Джонатан Сампшен

Столетняя война

Том I

Испытание битвой

Предисловие

Эта книга должна стать первым томом истории Столетней войны, начиная с ее начала в 1330-х годах и до окончательного изгнания англичан из Франции в середине XV века. Эта череда разрушительных войн, разделенных напряженными промежутками перемирия и нечестными и непостоянными мирными договорами, является одним из центральных событий в истории Англии и Франции, а также их соседей, которые были последовательно втянуты в нее: Шотландии, Германии, Италии и Испании. Война заложила основы национального самосознания Франции, хотя и разрушила ее процветание и политическое превосходство, которым она когда-то пользовалась. Война сформировала ее институты, созданными, в попытке контролировать анархию и победить вторжение, зародыш абсолютного государства XVII и XVIII веков. Англии она принесла напряженные усилия и страдания, мощный прилив патриотизма, великую удачу, сменившуюся банкротством, дезинтеграцией и полным поражением.

Я писал об Англии и Франции вместе, почти как если бы они были единым сообществом, вовлеченным в гражданскую войну, каковыми они в некоторых отношениях и были. Я пытался описать не только то, что произошло, но и почему это произошло и как это повлияло на тех, кто это пережил, будь то вблизи, как солдаты в поле и жители бесчисленных сожженных деревень и городов, или на расстоянии, как банкиры, военные подрядчики, бюрократы и налогоплательщики, а также читатели бюллетеней и прокламаций. Но эта книга — повествование. Масштаб событий определяет ее рамки. Я не приношу за это никаких извинений. Хотя повествовательная история не всегда была в моде, факты иногда объясняют себя лучше, чем это может сделать любой их анализ. Более того, хотя существует множество ценных монографий, посвященных тем или иным аспектам Столетней войны, несколько прекрасных историй отдельных сражений и кампаний и один великолепный рассказ об одном правителе (Карле V Французском), ни одна общая история Столетней войны не была написана в том масштабе, которого она заслуживает. Лучшим из них остается труд великого французского историка и англофила Эдуара Перруа, написанный без доступа к источникам, когда автор участвовал во французским сопротивлением в последние годы Второй мировой войны. Но в одном томе, охватывающем 120 лет, даже Перруа, с его глубоким знанием английских и французских источников, не смог передать больше, чем контуры событий, или проникнуть за ширму, чтобы наблюдать за жизнью людей, которые никогда не претендовали на то, чтобы определять порядок событий, а были лишь зрителями и жертвами.

Мой подход заключался в том, чтобы работать в основном с документальными источниками Англии и Франции, опубликованными и неопубликованными. В последующих томах будут использованы также архивы Италии и Испании. Хронисты занимают важное, но второстепенное место. Им есть что сказать о характере войны, и их истории часто очень показательны. Они дают представление об аристократическом менталитете, которое редко можно найти в официальных документах. В зависимости от качества источников, они могут быть надежными повествователями хода событий. Но большинство из них эпизодичны, предвзяты, неточны и написаны в более позднее время. Фруассар особенно ненадежен. Кроме того, будучи по сути журналистами, хронисты были также снобами. Они редко проявляли большой интерес к событиям, в которых не участвовал ни король, ни герцог, ни граф. Так, за исключением грандиозного сражения при Слейсе в 1340 году, они почти ничего не рассказали о войне на море, которую вели простые люди. Гасконь практически игнорировалась до 1345 года, когда туда прибыл первый граф. Но официальные документы проливают свет на эти события — беспристрастные свидетельства, написанные клерками, которые не имели ни малейшего представления о составлении хроник. В примечаниях я даю ссылки на авторитеты для того, что я говорю в тексте. Но за редким исключением я не обсуждаю противоречия свидетельств и не дискутирую с учеными о расхождениях во мнениях. Я просто разрешил разногласия к своему собственному удовлетворению и, надеюсь, к вашему.

ДЖ.П.К.С.

Гринвич

Май 1989 г.

Глава I.

Франция в 1328 году

Карл IV Красивый, последний король Франции из старшей ветви династии Капетингов, скончался 1 февраля 1328 года в королевском поместье Венсен, к востоку от Парижа. Погребение короля в начале XIV века уже представляло собой тщательно разработанную церемонию, отмечавшую с тщательно продуманным символизмом конец одного правления и начало другого. Тело умершего короля, забальзамированное с помощью уксуса, соли и ароматических специй, лежало в соборе Нотр-Дам, облаченное в тяжелые одежды из золотой ткани и горностая, с короной на голове, обнаженным лицом и руками, держащими регалии власти, скипетр, кольцо и посох правосудия, словно в макабрическом повторении церемонии коронации. В следующую пятницу, 5 февраля, тело усопшего несли на открытых носилках к усыпальнице французской монархии в Сен-Дени, сопровождаемое процессией, в которой знатность точно определяло место каждого человека. Впереди шествовали епископ Парижа, его коллеги-епископы, капитул Нотр-Дам и духовенство города; королевская семья и знатные дворяне двигались следом; сзади шли представители богатых горожан Парижа, одетые в черное, с капюшонами на головах, закрывающими их лица; а рядом с ними — бедняки города, для которых похороны короля были возможностью получить милостыню.

Похоронная процессия от Нотр-Дам до Сен-Дени проходила по улицам Парижа на протяжении едва ли двух миль, прежде чем выбраться в сельскую местность на севере. Однако Париж 1328 года, хотя и занимал лишь малую часть площади современного города, был самым большим, самым густонаселенным и самым богатым городом Северной Европы. В его стенах и в новых пригородах к северу проживало более 100.000 человек, в то время как в Лондоне, вероятно, проживало менее 40.000 жителей. Жители Парижа проживали в плотной массе высоких и узких деревянных домов, разделенных множеством переулков, которые Жан де Жандун[1] (1286–1328) из университетского квартала на южном берегу сравнивал с "волосами на множестве голов, колосьями пшеницы, собранными после обильного урожая, или листьями в густом лесу"[2]. Они жили в ежедневном неописуемом шуме громких криков, грохота телег, погони скота, звона колокольчиков и предупреждающих прохожих выкриков gare à l'eau (поберегись), когда из верхних окон на улицу выливались помои. Только близость сельской местности могла спасти от вечной эпидемии город, в котором до 1374 года не было канализации и только три общественных фонтана, причем все они находились к северу от Сены, город, где самые привередливые еженедельно сливали содержимое своих уборных в специальные телеги, чтобы вывезти за стены, где свиньи, собаки и крысы рыскали среди куч мусора, мясники забивали животных на улицах, а рядом свободно бродили прокаженные.

Ни один город не прирастал людьми за счет деторождения в нездоровых условиях средневековья, а Париж уже давно черпал свое растущее население из иммигрантов, которых привлекали богатство, слава и свобода столицы. Все более бюрократизированная монархия основала здесь свои суды и регистрационные палаты. Крупные дворяне королевства, графы Бургундии, Бретани, Фландрии и Шампани, принцы королевской семьи и наиболее важные епископы и аббаты посещали город по официальным делам в сопровождении толпы слуг и прихлебателей, которые размещались в довольно больших особняках в стенах города. Спекулянты, банкиры и оптовые торговцы продуктами питания стремительно наживали состояния, создавая разительные контрасты богатства и бедности и обеспечивая рынок для торговли предметами роскоши, Париж славился на всю Европу художниками, ювелирами, золотых дел мастерами, меховщиками. В торговом квартале на правом берегу Сены выросла большая община флорентийских и сиенских банкиров. На левом берегу Университет создал неуправляемый клерикальный, зачастую преступный мир, насчитывавший несколько тысяч человек. А под всеми этими слоями населения копошились наемные подмастерья, домашние слуги и нищие — балласт любого средневекового города. Выживать было нелегко, а комфорт был редкостью.

Нотр-Дам в 1328 году выглядел так же, как и сегодня. Но его можно было бы увидеть не в конце бетонной пустыни, а в сети окружающих маленьких улиц. Выйдя из сумрака собора, похоронная процессия вышла на узкую площадь с портиками, населенную нищими, лоточниками и церковными книготорговцами. В нескольких футах от скульптурных порталов собора похоронная процессия погрузилась в улицы и переулки Иль-де-ла-Сите, переходя на улицу Нев Нотр-Дам, широкую и прямую, которую глава собора открыл в 1163 году, чтобы перевозить по ней повозки груженые стройматериалами для возведения здания собора. Но на этом градостроительство в средневековом Париже не закончилось. Улица Нев Нотр-Дам резко заканчивалась перекрестком с Марш-Палю, одной из главных магистралей Иль-де-ла-Сите, ведущей на юг к Малому мосту и южному берегу Сены. Слева от моста, находился убогий квартал, в который королевским указом были сосланы нищие, бездельники и проститутки с тех пор, как в 1250-х годах они стали угрозой для респектабельных парижан. Справа находился южный вход в Juiverie, короткую улицу, где у изгоев — евреев — были свои лавки и синагоги до их изгнания из Франции всего два десятилетия назад. Пройдя по улице де ла Каландр (ныне застроенной полицейскими казармами и префектурой), похоронная процессия достигла восточной стены королевского дворца. Занимая всю западную часть острова на месте нынешних Дворца правосудия и Консьержери, огромный, разветвленный, хаотично спланированный дворец, к которому каждый монарх вносил свои дополнения, стал похож на маленький город, собравшийся вокруг шпиля собственного собора Сент-Шапель. От города дворец отделяло крыло, которое усопший король сам пристроил для размещения чиновников королевской казны. Скромное строительное предприятие Карла IV, по крайней мере, не вызвало споров. Когда похоронная процессия приближалась к Сене по улице Барильери (ныне бульвар дю Пале), она прошла мимо Большого зала короля, этого "чудесного и дорогостоящего произведения", ныне ошибочно называемого Консьержери и известного главным образом тем, что в нем находился революционный трибунал во время Великой Французской Революции. Ангерран де Мариньи, беспринципный министр финансов Филиппа IV Красивого, построил его около двадцати лет назад, и этот факт до сих пор с горечью вспоминали горожане, чьи дома и водяные мельницы вдоль берега реки были экспроприированы и снесены.

Похоронная процессия пересекла Большой мост, широкий деревянный мост, по обе стороны которого стояли лавки серебряных дел мастеров и менял, которые торговали здесь до XVIII века и дали мосту современное название Мост Менял. В другие дни мост был центром городской жизни, вечно запруженным, поскольку по нему проходила главная дорога через столицу, толпами покупателей и бездельников, повозками и стадами скота. С северного конца моста похоронная процессия вышла на набережную. В 1328 году берега Сены еще не были приподняты насыпями. Вместо этого местность постепенно поднималась от реки и сливалась с городскими улицами, образуя летом трясину из перемешанных земли и воды — местом длинной череды лавок торговцев, зимой — часто затапливаемой во время наводнений. Оглянувшись назад с правого берега реки, можно было увидеть опоры старого Большого моста, прекрасного каменного сооружения, снесенного наводнением 1296 года. Парижане построили на опорах водяные мельницы, соединенные ветхими деревянными сходнями. У центрального причала масса барж стояла в очереди, чтобы заплатить пошлину, взимаемую муниципалитетом, или выгрузить товары на берег, владельцы которых предлагали образцы зрителям, стоящим над ними.

1. Париж в 1328 году

Как только мост закончился, похоронная процессия проследовала мимо любопытного коммунального склада, построенного на сваях над рекой, а затем втиснулась в узкую улочку под стеной Шатле. Шатле был старым зданием, небольшой крепостью начала XII века (и просуществовавшей до 1810 года), которая когда-то охраняла въезд в Париж. Теперь, лишившись своей первоначальной функции из-за разрастания города, она превратилась в государственную тюрьму и скопление офисов, где размещалась резиденция прево (коменданта) столицы. Прижавшись к Шатле с восточной стороны, похоронная процессия прошла справа от Отеля Буржуа, тесной и неправильной группы зданий, в которых размещался парижский муниципалитет, пока в 1357 году он не переехал на свое нынешнее место на Гревской площади. К нему с северной стороны примыкала церковь Сен-Лефруа, некогда первая пригородная церковь Парижа, которая теперь находилась в самой оживленной части города и была передана в городское пользование. В ней находился каменный блок, служивший эталоном для торгового сообщества, грубым предшественником современного универсального эталона килограмма из платины и иридия. Оставив позади Шатле, скорбящие миновали справа въезд в смердящий квартал, где вокруг приходской церкви Сен-Жак-ла-Бушери располагались парижские мясники. Здесь работали сильные, жестокие мужчины, организованные в самые старые и привилегированные городские гильдии, которым предстояло стать вожаками толпы в грядущем столетии парижских восстаний.

Похоронная процессия вошла на Гранд рю (Большую улицу, известную с конца XIV века как улица Сен-Дени) в точке, отмеченной сегодня северо-западным углом площади Шатле, где многие парижские оружейники занимались своим ремеслом. Затмеваемая с 1858 года шумным Севастопольским бульваром, эта знаменитая улица когда-то была главной магистралью столицы, переполненной разносчиками и зеваками, телегами, привозившими товары на рынок Ле-Аль по пятницам, а иногда и тумбрилами (самосвальными телегами), проезжавшими в противоположном направлении, и большими толпами, сопровождавшими преступников на виселицу на равнине к северу от Парижа. Это была королевская дорога от дворца Иль-де-ла-Сите до аббатства Сен-Дени, сцена для триумфальных въездов и похоронных процессий многих поколений французских королей, улица, по которой армия Филиппа VI прошла к поражению в битве при Креси. Большая улица в значительной степени раскрывала характер Парижа. Богатство города выставляло напоказ его мостовую, что было редкой роскошью для средневековых городов. В располагавшихся на ней солидных особняках жили самые богатые представители городской буржуазии. Множество церквей и монастырей монашеских орденов создавали церковную атмосферу в городе, которая сегодня полностью утрачена: "великолепно снабженный монастырями и церквями, красиво построенными и увенчанными высокими шпилями", как описал один ирландский путешественник пятью годами ранее[3]. Большая улица была осью, вдоль которой Париж двигался на север в XII и XIII веках, прирастая новыми и нарядными пригородами на территории больших монастырских владений, расположенных по обе стороны дороги. При этом характер города изменился. Средневековые города никогда полностью не теряли своей сельской атмосферы. Главный благотворительный госпиталь, Отель-Дье, когда-то содержал свиней рядом с трапезной в десяти ярдах от Нотр-Дам. На левом берегу, напротив дворца Сите, были знаменитые виноградники. Горожане сеяли зерно в пригородах и выращивали фруктовые деревья под городскими стенами. Однако различие между городом и деревней усиливалось по мере того, как возрастающий массив зданий все дальше уводил все это из-под контроля, за исключением тех монастырей, чьи ревностно огороженные фруктовые сады, обнесенные стеной виноградники и огороды были теперь единственным напоминанием о сельском прошлом.

