовище. Он выставлял клыки и напрягал когти. Он подходил и подходил... Рычал, пуская тянучие слюни. В зрачках дрожал огонь...

Кырынас выстрелил один раз, второй. Но Гитлер все шел. Пуще прежнего горели зрачки. А пули застревали в лохматой шерсти...

«Прыгай в воду и плыви», — советовал сыну Балагур, но Кырынас не внял голосу отца.

«Дай мне попить из этой реки!» — завыл Гитлер.

«Не позволю поганить ее чистоту твоим смрадным дыханием», — отвечал Кырынас.

«Только один глоток! — рычало чудовище. — И я оставлю тебя. Иначе тебе смерть. Смерть!»

«Нет!» — не отступает Кырынас.

«Глоток!» — орет чудовище, подползая к храбрецу совсем близко.

«Убирайся! — кричит Кырынас. — Я знаю: вода из этой реки только раздразнит тебя, и ты пойдешь к другим рекам. Ты все земли хочешь заграбастать!» — с этими словами юноша выстрелил в грудь чудовищу, но пуля не прошила толстой шкуры. Тогда Кырынас бросил ружье, выхватил острый охотничий нож...

Гитлер вонзил клыки Кырынасу в горло. Пил с жадностью горячую молодую кровь. Собрав последние силы, юноша скинул с себя врага и богатырским ударом вогнал ему в сердце нож. Гитлер испустил дух. Остывали красные зрачки...

И сам Кырынас уже расставался с жизнью. Он не смог дойти до воды и погрузить в целебную влагу кровоточащие раны... И всякий раз, как только отец пытался поддержать его, исчезала из глаз широкая многоводная река, исчезал лежащий на песке герой-воин — и старик просыпался...

Балагур никому не жаловался на свое горе и одиночество, когда скончалась любимая жена Муочча, когда пал под Сталинградом единственный сын Кырынас. Не хотел Балагур, чтобы признали в нем слабого и разбитого душевной болью человека. Люди шли к нему рассеять собственную тоску, услыхав от него веселое слово. Они будто топили в радушии и говорливости Балагура свои заботы и печали.

Старик редко видел сны... Но вышло так, что в снежной берлоге, скрытой под морским обрывом, в глубокой расщелине, отыскал его непрошеный тяжелый сон. Пришли полузабытые, стершиеся образы из давно минувшего...

Громкие крики, визг множества полозьев взбудоражили тундру. За этим шумом не слышно завывания ветра.

Балагур выползает из норы в сугробе взглянуть на происходящее. И что он видит? Три десятка обвешенных оружием бандитов толпятся подле норы и зовут:

«Эй ты, старик Балагур! Иди-ка сюда».

С трудом переставляя налившиеся свинцом немощные ноги, Балагур подходит...

«Олешки у тебя есть?» — спрашивает одноглазый атаман.

«Нет, — отвечает Балагур. — Одна собачья упряжка у меня».

«Собаки твои — тьфу! — смачно сплевывает атаман. — Мы уходим в Америку. Много больших переходов предстоит. Нужны сильные олени, много оленей. Где тордох Байбала, у которого хорошее стадо?»

«Не знаю я...» — молвит старик.

Из толпы выступает, оттеснив атамана, меднолицый торговец Америкэн. «Когда нам привелось встретиться!» — поражен Балагур.

Америкэн протягивает грязную консервную банку:

«Возьми для своей Муоччи».

Балагур в ужасе пятится и вдруг осознает, что ошибся: вовсе не Америкэн-торговец перед ним, а угрюмый охотинспектор Дылда.

Одноглазый атаман скалится и о чем-то говорит Дылде. Старика обжигает страшной догадкой: одноглазый атаман — он ведь Коренастый!

Вот они оба — Дылда и Коренастый — гогочут по-своему, по-гусиному. Задирают головы... Летит большой черный самолет. Из него на старика падают консервные банки. Они бьют его по голове, по горбу...

А двое громко смеются — это опять одноглазый атаман и ненавистный Америкэн.

«Уходите из тундры! — жутко кричит старик. — Вашей силы больше нет! Вашей власти больше нет!»

В полном изнеможении он валится в снег. Что-то давит его, не дает дышать...

Страшные люди

Сбросив доху, старый Балагур не сразу сообразил, где находится. В голове оседала какая-то мешанина: Америкэн и Дылда. Одноглазый атаман и Коренастый... Этакая ерунда!..

Оба инспектора в заиндевевших спальных мешках свернулись возле потухшей печурки. Берлога настыла. А снаружи — слышно — воет пурга.

Да, людей из поселка по такой погоде не жди!..

Деятельный по натуре, дед не в состоянии долго лежать после сна. Поднялся, раздул огонь в печурке, наложил в нее рубленого плавника и сунулся к выходу.

— Куда, старичок? — этот высокий угрюмец высвободил из мешка голову и, видно, уже давно наблюдает за ним.

— Посмотреть, что делается на свете, — отрезал дед по-якутски, не сдержав раздражения, накопившегося вчерашним вечером. И не привык старик, чтобы одергивали его и покрикивали, как на шалуна мальчишку.

С трудом пробился в забитую наглухо щель. Собак и нарту замело — и не найти, если бы не дырочки в сугробе, образованные дыханием лаек. Прямо в эти дырочки старик, откопав мешок с кормом, и сунул по рыбине — по одной в каждую. Немного погодя выбрались наружу инспекторы. Коренастый — с ружьем.

— Его зачем взял? — показал Балагур на ружье.

— А если косолапый караулит? — осклабился тот.

Возвратившись в берлогу, инспекторы, к несказанному удивлению старого охотника, поскидали меховую одеву и стали азартно натирать снегом руки и грудь. Волосатые, крепкие торсы покраснели — от них валил пар. Возбужденно галдя, вытерлись парашютным шелком, напялили снова комбинезоны.

Из второго ящика, в углу, Коренастый извлек две консервные банки, вскрыл их длинным двугранным ножом. Вместе с приятелем принялся за обе щеки уплетать консервы.

— Не облизывайся, огонер, уж ладно, тебе оставляю, — пощерился на Балагура. — Или на строганине протянешь?

— А, рыбу я поем, консервов я не люблю, — ответил Балагур. — Чайку бы надо...

— В чайнике у нас... Как его, по-вашему... кофий. Пил такое? По мне, спирту бы лучше трахнуть, но жмот этот длинный не дает. Проси ты у него. Гость я, дескать!

— А чая не хочешь?

— Бурда! Спиртику бы или водочки! Может, у тебя случаем?

— В клубе врач говорил: водку шибко вредно пить. Я только чай... Я чай люблю. На нарте есть две заварки. Сейчас пойду принесу. И миска, и чайник у меня там...

— Ну тащи, тащи! — разрешил железнозубый. — Чифирнем в таком разе!

...Закончив несложную трапезу, Дылда уставился на деда. Балагур потел над большой алюминиевой миской с крутым кипятком.

— Ответь мне, старичок, — потребовал Дылда, — поблизости где большое озеро?

— Какое озеро? Рыбу ловить?

— Большое озеро. Чтобы самолету можно сесть.

— Э-э, какой самолет летит сюда!

— Не твое это дело! — повышает тон Дылда.

— Озер много... Совсем большой — Чирдах.

— Близко?

Дед кивнул, с шумом затягивая ароматный напиток.

Дылда привстал, поправляя комбинезон:

— Собирайся, старичок. Поедем, покажешь этот Чердак.

— Однако пурга... — с сомнением покачал головой старик. — Сиди пока, она уймется. Теперь надо хорошо кушать — скоро ехать будем.

— Да ну! — щелкнул зубами Коренастый. — Ты шаман, огонер? Может, камланить возьмешься, и пурга кончится?

— Пустые твои слова, — рассердился Балагур. — Мою голову видишь? Много снега в волосах — много пург встречалось мне. Мне ли не знать?

Балагур чувствовал себя разбитым после кошмарного ночного видения. Дрожали руки, державшие миску с чаем. И обильный пот, крупным бисером выступивший на лице, говорил о плохом самочувствии. А тут на тебе — поехали на озеро, и никаких!

— Значит, ветер скоро перестанет дуть? — спросил Дылда.

— Однако... Настя людей приведет. Все в поселок поедем.

— Какая такая Настя?

— Моя внучка...

Заполняя берлогу запахом крепкого табака, дед поведал, как Настя слышала самолет в тумане, как они вдвоем заметили следы упавших с неба... Ожидал — хвалить будут его и внучку. Но инспекторы мрачнели.

— Паршивая собака, старик! — заявил внезапно Дылда.

— Старый хрыч! — Коренастый, беспрестанно щелкая железом, ругался по-русски.

— Почему рассердились? — оторопел Балагур.

— Ишь, корчит блаженного! — кричал Коренастый. Он готов броситься на старика с кулаками.

Дылда встал, подошел к деду, просипел вкрадчиво:

— Отчего сразу всего не рассказал?

— Что говоришь? Не понимаю... — заморгал Балагур.

— Он не понимает! Он «темная душа»! — надрывался железнозубый. — Я ее сейчас почищу!

Дылда властным окриком прервал его истерику. Опять наклонился к охотнику:

— Сколько верст до Булустаха?

— Э-э, кто знает... — бормочет старик потерянно. Он действительно не мог сказать, каково расстояние от Сердце-Камня до райцентра.

— Говори, говори! — настаивал Дылда.

— Десять оленьих кёс... Даже больше.

— Пойди разбери твои кес! Ты и часов, наверное, в жизни не видел — дикарь!

— Моя внучка часы имеет, все в них видит, — Балагур старался повернуть разговор по более спокойному руслу. — Ее в совхозе наградили. Золотые часы. Маленькие, а дорогие. Потому, скажу вам, что охотится хорошо. Прошлый день, я видел, добыла песца — самый первый сорт!

Балагура не перебивают. И он, приняв это за внимание к своему рассказу, продолжил после паузы:

— Сегодня смотрел во сне старину: бандиты в тундру приходили. Жена померла, я один бедовал с сынишкой. Тяжело, голодно. Оленей у меня никогда не водилось. А бандиты хотели сильных оленей. Поехали к Байбалу. Убили его и стадо увели... Главного бандита прозывали «Мертвый глаз». А фамилия — Кинжал... Злой был этот Кинжал. Как черт, злодей...