Пройдя через район торговцев солью в южном конце современной улицы Сен-Дени, похоронная процессия достигла монастыря Святой Екатерины в том месте, где дорога сейчас пересекается с Ломбардской улицей. Его монахи и монахини занимались погребением путников, найденных мертвыми на дорогах. Прямо напротив находилась апсида церкви Сент-Оппортун, дома светских каноников, который содержал важный приют для паломников. Между входом в церковь Святой Екатерины и кладбищем Невинных, расположенным чуть дальше, похоронная процессия прошла по улицам, в обычные дни непроходимым из-за лоточников и торговцев всякой всячиной, сделавших этот квартал своим пристанищем.

Кладбище Невинных, большой обнесенный стеной участок на полпути между Большим мостом и северными воротами, на протяжении веков был главным кладбищем Парижа, его самым большим открытым пространством, а в будние дни — самым оживленным продовольственным рынком, местом, известным своими шумными толпами в менее торжественных случаях, чем этот. Рядом с небольшой, специально построенной часовней, Фонтан Невинных обеспечивал общественное водоснабжение большей части северного Парижа, являясь предшественником того, что сегодня является самым грандиозным фонтаном города. К западу от этого квартала, который мельком могли видеть участники похоронной процессии, когда шли по Большой улице, кишели узкие улочки, ведущие к Ле-Аль, где Филипп II Август за 150 лет до этого основал главный рынок Парижа на восемь столетий. К северу от кладбища по пути следования процессии стояла церковь Гроба Господня, все еще недостроенная, одетая строительными лесами. Эдуард II Английский внес свой вклад в ее строительство, а его супруга Изабелла Французская и сын, будущий завоеватель большей части Франции, присутствовали на закладке первого камня всего двумя годами ранее. Бум строительства церквей еще не закончился. Но конец двухвековой экспансии был уже не за горами, а приют для паломников, который церковь должна была обслуживать, так и не был построен.

За домами, которые тянулись на север по улице Святого Гроба, стояла ничем не примечательная, но великолепно одаренная церковь аббатства Сен-Маглуар окруженная высоким забором. Еще недавно прихожане близлежащих улиц довольствовались боковым алтарем в аббатстве, посвященным святым Жилю и Ле. Теперь же их возросшая численность требовала приходской церкви, и церковь святых Жиля и Ле, расположенная в сорока ярдах к северу от старого аббатства, была построена в течение последних десяти лет. Церковь Сен-Ле сильно изменилась с тех пор, как в 1850-х годах было установлено, что ее апсида не совпадает с Севастопольским бульваром, но она остается единственным зданием на улице Сен-Дени, которое сегодня узнали бы скорбящие по Карлу IV.

Последние сто ярдов пути к воротам Парижа привели похоронную процессию в район, только недавно застроенный, который стал кварталом художников города, районом не богемных халявщиков, а владельцев мелких мастерских, более известных своим производством, чем экстравагантностью. Монастырь Святого Иакова, еще одного ордена обслуживавшего паломников, возвышался слева, когда процессия приближалась к официальным границам города. Его строительство было завершено лишь за год до этого, и было освящено Жаном де Мариньи, епископом Бове, человеком, которому предстояло провести последние годы своей жизни в борьбе с англичанами на юго-западе Франции. За зданиями хосписа виднелись крыши отеля д'Артуа (вскоре ставшего Бургундским отелем), скопления зданий, построенных в последние полвека и служивших резиденцией для грозной старой графини Маго д'Артуа. Это был один из самых величественных аристократических особняков Парижа, его помещения освещались огромными застекленными окнами и снабжались водой из водопровода, подаваемой из Фонтана Невинных в нескольких сотнях ярдов от него, — две величайшие роскоши, доступные богатым людям XIV века.

Похоронная процессия достигла официальных границ города у крепостных стен Филиппа II Августа. Когда Филипп II построил их в конце XII века, снаружи находились только две группы зданий, имевших какое-либо значение. Укрепленное предместье рыцарей-тамплиеров располагалось посреди зловонного болота примерно в полумиле к северо-востоку от новых стен, к югу от современной площади Республики. К северу от города, примерно на таком же расстоянии, находилась менее грозно защищенная крепость богатого клюнийского приорства Сен-Мартен-де-Шан. К 1328 году и то, и другое место уже было поглощено предместьями. Хотя окна монастыря по-прежнему смотрели на север на поля и виноградники, на юг вдоль улицы Сен-Дени и улицы Сен-Мартен тянулась непрерывная череда домов, а по обочинам дорог располагались другие здания, заполняя участок земли до стен столицы. Когда похоронная процессия выходила из ворот Сен-Дени, в том месте, где улица Сен-Дени сейчас пересекается с улицей Турбиго, ее участники вряд ли могли отличить многолюдные предместья от города, который только что покинули. Крепостные стены давно утратили свое оборонительное значение, и за столетие мира парижане привыкли к этому факту. Филипп II Август с момента постройки сдавал крепостные башни и ворота частным арендаторам. Внешняя стена у ворот Сен-Дени, обрамленных двумя укрепленными башнями, теперь была неуместно украшена элегантным стрельчатым окном на уровне первого этажа и статуей Девы Марии. Настоящая граница Парижа проходила далеко к северу от ворот, отмеченная медленно текущим ручьем, известным как Писсот де Сен-Мартен, куда сбрасывались городские сточные воды.

Примерно в том месте, где улица Сен-Дени сейчас пересекает улицу Реомюр возле станции метро Реомюр-Севастополь, похоронная процессия вышла на открытую местность, пересекая широкий участок земли вокруг северной части города, чья болотистая почва и фекальные ручьи были достаточным сдерживающим фактором для потенциальных поселенцев. Но она вполне подходила для тех, кто уже там обитал. В полумиле к востоку возвышалась монументальная трехъярусная виселица Монфокон. Ближе к этому месту, немного левее Писсота, в Филе-Дье содержались 200 каявшихся проституток, образ жизни которых был известной парижской шуткой. В нескольких сотнях ярдов дальше на север вокруг часовни Святого Лазаря располагались хижины и трапезная главной парижской колонии прокаженных бок о бок с домиком, в котором короли Франции обычно проводили ночь перед своим триумфальным въездом в Париж. Сочетание убожества и великолепия было типичным для этой эпохи и этого места. Оба эти здания были построены богатыми жителями Парижа, которые использовали свое богатство по примеру аристократии. Это было утверждение статуса, столь же заметное, как и другие притязания семей буржуазии Парижа: загородное поместье, дворянский патент и, через два года после смерти Карла IV, турнир, проводившийся на равнине справа за аббатством Сен-Мартен-де-Шан, где великолепно экипированные сыновья парижских купцов разыгрывали в шуточной борьбе войну под стенами Трои и подвиги рыцарей Круглого стола[4].

Болото уступило место более твердой земле, и на протяжении более четырех миль похоронная процессия двигалась по равнине Сен-Дени. Слева за Сеной, извивающейся к северу от Парижа, тянулась невысокая линия холмов, среди которых выделялся холм Монмартр, увенчанный крошечной деревушкой и женским монастырем, от которого теперь осталось лишь название площади Аббатисы. Ряды виноградников, простирающиеся за окраинами небольших деревень, обозначали район, который славился своим вином, пока Париж не поглотил его в XIX веке. Королевская семья получала вино не из Бордо, а из Клиньянкура, Сент-Уана и Аржанте:

Вином самым достойным

Самым качественным

Чтобы поить короля Франции

как писал поэт XII века[5].

К полудню похоронная процессия добралась до Ла-Шапель, небольшой винодельческой деревушки, самобытность которой сохранилась благодаря приходской церкви (на улице Шапель), где сто лет спустя Жанна д'Арк молилась перед неудачной попыткой штурма Парижа. На север от деревни проходила граница владений аббатства Сен-Дени, отмеченная на дороге каменным крестом. Здесь похоронную процессию встречали аббат и монахи, и этот момент подчеркивал привилегию аббатства, которую оно получило благодаря своей давней связи с французской монархией. Епископ Парижа не имел юрисдикции в границах аббатства, и от каждого нового епископа требовали признать это в скрепленном печатью документе, прежде чем он мог занять свою должность. Он и все его духовенство, а также епископы вместе с ним вступали на землю Сен-Дени в обычном церковном одеянии. Носильщиков тела усопшего короля заменили монахи, и процессия двинулась к аббатству Сен-Дени, последние три мили пути по красивой сельской местности, сегодня застроенной промышленным уродством. Когда похоронная процессия приблизилась к стене аббатства Сен-Дени, большинство мирян и низшее духовенство остановились, оставив монахов, нескольких церковных прелатов и наиболее важных королевских принцев и должностных лиц для их привилегии хоронить умерших королей.

* * *

В 1328 году Франция казалась самым сильным государством Западной Европы. Карл IV управлял территорией, несколько меньшей, чем современная Франция. На севере она включала все графство Фландрия и западную часть нынешней Бельгии. Но на востоке королевство простиралось не дальше Мезы, Соны и Роны. Эно, Лотарингия, часть Бургундии, Дофине, Савойя и весь Прованс лежали за пределами королевства, хотя большая часть этой территории была франкоязычной, а ее правители находились в политической орбите Франции. Лион к моменту смерти Карла IV был французским лишь двадцать лет, а к востоку от Лиона лежала территория, которая все еще якобы была частью Священной Римской империи. Один Папа, писавший королю Франции в 1265 году, вполне мог задаться вопросом, находится ли Вивье, кафедральный город на западном берегу Роны, во Франции или в Священной Римской империи. "Границы между вашим королевством и империей нигде письменно не зафиксированы, и мы не имеем ни малейшего представления о том, где они проходят"[6]. Средневекова Франция не была римской Галлией.

Тем не менее, она была самой богатой и густонаселенной европейской страной. В 1328 году перепись облагаемых налогом домохозяйств, составленная чиновниками королевской казны, насчитала 2.469.987 домохозяйств, разделенных на почти 24.000 приходов. Великие фьефы и апанажи принцев (которые король не облагал налогом) были исключены из этой переписи, а сама техника переписи, несомненно, была менее совершенной, чем можно предположить по этим вводящим в заблуждение точным цифрам. Несмотря на это, во Франции в 1328 году вряд ли насчитывалось менее 16.000.000 жителей, что примерно в три раза превышало население Англии.

Это население, впечатляющей плотностью для того времени, поддерживалось сельскохозяйственными ресурсами, которые непрерывно расширялись в течение 300 лет. Во второй половине XIII века сельская местность находилась на пике своего процветания. Возделываемые площади достигли своего наибольшего размера, что стало результатом длительного наступления на пустоши, леса и болота, которые когда-то покрывали большую часть королевства. Говоря выразительными словами Фруассара: «В то время Франция была сыта, довольна и сильна, ее народ богат и процветал, и ни один из них не знал слова "война"»[7].

Оглядываясь назад, можно увидеть, что это общество уже прошло свой апогей развития. В разных провинциях ситуация складывалась по-разному. Пик подъема, возможно, был достигнут уже в 1260-х годах, хотя симптомы экономических изменений стали заметны современникам лишь через много лет после этого. В большей части Франции сельская местность стала не только густонаселенной, но и перенаселенной. Наступление на леса не могло продолжаться без захвата лесных угодий, необходимых для выпаса скота, охоты и выращивания древесины. К концу XIII века расширение посевных площадей остановилось. Но население продолжало расти. Реальная заработная плата сначала снижалась, а затем совсем упала. Рост цен ускорился. Средняя продолжительность жизни, которая никогда не была очень высокой в плохо питавшихся сельских общинах средневековья, упала примерно до двадцати лет. Вначале эти трудности затронули главным образом города и бедноту, а землевладельцы и фермеры-арендаторы процветали. Во время голода 1315–17 годов цены на продовольствие достигли такого пика, какого не было никогда прежде, ни до, ни после. Это был переломный момент. Цены на сельскохозяйственную продукцию начали резко падать в 1320-х годах и не восстановились даже после возвращения голода. Вместе с ними упала и арендная плата. Так началась долгая сельскохозяйственная депрессия XIV века. Доходы аристократов снизились, а в некоторых провинциях упали катастрофически. За крестами, обозначавшими границы каждой общины, в неопрятных лачугах, и наспех возведенных хижинах, выросли общины безземельных бедняков, которые добывали пропитание попрошайничеством и нанимались на работу на поля во время сбора урожая. В 1320 и 1321 годах недовольство этих изгоев и других людей, выброшенных в нищету жизненными обстоятельствами, вылилось в серию локальных восстаний, сопровождавшихся в некоторых местах яростными нападками на церковников и резней евреев. Между 1323 и 1328 годами между землевладельцами и крестьянами западной Фландрии шла беспрецедентная по жестокости гражданская война. Эти события были предвестниками грядущих серьезных проблем.

Некоторые люди просто бежали от своих проблем. Мелкие хозяйства сократились или вовсе исчезли, а их бывшие владельцы перебрались в города. Однако способность городов принять их зависела от хрупкого экономического баланса, который уже начал давать сбои. В течение XII и XIII веков население городов росло даже быстрее, чем население остальной Франции. Большие города расширяли свои границы в ходе последовательных кампаний по строительству стен. Другие, менее величественно обозначавшие свои границы рвами и объединенными фасадами зданий по периметру, добавляли новые улицы, как концентрические кольца вокруг сердцевины древних деревьев, или разрастались в разветвленные пригороды, которые постепенно поглощали окружающие полями. На юге страны крупные бароны и церковные корпорации заложили несколько сотен новых городов (бастид) там, где никогда не было поселений. В старых городах люди теснились в убогих кварталах, где традиционно селились иммигранты, делая их еще более антисанитарными, чем они были раньше, и еще более усугубляя трудности с их снабжением. Легко недооценить, насколько велики были эти трудности в эпоху, когда перевозка больших объемов грузов по суше требовала огромных усилий, если это вообще было возможно. Типичный провинциальный город с населением около 3.000 человек потреблял более 1.000 тонн зерна в год, для выращивания которого требовалось около 8.000 акров земли. Более крупные города не могли надеяться прокормить себя за счет собственных прилегающих сельских районов и зависели от провизии, доставляемой со значительного расстояния. Фландрия, наиболее урбанизированный регион Франции, зависела от поставок продовольствия по дорогам и рекам, выходящим далеко за пределы провинции на север Франции, в Эно, Брабант и Рейнланд. Париж обеспечивала корпорация привилегированных оптовых торговцев, Парижской Ганзой речных купцов, которая по королевскому указу имела право контролировать торговые перевозки по всей долине Сены от Ножана до моря, а также по большей части долины Уазы[8]. Это было чудо коммерческой организации, но этого было недостаточно. Первое предупреждение прозвучало во время голода 1305 года, когда булочникам Парижа пришлось заколотить свои лавки от толпы. Затем последовали голод 1315–17 годов и эпидемии 1320-х и 1330-х годов. Некоторые северные города потеряли десятую часть своего населения от чумы. Во Фландрии уровень смертности был выше. Чем выше была плотность населения, тем сильнее было бедствие. Периге, который был одним из самых густонаселенных городов южной Франции, потерял треть своих жителей во время голода 1330-х годов. Война стала еще одним бедствием, дополнившим несчастье этих мест. Они были гораздо более уязвимы для нее, чем за столетие до этого. Их разросшиеся пригороды могли быть разрушены своими армиями или сожжены вражескими. Блокада дороги или реки могло означать голод в течение нескольких недель; сожженный урожай — голод в течение большей части года[9].

Промышленное производство Франции было сосредоточено в одной отрасли — текстильной — и в одном регионе — северо-западе: Фландрии, Артуа, Пикардии и небольшом количестве городов в соседних провинциях Нормандии и Шампани. Во Фландрии развитие текстильной промышленности привело к тому, что из небольших деревень выросли большие города, что вызвало взрыв коммерческой активности, не имевший аналогов в европейской истории до XIX века. Гент, насчитывавший около 60.000 жителей, был крупнейшим городом Северной Европы после Парижа. Аррас, Дуэ, Брюгге, Ипр и Лилль, хотя и были меньше, но по меркам любого другого региона были очень значительными. В этом замкнутом уголке королевства собирался многочисленный пролетариат, производивший ткани, основную часть международной торговли и на протяжении всего средневековья единственный промышленный продукт, производимый в большом количестве на экспорт. Производство такого масштаба требовало упорядоченности и значительного капитала. И то, и другое обеспечивал небольшой класс купцов, которые также почти в каждом случае составляли правящую олигархию города. Они привозили сырую шерсть из Англии и продавали ее самозанятым ремесленникам, чтобы те ткали, чистили и красили ее в многочисленных небольших мастерских. Довольно часто купец также поставлял оборудование и сдавал в аренду помещения. По окончании процесса изготовления тканей он выкупал готовый продукт и продавал его посредникам, в основном итальянцам, для продажи в Испании, России и на Ближнем Востоке. На этом были сделаны большие состояния.

Контрасты богатства и бедности было нелегко скрыть в тесноте средневековых городов. В тесных домах внутри стен и в лачугах с соломенными крышами разросшихся предместий, ремесленники жили в условиях, возможно, не более убогих, чем у среднестатистического северного крестьянина, но испытывали горькое возмущение от того, что им приходилось жить бок о бок с купечеством и показным богатством финансистов, от которых они зависели. В 1280 году произошли восстания в Ипре, Брюгге и Дуэ. В 1301 году в Брюгге и Генте вспыхнуло гораздо более серьезное восстание под руководством "льстивого и говорливого" ткача Питера Конинка, которому на некоторое время удалось вытеснить правительство торговой олигархии. Эти события оказались первыми из серии городских революций во Фландрии, которые нанесли серьезный ущерб единственной важной отрасли промышленности Франции. Часть торговли, которую потеряла Фландрия, переместилась на юг, в более старые и спокойные города, такие как Амьен и Руан. Но большая ее часть переместилась за пределы королевства на имперские территории Эно и Брабанта.

Эти события имели для Франции более серьезные последствия, чем разорение некоторых фламандских капиталистов и смещение олигархий северных городов. Ткацкие станки Фландрии протянули через восточную Францию один из главных торговых путей Европы. За тридцать лет до смерти Карла IV международные ярмарки в Шампани, проводившиеся последовательно в Ланьи, Бар-сюр-Обе, Провене и Труа, были центром европейского банковского дела, где торговцы тканями встречались с итальянскими посредниками, финансировавшими торговлю. Но к 1328 году ярмарки утратили свое банковское дело, и их значение как места обмена товарами стало быстро ослабевать. Отчасти это было естественным следствием географических изменений, которых невозможно было избежать: новые схемы торговли через альпийские перевалы уводили основные маршруты дальше на восток, а открытие итальянцами морского пути в Северную Европу через Гибралтарский пролив вообще обошло Францию стороной. Но этот процесс ускорялся из-за проблем Фландрии и политики французской короны. Короли неоднократно вступали в конфликты с графами Фландрии, конфискуя товары их подданных. В 1297 году фламандцы потеряли свои товары по всей Франции. В 1302–1305 годах Филипп IV Красивый запретил им участвовать в ярмарках, а в 1315 году его сын повторил этот запрет. Фламандцы отошли на второй план. Итальянские торговцы, чьи собственные зарождающиеся суконные производства во Флоренции и Милане начинали конкурировать с фландрскими, все чаще находили возможности своей деятельности в других местах. Филипп IV Красивый ускорил уход фламандце с рынка, подвергнув их преследованиям, принудительным займам и дискриминационному налогообложению[10].

Платный проезд в ворота — красноречивое свидетельство экономического упадка. К югу от Арраса, на перекрестке дорог в Бапом, который давным-давно обозначал границу Фландрии, стояли большие ворота с платным проездом, перекрывавшие главные дороги из Парижа в промышленные города Фландрии и на восток из городов Шампани в атлантические порты. Пошлины упали на две трети сразу после бедствий во Фландрии в 1302 году и еще раз, хотя и на меньшую величину, во время кризиса 1313–15 годов. Сборщики пошлин на подступах к альпийским перевалам рассказали ту же историю о непостоянном, но упорном снижении пошлин с золотых лет конца XIII века[11].

* * *

Несмотря на видимое напряжение, которое бедствия начала XIV века нанесли французскому обществу, мало кто из современников мог предвидеть политические катастрофы двух следующих царствований. В 1328 году они испытывали такой же трепет перед Францией, как и раньше. Они все еще видели богатое сияние золотого XIII века, века Людовика Святого, Романа о Розе и великих готических соборов и аббатств, возведенных в стиле откровенной роскоши, которую хронист Жуанвиль[12] уподобил иллюминации рукописей лазурью и золотом. Парижский университет действительно был, как описал его в 1323 году один ирландский путешественников, "домом и кормилицей богословской и философской науки, матерью свободных искусств, госпожой справедливости и эталоном морали, зеркалом и светильником всех богословских добродетелей". Архитектура Иль-де-Франс завоевала исконные традиции всех западноевропейских стран и на некоторое время полностью завладела ими. Итальянские дворяне изучали французскую моду и учились говорить по-французски, который они называли самым красивым языком на свете. Комментатор Данте, Бенвенуто да Имола[13], который рассказывает нам об этом, был одним из многих современников, возмущенных вторжением французских нравов, так же как сам поэт возмущался деньгами и грубой силой, с помощью которых Франция утвердилась в Италии в XIII веке[14].

Немецкий принц, который выступал против "гордых французов, всегда насмехающихся над другими народами, кроме своего собственного"[15], потерпел поражение в дипломатии, но, воспользовавшись случаем, чтобы выступить против галльского чванства, выразил чувства многих своих современников, а также воздал должное силе, которая сделала это чванство возможным. В течение XIII века французские армии сражались в Англии и Нидерландах, в Испании, Италии и на Ближнем Востоке. Французские династии правили в Провансе, Неаполе, Наварре, на Кипре и в Греции, а совсем недавно они правили на Сицилии и в Константинополе. Папство нашедшее прибежище в Авиньоне у самой границы с Францией, возглавлялось чередой французских Пап и коллегией кардиналов, в которой французы составляли подавляющее большинство. "Управление землей по праву принадлежит августейшему и суверенному Дому Франции", — заявил Жан де Жандун в своем панегирике Парижу[16].

По меркам европейских государств XIV века, военная мощь Франции была огромной. Армия, имевшаяся в распоряжении ее правителей для службы в поле, условно оценивалась в 20.000 — 25.000 человек, четверть из которых составляла кавалерия. Армии, созванные для вторжения во Фландрию в 1304 году, предполагаемого крестового похода в 1323 году и предполагаемых кампаний в Гаскони в 1326, 1329 и 1330 годах, были именно такого размера. Но время от времени можно было собирать гораздо более крупные силы. На 1339 год (третий год войны с Эдуардом III) был запланирован созыв армии в 50.000 человек, и примерно такое количество, разделенное между двумя фронтами, фактически служило в следующем году в дополнение к 20.000 человек, мобилизованных для войны. Для сравнения, англичанам, которые хотя и смогли в XIV веке собрать 32.000 человек, лишь изредка им удавалось выставить в поле до 10.000. Численная мощь французских армий была особенно заметна в кавалерии — престижном роде войск каждой средневековой армии. На пике своих военных достижений (в сентябре 1340 года) французы выставили более 27.000 кавалеристов. Опять же показательно сравнение с Англией. Самое большое количество кавалеристов, которое Англия развертывала в единовременно, составляло около 5.000. Конечно, цифры — это еще не все, и к началу XIV века великая эпоха средневековой кавалерии уже прошла. Однако цифры показывают объем ресурсов Франции, силу ее военной традиции и качество ее институтов власти. Сбор и управление армией были величайшим коллективным предприятием, которое когда-либо предпринимало средневековое общество[17].

Французское государство в том виде, в котором оно существовало в 1328 году, было творением четырнадцати королей из династии Капетингов, которые последовательно правили Францией с 987 года. Единственная из великих династий средневековой Европы, она смогла просуществовать непрерывно три столетия, и каждый монарх оставил наследника мужского пола для продолжения своего дела. Фортуна была благосклонна к французским королям. Большинство этих правителей были людьми с выдающимися способностями и ни один из них не был явно некомпетентным. Помазанные святым елеем во время коронации, наделенные пропагандистами монархии способностями к чудесному исцелению, называемые в официальных документах как превосходящие всех остальных смертных, короли Франции уже приняли атрибуты абсолютизма. "Будучи поставлены милостью Божьей над всеми остальными людьми, мы связаны волей Того, Кто сделал нас таким образом главными"[18]. Однако реальность власти была более неуловимой, чем формулы. В начале XI века Роберт II, который произнес эти слова, осуществлял прямую власть менее чем на десятой части своего королевства — компактном участке земли, простиравшемся от Парижа на севере до Орлеана на юге. Здесь он был непосредственным хозяином-феодалом. В других регионах он был просто королем, вынужденным править через вассалов, которые осуществляли королевскую власть за него, но делали это от своего имени и с независимостью, которая сводила власть монархии к почетному титулу. Бароны могли и довольно часто вели войны с королем и друг с другом, а также поддерживали прямые отношения с папством и иностранными державами.

Между смертью Роберта II в 1031 году и смертью Карла IV в 1328 году прошло три столетия, в течение которых монархия непрерывно увеличивала как территориальные размеры королевского домена, так и усиливали власть, которую она могла применить в его пределах. Частичные приобретения продолжались на протяжении всего этого периода, но, безусловно, самыми значительными были три огромных присоединения территорий, которые в течение XIII века впервые расширили владения Капетингов до Атлантики и Средиземноморья. Первое было делом рук Филиппа II Августа и его сына Людовика VIII, которые между 1202 и 1224 годами разрушили континентальную державу королей Англии из Анжуйской династии, присоединив Нормандию, провинции по реке Луаре, Пуату и Сентонж. К югу от Дордони альбигойские крестовые походы разорили графов Тулузского дома, некогда "пэров королей", как называл их в начале XIII века англичанин Гевразий Тильберийский. В 1271 году комбинация юридических формальностей, удачи и вооруженной силы, наконец, привела это великое наследство в руки французской короны. Три года спустя мужской род графов Шампани и Бри пресекся, а их владения, включающие в себя богатейшие сельскохозяйственные угодья Франции, а также города, в которых проходили ярмарки Шампани, перешли к короне в результате заключения ряда ловких браков. К этим впечатляющим приобретениям добавилось множество более мелких территорий, которые заполняли промежутки между существующими владениями или закладывали семена будущего расширения. Один только Филипп IV Красивый, правивший с 1285 по 1314 год, приобрел Шартр, Божанси и Монпелье путем покупки, Мортань и Турне — путем конфискации, графства Ла Марш и Ангулем — путем взыскания по закладной. На восточной границе своего королевства он приобрел Лион и имперское свободное графство Бургундию и постепенно ввел своих чиновников в Барруа.

Хотя эти приобретения и другие, последовавшие за ними, в ретроспективе оказались основой национального государства, вряд ли Капетинги рассматривали их в таком смысле. Они отстаивали интересы своей семьи, которую они лишь неотчетливо отождествляли с нацией. Одной рукой они раздавали, а другой собирали земли. Доктрина о неотчуждаемости королевских владений стала открытым принципом королевской политики только после Мелёнского эдикта 1566 года. Людовик IX вернул английским герцогам Аквитании значительную часть того, что отнял у них его отец, не потому, как он сказал советникам, выступавшим против этого, что он обязан это сделать, "а чтобы между моими детьми и его детьми, которые являются кузенами, был мир и любовь". Это был поступок как частного лица, так и государственного деятеля. Не только Людовик IX, но и большинство правителей его династии относились к королевским владениям как к источнику покровительства, раздавая права и иммунитеты таким образом, что это приводило в ужас некоторых государственных служащих. Короли не были скопидомами земли, как это делала церковь. Они отдавали целые области Франции своим братьям и сыновьям, чтобы те и их наследники управляли ими вечно в качестве апанажей, во многих случаях независимых от короны. Людовик VIII, умерший в 1226 году, увеличил королевские владения больше, чем любой из Капетингов, но в своем завещании он оставил Артуа своему второму сыну, Пуату и Овернь — третьему, Анжу и Мэн — четвертому. Наследник престола унаследовал не более чем старое королевское владение Иль-де-Франс, плюс Нормандию. Филипп IV Красивый, в начале XIV века, был почти столь же расточителен со своими сыновьями, и они, в свою очередь, отчуждали большие территории из своего наследства. От естественных последствий своей щедрости корону спасло лишь то, что младшие ветви династии Капетингов были столь же недолговечны и бесплодны, сколь старшие — плодовиты и здоровы.