Коренастый зашевелился:

— Кого это звали Кинжалом?

— Бандита. Он убил соседа Байбала. Байбал рядом кочевал...

— Ну ты гляди! — обрадовался чему-то Коренастый. — Расскажи давай про него, про Кинжала. Какой, к примеру, из себя?

— Кинжал-то? Один глаз у него... А сам жирный. На тебя похож! — открыл вдруг старик. — Да, верно, совсем похож! А зубов, кажись, как у тебя, не было.

— Ха-ха-ха! — взрывается восторгом Коренастый. — Дурак, дурак, а не прост! Лиса старая!

— И, думаешь, похож? — скалясь, спрашивает снова. — А что, должно быть, и парнишку его помнишь?

— Парнишку не видал... А ты, друг, откуда слыхал про «Мертвый глаз»?

— Еще бы не слыхал! — тот скалится в ответ весело.

— А про парнишку спросил — какой был парнишка?

— С этим самым Кинжалом ездил парнишка. Сопливый! Однако тоже стрелял мало-мало! — Коренастый залпом опрокинул в рот остывший чай из термосной крышки-чашечки.

— Да... — тянет Балагур. — А что-то не припомню я парнишку.

— Был! Был! Я тебе говорю, — с довольным видом утверждает Железнозубый.

— Довольно болтать! — рявкает на них Дылда. Он топчется по берлоге, словно не находя выхода из нее.

— Убери вонючую трубку! — приказывает деду. В его голосе звучит такая угроза, что Балагур, обжигаясь, сует за голенище невыбитую трубку.

Дылда оборачивается к притихшему напарнику, взиравшему на него исподлобья, начинает говорить что-то быстро, сердито.

Бедняга Балагур совершенно подавлен обстановкой. Еще немного, кажется ему, и вышвырнут его, как ненужную вещь, из берлоги. А наберется ли сил вырыть себе где-нибудь укрытие от пурги? Когда она еще кончится, а он, старик, что-то совсем разболелся.

Дылда говорит и говорит, Коренастый смотрит затравленным зверем... Похож он на одноглазого бандита. Если бы не железо во рту и кривой нос — сидит в берлоге Кинжал. Сколько лет прошло, а он не постарел. И мертвый глаз открылся!

Балагур вытирает пот дрожащей рукой. Сдается ему, что продолжается дурное сновидение, что вот-вот он очнется и не будет уже ни этой берлоги, ни этих страшных «упавших с неба».

На другом берегу

— Мистер Кропильд? Говорит Груэлл. Племянники прислали второе письмо.

— Что с ними?

— Как видно, очень нервничают. Плохая погода. Снежная заваруха затягивается. Они сидят, никуда не выходят... И еще: у них гость. Какой-то придурковатый старичок. Забрел, попросил приюта.

— Как он к ним попал? На чем приехал?

— Самым простым транспортом... На четвероногих.

— Ну что ж, по-моему, это неплохо. Мальчики могут воспользоваться его благодарностью.

— Да, очевидно, сэр...

— Передайте им от меня пожелание здоровья. И нечего им засиживаться. Погода — ерунда! Все очень кстати. Пусть выходят поскорее на воздух. Таким молодцам каждая минута бездеятельности вредит. И немедленно менять надо квартиру — очень она у них плоха.

— Да, сэр.

— Наконец, напомните обоим завещание дядюшки. Я заканчиваю. До свидания, Груэлл.

— Всего доброго, мистер Кропильд.

Этот разговор, происшедший далеко от тех мест, где развернулись основные события нашего повествования, имеет тем не менее самое непосредственное к ним отношение. А если попытаться пролить свет на беспокойство не известных читателю мистеров Кропильда и Груэлла в связи с письмами «племянников», то нам придется прежде всего покопаться в старых газетах, выходящих на Аляске. В одной из них примерно за год до упомянутого разговора промелькнуло следующее:

«Вчера авиарейсом из Нью-Йорка прибыл м-р Сиптэн, член правления «Централ Банка». Сославшись на плохое самочувствие после перенесенного путешествия по воздуху, м-р Сиптэн отказался поделиться целями своего визита с нашим корреспондентом. Однако мы полагаем, посещение столь видного бизнесмена не пройдет незамеченным и без пользы для северного штата. Постараемся рассказать о пребывании уважаемого гостя...»

Тут же помещены фотографии. На первом м-р Сиптэн садится в машину, ожидавшую его на аэродроме, на второй — метрдотель гостиницы «Айсберг», в которой остановился визитер, несет ужин в его номер, справа — секретарь бизнесмена, «молчаливый мистер Томпсон».

Однако обещанных «сообщений» в этой довольно шумной и взбалмошной газетке так и не последовало. То ли уважаемый визитер оказался излишне скромным человеком, избегающим рекламы и популярности — что, впрочем, прямо противопоказано людям его круга — то ли визит его носил чересчур частный, может быть (кто поймет причуды этих толстосумов!), даже интимный характер. Как бы там ни было, самое дотошное изучение аляскинской «прессы» не даст нам более никаких сведений о приезжем нью-йоркце. Возникает даже недоумение — вернулся ли вообще этот беглец от метрополии в стены родного банка на знаменитой Уолл-стрит или предпочел всем своим знакомым и близким, маклерам и денежным воротилам общество белых медведей где-нибудь на самом краешке континента? Иначе как объяснить то гробовое молчание, которым окружено его пребывание на территории северного штата?

Только все наши «опасения» оказываются беспочвенными: уже знакомая нам фамилия дельца с Уолл-стрит вскоре по-прежнему мелькает на страницах крупнейших американских газет. М-р Сиптэн дает интервью... М-р Сиптэн улыбается... Тот же м-р на приеме у губернатора... Он же — в приемной министра финансов... Он же — отдыхающий на берегу Онтарио. Рядом — комфортабельное убежище от атомного взрыва.

Все по-прежнему. Нет, м-ра Сиптэна не соблазнили прелести полярного круга. Он вернулся к нормальной жизни стопроцентного янки, миллионера и папаши многочисленного семейства.

Так в чем же дело? Почему, собственно, потянулись к нему нити от тех неизвестных племянников, которые очень боятся дурной погоды и никак не соберутся поменять свою скверную квартиру?

Простым читателям упомянутой нами газетки эти нити разглядеть просто невозможно. Однако нашлись люди, которые, используя особые «оптические средства», сумели эти нити обнаружить и даже схватить за концы. Причем, действуя так, находились они не в непосредственной близости от всех названных выше мистеров, а наоборот, на значительном от них удалении.

Еще можно добавить, что, как оказалось, м-р Сиптэн, несмотря на запрет врачей, ужасно разволновался, когда узнал о находке в Советской стране богатых месторождений алмазов. Возникает предположение, что он имел какую-то тесную и давнюю связь с фирмами, добывающими эти ценные кристаллы на рудниках Бразилии и Африки, и появление внезапного конкурента заметно увеличило давление в его кровеносной системе.

Правда, информация о советских алмазах, достигающая больших, безвременно увядших ушей банкира с Уолл-стрит, была необычайно скупа. И первоначально друзья и соратники м-ра Сиптэна пытались даже успокоить его, называя советские алмазы «очередным политическим трюком большевиков», рассчитанным поколебать уверенность и расшатать нервы солидных деловых людей «свободного мира».

Но все обстояло не так, как хотелось бы окружению Сиптэна: СССР действительно бурно развивал алмазодобывающую промышленность, угрожая развенчать гегемонию «Даймондс компани» и иже с ней.

Но насколько серьезны эти угрозы? Каковы реальные перспективы у русских? Как велики те сокровища, что затаила вечномерзлая земля Советского Севера? Эти и подобные им вопросы не давали покоя м-ру Сиптэну. И не одному ему. Начали лихорадочные работы геологи на территории 49-го штата. Исходили они из принципа: «А мы чем хуже?»

Но — увы! — геологи ругались на чем свет стоит: искомого не было обнаружено.

И вот тогда-то м-р Сиптэн собрался в вынужденный вояж к самым северным владениям многозвездного флага.

Скромный визитер

На пассажирском аэродроме Нома — центрального города Аляски — приземлился самолет, прибывший очередным рейсом из Нью-Йорка. Резкий мартовский ветер немедленно подхватил мощный гул лайнера и понес его в сторону, в выжженные стужей дали.

Пассажиры с видимой неохотой покидали уютный салон, залитый светом люминесцентных ламп, и, ступив на первую ступеньку трапа, прятали лица в воротники. Все-таки неприветливый это уголок — 49-й штат! Кажется, зол он на людей, которые скрупулезно, с ненасытной жадностью потрошат чрево его земли, добывая из холодных недр предметы, так легко обращающиеся в доллары и банкноты.

Из пузатого самолетного брюха уже выгружали полосатые чемоданы, цветные баулы, ящики-контейнеры, когда на трапе показался высокий тучный господин очень респектабельного вида, сопровождаемый двумя молодыми людьми. Один из них с большой предосторожностью поддерживал его за локоть, другой нес объемистый портфель крокодиловой кожи и саквояж. В правой руке толстяк сжимал трость темного дерева. Он недовольно морщился на каждой ступеньке лестницы, а сойдя, наконец, на землю, с минуту отдыхал, прежде чем проследовать к чугунной решетке возле небольшого серого здания аэровокзала. Тут его ожидал ворковавший мотором лимузин. Точнее — два лимузина. Сам он со своими попутчиками расположился в первом. В эту же машину втиснулся еще один человек, немногословно приветствовавший господина по приближении и услужливо распахнувший перед ним дверцу «форда». Во вторую машину сели двое, которые только издали, приподняв шляпы, салютовали визитеру, да он и не обратил на них никакого внимания.

Околачивающийся среди прибывших и встречающих этот рейс репортер местной светской хроники успел только издали щёлкнуть фотоаппаратом и черкнуть в блокноте номера этих двух машин. Кто его знает, что за птица осчастливила Ном своим посещением!