В 1328 году территория, непосредственно управляемая короной, достигла вершины, от которой ей предстояло оттолкнуться через полтора столетия политической дезинтеграции, гражданской войны и иностранной оккупации. Она охватывала примерно две трети французского королевства: Париж и Иль-де-Франс; Пикардию; Нормандию и Мэн; Анжу, Турень и Орлеан в долине Луары; центральные провинции Пуату, Лимузен и большую часть Берри; и Лангедок на юге. Французские короли управляли остальной Францией в одних случаях косвенно, в других — вообще не управляли. Прежде всего, существовали три великих фьефа — Фландрия, Бретань и Аквитания, фактически автономные княжества, управляемые независимыми династиями, чьи правители лишь время от времени становились частью французского политического сообщества. Еще были апанажи, созданные прошлыми королями для своих младших сыновей: в 1328 году это герцоги Бургундии и Бурбонне, графы Артуа, Алансона и Эврё. Эти герцогства и графства управлялись по схожим принципам, со многими из тех же свобод, но людьми, чьи связи с короной, кровные связи, чувства и политические интересы были настолько тесными, что в большинстве случаев делали их частью правительства королевства. Это относится даже к самому старому из них, Бургундии, которая была отделена от королевского домена в течение 300 лет, но герцоги которой оставались одними из самых близких соратников королей Франции вплоть до пресечения их рода в середине XIV века. Несколько гораздо меньших территорий, хотя они и не были апанажами, пользовались очень похожими привилегиями самоуправления: территории графов Блуа, сеньоров Монморанси, Жуанвиля и Куси; довольно специфический случай графства Понтье в окрестностях Абвиля, которое английские короли приобрели по браку в конце XIII века; и пиренейская территория Фуа-Беарн, которая была слишком удалена для эффективного королевского вмешательства и, возможно, слишком ценна как союзник против герцогов английской династии в Аквитании.

В принципе, разница между этими августейшими принцами и низшим дворянством королевского домена заключалась в том, что судьи короля не имели юрисдикции, а его чиновники — власти над жителями их территорий. Владельцы больших апанажей и самоуправляющихся фьефов признавали свои феодальные обязательства перед короной, обязательства, определенные и ограниченные обычаем, условиями их пожалований и актами данничества. Но они содержали свои собственные суды и поддерживали свою собственную гражданскую администрацию, которая, как правило, была точной миниатюрной копией организации королевского правительства. Они принимали свои собственные законы. Некоторые из них чеканили собственные деньги. Если они были обязаны нести военную службу (что иногда было сложным вопросом), они получали вызов от короля и набирали собственную армию за свой счет, взимая собственные налоги для ее оплаты. По сути, они представляли собой промежуточный уровень власти, чьи обязательства предписывались законом, а не административной практикой. Однако их статус, хотя и высокий, был не столь необычен, как кажется. Даже в пределах королевского домена сеньоры, непосредственно подчинявшиеся короне, обладали многими теми же правами хоть и в меньшем масштабе, что и крупные землевладельцы. Они также имели свои собственные суды, обозначали свою власть, устанавливая столбы на границах своей территории, облагали налогами своих вассалов и отвечали на призывы короля к военной службе не только лично, но и вместе со своими вассалами. "Каждый сеньор суверенен в своих владениях", ― писал Бомануар[19]. Правда, их судьи и чиновники должны были работать бок о бок с королевскими и могли быть вызваны в королевский суд для ответа за свои небрежности и проступки, и это непростое сосуществование неуклонно подрывало их авторитет. Но это все чаще становилось уделом чиновников крупных фьефов и апанажей.

Администрация французских королей накануне Столетней войны была творением многих рук. Но одно правление наложило на нее отпечаток, который она не теряла до конца средних веков, — правление Филиппа IV Красивого, который умер в 1314 году после почти тридцатилетнего правления. Несмотря на длительность и важность его правления, о характере этого замечательного человека почти ничего не известно, кроме того, что он был холоден, неразговорчив и скуп на доверительные беседы. "Он не человек и не зверь — он — нарисованное изображение", — утверждал один из его врагов[20]. Филипп IV окружил себя небольшим кругом профессиональных советников, высокопоставленных государственных служащих, многие из которых были низкого происхождения, амбициозными, способными и потому непопулярными. Был ли король автором политики или орудием своих советников — вопрос, по которому даже его современники не могли вынести обоснованного суждения, а историки располагают лишь своими догадками. Ясно лишь то, что Филипп IV (или, возможно, его советники) горячо, почти религиозно верил в значимость своей королевской должности. "Король стоит выше закона, выше всех обычных прав и частных привилегий, это его прерогатива — принимать законы, изменять или отменять их, как он сочтет нужным после совета со своими подданными", — писал официальный памфлетист в ответ Папе Бонифацию VIII, который осмелился оспорить его право облагать духовенство налогом[21].

Филипп IV Красивый имел под собой хорошо подготовленный фундамент, созданный по большей части его предками Филиппом II Августом и Людовиком IХ Святым, которые начали создание самой впечатляющей государственной структуры в средневековой Европе. Старый королевский двор постепенно реорганизовался в пять основных департаментов, функции которых были определены лишь смутно, а штат сотрудников частично совпадал. Это были королевский двор и канцелярия, которая по-прежнему перемещалась по стране вместе с королем, а также казначейство, Счетная палата и Парламент, которыми руководили профессиональные администраторы, работавшие в Париже. Во время правления сыновей Филиппа IV и первого короля из династии Валуа Филиппа VI, Канцелярия, служившая генеральным секретариатом для всей деятельности правительства, постепенно превратилась в оседлый департамент, расположенный в Париже, как и судебные и финансовые органы государства. Королевский дворец Сите был переполнен клерками, юристами и чиновниками. Филипп IV Красивый и его сыновья расширили дворец в три раза, чтобы вместить их, а расходы на зарплату администраторов росли семимильными шагами. Некоторые статистические данные, представленные Филиппу VI в первые годы войны с Англией, дают поразительную картину неумолимого расширения функций правительства и размеров центральной бюрократии. Между 1314 и 1343 годами число главных судебных чиновников различных королевских судов в Париже увеличилось в четыре раза; число нотариусов — примерно во столько же; количество сержантов, следивших за исполнением приказов министров и судей короля, увеличились в семь раз. В 1326 году королевская канцелярия использовала не менее тонны с четвертью воска для скрепления печатями документов[22].

Широкие направления королевской политики определялись в Большом Совете, названном так не из-за своего размера, а потому что он занимался главными делами королевства. На самом деле он был довольно небольшим и состоял из клики влиятельных администраторов, друзей короля и меняющегося корпуса вельмож, принцев королевской семьи, крупных дворян и церковных прелатов, чье присутствие рядом с королем было освящено традицией и соответствовало народным предрассудкам. Во время правления Филиппа IV профессиональный элемент в значительной степени вытеснил этих грандов, что вызвало неблагоприятные отзывы не только среди самих грандов, и было отменено при его преемниках. Большинство профессионалов происходило из низшего слоя светского общества, от которого можно было ожидать грамотности, из рядов провинциального дворянства, людей, чьи семьи часто оставались за бортом процветания XIII века и которые всем были обязаны королю. Два хранителя печати Филиппа IV, Пьер Флот и Гийом де Ногаре, оба начинали свою карьеру безвестно, как гражданские юристы на юге страны. Флот был младшим сыном мелкого рыцаря из Веле. Ногаре был провинциальным судьей, происходившим из обуржуазившейся семьи из Тулузы. Ангерран де Мариньи, камергер Филиппа IV, а в последние годы его жизни фактически главный министр, был сыном ничем не примечательного нормандского сеньора. Королевская служба означала для него власть и славу, портрет и статую в королевском дворце, состояние, накопленное более или менее сомнительными средствами, которое он тратил на приобретение больших поместий, прекрасную коллегиальную церковь и любопытную коллекцию религиозных статуй, которые до сих пор можно увидеть в его родном городе Экуи в Нормандии. Мариньи и ему подобные заслужили свои высокие награды. Они приносили на алтарь королевской службы свою преданность, профессиональные навыки и, в некоторых случаях, острое политическое суждение. Без них растущее в размерах и значении правительство вышло бы из-под контроля короля, что и произошло при его преемниках.

Провинциальная бюрократия короны была в некотором смысле более примечательной, поскольку местное управление, как правило, было слабым местом даже самых хорошо организованных средневековых правительств. Регионы, непосредственно управляемые короной, были разделены на тридцать шесть административных округов, известных как бальяжи (baillages, в старых королевских владениях) или сенешальства (sénéchaussés, в недавно приобретенных провинциях центра и юга страны). Интересы короля в этих округах были доверены бальи и сенешалям. Наряду с ними другие чиновники выполняли подчиненные или специализированные функции: судьи, заместители бальи, городские прево, виконты и сборщики налогов, а также вездесущие мелкие чиновники королевской администрации, сержанты (servientes), которые исполняли приказы других с той настойчивостью, которая была необходима. Бальи и сенешали были людьми значительными, и им хорошо платили. Многие из них, как и их начальники в центральной администрации при короле, делали карьеру, которая не была бы возможна для них в любой другой сфере жизни. Бартелеми де Монбризон, ставший в 1336 году заместителем бальи Лиона, в течение десяти лет был самым влиятельным человеком в городе, имея равные отношения с архиепископом и коммуной; однако если бы он в юности не покинул родной город, чтобы изучать право, то, скорее всего, стал бы скорняком, как его отец[23]. В нескольких районах, близких к границе или недавно приобретенных короной, бальи выполняли политические функции большой важности. Бальи из Вермандуа представляли короля во время политических волнений во Фландрии. Сенешали Перигора и (позднее) Ажена делали то же самое в Аквитании. Но их обычные функции были более скромными. Они обеспечивали общественный порядок, собирали доходы с домена и осуществляли ту особую смесь публичных и частных прав, которая составляла сущность суверенитета в средние века: массу различных юрисдикций и привилегий, которые корона унаследовала или приобрела у бывших феодалов и которые должны были осуществляться в конкуренции с другими, все еще находящимися в частных руках, приращениями, которые накапливались слоями на протяжении веков и обнаруживались, как открытие какого-нибудь сложного археологического памятника. Провинциальные чиновники обычно становились более роялистами, чем король, нарушая границы своей юрисдикции в попытке удовлетворить свои требования и игнорируя королевские привилегии и иммунитеты. Вмешиваясь в чужие ссоры, предлагая проигравшему право на апелляцию в какой-нибудь более низкой инстанции, распространяя королевскую защиту на тех, кто справедливо или несправедливо осужден феодалом, с помощью усердия такие люди могли отгрызать понемногу права сеньоров до тех пор, пока они не приходили в упадок или не завоевывались правами короны.

Великим достижением юристов последних пяти королей Капетингов, правивших с 1270 по 1328 год, было создание из разрозненной мешанины прав короны целостного представления о публичном праве и государственной власти. Все еще не более чем амбиции, они не были подкреплены политическими фактами до XVII века. Но была одна область, где эти идеи имели практические последствия огромной важности даже в 1328 году. С середины XIII века юристы короны разработали новую доктрину, согласно которой король мог рассматривать апелляции даже из тех частей королевства, на которые его власть еще не распространялась, если утверждалось, что местные судьи "отказали в правосудии", нарушили порядок судопроизводства или совершили ошибку в толковании закона. Способ применения этой доктрины был глубоко оскорбителен для владельцев сохранившихся сеньориальных юрисдикций. Ведь тяжущийся, обратившийся в суд короля, имел право на защиту (sauvegarde) его чиновников. В рамках своего иска тяжущийся выводился из под власти своего непосредственного сеньора и переходил под власть короля. Его земельные владения становились островом экстерриториальной юрисдикции под флагом короля и с символическим столбом, украшенном флер-де-лис (королевской геральдической лилией). Итак, с правом рассмотрения апелляций в оставшиеся частные сеньории проникли и королевские чиновники, клерки, нотариусы и сержанты, которые защищали апеллянтов, делали необходимые запросы, улаживали дела и предлагали тем, кто потерпел неудачу в привычном суде, искать лучший.

Конечным бенефициаром этой постоянной борьбы за юрисдикцию был Парижский Парламент, не Парламент в английском смысле, а верховный суд, рассматривавший апелляции по растущему числу дел, на которые чиновники короля претендовали как на свои собственные. Будучи якобы Советом короля, заседающим в судебном качестве, Парламент находился в процессе перехода в руки профессиональных юристов. К моменту смерти Карла IV, Парламент состоял из нескольких отделений, в нем скопилось огромное количество архивов, которые обслуживала целая армия функционеров. В зале Палате Регистрации королевского дворца в Париже, окруженном статуями королей Франции, собирались толпы тяжущихся и просителей, чье стремление передать свои дела в собственный суд короля в некоторых частях королевства свело разбирательство в сеньориальных судах к статусу простого формальной прелюдии к битве, ведущейся в другом месте. Апеллянты стали настолько многочисленными, что периодически предпринимались попытки передать менее важные дела обратно бальи и сенешалям. Но решение, принятое в итоге, привело к дальнейшему увеличению размеров и без того громоздкого суда. В период правления Филиппа IV Красивого докладчиков Палаты Дознания, которые отвечали за оценку доказательств перед судом, было четыре, а при его сыне Филиппе V их стало тридцать три. В 1319 году в главном отделении суда, которое рассматривало апелляции, связанные с "серьезными делами… великими людьми", было не менее двадцати трех судей[24].

Средневековье было полно судебных тяжб. Судебные институты были раздираемы борьбой за юрисдикцию, которая велась с такой страстью, что может показаться бессмысленной и абсурдной. Но современники смотрели на это иначе. Отправление правосудия было не только важным источником дохода; оно было высшим атрибутом суверенитета. Те слуги короны, которые целенаправленно стремились сделать исполнение законов королевской монополией, имеют больше прав считаться основателями французского государства, чем полководцы и политики, чей вклад, поскольку он был более героическим, более известен.

Поскольку слуги государства были ярыми пропагандистами своего дела, легко поддаться впечатлению, что они полностью преуспели. На самом деле их успех был лишь частичным. Правда, созданная ими бюрократия позволила парижской монархии в нормальных условиях сохранять контроль над одной из самых больших и разнообразных стран Европы. Правда, что в критические моменты она была способна на впечатляющие проявления исполнительной власти. Одновременный арест почти всех тамплиеров во Франции 13 октября 1307 года, который в течение нескольких недель тайно планировался в Париже, был бы не под силу любому другому европейскому государству XIV века. Но хотя агенты государства занимали передовые позиции, территория за ними еще не была закреплена. В отношении управляемых не произошло такого же глубокого изменения, как в отношении их хозяев.

Отношение к общественному порядку было показательным. "Мир короля — это мир всего королевства, а мир королевства — это мир Церкви, защита всех знаний, добродетели и справедливости… поэтому тот, кто действует против короля, действует против всей Церкви, католической веры и всего святого и справедливого", — провозглашал с кафедры пропагандист[25]. Возможно, под влиянием напряжения от фламандской войны (повод для этой проповеди) аудитория была восприимчива. Понятие государственной власти, которое делало частное насилие преступлением против государства, было хорошо развито в Англии с XII века, но во Франции оно было признано, с перерывами, лишь в XV. Восстание было просто политикой другими средствами. Мысль о том, что это может быть изменой, долго не могла проникнуть даже в официальные круги. Этапы ее проникновения можно проследить по тому, как обращались с неудачливыми бунтовщиками. В XII и XIII веках их крайне редко казнили как предателей. Например, Ги де Дампьер, граф Фландрии, остался почти безнаказанным, хотя он вел объявленную войну против Филиппа IV Красивого и попал в плен к своему врагу. Первым дворянином, привлеченным и повешенным за измену, был Журден де л'Иль-Журден, барон-разбойник с юго-запада, "благородный по роду, но неблагородный по поступкам", который был казнен в Париже в 1323 году. Некоторые из лидеров восстаний во Фландрии были замучены до смерти в 1328 году. В первое десятилетие Столетней войны, когда Филиппу VI пришлось столкнуться с серьезным кризисом общественного порядка и распадом естественных связей перед лицом политического и военного поражения, он с ужасающей регулярностью прибегал к подобным публичным казням. Это эффектное утверждение власти отражали страх и неуверенность правительства и подменяли собой реальную власть. Многие не разделяли отвращения Филиппа VI к предательству даже в условиях войны, а казни считались странными и шокирующими. Хронисты рассказывали о них с восхищением и ужасом. Они значительно увеличили непопулярность правительства[26].

* * *

Неопределенный предел естественной власти государства был проблемой, главным симптомом которой было растущее финансовое затруднение короны. Как и большинство средневековых королей, король Франции, по мнению ортодоксальных теоретиков, должен был оплачивать свое правительство из доходов своих частных владений и из доходов от правосудия и феодальных прав, которыми он пользовался как повелитель своих владений. В конце 1320-х годов эти источники давали от 400.000 до 600.000 ливров в год, что в три-четыре раза превышало обычный доход короля Англии[27]. Тем не менее, этого едва хватало на содержание растущего бюрократического аппарата и было совершенно недостаточно для покрытия расходов на ведение войн. Эта проблема была характерна не только для Франции. Это был удел почти всех западноевропейских государств, поскольку бюрократия, укомплектованная умными и амбициозными людьми, начала экспериментировать с более всепроникающими, более интенсивными стилями управления. Структурный дефицит стал регулярной чертой их счетов и был эндемическим явлением во Франции с последних двух десятилетий ХIII века. Неудачная попытка Филиппа III завоевать Арагон в 1285 году стоила ему в три раза больше его годового дохода и приблизила его к банкротству. Его сын Филипп IV Красивый оказался под невыносимым финансовым бременем между 1293 и 1303 годами, когда он пытался вести войны одновременно во Фландрии, в Гаскони и на море. Его войска на севере взбунтовались в 1303 году из-за невыплаты жалования.

Было несколько причин, по которым французские правительства испытывали все большие трудности с оплатой своих войн. Они вели войны чаще и масштабнее, чем это делал Людовик IX Святой. Филипп  IV Красивый снабжал доспехами и оружием многие свои войска. Даже его преемники (которые отказались от этой практики) были вынуждены оплачивать людям лошадей и снаряжение, потерянное во время военной службы. Кроме того, на королевские арсеналы в Нарбоне и Руане, которые были основаны в последние два десятилетия XIII века, чтобы впервые превратить Францию в значительную морскую державу, ложилось тяжелое бремя. Но самой значительной причиной роста военных расходов короны стал окончательный отказ в последние тридцать лет XIII века от древней системы набора войск, которая зависела от бесплатной службы владельцев фьефов и жителей некоторых городов. Эта система всегда была очень неудовлетворительной. Ее было трудно обеспечить, она предоставляла войска разного качества и энтузиазма, и она была обставлена оговорками и исключениями, основанными на местных обычаях или договорах. В XIV веке служба оставалась обязательной (если только она не была заменена выплатой в казну денег); но если раньше жалованье обычно полагалось только тем, кто служил вдали от дома или сверх обычного времени, то теперь оно полагалось всем войскам на протяжении всей кампании. В результате были созданы армии, которые были более многочисленными, лучше дисциплинированными и более мотивированными, но и гораздо более дорогими.

Не хватало упорядоченной системы национального налогообложения. Ближе всего к этому в начале XIV века французское правительство подошло в системе налогообложения церкви, которая, безусловно, была самым крупным и богатым землевладельцем королевства. Французская церковь регулярно облагалась налогами с согласия церковных соборов или (чаще всего) Папы Римского. Какой бы метод ни был выбран, преимущество обложения налогами церкви заключалось в том, что не требовалось никакого дополнительного согласия. Обычно налог добросовестно платили, и он вносил разный по объему, но регулярный вклад в королевский бюджет, и составлял в 1320-х годах около пятой части от всех поступлений[28]. Однако большая часть королевских доходов обязательно поступала от мирян, и для их налогообложения не существовало никакой системы, а только череда бессистемных приемов.

До того, как разразилась буря, предпринимались вялые попытки улучшить ситуацию. В течение многих лет гражданские юристы продвигали теорию о том, что, поскольку король обязан защищать интересы королевства, он может взимать налоги со всех своих подданных по публичному праву. Великий философ морали Фома Аквинский[29] пришел к тому же выводу другим путем. По его мнению, налоги, взимаемые по умеренным ставкам, всегда допустимы, когда "возникает непредвиденная ситуация и необходимо увеличить расходы в общих интересах или сохранить достоинство двора, если обычных доходов и налогов недостаточно"[30]. Не многие французы, однако, согласились бы с этим, и практика сбора налогов, конечно, была очень разной. Согласно ортодоксальной точке зрения, король мог требовать помощи при посвящении в рыцари самого себя или своего сына, а также за брак своей дочери, но не более того. Даже эти суммы могли взиматься только с прямых вассалов короля. Когда в 1285 году Филипп IV Красивый попытался взимать со своих подданных подати за свое возведение в рыцарское достоинство, последовали энергичные и в целом успешные протесты. Деньги, собранные с вассалов, были возвращены[31].

Более перспективная линия была принята во время фламандских войн. После восстания в Брюгге в 1302 году Филипп IV возродил древний призыв на военную службу, известный как арьер-бан (arrière-ban). Опираясь на неопределенное, но неоспоримое право предыдущих королей, он призвал в армию в Аррасе "всех людей, знатных и не знатных, как принадлежащих нам, так и другим сеньорам"[32]. Филипп IV не хотел, чтобы вся нация с оружием в руках собралась в Аррасе. Ожидалось, что дворяне предоставят кавалерию. Отборные контингенты недворян, набранные в основном из городов, должны были сражаться в качестве лучников или пехотинцев. Остальные должны были купить освобождение от службы по цене в 2% от стоимости их имущества или больше, если сборщики смогут это сделать. Урожай средств оказался весьма значительным. Поэтому эксперимент был повторен в следующем году и еще раз в 1314 году. Провозглашение сбора арьер-бана стало приобретать мощное психологическое значение, ознаменовав момент начала серьезной войны. Однако сопротивление ему или, по крайней мере, его финансовым последствиям росло. Дворян нельзя было заставить платить. Они имели право лично сражаться со своими свитами, чтобы сохранить статус и заработать на войне. Более того, они рассчитывали, что их подданные будут участвовать в их значительных расходах, и возражали против их обеднения от королевских поборов. Многие города считали, что они выполнили свой долг по защите королевства, отремонтировав и защитив свои собственные крепостные стены. Другие не желали признавать призыв защищать далекую Францию от опасностей, которые их не касались. Кроме того, оказалось трудно возродить сбор арьер-бана без возрождения красивых юридических различий, которые сопутствовали ему. Одно из них заключалось в том, что это средство можно было использовать только тогда, когда война уже началась. Подготовка к войне, какой бы неизбежной она ни была, требовала других источников дохода. Король никогда не мог планировать далеко вперед.

В ответ на эти трудности Филипп IV несколько раз просто требовал имущество своих подданных на том основании, что оно ему необходимо. Тем, кто требовал более веских причин, отвечали, как духовенству Тура в 1305 году, что они являются частью политического тела королевства, что они обязаны перед своими собратьями вносить вклад в общие интересы, и что они могут заплатить свои деньги добровольно или их получат от них силой[33]. В целом, однако, король не взимал налоги без хотя бы видимости согласия своих подданных. Это не было конституционным угрызением совести. У него просто не было выбора. Без этого ни один налог на практике не мог быть собран. У государства не было достаточно информации, чтобы оценить каждого подданного, а также количество чиновников и солдат, которые должны были бы взимать обязательный налог при активном сопротивления налогоплательщиков. Дворяне оценивали себя сами, когда вообще платили налог. Налоги на города собирались горожанами. Пошлины на сделки ломбардских купцов взимались самими ломбардцами. Поскольку король не мог обойтись без сотрудничества с налогоплательщиками, было много возможностей для переговоров об условиях и размере каждого налога. В этом торге за бесчисленные индивидуальные согласия власть короля не обладала должной силой. Согласие на выплату налога могло затянуться, даже если в конце концов оно было получено. Но когда король, уже собрал свою армию, ему срочно нужны были деньги, и он не мог позволить себе задерживать их сбор, показавшись людям неразумным или тираном. Именно поэтому чиновникам Филиппа IV было предписано обращаться к налогоплательщикам с douces paroles et suasions (с лаской и уговорами), указывая им на то, как велика нужда короля, как скромны требования с бедных и как справедливы поборы с богатых[34]. Но если эти уговоры не приводили к согласию, сделать с этим можно было очень немногое. Имя непокорного барона или города записывалось, и вскоре появлялась возможность навлечь на них немилость короля. Но, с другой стороны, этого могло и не произойти.

Необходимо было смягчить такое упрямство налогоплательщиков пропагандой. Памфлеты и прокламации объясняли справедливость позиции короля в его конфликтах с фламандцами или Папой. Из представителей городов и провинций королевства созывались собрания, на которых министры рассказывали о политике и нуждах правительства. Существует подробный отчет об одном из таких собраний, которое было созвано в 1314 году в королевском дворце в Париже по случаю нового кризиса во Фландрии. Ангерран де Мариньи изложил всю историю взаимоотношений короля с фламандцами и объяснил необходимость введения нового налога. Когда он закончил, король поднялся со своего места, чтобы посмотреть, кто из присутствующих откажется ему помочь. Один из самых богатых граждан Парижа в ходе тщательно подготовленного выступления пообещал, что каждый из присутствующих окажет помощь в соответствии со своими средствами[35]. Однако, как и его предшественники, это собрание собралось только для того, чтобы послушать. Собравшиеся не обладали властью от своих избирателей. Их одобрение было просто еще одним аргументом, доступным сборщикам налогов в их поездках по стране. Оставался еще бесконечный круг переговоров с каждым бароном и городом королевства. После того как в сентябре 1314 года кризис миновал, собирать налог становилось все труднее. Консулы Нима не хотели ничего платить, даже после того, как их посадили в тюрьму за упрямство. В октябре налог был переведен на большую часть юга Франции. В ноябре он был полностью отменен. Однако король уже взял на себя обязательства по расходам.

В пиренейских королевствах, на Сицилии, в некоторых частях Германии и, прежде всего, в Англии парламентские собрания, обладавшие правом представлять нацию, сделали возможным медленное развитие системы национального налогообложения, тем самым неизмеримо улучшив финансовое положение своих правительств. Но то, что было возможно в небольших, относительно однородных и централизованных обществах, оказалось менее легким в такой большой и разнообразной стране, как Франция. Именно в этой стране представительские собрания появились позже всего и развивались медленнее всего. В итоге короли обошлись без представительских учреждений, взимая налоги исключительно по прерогативе. Абсолютизм XVII века родился в XIV. Но это были отдаленные последствия. Непосредственным результатом стал паралич французского правительства в каждый кризисный момент. Способность короля облагать налогом своих подданных всегда зависела от его личного престижа и от силы его политической позиции в то время. В 1290-х годах Филиппу IV Красивому многое сходило с рук, что оказалось невозможным в более поздние годы его правления. Когда весть о катастрофическом поражении французской армии при Куртре в 1302 году распространилась по провинциям, стало необходимо резко увеличить пределы освобождения от налога на имущество, чтобы его вообще можно было собирать[36]. Таким образом, поражение питалось поражением, а мелкие неудачи провоцировали катастрофу.

Чтобы избежать банкротства, правительство было вынуждено прибегнуть к различным краткосрочным мерам: цинично придуманные конфискации богатых частных состояний; еще большее ограбление непопулярных меньшинств; череда конфискаций у евреев перед их окончательным изгнанием в 1306 году, аресты ломбардских и кагорских ростовщиков, арест тамплиеров и секвестр их имущества; почти каждый год огромные и более или менее принудительные займы; и безжалостное использование королевского правосудия в финансовых целях путем отправки комиссаров по провинциям королевского домена для изучения множества мелких нарушений закона, которые могли бы оправдать наложение штрафа или продажу помилования.

Еще более серьезные последствия для внутреннего благополучия Франции имели манипуляции короля с монетной чеканкой, которая становилась одним из основных источников финансирования войны. Смысл заключался в том, чтобы время от времени перевыпускать монету по новой стоимости (как правило, более низкой), установленной указом, тем самым создавая работу для монетных дворов короля. Одновременно с этим увеличивался моннаж (разница между номинальной стоимостью монет и реальным количеством серебра в этих монетах), что позволяло получать большие прибыли от чеканки. Неоднократные девальвации между 1295 и 1306 годами снизили содержание серебра в монетах примерно на две трети. Прибыль была огромной. В какой-то момент в 1290-х годах прибыль королевских монетных дворов обеспечивала две трети поступлений в казну и покрывала большую часть дефицита, вызванного войной с Англией. С юридической точки зрения Филипп IV, вероятно, был прав, полагая, что чеканка монет является личной прерогативой короля, с которой он может поступать по своему усмотрению. Однако на практике его манипуляции с монетой были налогами, но без необходимости согласия и без тех же трудностей сбора. Они также причинили большое беспокойство тем, кто жил на фиксированные доходы, включая большую часть дворянства, усугубили существующее напряжение в экономике Франции и вызывали сильную ненависть к правительству. Филипп IV временно отказался от этого способа в 1306 году под давлением церкви. Но это был слишком ценный источник чрезвычайного финансирования, чтобы о нем забыли. В 1311 году произошла еще одна девальвация. В 1313 году, с началом нового кризиса во Фландрии, моннаж вырос до более чем 30%, что стало самым высоким показателем за всю историю[37].