Репортер лихорадочно копался в собственной «картотеке», под которую была отведена по меньшей мере половина его мозговых извилин, сравнивая мельком схваченные черты неизвестного визитера с известными бизнесменами и политическими деятелями. Похоже, что мистер прибыл инкогнито, и как скоро не желает афишировать свой приезд, тем более заманчиво разнюхать, по какому поводу он сюда заявился. И от редактора жди взбучки — ну хотя бы снимки удались! Поставили бы интригующую подпись: такого-то числа к нам прибыл мистер Икс из Нью-Йорка. Фотографировал репортер такой-то... А объектив щелкнул как раз в тот момент, когда мистер, повернувшись спиной и пригнувшись, втискивал жирное тело в авто.

Три полисмена, стоявшие у входа в аэровокзал, насмешливыми взорами одарили репортера.

— Эй, приятель, прозевал кое-что любопытное? — не удержался от иронии один, когда явно расстроенный газетчик проходил мимо.

— Да куда он денется? — задетый, отвечал репортер. — Под землю не уйдет — все равно тут будет, — он похлопал себя по груди, где топорщился спрятанный под пальто фотоаппарат.

— Ну, ну, работай, работай! — снисходительно усмехнулись полисмены, переглядываясь с видом людей, облеченных какой-то секретной осведомленностью.

Почуяв это, хроникер застыл в напряжении:

— Возможно, вы окажете небольшую услугу моим читателям?

Газетчик поменял тон и глядел теперь на блюстителей порядка с просительным видом нищего. Полисмены оставили его заискивания без ответа. Тогда он полез в карман, извлек пачку сигарет, как бы случайно пошелестел пятидолларовыми бумажками.

От сигарет все трое отказались.

— Мистер Ляйхнер, не так ли? — спросил самый пожилой из них.

Польщенный репортер проглотил слюну и кивнул.

— Жена и дочь с удовольствием следят за вашими репортажами, уверяют, их стиль не ниже про́бой, чем в «Лайфе», — говорил пожилой полисмен, как видно солидный семьянин и вообще человек порядочный, не чета коллегам по службе, скалящим зубы на то, с каким трудом добывают свой хлеб работники прессы.

— Рад буду познакомиться, — откликнулся репортер на похвалу.

Пожилой представился.

— Не выскажете ли вы своего мнения по поводу того, что мы с вами только что наблюдали? Кто этот скромный господин, прибывший к нам? — Ляйхнер повел глазами в ту сторону, откуда минуту назад стартовали два лимузина.

— О-о, — с некоторым сожалением протянул полисмен, — я, простите, не могу быть вам сейчас полезен.

Невезучий репортер отбросил с досадой сигарету, буркнул что-то, прощаясь, и исчез за вертящейся дверью.

— Сплоховал ты, Смит! — заметил пожилому кругломордый коллега. — Дал бы ему интервью: «Я полагаю, мистер Икс прилетел из Нью-Йорка. Я полагаю, прибыл он в наш город, а не в Лос-Анжелос! И случилось это в 13 часов по гринвическому времени! И я сам тому свидетель, он сел в машину и поехал прямо в резиденцию губернатора». Напечатали бы твой фотоснимок в полный рост — твои мисс и миссис ахали бы от восторга.

Полисмены сдержанно, насколько позволительно на служебном посту, посмеялись и решили отметить такую удачную шутку чашечкой кофе с ромом, поочередно отлучаясь к буфетной стойке.

А репортера задело за живое. Он проявил верх своих способностей, чтобы выведать кое-что об этом визитере. Тогда и появилась в газетке многообещающая заметка с фотографиями.

На следующий день по прибытии нью-йоркца состоялась беседа, о содержании которой не смог бы узнать местный борзописец, сколько бы он ни старался, и если бы исчерпнул на это все возможности редакционной кассы и собственный годовой бюджет.

Дядюшки говорят о племянниках

В просторном полуказенном особняке на одной из улиц Нома нашелся укромный уютный кабинет для беседы прибывшего из Нью-Йорка гостя с одним из здешних дельцов, владельцем нескольких рыболовных траулеров и скупщиком пушнины, старожилом холодного полуострова.

Присутствовало и третье лицо — советник бизнесмена, специалист по промышленному шпионажу, давно научившийся за хорошие деньги уметь держать язык за зубами. Впрочем, в разговоре он почти не участвовал. Инструкции, отпечатанные на тонкой бумаге, которые лежали у него в портфеле, он должен будет изложить не здесь, и не старожилу, а некоему другому, с кем еще предстояло встретиться.

За неширокими зашторенными окнами текла неторопливая, размеренная жизнь, похожая очень на ту, какой живут обычные провинциальные североамериканские города. Только непривычно много на улице военных и мало автомобилей — не очень-то покатаешься по этим льдам и торосам на шикарных кадиллаках и фордах! А в остальном все то же — неоновый свет реклам, в центре — здания полиции, банка, магазинов... Правда, слишком уж прохладная для весны погода. А больше, кажется, ничего примечательного.

Если же свернуть где-нибудь за угол и пройти несколько шагов в сторону от центра — картина открывается шокирующая: жалкие лачуги эскимосов, сбитые из фанерных ящиков...

Старожил говорил нью-йоркцу:

— Могу считать, что интересующая вас операция исключает малейший риск. Первый из «племянников» бежит от полиции — на его совести такие делишки, что ему всегда гарантировано местечко за решеткой.

— Гангстер? — морщится тучный бизнесмен, недолюбливающий подобную категорию американских граждан.

— Мелкий воришка. А самая последняя его шалость с законом — разбой, учиненный в эскимосском поселке...

Гость удовлетворенно кивнул, приглашая продолжать.

— Старший племянник с богатым досье. Вы уже знакомились с ним, не правда ли?

— «Фальшивомонетчик», — произнес гость и снова умолк.

— В случае необходимости мы поможем восстановить некоторые полустершиеся пятнышки в его биографии. В частности, например, ту историю на эсминце с подделкой векселей...

Толстяк, оживляясь, заерзал. Видно, то была очень занимательная история, она ему чем-то запомнилась особо из всех содержащихся в «богатом» досье.

— Возможно, мы подскажем Интерполу, — продолжает старожил. — Итак, оба беглеца спасаются от правосудия. «Фальшивомонетчик» стряпает документы. Подкупают пилота, который позднее исчезает, с ним все ясно.

— Куда же он исчезает? — потребовал уточнений гость.

— Парень мечтает о собственном домике на Мичигане. А радист, штурман — проверенные ребята.

Американец снова кивнул.

— Вот вкратце и все, — подвел черту старожил. — Если вас что-то беспокоит — с удовольствием развею ваши сомнения, — и он выжидательно глядит на бизнесмена.

Тот пыхнул сигаретой, осторожно опустил ноги со стола.

— Верно, у вас было много хлопот с этим?

Старожил как будто смутился похвалой. Произнес проникновенно:

— Думаю, ваше доверие и ваши деньги не пропадут даром...

— Да, да, дорогой друг, вы заслуживаете признательности. После переброски получите первую половину суммы. В случае успеха — вторую, и еще четверть — в виде вознаграждения от заинтересованных лиц.

— Благодарю вас, мистер Сиптэн, — в полупоклоне приподнялся в кресле старожил.

— Как протекает подготовка?

— Все о’кей! Уже семь месяцев они в изоляции. Видят их лишь два инструктора, присланных вами. По субботам на часик приглашаю девиц. А в общем, выдерживаем, как поросят перед забоем.

— В свою очередь могу заверить, что ваша собственная причастность к этому никакими неприятностями не чревата. С нужным ведомством есть контакт — они сохранят совершенное равнодушие к нашему предприятию. Разработаны нами два варианта возвращения путешествующих племянников. Инструкции будут даны моим спутником, — кончиком сигары Сиптэн указал на молчаливого секретаря, — в день отправки.

Наступила пауза. Толстяк откинулся в кресле, обвел взглядом кабинет.

— Ну, теперь, я думаю, официальная часть закончена. Вы вселили в меня уверенность в исходе эксперимента. Я вам благодарен. И если вы со мной согласны, позволительно по доброй традиции закрепить наш союз глотком чего-нибудь...

Старожил поднялся, из вделанного в стену выдвижного бара взял три рюмки и бутылку французского коньяка.

Пригубив коньяку, американец спросил благодушно:

— Вы, кажется, последний из местных людей, кто повидал русский север?

— Да, если не считать того разбойника — младшего «племянника». Он бывал в Сибири с некоторыми скромными поручениями в пору дядюшки Кулиджа[8]. И позднее прожил два года на золотой Колыме.

— Двадцатые годы, — голос толстяка потеплел. — «Добрые времена — времена моей юности...» — пропел он баском. — Помните, была такая песенка?

Старожил кивнул, хотя сроду не признавал иной музыки, кроме звона монет. И вздохнул завистливо:

— Там подземные сокровища, настоящие сокровища! Русских не хватает, чтобы выжать оттуда все.

— К сожалению, мы почти абсолютно не осведомлены, что у них там сейчас делается, — заметил бизнесмен. — Сибирские ресурсы продолжают оставаться для нас загадкой. Дьявольской загадкой! Сам господь бог не поможет нам ее разгадать. Наши прогнозисты выводят чудовищные цифры! Но мы, деловые люди, привыкли доверять сведениям из первых рук. Вы меня понимаете, не так ли?

Собеседник поддакивал почтительно, выслушивая эту маленькую речь, произнесенную гостем с необычной горячностью.

— По-видимому, вы понимаете так же, — более спокойно говорит гость, — что в случае успеха миссии «племянников», у нас найдутся и другие «родственники», желающие побывать в интересном путешествии... Некоторую неудовлетворенность вызывает во мне младший «племянник». Ведь он из эмигрантов. Есть у него родственники, близкие?

— Папаша-бандит сгорел в белой горячке. Больше ни души он здесь не имел. И пусть он вас не беспокоит, старший сумеет обезвредить его в любой момент, как только сочтет нужным. Этот «фальшивомонетчик» не брезглив, вы знаете. Он понимает: если возвратится один, получит за работу вдвойне. Прохвост знает цену и себе, и этой операции. А на первых порах «младший» необходим, так как владеет местным наречием. После акклиматизации на новом месте «старший» решит, как с ним поступить.