* * *

Филипп IV Красивый умер в ноябре 1314 года. Его правление привело французское государство к зениту своего могущества, но также и к пределу его возможностей. Уже за несколько недель до его смерти по всей северной и центральной Франции образовались аристократические лиги, чтобы противостоять потере своих льгот и привилегий в пользу экспансивного правительства. В Бургундии лидеры местного дворянства объединились с высшим духовенством и представителями городов, чтобы выразить свое недовольство. Они сформировали постоянную организацию с регулярными собраниями, должностными лицами и постоянным комитетом. Они заключили союзы, как между суверенными государствами, с аналогичными объединениями в других провинциях, простиравшихся по всей Франции к северу от столицы: Шампань, Бовези, Артуа и некоторые регионы Пикардии. Жители Нормандии организовались самостоятельно. На французском Юге были созданы лиги в Лангедоке и Руэрге. Посягательства королевского двора, поборы королевских сборщиков налогов и созыв арьер-бана из их вассалов занимали видное место в списке претензий, которые эти организации предъявили преемнику Филиппа, Людовику X. Его короткое правление (1314–16) было почти полностью посвящено удовлетворению их требований в череде умиротворяющих хартий подтверждающих их привилегии. Он обещал вернуться к стабильной монете Людовика IX Святого после бессовестных манипуляций последних двух десятилетий; число королевских чиновников в провинциях предполагалось сократить; посягательства королевских судей на сохранившиеся сеньориальные юрисдикции прекратить; налоги взимать только в случае крайней необходимости; в Бургундии слуги короля должны были даже поклясться соблюдать хартию, а его подданные освобождались от обязанности подчиняться им, если они этого не делали. Главные советники умершего короля были брошены в тюрьму, а их богатства распределены между принцами королевского дома. Ангерран де Мариньи был повешен на общественной виселице в Монфоконе. Правительства отстаивающие интересы государственной власти редко пользуются популярностью, но в протестах дворянства было нечто большее, чем угрюмое недовольство подчинению их общему закону. Восстания 1314 и 1315 годов открыли эпоху напряженности в отношениях между короной и наиболее значимыми ее подданными, усиленную затяжными войнами и внутренними кризисами XIV века.

Дворянство представляло собой многочисленную, аморфную часть населения, составлявшую, вероятно, от 1 до 2% французских семей. В принципе, было ясно, кто является дворянином, а кто нет. Дворянство состояло из всего рыцарского сословия: мужчин, обязанных королю военной службой, элиты тяжеловооруженных кавалеристов, которые сражались как рыцари, и гораздо большего числа тех, кто мог стать рыцарем в силу своего состояния, образа жизни и, прежде всего, рождения. Бомануар, писавший в 1280-х годах, уже считал дворянство привилегией тех, кто унаследовал его "как короли, герцоги, графы и рыцари", почти закрытой кастой. Финансовые чиновники монархии придерживались того же мнения по узким фискальным причинам. Но юристы обычно имеют дело с абсолютными величинами. На периферии различия были размыты. Дворяне переживали тяжелые времена и больше не могли позволить себе видимые знаки своего статуса. "Есть много людей, благородных по происхождению, — сообщала Счетная палата в 1318 году, — которые уже много лет живут как купцы, торгующие тканями, зерном, вином и другими товарами, или стали скорняками, плетельщиками канатов, портными и т. п.". Другие знатные семьи вымерли, став жертвами высокой смертности, низкой рождаемости или войны. Лучшие из имеющихся статистических данных свидетельствуют о том, что более половины всех дворянских семей вымирали по мужской линии каждое столетие. На смену им пришли parvenus: люди, облагодетельствованные за заслуги или деньги королем или одним из великих баронов; или просто получившие вотчины и ставшие со временем называть себя дворянами и признаваться таковыми. Мифы о знати сохранились и новые люди, естественно стремились соответствовать им[38].

Между графом Шампани, чей доход в конце XIII века составлял более 40.000 ливров в год, и человеком с 200 ливрами в год, считавшимися минимумом для поддержания рыцарского достоинства, было не так уж много общего[39]. Однако почти все дворяне имели одну общую черту: начиная со второй половины XIII века они сталкивались с растущими финансовыми трудностями, которые в основном объяснялись проблемами французской сельскохозяйственной экономики, но которые усугубляло правительство. Давление на них исходило из нескольких источников. Почти в каждом случае они страдали от сильного и постоянного роста стоимости жизни. Рыцарю необходимо было экипироваться. В зависимости от ранга ему требовалось до шести боевых коней. Кроме копья, ему требовались меч, шлем и доспехи, которые становились все дороже по мере того, как пластинчатые доспехи заменяли кожаные и кольчужные. Ему требовалась свита сопровождающих, чтобы идти с ним в бой или ездить на турниры в мирное время. Ему требовалось свободное время, чтобы практиковаться в своем мастерстве, что означало нанимать дорогих слуг и административный персонал. Более того, образ жизни, особенно в высших слоях аристократии, становился все более дорогим даже в мирное время. Великие бароны содержали городские дома, нанимали огромные свиты, постоянно путешествовали, украшали себя и своих дам прекрасными драгоценностями, роскошно развлекались. После смерти они оставляли распоряжения о грандиозных похоронах и завещания, в которых умоляли своих наследников сделать пожертвования в пользу церкви. В целом ресурсы этих людей эффективно управлялись профессионалами, и они успешнее, чем любой другой класс французского общества (за исключением церкви), повышали свои доходы для удовлетворения растущих потребностей. Но, несмотря на это, бургундские герцоги были вынуждены отдавать часть своих доходов в залог ростовщикам из Италии или Кагора. Роберт II Бургундский (ум. в 1306 г.) лично торговался со своими еврейскими кредиторами. Брат Филиппа IV Красивого Карл де Валуа (ум. в 1325 г.), который регулярно выходил за рамки своих больших доходов, брал в долг у нескольких сотен кредиторов, включая короля, ломбардцев, тамплиеров, евреев и многочисленных французских ростовщиков. Граф Фландрии Людовик Неверский в 1332 году сообщал, что тратил деньги в размере 80.000 ливров в год и накопил долгов на 342.000 ливров[40].

Жребий менее высокопоставленных дворян был еще хуже. Их образ жизни, несомненно, был более скромным, но они тоже хотели выделиться в своих небольших сообществах. У них не было положения великих баронов, когда им требовалась защита от кредиторов, и они не могли, как Карл Валуа и герцоги Бургундии, получать выгодные подарки и милости от короны в моменты затруднений. Более того, стандарты управления их поместьями были ниже, а их капитал — минимальным. Ни один класс сельского общества не выиграл от сельскохозяйственного бума XIII века меньше, чем эти мелкие дворяне, которые когда-то были его лидерами. Их главной проблемой была малочисленность их владений, ставших результатом благочестивых завещаний и семейных разделов. Первородство никогда не применялось жестко даже на западе и севере Франции, где оно теоретически приравнивалось к закону. В других местах оно не применялось даже в принципе. В результате к началу XIV века владения большей части мелкого дворянства сократились до едва пригодных к использованию участков. Инфляция и обесценивание монеты довершили катастрофу. Некоторые из этих людей заложили свои земли за наличные деньги, воспользовавшись привилегией, которую закон только начинал разрабатывать для людей в их бедственном положении. Другие продавали землю богатым крестьянам или владельцам соседних больших поместий. В Иль-де-Франс число сеньориальных семей сокращалось уже более века, их роды угасали или их сыновья сливались с крестьянством, по мере того падения доходов и роста расходов. Из знатных вассалов парижских аббатств и короны (единственных, о которых известно многое) по крайней мере четверть имела годовой доход менее десяти ливров, что составляло примерно цену бочки вина[41]. Юрист Бомануар выжил, поступив на королевскую службу. Он мог, как многие люди его возраста и класса, поступить на службу к королю или церкви или заняться унизительным поиском невест среди малолетних наследниц городской буржуазии. В грядущем столетии оставшиеся в живых представители этого нищего дворянства стали зарабатывать на жизнь войной и, наконец, разбойничьим промыслом.

На первый взгляд, дворяне ничего не добились восстаниями 1314 и 1315 годов. В течение трех лет их побудительный мотив не сработал, а уступки Людовика X остались лишь заявлениями о добрых намерениях, которые соблюдались лишь изредка. Хотя Людовик X был вынужден удалить многих профессиональных государственных служащих, которые занимали видное место в правительстве его предшественника, два его брата, правившие с 1316 по 1328 год, пользовались советами людей примерно того же типа, за исключением того, что опыт научил их осторожности.

Тем не менее, гнев и разочарование целого класса наложили свой отпечаток на правительство, которое потеряло часть своей былой уверенности в себе. Одним из последствий этого стало то, что создание надлежащей системы налогообложения откладывалось более трех десятилетий, пока не было вынуждено сделать это и правительство, и народ в связи с перспективой военной катастрофы. Потребность короля в новых источниках регулярного дохода была как никогда велика, но в данный момент средства для ее удовлетворения были недоступны. Хотя кампания Людовика X против фламандцев в 1315 году пользовалась широкой поддержкой, налог, который должен был ее оплатить, оказался неудачным. Четыре года спустя Филипп V испытал то же самое, когда попытался начать войну во Фландрии. В 1321 году он попросил субсидию, чтобы укрепить администрацию своих владений и провести ряд вполне разумных внутренних реформ. Несмотря на тщательную подготовку общественного мнения, ему почти везде было отказано. Когда в 1337 году началась великая война с Англией, во Франции уже восемь лет не было общего налогообложения. Поскольку правительству необходимо было продолжать свою работу, оно еще больше, чем раньше, зависело от непостоянных источников дохода. В частности, короли были вынуждены вернуться к монетной политике Филиппа IV Красивого, когда они оказались под тем же финансовым бременем, что и он. Карл IV финансировал свои войны с Англией так же, как его отец тридцатью годами ранее. Филипп VI, в первое десятилетие Столетней войны, должен был злоупотреблять перечеканкой монет, хуже, чем теми, за которые были ответственны его предшественники.

* * *

Лиги 1314 года, когда они сформировались по провинциям, выявили еще одну неизменную слабость Франции. Провинции, давно поглощенные расширением королевских владений, сами по себе оставались нациями, поддерживаемыми традициями, уходящими корнями в недавнюю историю и географические факторы. Париж был бесконечно удален от большей части Франции в то время, когда конный гонец мог преодолеть только 30 миль в день при самых благоприятных условиях. Конвенция и консерватизм изолировали эти сообщества даже тогда, когда география этого не делала. Чужаков следовало изгонять из приходских церквей, о чем не переставали твердить уставы провинциальных синодов. Жители деревень обозначали свою территорию рядами кольев и крестов. За этими границами находился кафедральный город, рыночный город, святилище местного святого и мало что еще. В больших городах о взглядах правительства на государственные дела иногда можно было узнать из верноподданнических проповедей, которые духовенство должно было произносить в моменты политических кризисов. Новости о событиях национального масштаба просачивались медленно, часто в искаженном виде. Недостаточно было создать чувство национальной общности на территории, разделенной разнообразными обычаями дюжины регионов и привилегированными хартиями нескольких сотен городов, территории без единой монеты, общего закона или общего языка. В 1328 году эта разобщенность были меньше, чем раньше. Но епископ Вивье все еще мог угрожать лишением наследства своим племянникам, если они говорили по-французски вместо "языка, на котором с рождения говорю я и мой отец до меня". Папа Иоанн XXII родился в Кагоре, получил образование в Орлеане и правил в Авиньоне, но, тем не менее, он не смог сам прочитать письмо, которое король адресовал ему на французском языке[42].

Нация, согласно авторам словаря Французской академии XVIII века, означала "всех жителей одного государства, живущих на одной территории, по одним и тем же законам и говорящих на одном языке". По этому критерию Франция вовсе не была нацией в 1328 году. Такой верный слуга короля, как Гийом де Ногаре, воспитанный в традициях римского права, мог заявить о своей готовности умереть "за короля и отечество",[43] но на Юге, где он родился, эта идея показалась бы большинству людей слишком ревностной. В этом и других регионах Франции эффективное правление короля было слишком новым явлением. Когда политический кризис ослаблял хватку правительства, чувства мало чего могли добиться. Почему жители Пуату или Руэрга должны оплачивать конфликт парижского короля с графом Фландрии? Почему они должны беспокоиться о его войнах с королем Англии, пока сами не будут в них вовлечены?

Кроме того, во Франции оставались три провинции, где различия в культуре и традициях соответствовали заметным политическим разногласиям. Фландрия, Бретань и Аквитания были последними уцелевшими крупными феодальными владениями, которые когда-то охватывали большую часть Франции. Они больше не были организованы по феодальному принципу. Находчивые местные династии создали в них миниатюрные государства по образцу правительства самих Капетингов, конечно, ослабленные своим статусом вассалов французской короны, но во многом независимые от нее. Люди этих трех провинций были главными действующими лицами и жертвами Столетней войны. Проблемы французской короны поставили само их существование под угрозу  и объясняют многое, что кажется необычным в той беспечности, с которой многие французы относились к оккупации части их страны английскими войсками.

"Нет никаких сомнений, — писал один юрист в 1341 году о Бретани, — что герцогство когда-то было королевством и до сих пор имеет статус королевства в глазах своих подданных"[44]. Собранная на руинах Анжуйской державы после поражения короля Иоанна Безземельного, Бретань была обязана своей силой и независимостью четырем графам, которые правили ею с 1213 по 1305 год. Эти люди расправились с независимыми сеньорами на севере и западе Бретани, чьи земли они присоединили к своим владениям. Путем покупки и завоевания они сделали себя прямыми владыками большей части своей территории и создали централизованную администрацию, основанную на местных чиновниках под надзором сплоченного корпуса юристов и бюрократов. Совет комитата проводил официальные судебные заседания, которые вскоре стали называться Парлементы. Это сложное и дорогостоящее правительство финансировалось частично за счет эффективной эксплуатации личных владений графа и частично за счет продажи сертификатов в атлантических портах Франции, которые давали их владельцам освобождение от права графа требовать свою долю, если они потерпят крушение на скалистом бретонском берегу. К началу XIV века эта система стала фактически пошлиной, взимаемой с морской торговли на Атлантическом побережье, регулярным источником богатства, который сделал графов Бретани гораздо более значимыми, чем этого можно было ожидать от их небольшой и относительно бедной территории. Филипп IV Красивый признал их заслуги в 1297 году, когда попытался привлечь их к делам своего двора, возведя их в статус герцогов и пэров Франции.

В течение XIII века французское правительство периодически предпринимало попытки посягнуть на автономию бретонского государства. Сам Филипп IV пытался взимать налоги на территории герцогства и намеревался назначать аббатов в бретонские монастыри. Более того, существовала тенденция к тому, что королевские бальи Тура и Кутанса рассматривали бретонские тяжбы, а Парижский Парламент рассматривал бретонские апелляции. Эти попытки вызывали недовольство герцогов, которые рассматривали обращения своих подданных в королевские суды как акты мятежа. Но поскольку Филипп IV Красивый не желал захватывать Бретань, а также Фландрию и Аквитанию и герцоги смогли вооружиться хартиями, исключающими юрисдикцию Парижского Парламента. По сравнению с другими французскими баронами, их усилия по сохранению автономии своих дворов были на удивление успешными. К 1328 году французская корона практически не осуществляла прямой юрисдикции в Бретани.

Между Бретанью и Англией существовали древние связи, которые делали герцогов ненадежными друзьями Франции при всем их возвышенном статусе во французском пэрстве. Вряд ли могло быть иначе, ведь их географическое положение их владений было таким, каким оно было. Дело было не только в том, что Англия была важным рынком для бретонского экспорта, в основном соли, холста и ткани, и даже не в том, что герцогство лежало на пути между Англией и Аквитанией. Как графы Ричмонда в Йоркшире, принцы герцогского дома имели право на место в английской политике. Они владели поместьями, разбросанными по всей Англии от Дарема до восточной Англии с тех пор, как Вильгельм Завоеватель подарил их Алану Рыжему Бретонскому за его заслуги во время вторжения на остров в 1066 году. Эти поместья приносили доход, который не поддается количественной оценке, но, вероятно, превышал доходы их бретонских владений[45]. Члены герцогской семьи были частыми и желанными гостями при английском дворе. Жан (Джон) Бретонский[46], дядя герцога, который был графом Ричмондом с 1305 года до своей смерти в 1334 году, большую часть своей жизни провел на службе у английских королей. Он заседал в Палате Лордов; принимал видное участие в гражданских войнах времен правления Эдуарда II; сражался с английскими войсками в Шотландии и возглавлял их в Аквитании против военачальников Филиппа IV Красивого; был крестным отцом будущего Эдуарда III. Немногие из его семьи так полно отождествляли себя с политическими делами Англии, но они сохраняли двойственную позицию, которая была почти столь же полезной для сменявших друг друга английских правительств.

Во Фландрии условия сильно отличались от тех, что преобладали в Бретани. Развитая промышленная экономика делала северное графство более заманчивым призом, а социальный конфликт, который сопутствовал этому, делал его более легким. Но у него, как и у Бретани, была тесная зависимость от Англии, что придавало ему свой собственный интерес в англо-французской войне. Графы Фландрии были союзниками английских королей так же часто, как и ссорились с французскими; Ги де Дампьер, который стал графом в 1280 году, был пенсионером Эдуарда I. Однако узы между двумя странами были крепче, чем эти дружеские отношения правителей. С момента индустриализации Фландрии в XII веке, Англия поставляла почти всю сырую шерсть, используемую на ткацких станках Фландрии, и выкупала часть готовой продукции. Политическое влияние, которое это обстоятельство оказывало на английских королей, было ими хорошо осознано. С начала XIII века экономические санкции были основным средством давления Англии на население самой богатой провинции Франции. Угрозы конфискации больших запасов фламандских купцов в Англии было достаточно, чтобы в 1208 году вырвать у короля Франции союз Сент-Омера, Гента, Брюгге, Лилля, Дуэ и Ипра. В 1270 году между Англией и Фландрией разразилась настоящая торговая война. Английское правительство было достаточно удовлетворено ее результатами, чтобы возобновить ее в 1290-х годах и позже, во время правления Эдуарда II, когда Фландрия в очередной раз колебалась между Англией и Францией в конфликте, к которому она не имела прямого отношения[47]. В первую очередь, последствия ощутили на себе отдельные ремесленники, разорявшиеся при каждом дефиците сырья или вынужденные платить высокие цены за дефицитную шерсть. После городских революций начала XIV века с этими людьми уже нельзя было не считаться, и их влияние все чаще склоняло чашу весов на английскую сторону.

Поддерживаемые промышленным богатством больших сукнодельных городов, графы Фландрии долгое время проводили собственную внешнюю политику, вступали в браки с королевскими семьями Европы, возглавляли крестовые походы на Ближний Восток и содержали себя с королевским достоинством. Как и герцоги Бретани, графы переняли административную практику Капетингов, управляя через местных бальи и совет профессиональных бухгалтеров, юристов и администраторов, который также выступал в качестве высшего апелляционного суда. Их ресурсы должны были гарантировать им успех. Но их усилия, в отличие от усилий герцогов Бретани, потерпели поражение из-за соперничества амбиций внутри их собственной семьи и социальных конфликтов за ее пределами. Короли Франции хорошо использовали своими возможности. Королевский бальи Вермандуа, базировавшийся в Лаоне, и его коллега в Амьене сделали своим делом надзор почти за каждым аспектом управления графством. Они постоянно вмешивались в работу графских судов, отдавая императивные распоряжения через таких низших чиновников, как прево Сен-Кантена, и даже, в отдельных случаях, через простых сержантов. В 1289 году Филипп IV Красивый дошел до того, что приказал, чтобы судебные разбирательства в графских судах велись на французском, а не на фламандском языке, когда там присутствовали его чиновники, "чтобы они могли присылать нам точные отчеты о разбирательствах"[48].

Более опасным был союз короля с патрицианскими олигархиями городов, чьи притязания графы пытались сдержать, отстаивая интересы простых горожан. В 1289 году городской совет Гента довел свою оппозицию графу до того, что подал апелляцию в Парижский Парламент — акт, который в одном из великих самоуправляющихся фьефов все еще был равносилен мятежу в глазах его правителя. Подача апелляции сразу же поставила город под защиту Филиппа IV, в который он назначил опекуна. Над самой высокой колокольней города был поднят флаг с флер-де-лис. Королевские войска были посланы для защиты подавших апелляцию бюргеров, а юрисдикция графа была временно приостановлена. Другие города и даже недовольные люди последовали этому примеру. Ги де Дампьер был вызван в Парижский Парламент, чтобы отчитаться перед самодовольным собранием низкородных юристов.

Во Фландрии конфликт между растущим королевским абсолютизмом и независимостью уцелевших княжеских вотчин должен был разрешиться в битве. В Бретани и Аквитании продолжались попытки разрешить его дипломатическим путем и путем непрекращающихся споров по разным вопросам в Парижском Парламенте. Соперничающая риторика о феодальных правах и публичном праве скрывала тот факт, что три территориальных князя западной Франции стремились достичь точно такой же цели на местном уровне, как и король на национальном, и очень похожими методами. Они хотели заменить дублирования прав и обязанностей в пределах своих княжеств единой государственной властью, осуществляемой ими самими. Король хотел применить к ним те же принципы. Эти противоположные стремления не могли существовать вместе. В регионах, обладающих географическим единством, местными языками и правом, а также традицией политической независимости, конечным следствием того, что делали территориальные князья, было отделение их территорий от королевства Франция. Именно это произошло во Фландрии в начале Столетней войны и еще раз в XV веке.

Столетняя война была не просто войной народов. Ее корни лежали во внутренней политике Франции. Три княжества на Атлантическом побережье, одно из которых управлялось королем Англии, а два других были связаны с Англией политическими и экономическими интересами, были не только плацдармами, через которые англичане проникли во Францию. Они были участниками гражданской войны во Франции, в которой древние территории пытались бросить вызов внушительному конституционному зданию, которое французские короли начали возводить в XII и XIII веках. В их авантюре им помогали непостоянные коалиции мелких дворян и несколько крупных дворян во внутренних районах Франции, которые воспользовались случаем, чтобы вырваться из стесненных условий бедности и бюрократической централизации. Только в ретроспективе кажется, что эта попытка была обречена на провал. Но в то время она почти удалась. В итоге создание унитарного французского государства было отложено на сто лет и даже тогда было достигнуто лишь ценой ужасающих разрушений и страданий народа.

Глава II.

Англия Эдуарда III

В 1327 году, когда Эдуард III вступил на престол, Англия и Франция были все более отдаляющимися друг от друга государствами. Нормандское завоевание и последовавшее за ним столетие аристократической иммиграции наложили на Англию печать французских нравов и французских институтов власти и дали ей правящий класс, который был дома во Франции не меньше, чем в Англии. Бароны, заявившие королю Иоанну Безземельному в 1204 году, что их сердца с ним, даже если их тела находятся за Ла-Маншем с его врагами, уловили важную истину: большинство англо-французских войн до середины XIII века имели характер гражданских войн[49]. Сто лет спустя это было уже не так. Последняя важная волна французских иммигрантов была современниками Симона де Монфора, мелкого дворянина из района Рамбуйе, который погиб в 1265 году, сражаясь в английской гражданской войне. В следующем столетии некоторые англичане по-прежнему имели свои интересы во Франции. Эмер де Валанс, граф Пембрук, получивший свою фамилию от города на реке Рона, владел обширными землями в центральной Франции и дважды вступал в брак с представительницами знатных французских дворянских семей. В последнее десятилетие своей жизни он посетил Францию не менее десяти раз. Несколько французских мирян и еще большее число французских монастырей по-прежнему владели значительными поместьями в Англии. Это было состояние дел прошлого века.

Сильное чувство национальной идентичности уже существовало, когда Эдуард III начал править. Сыновья знатных дворянских семей получили английские христианские имена Эдуард, Хамфри и Томас и протестовали, когда Эдуард II предложил назвать своего наследника Людовиком в честь своего французского дяди. Англичане не любили иностранцев, и грубая замкнутость объединяла большинство сословий людей. Периодически возникали волнения против иностранных советников короля, иностранных купцов, торгующих в английских городах, иностранных священников, поставленных Папой Римским на английские церковные должности, и иностранных монашеских орденов, члены которых, как считалось, готовились оказать помощь во вторжении на остров. Эдуард I принял английские национальные мифы как официальную историю, открыв гробницу короля Артура и королевы Гвиневры в Гластонбери в 1278 году и заново поместив их останки перед главным алтарем. Папе Римскому, который осмелился заявить, что у него нет претензий к Шотландии, Эдуард I изложил краткую историю Британии, начиная с ее оккупации беженцами из Трои во времена пророков Илии и Самуила. Многое из этого было пропагандой военного времени, но мифы быстро распространялись, потому что аудитория была к ним восприимчива. Эдуард I, должно быть, думал, что попадает в точку, когда в 1295 году он обвинил французского короля в том, что тот планирует искоренить английский язык. Почти наверняка он был прав[50].

Язык был важным символом. Согласно Фруассару, это был хорошо известный трюк английских дипломатов — уклоняться от неудобных вопросов, притворяясь, что они не понимают их[51]. Но насколько это было притворство, и насколько это была недипломатическая реальность? Предыдущие поколения дворянства и высшего духовенства говорили по-французски как само собой разумеющееся. Однако сохранившиеся справочники по французской грамматике свидетельствуют о том, что даже среди хорошо воспитанных людей французский язык в Англии к концу XIII века был иностранным языком. Хотя он оставался языком государственных дел еще полвека, на нем уже задолго до Чосера говорили в школе Стратфорд-ат-Боу. Английский стал языком молитвы, бизнеса, легкого чтения и вежливой беседы.

Это не был единый английский язык, так же как французский язык Франции не был единым французским языком. Убежденный патриот Ранульф Хигден[52] считал "удивительным, что на одном маленьком островке язык англичан так различается по произношению". Акцент Йоркшира и Нортумберленда был "настолько резким, фрикативным и бесформенным, что мы, южные люди, с трудом понимаем этот язык"[53]. Тем не менее, Англия была маленькой страной и по континентальным меркам удивительно однородной. Провинциальные различия и региональная приверженность, несомненно, существовали, но на относительно поверхностном уровне: акцент, одежда, место жительства. Политические институты Англии действовали единообразно почти на всей территории страны, а ее политики и администраторы считали себя принадлежащими к одному сообществу. Их чувство идентичности усиливалось сознанием наличия внешних врагов. Море определяло границы королевства на юге и востоке и отделяло его от самых могущественных соперников. На западе и севере оно граничило с чуждыми обществами, все еще в основном пастушескими и племенными, лишь время от времени пребывающими в состоянии мира и являющимися объектом грубого презрения и ядовитой ненависти.

Это проявлялось в подавляющем большинстве сельских обществ, даже во Франции. Население, возможно, в пять или шесть миллионов человек было сосредоточено в восточной и южной частях центральной Англия (Мидлендсе), Восточной Англии и на юго-востоке от Хэмпшира до Кента — регионах, интенсивно обрабатываемых, плодородных низменностей. Города были многочисленными, но небольшими. Даже Лондон, который был самым большим из них и единственным английским городом, способным выдержать сравнение с городами континентальной Европы, вероятно, насчитывал менее 50.000 жителей. Экстенсивное обезлесение, благоприятный климат и умелое управление землей приносили высокие урожаи и позволяли прокормить население на протяжении всего XIII века.

Иностранцам Англия иногда казалась страной богатства и изобилия. Хронист Жан Лебель[54], находившийся в лагере английской армии под Йорком в 1327 году, "не переставал удивляться такому изобилию", непрерывному потоку дешевой еды из окрестных деревень, запиваемой вином, привозимым морем из Гаскони и Рейналанда[55]. Но, видимо, ему повезло, и его любопытство было поверхностным. В Англии были люди обладавшие большим богатством. Но они отражали не столько богатство королевства, сколько его неравномерное распределение, которое в Англии было еще более заметным, чем во Франции. Владельцы крупных сельскохозяйственных поместий значительно преуспели во время бума XIII века. У них были и земельные площади, и капитал, и дальновидность, чтобы воспользоваться преимуществами революции в управлении землей. Их поместья были описаны и оценены, увеличены и дополнены путем разумных приобретений, их права были зарегистрированы и защищены, их производственные возможности были зафиксированы, а их счета велись и проверялись с точностью до мелочей специалистами, которые появились, чтобы удовлетворить спрос со стороны этих великих сельскохозяйственных предприятий. Но общий уровень благосостояния был, вероятно, ниже, чем в большинстве регионов Франции. Перенаселение и интенсивный спрос на плодородные земли привели к постепенному сокращению размеров мелких хозяйств, которыми жило большинство англичан. В центральной и южной Англии, где основную массу населения составляли несвободные крестьяне, более половины из них имели лишь минимальный участок земли, необходимый для существования, или даже меньше. Они выживали за счет нерегулярных заработков или за счет продажи небольших участков своей земли. У свободных землевладельцев и мелких дворян было меньше обременений и больше земли, но даже они были чрезмерно уязвимы перед неурожаем, стихийными бедствиями и экономической депрессией. Их состояние всегда балансировало между прибылью и убытками.