— О’кей! — восклицает Сиптэн, отодвигая рюмку. — «Старший» — это комплекс на удивление разнохарактерных данных. Знание нескольких языков и букет низменных пороков!.. Честно признаюсь, он склоняет меня к легкому сочувствию своей противоречивой натурой. Ну да оставим же, наконец, этот не очень приятный разговор. Завтра я отбываю. Бог вам в помощь! Помните, полностью полагаюсь на вас и моего советника. Он тут задержится, сколько посчитает нужным. И сожжет все мосты, если потребуется. Вы что-то говорили насчет Интерпола... Вы замечательный выдумщик! Думаю, что вы еще не раз мне понадобитесь...

Конечно, содержание этой беседы дошло до того самого ведомства, которое, по словам нью-йоркца, обещало полное свое безразличие к проделкам «племянников». В нагрудном кармане молчаливого секретаря был скрыт под подкладкой миниатюрный магнитофончик, запечатлевший на пленку голоса старожила и бизнесмена. Молчаливый секретарь не часто открывал рот, но делал все возможное, чтобы собственный счет в банке постоянно рос — неважно, кто способствовал тому росту — добрейший мистер Сиптэн или кто иной. У молчаливого секретаря была такая профессия — наживаться на чужом любопытстве.

«Снежная бабушка»

Беснуется пурга. Тучи снега носятся по воздуху, ни земли, ни неба — снег, снег, снег... Воет пурга, бьется в двери, царапается в окно. Старые якуты говорят:

— Снежная бабушка к огоньку просится...

Была такая легенда: когда-то, давным-давно, замерзла в тундре старуха шаманка, ослушница страшных духов. Подстерегли они ее в дороге и закрутили, закружили, растерзали, как голодные волки. С тех пор никто не видел шаманку ни живой, ни мертвой. А в непогоду «снежная бабушка» прилетала вместе с ветром к стойбищам, поднимала громкий жалобный плач. Если шел человек на ее голос, она увлекала его за собой, заманивала подальше от жилья. Заколдованный ею, человек все удалялся и удалялся, спеша от спасительного тордоха. Куда — и сам не знал. Идти становилось с каждым шагом труднее, и он был не в силах повернуть назад. Глаза залеплял снег, холод сковывал руки и ноги, подбирался к самому сердцу.

Когда уже казалось, что и сердце начинало леденеть, вдруг становилось человеку тепло, клонило в сон. Сладкая дрема смеживала веки. А «снежная бабушка» напевала ласково, обвораживающе: «Усни, путник, усни, ни о чем не надо тебе думать, ничего не надо тебе вспоминать... Подстелю тебе мягким снежком, как лебяжьим пухом... Тебе будет тепло, тебе будет покойно».

Это значит — человек замерзал, убаюканный опасной колыбельной взлохмаченной пурги. Человек уже не помнил, кто он и откуда пришел, не понимал, почему укладывается в тундре, как на домашней лежанке.

Многих усыпила «снежная бабушка», которая плачется у порога во время пурги, тревожа людей в поздний час, прежде чем люди тундры перестали наивно доверять коварной обманщице. И сегодня только старики, услыхав ее голос, иногда произнесут:

— Опять снежная бабушка за свое...

Буран отрезает все пути. Людям остается одно — ждать его конца. Даже собаки — эти неприхотливые и верные помощники северян — не идут в пургу далеко от жилья. Их толстая кожа и пышная шерсть плохо спасают от стремительно летящего, секущего снега.

Вездесущие великаны-самолеты тоже пережидают пургу, прячутся в свои дома-ангары.

Но если необходимо, в самую страшную сумятицу снега и ветра люди выезжают в глубину тундры. Рыча, полосуя белые вихри резким светом фар, рвутся сквозь пургу машины-вездеходы. Вот кто не боится ни ударов ветра, ни заносов, вот кого не разжалобит плач «снежной бабушки»! Железные гусеницы подминают наст, рокот мотора спорит с воем пурги. И сколь ни злобствует непогода — не приносит машинам малейшего вреда.

«Снежную бабушку» люди называют подчас длинным и сухим научным именем — «сложные метеорологические условия», или короче — «шторм». Измеряют «бабушкину» силу и еще предсказывают, когда она уймется или куда направит свой шаманский полет.

Такая вот вздорная «старушенция» бесновалась в тундре на следующий день после прибытия путешествующих «племянников».

А они-то рассчитывали на ее содействие! Накануне отъезда наблюдатели за перемещением циклонов в арктической зоне заявили, что «бабушка» быстро сменит гнев на милость, скрыв за ночь все следы приземления. А утром «племянники», уничтожив кое-какие ненужные более атрибуты «путешественников», должны были отыскать местных жителей и представиться несчастными жертвами воздушной аварии. Обрушились бы проклятия на голову «старушки» — ничего, с нее не убудет! Пойди разберись, что и где она натворила, куда занесла несчастный самолет. Какой с нее спрос, с этой косматой ведьмы?

Но «снежная бабушка» ни с кем не согласовывала своих поступков. Она дико металась по тундре день и ночь, и если бы «племянники» посмели открыто выразить свое неудовольствие ее поведением — им бы не поздоровилось!

Привалов

Еще до начала пурги, перед тем как отправить опергруппу Кычкина, Привалов доложил обстановку генералу Евсееву. Изложил вначале сведения, полученные от булустахцев, затем сообщил о перехваченной радиограмме. Генерал выслушал доклад очень внимательно, не перебивая. Спросил, что намечено предпринять для выяснения ситуации. И оценил действия Привалова одним словом:

— Добре.

Потом, заключая беседу, сказал:

— Как получите весточку от Кычкина, сообщите немедленно.

Не прошло и часа — с аэродрома позвонили, что самолет с опергруппой вынужденно возвращается, Булустах закрыт из-за сильной пурги. Раздосадованный Привалов потребовал данные службы погоды на ближайшие сутки, но знакомство с ними только усилило его беспокойство: пурга приближалась широким фронтом, захватывала значительный участок побережья, и притом, по мнению метеорологов, — минимум как на двое суток.

Такое осложнение условий поиска парашютистов значило только, что осуществлять этот поиск будет неимоверно трудно, почти невозможно. Какими путями, какими способами придется их вести, — об этом не мог сказать сразу даже Привалов.

Вновь связавшись с генералом, он, не скрывая собственного волнения, вызванного внезапной «перетасовкой всех карт», признался, что в данный момент поставлен просто в тупик. Конечно, и двое неизвестных, находящихся в голой, безжизненной тундре, в самой круговерти разбушевавшейся стихии, вряд ли посмеют двинуться теперь куда-нибудь. Но все это, однако, нисколько не утешительно.

— Верно! — подытожил генерал услышанное. — Ищите оптимальный вариант. Со своей стороны обещаю всемерную поддержку. Помогут «соседи» и местные жители. Но вы обязаны быть хозяевами положения. Вам принимать «гостей».

Оптимальный вариант... Где его искать?

Привалов прикинул по карте расстояние, которое предстояло преодолеть вездеходам: не меньше пятисот километров — по наикратчайшей прямой. Сколько времени потребуется, чтобы пройти по компасу к «Каменному Сердцу»?

Даже если нарушители не успели улизнуть и отсиживаются сейчас в каком-нибудь укрытии, их вряд ли удастся обнаружить в такую пору. Тем не менее, это, по-видимому, единственное, что можно предпринять.

Выйдут две машины. Хороший запас горючего, палатки, продукты, медикаменты — все следует предусмотреть. Путь очень сложный, и всех вероятностей никто не угадает. Назначить лучших водителей...

Да, это, безусловно, единственно приемлемый сейчас первый шаг навстречу нежелательным гостям.

Привалов встал, прошелся по кабинету, отдернул оконную штору. Пурга дергалась, извивалась, дышала, как живая. Один взгляд на нее навязывал мысль о безграничности и суровости пространств севера.

До перевода сюда, на заполярный пост, Привалов больше десяти лет служил в Закавказье. Разительна была перемена условий охраны государственных границ. Пришлось менять годами сложившийся напряженный, но привычный ритм работы. Иными стали и масштабы, и методика ее.

В Москве, напутствуя перед отъездом к новому месту службы, ему сказали, что укрепление северных рубежей — настоятельная необходимость, вызванная временем, когда любые расстояния и природные условия становятся понятиями все более относительными. Он и сам это прекрасно понимал и потому воспринял свой перевод как должное.

Привалов хорошо изучил повадки и ухищрения шпионов, пытавшихся скрытно преодолеть южную границу. Не однажды он встречался с ними лицом к лицу, не однажды применял при этом свои навыки самбиста и личное огнестрельное оружие. Выслушивал, случалось, и медовый шепоток о «сказочном вознаграждении», ожидающем его, если он... Даже воспоминания о таких «шептунах» всегда вызывали в нем чувство омерзения, и недовольный тем, что ещё не зачеркнулись они в памяти, он встряхивал головой и мыл руки, словно бы только что держал грязный бешмет лазутчика и сапоги с отпоротой подошвой. Нарушителей объединяла одна особенность: почти все они работали под «бедных колхозников», случайно попавших в расположение погранпоста. «Корову потерял», — гнул один. «Хворосту хотел собрать», — твердил второй.

А в тундре все складывается иначе. Тут первостепенную роль играет техника. Вместо горячего коня — неуклюжий вездеход. Вместо частых, волнующих тревог — руководство в основном по эфиру и проводу. Работа здесь показалась ему скучноватой, чересчур «кабинетной». Но через некоторое время, вполне освоившись со своими новыми обязанностями, Привалов смог по-настоящему оценить всю сложность и ответственность порученного ему дела.

Вызвав дежурного по штабу, Привалов отдал распоряжение о скорейшей подготовке экспедиции в район «Каменного Сердца». Записав необходимые указания, дежурный вышел, но тут же вернулся.

— Товарищ подполковник, к вам — лейтенант Кычкин и капитан Сироткин. По срочному делу, говорят.

— Пусть входят, — привстал подполковник, заметно заинтересованный внезапным появлением офицеров. Сам он их не вызывал. По-видимому, два друга (всем было хорошо известно, что капитан и лейтенант закадычные друзья, даже в отпуск ездят не иначе, как сообща, двумя семьями) что-то надумали, пока «воевали» с метеорологами.

Лазейка в пурге

Два тягача, при помощи тросов взяв АН-2 «на распор», доставили его в бухточку Бычий Рог. Будь эта бухта просторней, получился бы превосходный зимний аэродром, защищенный горной грядой от ветров. Даже сегодня здесь относительно спокойно. Только снежная пыльца, потревоженная на гребнях гор, мельтешит, затрудняет видимость.

Пройдя извилистой ложбиной перевал, «поезд» остановился у ледяной корки залива. Замерли моторы, и ненадолго восстановилась тишина. Но тут же нарушили ее голоса и возня людей в военной форме, которые торопливо выскакивали из кабин и начинали хлопотать: освобождали АН от тросов, стягивали с него чехлы, кто-то в стороне разводил костер, кто-то резко отдавал команду, руководя работой.

Двое встали поодаль от суеты. Оба высокие, подтянутые.

Один в шапке, другой в летчицком шлеме. Привалов и Сироткин в последний раз взвешивали все «за» и «против» предстоящей попытки вырваться из объятий метели.

Командир погранпоста, принимая решение об этой попытке, тем самым брал на себя огромную ответственность — и не только за судьбы людей, коим, безусловно, придется действовать с известной степенью риска, но и, возможно, за исход всей операции, кстати, получившей название «Племянники». В самый недавний разговор генерал сообщил Привалову, что удалось частично расшифровать текст радиограммы, переданной неизвестной радиостанцией из района совхоза «Арктика». Подписана она была «племянниками».

В двух словах идея Кычкина и Сироткина, с которой они явились к подполковнику, была следующей: со льда Бычьего Рога подняться в воздух на «Антоне» и сбросить два маленьких десанта — по три парашютиста в расположении центральной усадьбы совхоза «Арктика» и в район острова Каменное Сердце.

Где-то через сутки, по заверениям метеорологов, буран стихнет, и потому надо предупредить действия неизвестных, встретиться с ними прежде, чем двинутся они по тундре или решатся на какие-нибудь опрометчивые шаги. Волновала судьба старика-охотника, ведь он, может быть, разделяет сейчас компанию пришельцев.

Как последней проверкой перед выходом из плена пурги намечен пробный взлет Сироткина. Он сам вызвался на это, чтобы доказать реальность своего смелого плана. Вся длина бухточки — каких-то пятьсот метров. Специалисты, посоветовавшись, заявили: «Теоретически оно возможно — взлететь на «Антоне» из Бычьего Рога. Тем более, что пилотирует Сироткин. В некотором роде виртуоз!..»

«По-видимому, вот он и есть, оптимальный вариант, который ищу второй день» — подумал Привалов.

На самолете прогревали мотор, проверяли лыжи, рули...

— Все — норма! — перекрывая гул двигателя, прокричал механик подошедшему пилоту.

На пробный взлет Сироткин шел один. Не было с ним ни штурмана, ни техника. Один на один с машиной. Один на один с Бычьим Рогом — высоченным утесом, возвышавшимся над выходом в бухту и видимым даже теперь, сквозь толщу снежной занавеси.

...Поначалу АН-2 напоминал раненую птицу: подрагивая напряженно, она волочит отяжелевший хвост по земле и никак не может взмыть вверх. Но пропеллер все яростней полосует воздух, рождая сильный и тугой ветер, бежит понизу поднятая им поземка и кидается на кучку провожающих, заставляя отступать под своим напором. Движение АНа убыстряется, убыстряется...

Прижимаясь к земле, самолет пронесся через бухточку и, казалось, вот-вот врежется в каменный Бычий Рог. Но — неуловимым было мгновение — сделавшись маленьким и хрупким на фоне громады-скалы, «Антон» вдруг скользнул к вершине, как бы карабкаясь по крутому, почти отвесному боку скалы, и перепрыгнул через нее. А затем, накренившись на левое крыло, снова резко пошел вниз — на посадку.

Теряя высоту, «Антон» рос на глазах и падал прямо на людей, толпящихся на узкой береговой полоске. Снежное покрывало бухточки снова зашевелилось — как было при взлете — опять помела поземка. А вскоре «Антон» прочно, точно припаянный, упирался лыжами в ледяную «дорожку».

В часы досуга Сироткин и Кычкин нередко совершали прогулки по окрестностям. Бычий Рог — одну из здешних примечательностей — изучили досконально. Как-то Кычкин даже прошел его с шагомером вдоль и поперек, а Сироткин сказал: «Антошку» бы я здесь посадил». И не думал, не гадал, что когда-нибудь друг напомнит ему эту вскользь брошенную фразу. Теперь-то, впрочем, доказано, что произнесена она была не бездумно.

Поздравляли капитана Сироткина шумно, даже «качнули» раза три, как он ни сопротивлялся.

— Скрипач! Ойстрах! — восторгался Кычкин, обнимая друга. Лейтенант был уже в полном снаряжении — два парашюта за спиной, на поясе пистолет, ракетница, кинжал, планшетка...

— Подожди, подожди, Михаил, — отбивался Сироткин. — Мое дельце нехитрое: разбежался да прыгнул. А тебе посолоней будет.

— А где решили тебя сажать? — спрашивает Кычкин.

— То не вопрос. Я-то что! Уйду на гражданский порт, выберу, где потише. А то, знаешь, от тутошнего ветерка ушки можно простудить — свинкой боюсь заболеть, — весело жмурится капитан.

— Как говорится, «ход конем»! — смеется якут.

— А свой «ход» как называешь, гроссмейстер?

— Должен быть «мат»...

Еще похлопав друга по плечу, Кычкин отошел. Пора строить своих молодцов — тех, кому доверена операция «Племянники». Ребята подобраны один к одному — рослые, крепкие. Не подведут, не спасуют перед любыми передрягами. Оглядев десантников, Кычкин доложил подполковнику о готовности к отправке.

Прыжок

Из пилотской кабины выглянул Сироткин.

— «Арктика» на подходе, — объявил он. — Через семь минут пускаем первую группу.

Кычкин приказал старшине Светличному и двум парашютистам приготовиться к прыжку и сам встал у люка, чтобы проводить их. Повторять инструктаж счел ненужным, его хорошо заучили еще на земле. Светличный помог солдатам поправить парашюты.

— Молитесь, братцы, за штурмана, чтоб его арифметика не подвела, — говорил между тем Сироткин. — Чтоб не закинули вас к черту на кулички! Ну да чего там, мой штурман свою науку как стишата декламирует. — Наговорив еще кучу веселой всякой всячины, озабоченный капитан скрылся в кабине.

— Трошки она нас помотает, — вслух подумал Светличный в ту паузу, когда все замерли в ожидании скорого сигнала.

Мигнула зеленая лампочка...

Кычкин распахнул дверцу:

— Первый — пошел!

— Ну, бувайте, друзи... — и старшина исчез в клубах морозного воздуха.

— Второй-третий, пошел! — выкрикнул лейтенант, и двое, чтобы не раскидала их далеко вьюга, схватившись за руки, одновременно нырнули в холодную глубь неба.

Кычкин закрыл дверцу и подсел к солдатам Корину и Бикбулатову, с которым ему предстояло выброситься в район острова.

— У нас еще полчасика в запасе, — сказал лейтенант. — Как настроение, самочувствие?

— Как перед увольнением, — весело поблескивает чернотой глаз Бикбулатов. — Сижу и думаю, какую в тундре девушку встречу. Только об этом и думаю. Обязательно красивую, думаю. Сегодня сон такой видел.

— Он свое гнет, — замечает Корин, молчаливый, застенчивый парень. Товарищи нередко зовут неторопливого сибиряка «красной девицей». Но знает лейтенант также, что на всех тренировках и учениях этот скромняга и молчун показал себя с самой лучшей стороны. Отлично владеет парашютом, ориентируется на местности как истый таежник. Вынослив и просто по-медвежьи силен — одной рукой шутя выбрасывает пару двухпудовок.

Сержант Бикбулатов ладен, строен, высок. Он обладает какой-то кошачьей гибкостью и ловкостью. Страстно любит «плавать» в воздухе. Не раз ему нагорало по этому поводу. Сколько вызывало волнений, когда он долго не распускал парашют. Молодые солдаты, наблюдая за его фокусами, ахали в испуге: «Расшибется! Не открывается!.. Отказало!..» Но и в Бикбулатове Кычкин уверен. Он знал, кого берет с собой в эту трудную прогулку по пурге.

Взглянув на часы, лейтенант поднялся.

— Напоминаю, — строго сказал Кычкин, — не вы меня ищете, а я вас. Время — два часа после выхода к береговому откосу. Затем действовать по инструкции.

— Так точно, товарищ лейтенант! — отозвался Бикбулатов, назначенный старшим в своей маленькой группе.

Засветилась сигнальная лампочка.

— Ну, с богом, ребятки, — напутствовал их второй пилот.

— Тьфу его! Лишняя обуза, — улыбнулся Бикбулатов. Он застыл в сантиметре от пропасти, дышащей холодом и неизвестностью.

— Пошел!..

А вскоре и сам Кычкин летит в резком, обжигающем, как спирт, воздухе, видит далеко два белых парашютных гриба, медленно-медленно приближающихся к мутно-молочной пелене — потолку снежных вихрей.

...Пурга накинулась на лейтенанта с жадностью, точно его поджидала, копя нетерпеливую злость. Давно он не испытывал подобной «болтанки». Порыв ветра то клал его горизонтально, резко кинув вниз, то вдруг крутил на месте, «тушил» парашют, и жесткий шелк хлестал по лицу. Он беспрестанно менял положение рук и ног, стараясь регулировать свое падение. И совсем неожиданно было — пурга забыла о нем. Наплыла откуда-то тишина, исчез ветер... Что это такое? Что за шутки выкидывает стихия? Нет, тут, кажется, вовсе не до шуток!...

Бывают в пурге жуткие паузы — ожидание нового, сокрушительного рывка ветра. Кычкин прекрасно знал их. Если повезет, не закрутит насмерть, то он откроет второй парашют. А если...

Так и есть! Вот он, тот страшный порыв. Черный вихрь подхватил его, он уже ничего не мог соображать. Рот, нос, глаза заложил снег, длинные щупальцы обхватывают горло. Сжимают... Почти машинально он дернул кольцо запасного парашюта. Но не знал — открылся запасной или нет...

Резкий толчок — и острая боль на мгновение возвратили лейтенанта к восприятию окружающего, а затем новая волна мрака накрыла его, глуша сознание.

Пограничники

Когда в конторе совхоза «Арктика» появились три пограничника, с ног до головы обсыпанные снегом, все удивились: «Откуда они, как смогли приехать?» Ведь до погранпоста много сотен верст. А в такую погоду, как нынешняя, даже самые опытные тундровики вынуждены откладывать все срочные дела и сидеть возле печки. Старики открыто выражали свое любопытство, желали немедленно узнать, как эти смельчаки сумели перехитрить «снежную бабушку».

— А мы верхом на ней прилетели, — объясняют солдаты. — Не верите? Да, конечно, на самолете.

Никто не принял этих слов за правду. Воцарилось неловкое молчание.

«О чем они говорят? — Старики недоверчивы. — Не летают самолеты в пургу. Скрывают, они, однако, что-то...»

А Сеня Ыгытов, улыбаясь, произносит:

— Я-то слыхал, где-то самолет летел. Но не говорил. Думал, засмеют, как Балагурову.

— Но как вы могли приземлиться? — спросил директор Захаров.

— Я знаю, вы на парашютах прыгали! — опередил всех Сеня-каюр, поглядывая на солдат влюбленным взором. Ему через год идти в армию, и он твердо решил проситься в пограничники.

— Точно, хлопец! — одобрительно прогудел Светличный. — Мы — парашютисты.

— Здорово! — парень подкидывает и мнет в руках шапку. Нет, он во что бы то ни стало будет десантником!

Иван Алексеевич еще только предполагает, что появление пограничников следует связывать с загадочными следами, увлекшими деда Балагура. Он пока не знает, какой результат имел их сигнал на гражданский аэродром.

— Ей-же-ей, особой охоты не было чоломкаться с бурей, — объяснил Светличный, — да у вас тут, в «Арктике», какие-то неведомые звери в хозяйстве завелись. Желаем их попытать, по какому праву в вашу артель заявились.

Тут все начали судить и рядить всяк по-своему о следах возле «Сердце-Камня». Коли уж военные люди интересуются, то, видать, напрасно в поселке посмеялись над девчонкой-охотницей. Ведь вон оно как оборачивается! Девку-то зря, выходит, обидели. Спохватились бы сразу, изловили сами «зверей». Ай, ай, нехорошо-то как, сплоховали!..

Сторожиха разожгла самовар — пограничников надо угостить после дальней дороги. Неписаный закон на севере: спервоначально путника чаем напои, а после интересуйся целями поездки, беседуй о новостях.

— Старина вашинский не возвратился, что за зверями гнался? — спросил Светличный.

— Ни слуху ни духу... Поди, отлеживается Балагур в снегу... — Теперь народ принялся обсуждать, каково там старику, хорошо ли упрятался от ветра, не кончилась ли у него рыба. А коли настиг «зверей»? Кто знает, как они с ним обошлись.

— Эх, вьюга похоронит следы — пойди отыщи, кто куда ехал и шел. Долго искать, однако, надо, — сокрушались люди.

Захаров пригласил пограничников в кабинет.

— Извиняйте, товарищ директор, особенно-то сидеть некогда, — заговорил в кабинете старшина. — Посодействуйте, будьте добры, по такому случаю: выделите пару упряжек и толкового проводника.

— Ну что вы, друзья! — изумился директор. — В эту заваруху — в тундру?! Псы ни в какую не пойдут.

— Служба!.. — шутливо вздохнул Светличный и развел руками. — Ничего не попишешь, придется бобикам на боевое задание и в пургу пробежаться. Дело, знаете, военное... Не терпит отлагательства.

— Понимаю вас, товарищи. Что ж, буду держать со своими совет. Обмозгуем, кого порекомендовать в проводники, кого с вами послать. А вы пока напейтесь чайку, обогрейтесь. Той порой соберу первых наших каюров.

В кабинет заглянула сторожиха, сказала о чем-то директору.

— Самовар вскипел, — поднялся Иван Алексеевич. — Давайте, товарищи, подкрепитесь, а я сейчас развернусь, — он вышел вместе с пограничниками, позвал к себе младшего Ыгытова.

— Ыгытов! А где Ыгытов? — понеслись голоса. — Он ведь здесь прыгал. Уже, почитай, унесся куда-то, вертопрах!..

Снарядили другого парня побегать по поселку и созвать в контору каюров.

Пограничники, усердно потчуемые хозяевами, пили горячий чай и ели отварное оленье мясо. Стали подходить по одному каюры. Каждый не без удивления приветствовал пограничников, внимательно оглядывая их с ног до головы, затем обращались к директору:

— Зачем вызывал, Иван Алексеевич? Собрание какое намечается?

— Решать будем, как пограничников доставить на Камень-Сердце. У них на берегу неотложные служебные дела, — отвечал Захаров, здороваясь с входящими за руку.

Сперва те качали головами:

— Ты о чем, директор? Какой может быть разговор?.. Какая собака по этому ветру потянет? Мы бы всей душой, сам понимаешь. Объясни товарищам пограничникам. Они-то люди нездешние, не знают, поди.

— Все-таки подумаем. Дело государственной важности. Отмахиваться нельзя, — возражал директор, и каюры дымили трубками, негромко обсуждая в своем кругу слова директора. «Государственное дело... Секретное задание...» — слышно было, повторяли они.

Вернулся парень, который бегал посыльным от директора.

— Уехали! — крикнул он, всполошив всех этим криком.

— Кто уехал? — спросил Иван Алексеевич.

— Сенька и Балагурова внучка! Уехали они куда-то... На двух упряжках...

Главбух Федор Федорович первым прокомментировал эту новость:

— Час от часу не легче! Это точно, они на Камень-Сердце подались. Ах, Ыгытов, Ыгытов! Каков пострел? И девушку за собой потащил! Ну что ты с ним будешь делать?

Балагур

В беду ты попал, старый Балагур! И никто не приходит тебе на помощь. Не пускает людей метель, на каждом шагу ловушки насторожила — иди, кому жизнь надоела.

Когда бы один был — отлежался бы спокойно день, другой, и недомогание бы прошло, и метель бы переждал. Но в берлоге старому охотнику покоя не видать.

Сроду, как ни трудно жилось, как ни голодали, ни мерз, не доводилось делить своего несчастья с черствыми и злыми людьми. И недаром сон-то был — про бандита Кинжала и рыжебородого торговца. Ох, не пустой этот сон, однако! Больно схожи они — его давние враги и те двое, что невесть как появились на Камне-Сердце.

Коренастый выгнал деда на поиски топлива — кончились дрова. Выпустил его наружу как собаку — на веревке. Еще поскалился:

— Гляди не перегрызи, старый черт!

Дед долго шарил в сугробах, промок от пота, но отыскал одну сучковатую лесину. Кряхтя, хрипло дыша, впихнул свою находку в нору.

Дылда сидел перед открытым ящиком с радио. Что-то слушал в черных наушниках. Увидя деда, поднялся, убрал аппаратуру и объявил:

— Ты, старик, готовь упряжку. Я скоро поеду на озеро, которое ты называешь Чердак.

— Нельзя, нельзя, — возражает осторожно Балагур. — Ветер большой летает...

— Молчи, дурак старик! — супит Дылда мохнатые брови. — Я говорю!..

Путем не отдышавшись, не обогревшись, дед снова выполз из норы.

«Погибну с ними, — соображал он. — Уеду-ка сам. Уеду... Пусть они остаются. Иначе и упряжку замучают и сами замерзнут. Ишь ты, давай ему собак! В такую пургу...»

Слабым голосом вызывая ездовых по кличкам, дед как бы просил лаек помочь ему освободить их от снега. С большой неохотой поднимались псы и тут же норовили снова улечься в снег на прежнее место. Ругаться на них, приказать им громко старик не смел. Берёг остаток сил. Кое-как подняв, наконец, упряжных, он сел на занесенную снегом нарту, вздохнул, что оставил в берлоге чайник и оленьи шкуры.

Постромки натянулись, нарта сдвинулась... Хотя бы немного отъехать — и те двое уже не опасны ему. Пусть после ругаются, пусть грызутся между собой. Худые люди. Как волки голодные...

Из дыры, служившей входом в берлогу, высунулся Коренастый. Он завопил как ошпаренный. А Балагуру теперь все равно — нарту им не догнать. Собаки сейчас потянут, спасут его.

— Пать — фу-у! — крикнул старик как можно громче, чтобы этим криком взбодрить ездовых.

Потянули, потянули!.. Ты спасен, дед Балагур! Прочь, прочь от страшных пришельцев. Даже вой вьюги, даже холодный снег добрее их, чужаков! Снег согреет тебя, ветер соорудит крышу над головой, мороз отступится от тебя.

В спину Балагуру небольно что-то ударило. «Кинули они в меня чем?» — удивленно подумал он и, обмякнув, замешкавшись от удивления, упал, ткнулся лицом в сугроб и не почувствовал сразу, что не сможет подняться. Правое плечо горело огнем, ныло...

— Стой, стой! — раздался крик Коренастого. Лаяли и визжали собаки.

«Зачем они бьют собак? — думал Балагур. — Чем они кинули в меня? Помру я здесь... Замерзну я...»

Старик пытался позвать собак. Но голос плохо повиновался, и он скоро осознал безысходность своего положения, устало закрыл глаза.

...Чьи-то сильные руки оторвали от земли его голову, влили в рот глоток обжигающей жидкости. Сквозь смерзшиеся ресницы он увидел маленькую красную звездочку на шапке солдата. Он видел перед собой сына!

— Ты, Кырынас? — вымолвил он.

Человек с красной звездочкой обрадовался, что дед заговорил, но ответил по-якутски и вовсе неожиданное:

— Кычкин я, дедушка! Иннокентий Кычкин...

Сеня и Настя

Сене Ыгытову не терпелось сообщить новость о прибытии пограничников Балагуровой внучке. Ведь она зачинщица всей этой тревоги. Вот удивится-то, когда узнает, чьи следы обнаружила на побережье!

Метель слепила, колола лицо острыми иголками. Он пригибался, закрывал глаза рукавицей, но продолжал бежать.

Настя сидела на табуретке, чинила старые дедовы кянчи. Девушка очень старательно ухаживала за стариком, следила, чтобы всегда у него было белье на смену, накупила ему теплых цветных шарфов, носила из аптеки новые лекарства. Дед, бывало, даже ворчал: «Как за малым ходишь... А крепок я, еще с молодыми потягаюсь». «Перестань, перестань, — обрывала она, — лучше одевай-ка на собрание тот костюм, который я из райцентра привезла. Раньше ты обо мне заботился, а теперь я о тебе. Не люблю, дедушка, как ты споришь. Вот действительно что малыш-капризуля!»

Настя думала: скоро стихнет вьюга и поедет она искать деда, обязательно захватит эти кянчи и байковые портянки — первым делом старика переобуть, а то вовсю расхворается.

Кто-то дернул дверь и первой мыслью, заставившей Настю вскочить на ноги, была: «Вернулся дедушка! А у меня чай не подогрет...»

Увидя молодого Ыгытова, удивилась: «По такой погоде он по гостям ходит?»

Сеня широко улыбался.

— Привет, Анастасия! Ты молодец, я тебе скажу! Здорово, а?!

— О чем ты? Что-то не пойму...

Парень подскочил к ней, схватил за руку и потряс торжественно, будто с премией поздравлял.

— Чего ты? — спрашивает она недоуменно.

— Перед нами молодая героиня Анастасия Балагурова! — не унимался директорский каюр. — Ее грудь украсит орден! Или, по крайней мере, медаль.

Настя вырвала у него свою руку:

— Ты, парень, лишнего выпил, что ли?

— Погоди, погоди, сейчас все изложу, как на бумажке. Говори, ты первая видела на берегу следы?

— Какие следы? У Камня-Сердца? Ну...

— Ты слыхала самолет в тумане? Ты! Так вот, — Сеня понизил голос до свистящего шепота, — знай же, это иностранный самолет был. Поняла? Иностранный! И шпионы с него прыгали на парашютах! Эх, — он с размаху наградил себя звонкой оплеухой, — дурак я, почему сразу не догадался? А ты молодчина, Анастасия. Проявила бдительность. Пограничники к нам прибыли — они будут ловить твоих шпионов, — заключил он.

Насте стало жарко от внезапно нахлынувшего волнения. А тут еще этот парень все хватает и жмет ей руку — вот-вот обниматься начнет, такой восторженный и сияющий.

— Постой!.. — вздрогнула она. — А дед?

— Что дед? — спрашивает каюр. — И ему, наверно, объявят благодарность или тоже дадут медаль. Это уже посмотрит правительство.

— А дедушка мой? — повторяет Настя. Она готова разреветься и уже вовсе не походит на героиню.

— Ты почему это? — морщится парень как от незрелой морошки. — От радости нюни распустила? Не годится!

— Так ведь дедушка там, на Камне-Сердце. Ему что будет? Если они его убьют?..

Теперь Сеня начал что-то соображать. Он опустился на лавку и отвел в сторону растерянный взгляд.

— Семен... — говорит Настя нетвердым голосом, но уже без слез. — У тебя собаки дома?

Каюр кивнул.

— Ты смелый парень, — продолжила Настя. — Все говорят, что ты смелый парень...

Сеня потупился от этого комплимента и не догадывается, куда клонит Балагурова внучка.

— Ты поедешь со мной выручать дедушку? Если он... если его...

— Сейчас прямо? — вскакивает каюр. — Что ты, что! Директор не разрешит мне.

Девушка отворачивается, всхлипывает. Ыгытов замирает — он не выносит ничьих слез. И выпаливает отчаянно:

— Собирайся! Я быстро!... — Голос его обрывает стук захлопнувшейся двери.

Встреча в тундре

Серый скулил, недовольно крутил хвостом, как бы говоря: «Мои обязанности, конечно, собачьи — выполнять волю хозяйскую... Но у меня имеется свое мнение насчет предстоящей поездки». Насте некогда считаться даже со своим умным лохматым другом, она приказывает: вперед! И Серый повел упряжных в нелегкий путь.

Ыгытов ехал вторым, полностью доверился Насте, а точнее — тому же Серому. Он сидел с заряженным ружьем в руках и рисовал в своем воображении близкую встречу со шпионами.

Шпионы допрашивают старика Балагура. А старик упрям, молчит, не отвечает на их вопросы. Тогда шпионы, рассвирепев, ведут его на расстрел. И как раз поспевают они с Настей. Одного шпиона он укладывает тут же, другого берет в плен живьем. А уже затем на сцене появляются пограничники...

Пурга секла ездоков, как мокрыми прутьями тальника. Настя закрылась воротником дохи. Иногда ее пугало сердитое рычание вожака Сениной упряжки — тот был привязан к ее нарте и при поворотах натыкался на нее мордой.

Шли собаки медленно, толкаясь, заплетаясь лапами. Но важно было, что все-таки шли...

Потом Настя почувствовала: она падает, летит как в бездну. Подняла голову и тут же инстинктивно втянула ее в плечи — нарта накренилась, и она покатилась кубарем по крутому откосу...

Снежные вихри, танцуя, смыкали свой круг, внутри которого лежала ошарашенная падением девушка. Вот она привстала на колени, пытаясь определить, где находится. Вьюга завывала наверху, высоко над головой. И ничего вокруг, кроме этого воя да снежной сумятицы. Настя понимала, что молчать нельзя — собаки удаляются, и даже если Сеня спохватится, не отыщет ее в этом бело-сером месиве. Кричала долго, до полного изнеможения. Сердце ее гулко билось, шуршали снежные плети, били со всех сторон...

Не иначе, упала она в глубокий яр ключа Буор-хая, что от поселка километров за сорок. Яр теперь наполовину забит снегом. Надо выкопать яму поглубже и улечься в нее, пока не замерзла.

И вдруг — не поверила себе — лает Серый! Да, да, это он, он где-то недалеко, он ведет упряжку сюда!

— Сеня! Ыгытов! — закричала она снова. — Серый! Сере-е-нький!..

Показалось...

Время текло. На помощь надежды уже не было. Настя горько заплакала. Много раз «снежная бабушка» путала ее в своих сетях, а Настя не пугалась — всегда ее скитания по тундре делили верные лохматые помощники. Они и согревали своим теплом, и придавали уверенности. А тут... Все пропало. Сеня деда не найдет и сам заплутает. Хорошо, ежели не упадет где-нибудь, как она, и не потеряет упряжек.

Опять мерещится собачий лай... Затуманенными, увлажненными глазами девушка видит: суется к ней волчья морда. Уши прижаты, раскрыта пасть. Настя даже не успела испугаться — это произошло стремительно — рядом с ней юлил, виновато поскуливая, Серый. Упряжные заливались... Обе упряжки здесь! А вон и Сеня Ыгытов. Молча подошел. От стыда и обиды Настя склонила голову, не смотрела на Сеню.

Молодой каюр замечает ее состояние и, ничего не говоря, помогает отряхнуть одежду от снега и ведет к нарте.

— Ничего, — произносит он, — с кем не бывает. Спуск-то какой был! Ух ты! Я еле-еле усидел. А твой Серый, когда заметил, что тебя нет, как вкопанный остановился. А уже пару верст отмахали, наверно. Вижу, такое дело. Говорю ему: «Ищи хозяйку».

Участие юноши еще больше растравило Настин стыд и досаду на себя. Она не может сдержать слез.

— Не надо, Настенька, успокойся. Поедем дальше, — говорит Сеня, будто это он во всем виноват. Он гладит ей плечи, заглядывает в глаза. Но от его ласковых прикосновений слезы у девушки текли пуще прежнего. Настя чувствовала себя маленькой и беспомощной девочкой. Ненароком взгляды их встретились, и они потянулись друг к другу... Непонятно, как получилось, — Сеня ее поцеловал, а она почему-то не рассердилась, не вспыхнула от негодования, не оттолкнула его, а прижалась к нему, словно найдя опору в опасную минуту.

Бесновалась, издеваясь и хохоча над молодыми людьми, «снежная бабушка». Они же не замечали ее наскоков. Потом опомнилась Настя:

— Чего же мы стоим?..

— Поедем, — сказал Сеня, заикаясь от волнения, — поедем скорее...

Выбравшись из яра, услыхали крики — кто-то погонял, поторапливал ездовых. Вскоре одна за одной выпорхнули из пурги несколько упряжек. Люди закричали наперебой:

— Глядите-ка, глядите! Вот они, наши беглецы!

— Вот они, герои наши!

Тут были Иван Алексеевич. И трое пограничников, которые в контору приходили, стояли, улыбаясь. И старик Кёстюкюн, приятель деда Балагура, тоже был тут.

— Спасибо, хоть живы, — говорил директор. — Об остальном еще потолкуем. В частности, с товарищем Ыгытовым серьезный разговор предстоит.

Но смущенный, виноватый вид молодых людей смягчил суровость директора. Он решил, что они оба раскаиваются в самовольном и рискованном своем поступке. Вон, гляди, как — не знают теперь, куда глаза деть!

Не догадывался, конечно, директор и все, кто с ним были, какую душевную бурю переживают сейчас Сеня-каюр и Балагурова внучка. Не знает никто, что здесь, в царстве удушающих белых вихрей, отыскали друг друга, встретились два горячих и нежных сердца.

Сеня Ыгытов ничего не говорит в оправдание. Парень необыкновенно тих и задумчив. Он пытается понять, почему раньше не замечал красоты и доброты Насти Балагуровой, почему ходил мимо своего счастья.

Лицом к лицу

Очнувшись, Кычкин прежде всего ощутил какую-то тяжесть на лице. Это был парашют, забросанный снегом. Попробовал шевельнуться — возникла боль в ноге. На шее и на груди — спутанные лямки строп. Нащупав кинжал на поясе, он начал резать их и постепенно восстанавливал в памяти недавно пережитое.

Сколько он здесь пролежал? Час? Несколько минут? Взглянул на светящийся циферблат: без четверти пятнадцать. Прыгал в 14.25. Каких-то десять минут, не больше, тому назад. Но если бы не парашют, закрывший лицо от снега, он уже вряд ли смог бы вот так отмерять время аккуратными дольками. Снег бы набился в рот и нос, прервал дыхание...

Осторожно согнул колено. Очевидно, повреждена стопа. Похоже, что все-таки перелом. Теперь следовало бы разуться и какую-никакую перевязку смастерить. Но сесть — это значило порушить то укрытие, которое образовал парашютный купол.

— Погоди, погоди, — сказал он себе. — Чуточку спокойствия.

Откинувшись на спину, он выпрямил поврежденную ногу и начал размеренно дышать, пытаясь хотя бы мысленно успокоить боль и обдумать свое положение.

Что-то трахнуло — показалось, над самым ухом.

— Выстрел? Неужто кто-нибудь из моих?.. Встретили нарушителей?..

Высвободив голову из-под парашютного шелка, он увидел в нескольких шагах от себя силуэт человека, бежавшего вдогонку за упряжкой. Скоро и нарту, и человека застлала пурга.

Кто это был? Не тот ли старик-охотник?.. Почему он стрелял? Или в него стреляли?

А может быть, нарушители пытаются спастись на упряжке?

Кычкин расстегнул кобуру, достал пистолет. Очень вероятно, что он еще сможет принять участие в событиях, разыгравшихся здесь, в затушеванном бураном уголке полярной пустыни.

Во-первых, хотя бы встать на ноги...

Затаив дыхание, Кычкин уловил неподалеку собачий визг, сердитые крики.

И сдается лейтенанту: незнакомец ругается по-английски! По-видимому, не может он справиться с непослушной упряжкой.

Голоса приближаются... Сквозь слепящую муть взгляд проявил силуэт громадного мужчины. Да, это он орал на собак, тянул их за собой на веревке.

Лейтенант поднял пистолет, намереваясь окриком приказать остановиться мужчине. Но вдруг пришедшая мысль заставила изменить решение: «А где же второй «гость»? Если обнаружу себя... Тот, второй, должно быть рядом. И старик... Где старик?»

Когда незнакомец протащил упирающихся собак мимо, Кычкин, стиснув зубы, припадая на больную ногу, пошел по их следу. Силуэт верзилы маячил впереди. Это придавало силы, и он снова шагал и шагал. Наткнулся внезапно на камень, присыпанный снегом. И замер, похолодев: да ведь не камень это — человек! Убитый. Выстрел прямо в грудь, в сердце. Чужое лицо, кривой, приплюснутый нос. Оскал рта открывал железные зубы...

Медлить нельзя — верзила удаляется. Только бы не упустить этого... А не хватит сил идти, придется, наверно, стрелять.

Упряжные собаки начали заметно приближаться. Неужели повернули назад?

Противная тошнота, подступившая к горлу, заставила лейтенанта остановиться. Когда он снова мог вскинуть голову, то увидел, что упряжные улеглись в снегу, сбившись в кучу. Человека с ними нет.

Лейтенант еще приблизился. Собаки не обращали на него внимания, шумно делили мороженую рыбину.

Кычкин настойчиво искал взглядом незнакомца. И увидел только его следы, а затем нору, из которой струился теплый парок. Все понял. Разогнулся в полный рост и не то шагнул, не то прыгнул к норе. Уткнулся в белую материю, закрывавшую вход, перевел дыхание. Самое страшное, если сейчас он потеряет сознание...

Рванув материю, лейтенант бросился почти так же, как недавно в самолетный люк, — внутрь норы:

— Руки вверх!

Медленно разгибаясь, выросла перед ним долговязая испуганная фигура.

— Кто такой? — потребовал ответа лейтенант, в упор разглядывая мрачную, заросшую черной щетиной физиономию неизвестного.

— Я... Я цыган. Будко Аркадий...

— Не шевелиться! — предупредил Кычкин, заметив, как косятся глаза «цыгана» в угол, где стоит прислоненное ружье. — Где старик-охотник? Отвечайте!

Но ответа не последовало. Незнакомец резко бросился в ноги Кычкину...

Наш берег

Предчувствие Бикбулатова не подвело: и вправду он встретил в тундре красивую девушку. Звали ее Настя. Елочки ее черных бровей украшали пушистые снежинки, голос журчал, как весенний ручеек. Но возле северной красавицы вертелся один шустрый, непоседливый паренек, над которым почему-то все часто подтрунивали. Паренек лишь весело отшучивался и успевал, не отходя, кажется, ни на шаг от подружки, валежника нарубить для костра, натаять котелок снеговой воды и даже зверька с серебристым мехом где-то из капкана вынуть. Песца он торжественно вручил Насте, потому что эта местность была охотничьим владением девушки.

Корину и Бикбулатову повезло: снежный смерч, чуть было не стоивший жизни лейтенанту, застал их уже на земле. Они успели отцепить парашюты и плюхнуться в сугроб. Смерч на скорую руку соорудил над ними двугорбый холм, из-под которого они потом вылезали как неуклюжие медвежата.

Трудно сказать, как бы они нашли в этой сумятице лейтенанта, не донеси до них ветер выстрел...

Видно, Кычкин родился в рубашке, если ребята оказались в логове в ту минуту, когда верзила, навалившись всей тяжестью на него, пытался выбить из руки лейтенанта пистолет.

Корин с такой силой ударил верзилу в челюсть, что тот, даже не вскрикнув, рухнул на печурку.

После лейтенант, потирая горло, сказал смущенному сибиряку:

— Спасибо тебе... Честно говоря, я думал, что будет мне каюк... Нога подвела...

Балагура откопали под береговой кручей. Дед, к счастью, оказался только ранен.

А пурга слабела, задыхаясь и, наконец, улеглась, как усталая, набегавшаяся собака. Оседали, поблескивая на солнце, крошечные хрусталики снежной крупы. Тундра, отдыхающая от злой пурги, показала прозрачному полдню всю свою бескрайную ширь, налилась звенящей тишиной.

Экспедиция местных жителей, организованная по инициативе старшины Светличного, прибыла на Камень-Сердце почти одновременно с появлением там Бикбулатова и Корина — на самом хвосте улетающей метели. Радость общей встречи омрачало состояние деда Балагура. Хотя и нашли ранение не столь опасным, но вдобавок к потере крови у старика, очевидно, острейшее простудное заболевание. Похоже, воспаление легких.

Когда Настя склонилась над дедушкой, Балагур в беспамятстве твердил:

— Это мой сын... Кырынас... Это Кырынас... Я узнал его...

Солдаты поведали, как нашли старика, и тот почему-то назвал лейтенанта таким необычным именем... Директор Захаров объяснил пограничникам, что единственный сын Балагура, Настин отец, погиб на фронте, но старик до сих пор не верит, что Кырынаса его нет на свете.

Деда надо немедля в поселок, передать врачам.

Кёстюкюн успокаивал Настю:

— Не оплакивай, дочка, старика до срока. Больница у нас хорошая, вылечат быстро. Снова станете вместе на промысел ходить.

Девушка вытерла слезы, осторожно поправила оленьи шкуры, на которых лежал раненый, старалась благодарно улыбнуться утешителю... Сколько волнений обрушилось на нее за день! И печаль Насти мешалась сейчас с тем душевным теплом, прилив которого она впервые испытала недавно в яре ключа Буор-хая. Там случай помог ей обрести друга. Так же, как и Сеня, девушка верила, что эта встреча — начало большого и надежного счастья, начало новой жизни их обоих.

Возле нарты стоял связанный угрюмец, плененный бандит. Несуразный, тощий, сутулый, с голодными глазами загнанного волка. Чужой... Труп его напарника, завернутый в лоскутья парашюта, лежал рядом...

Тот не отвечает. Задеревенелые синие губы безмолвно шевелятся...

— Что, зябко? — спросил лейтенант дрожащего «гостя».

— Забыли мы этому «туристу» песцовую доху сшить, — усмехнулся директор совхоза...

...Солнце, разогнавшись, выкатило почти на середину неба, но сразу, точно смутившись своей отчаянной смелости, заскользило назад, к горизонту.

Вереница упряжек, оставляя на снегу кружево собачьих лап и ленты полозьев, спешила в поселок.

Впереди ехал Сеня Ыгытов. Спиной к нему сидел Дылда, волоча длинные ноги, горбатился и мотал безвольно опущенной головой.

Чтобы развеять мысли о неприятном соседстве, юноша завел на старинный мотив длинную песню. Жаль, «пассажир» не понимает, о чем она. Парень пел, что бескрайная тундра — его родина, что на этом побережье он хозяин, что он любит свою тундру и живущих в ней людей.

Перевел Дмитрий Вишняков

Примечания

1

Пасть — охотничья ловушка. — Прим. Tiger’а.

2

Ровдуга — замша из оленьей или лосиной шкуры. — Прим. Tiger’а.

3

Тордох — чум, жилище из оленьих шкур. — Прим. Tiger’а.

4

Кёс — десять верст.

5

Огонер (якут.) — старик. — Прим. Tiger’а.

6

Ыгытов — от якутского «торопливый».

7

Тарыыр (якутское) — палка для торможения.

8

Кулидж — президент США в 1923-1929 гг. — Прим. Tiger’а.

Content

Якутский Николай Наш берег

Николай Якутский Наш берег Приключенческая повесть

Самолет в тумане

Насте не верят

Следы

Добрый торговец Америкэн

Кто они?

Тревожная ночь

На аэродроме

Трое в берлоге

Сигнал принят

Сны Балагура

Страшные люди

На другом берегу

Скромный визитер

Дядюшки говорят о племянниках

«Снежная бабушка»

Привалов

Лазейка в пурге

Прыжок

Пограничники

Балагур

Сеня и Настя

Встреча в тундре

Лицом к лицу

Наш берег

Примечания