В течение первых трех десятилетий XIV века этот баланс часто нарушался. В 1315 и 1316 годах первая из серии сельских катастроф принесла голод, безработицу и эпидемии среди людей и животных. Череда ужасных неурожаев продолжалась вплоть до 1320-х годов. Поголовье овец, крупного рогатого скота и объем земельной распашки восстановились в некоторых районах только через двадцать лет. Урожайность сельскохозяйственных культур начала падать. Цены и арендная плата снизились. Неудобные земли перестали обрабатываться. Появились явные признаки истощения почвы. В этих аспектах экономическая история Англии была зеркальным отражением истории Франции. Обе страны вступили в войну с хрупкой экономикой, которую первые же удары разбили вдребезги.

В Англии не было крупных промышленных предприятий, которые могли бы поглотить обедневшее население сельской местности, как это в какой-то степени сделали предприятия Фландрии и северной Франции. Имелись значительные залежи угля и металлов (железа, свинца и олова), но методы производства были неэффективными и технически отсталыми, а масштабы производства — небольшими. Производство соли обеспечивало скромную экспортную торговлю, а морское рыболовство поддерживало большое количество гаваней на восточном и южном побережьях. Суконное производство, основной вид промышленной деятельности в Англии, имело блестящее прошлое и будущее, но, вероятно, в этот период оно достигло своей наинизшей точки: оно было недостаточно капитализировано, рассредоточено и неэффективно, и было вытеснено с большей части своего внутреннего рынка конкуренцией со стороны крупных промышленных городов Фландрии.

Главным экономическим активом Англии была шерсть. Страна была главным производителем высококачественной шерсти в Европе. От нее зависела большая часть итальянской суконной промышленности и практически вся промышленность французских и немецких Нидерландов. Бароны, которые в 1297 году заявили Эдуарду I, что шерсть составляет половину богатства страны, преувеличивали свои политические интересы. Но она, несомненно, занимала особое место в жизни Англии. Овцеводство пережило свою долю несчастий, но оно обеспечивало существование большого количества людей, от Генри де Ласи, графа Линкольна, который в 1303 году владел 13.400 овцами, до "властной вдовы в возрасте" Чосер, имевшей всего одну овцу, а также армии посредников, купцов и судовладельцев, которые организовывали торговлю. Политическое значение производства шерсти было даже больше, чем экономическое. Из всех разнообразных компонентов национального дохода Англии прибыль от торговли шерстью легче всего было перенаправить в интересах правительства. Шерсть была крупногабаритным товаром, который собирали для экспорта в небольшом количестве портов. Его непосредственное место назначения можно было изменить, чтобы избежать врагов. Лицензии на ее экспорт можно было продавать за денежные гранты или кредиты на выгодных условиях. Без чрезмерно разросшейся бюрократии его можно было обложить непомерно высокими налогами или принудительно закупать и экспортировать за счет короля. В течение короткого периода в 1290-х годах и после 1337 года английская внешняя политика в значительной степени финансировалась за счет одного, а иногда и всех этих средств.

В XIII веке внешняя торговля Англии почти полностью контролировалась иностранцами. В торговле шерстью доминировали великие фламандские купцы и банкиры Лукки и Флоренции, которые одни имели капитал для финансирования экспорта больших грузов и их распространения на континенте. Но к концу века многочисленные торговые войны Эдуарда I во Фландрии практически вытеснили фламандцев. Итальянцы выжили, но в условиях, которые становились все более неблагоприятными для них. К моменту воцарения Эдуарда III бизнес постепенно перешел в руки привилегированных компаний английских купцов-капиталистов, которые процветали как никогда прежде в эпоху, когда лицензия короля была основным инструментом торговли. Рост их богатства зафиксирован в таможенных документах. Счета таможни Халла за 1275–76 годы, сохранившиеся в единственном экземпляре, показывают, что менее 4% того, что покидало Англию из этого важного шерстяного порта, было экспортировано англичанами; но между 1304 и 1311 годами средняя доля составляла более 14%, а между 1329 и 1336 годами — почти 90%. Именно в этом месте и в эти годы Уильям Поул, "второй купец в Англии и первый гражданин Халла", скопил состояние, которое сделало его одним из ведущих банкиров и военных подрядчиков Эдуарда III, а его потомков — графами Саффолка до 1504 года, старейшим английским дворянским домом, который был построен на торговом капитале[56].

Захват английской коммерческой деятельности местными предпринимателями был общим явлением начала XIV века, отличавшимся в случае с шерстью только скоростью и полнотой, с которой это произошло. Это было частью процесса, в ходе которого на мрачном экономическом фоне промышленное и торговое богатство постепенно концентрировалось в руках все меньшего числа людей, точно так же, как по совершенно иным причинам в течение более чем столетия концентрировались прибыли от сельского хозяйства. Джон Палтни, торговец шерстью и сукном, городской помещик, четырежды мэр Лондона и периодически финансист войны, начал свою деятельность как сын безвестного сквайра из Сассекса, но когда он умер в 1349 году, ему принадлежало двадцать три поместья в пяти графствах. Он построил дворец в поместье Пенсхерст Плейс в Кенте и владел двумя дворцами в Лондоне, один из которых впоследствии стал городской резиденцией принца Уэльского. Кредиты Палтни Эдуарду III более чем оправдали рыцарское достоинство и королевскую пенсию, пожалованную ему в 1337 году. Такие люди, как он, занимали важное место в финансовых манипуляциях, которые становились обычной частью финансирования войны.

* * *

В английской конституции уже проявилось характерное для нее разделение между формой и содержанием. Фруассар сказал об Англии: "Самая управляемая земля в мире"[57]. Институты английского государства были внешне впечатляющими. Страна управлялась как единая территориальная единица с XI века. Существовало высокоразвитое понятие государственной власти, права государства как такового были признаны в теории задолго до того, как они получили хоть какое-то признание со стороны общественного мнения во Франции. В борьбе с мятежниками, шпионами и предателями английские короли прибегали к государственному суду и ужасным наказаниям за измену задолго до того, как это стало обычным зрелищем во Франции. Их власть не ограничивалась владениями короля или его непосредственными вассалами, но в принципе распространялась на всю территорию и людей. Общее право было общим для всей Англии. Суды короля в Вестминстере и суды его разъездных судей в графствах были открыты для всех свободных людей, но некоторые рассматриваемые вопросы были предназначены исключительно для них. К ним относились гражданские тяжбы по поводу владения свободной землей, что было самым распространенным источником гражданских споров и беспорядков, а также большинство судебных процессов по делам о насильственных преступлениях.

Главными органами государства были Канцелярия и Казначейство. Они существовали в той же форме уже два столетия, когда на трон взошел Эдуард III, и достигли высокой степени бюрократического совершенства. Канцелярия в Англии, как и во Франции, выполняла функции секретариата для большинства действий правительства. Ее исполнительный персонал состоял из давно работающих профессиональных священнослужителей, многие из которых были протеже конкретного канцлера, жили в его доме и получали от него одеяния, питание и жилье. Отдельные канцелярские служащие обладали специализированными функциями и знаниями, например, в области дипломатии. Некоторые из них добивались заметного влияния. Казначейство было ревизионным ведомством государства, перед которым в конечном итоге отчитывались все чиновники, занимавшиеся расходами и сборами. Ни одна из этих великих должностей не занималась тем, что можно назвать политикой. Они никогда не достигали ни всепроникающего, личного влияния, ни определяющего направления в деятельности, присущего французской бюрократии. Их сила заключалась в том, что они были скрупулезными и точными и не более громоздкими, чем это было необходимо в эпоху медленной передачи информации.

Как и главные департаменты французского правительства, они стали более крупными и сконцентрированными в одном месте. Когда во время шотландских войн 1330-х годов Казначейство было перевезено в Йорк, потребовалось пятьдесят телег, чтобы вернуть его обратно. Это мероприятие больше не повторялось. В миле от Лондона, в стенах аббатства и Вестминстерского дворца сформировалась бюрократическая столица. В Большом зале Вильгельма II Рыжего клерки вели административные дела Канцелярии за длинным мраморным столом, кипучая деятельность которых соперничала с аналогичной деятельностью клерков суда Королевской скамьи и суда общей юрисдикции находившихся в нескольких ярдах от них. В двух небольших зданиях, расположенных в стороне, Казначейство составляло свои счета на большом столе покрытом клетчатым сукном, которое дало название этому департаменту — Палата шахматной доски. Снаружи, в раскинувшемся предместье, размещались адвокаты, истцы, тяжущиеся и чиновники.

Политические функции правительства были сосредоточены при королевском дворе — передвижном городе с постоянно меняющимся населением, которое проживало везде, где находился король. В Совете король имел небольшой круг личных советников: канцлер, главные придворные служащие, наиболее влиятельные из оставленных при короле рыцарей и личных клерков, все они были обязаны своим положением его расположению. Их число пополнялось по мере необходимости экспертами из низших звеньев бюрократической иерархии, а также епископами и дворянами извне, чье мнение ценили. Последние стали заметно более многочисленными и влиятельными во время правления Эдуарда III, который придавал большее значение, чем его отец и дед, вовлечению знатных людей страны в свои дела. Однако даже в его правление управление осуществлялось в ручном режиме и зависело от личности короля и его энергии. Личный кабинет короля, Гардероб, был стержнем администрации. Гардероб следил за выдачей ордеров за личной печатью короля, которые приводили в движение формальные процедуры Канцелярии и Казначейства, позволяя королю управлять страной из своего шатра. В периоды кризиса и войны Гардероб становился главным департаментом расходов, собирая деньги непосредственно на таможенных постах, в королевских поместьях, у сборщиков парламентских субсидий и везде, где их можно было найти, и распределяя их под непосредственным контролем короля.

Главная сила и слабость английского государства заключалась в провинциях, где приходилось применять большинство его указов, где собирались налоги и набирались солдаты. В Англии существовала древняя система местного управления, более развитая, чем во Франции, и проникавшая дальше в глубины провинциальной жизни; но она не была полностью под контролем короля. В XII веке английские короли через шерифов осуществляли контроль над делами каждого графства, который, хотя и был несовершенен, значительно опережал все, что можно было увидеть на континенте. На шерифов и их штат помощников, прево, тюремщиков и клерков ложились все рутинные заботы центрального правительства в графствах: сбор королевских доходов, исполнение бесчисленных судебных решений, содержание замков, набор войск, поддержание общественного порядка. Ордонанс 1326 года, открывающий последнюю неудачную реформу, без преувеличения утверждал, что от надлежащего выполнения этих рутинных функций зависит упорядоченное функционирование правительства короля[58]. Но теперь это было уже выдачей желаемого за действительное. В XIII веке хватка шерифа ослабла. Многие крупные землевладельцы непонятным образом приобрели право выполнять функции шерифа через своих собственных чиновников в пределах определенных анклавов (вольностей). Многие города, включая почти все крупные, получили по королевской хартии право на самоуправление, что фактически выводило их из-под юрисдикции чиновников графства. Власть была раздроблена. Даже на подконтрольной территории шериф уже не был тем грозным представителем центрального правительства, которым он был раньше. Уступки были сделаны под давлением местного дворянства и повторяющихся политических кризисов. Типичный шериф начала XIV века был не опытным администратором, пользовавшимся доверием министров короля, а местным землевладельцем с собственными интересами в графстве, которые не обязательно совпадали с интересами правительства. Он не получал жалованья от короны, а извлекал свое вознаграждение из традиционных сборов и поборов, и часто занимал свой пост неохотно. Учитывая его нежелание и непопулярность любого шерифа, который имел не слишком большой опыт работы, его вскоре освобождали от должности и заменяли другим. Подобные действия затронули и других местных чиновников. Все они были местными жителями, служившими недолго. За ними стояло землевладельческое сообщество графства, люди, связанные тесными узами проживания, родства и интересов, а также узами покровительства. Они собирались на периодические заседания суда графства для ведения судебных дел графства, избрания коронеров и рыцарей для представительства в Парламентах, приведения к присяге местных чиновников, зачитывания статутов и королевских прокламаций, оценки взносов на расходы графства и, все чаще, высказывания коллективных мнений и недовольства. Они были политическим сообществом.

Все это не означало, что местное самоуправление было свободно от контроля со стороны центрального правительства. Все местные чиновники, связанные с финансами, должны были регулярно отчитываться перед казначейством, и их неустанно преследовали за недостатки. Их более серьезные проступки и упущения могли быть расследованы и наказаны различными судебными комиссиями. В лучшем случае эти процедуры сдерживали злоупотребления и они не способствовали энтузиазму служащих. Английские местные чиновники вряд ли могли быть менее похожи на перегруженных, но ревностно преданных провинциальных чиновников французской монархии. Однако это различие не обязательно было недостатком. Правительство английского короля в значительной степени зависело от поддержки местных общин, и это правда. Их способность препятствовать королевской воле была огромной. Но и поддержка, которую они могли оказать правительству, чьи предприятия они одобряли, тоже была огромной. На пике своего могущества Эдуард I и Эдуард III могли получить от своих подданных больше, чем любое французское правительство XIV века. С другой стороны, Эдуард II на закате своей популярности не мог сделать почти ничего.

* * *

Возможности государственной власти в Англии, как и во Франции, зависели в конечном счете от денег. Обычные доходы королей Англии состояли только из тех, которые, как и любой дворянин, король получал как землевладелец и феодал, и тех, которые он извлекал из операций правительства, таких как штрафы и сборы, а также от неопределенной прибыли от королевских монетных дворов. В 1330-х годах эти доходы составляли от 15.000 до 20.000 фунтов стерлингов в год, что было меньше шестой части доходов, которые короли Франции получали из тех же источников. Доходы оставались более или менее стабильными на этом уровне с 1280-х годов. В какой-то небольшой степени обычные доходы короля могли быть увеличены законными, но нерегулярными способами. Английские короли, в отличии французских, не манипулировали чеканкой монет. Но они облагали налогами маноры и города своих владений; они принудительно закупали товары для своих целей по низкой цене, оплачивая их с опозданием (purveyance); они брали деньги за то, что не настаивали на более обременительных обязательствах своих подданных. Доходы, которые приносили такие меры, были непостоянными, а политические издержки — высокими. Как заметил в следующем веке сэр Джон Фортескью[59], "самый большой вред от бедности короля заключается в том, что он по необходимости вынужден был искать средства для получения денег"[60]. Ни одно из этих средств, каким оно ни было, не отвечало бремени финансирования амбициозной внешней политики.

Что отличало английские государственные финансы от французских, так это наличие достаточно эффективной системы национального налогообложения. Наиболее важным элементом налоговых поступлений английского правительства была таможня, которая собирала единственный постоянный налог, взимаемый в королевстве. Так называемый Great and Ancient Custom (Великий и древний обычай) представлял собой экспортную пошлину на шерсть, кожи и шкуры, составлявшие основную часть экспорта Англии, которая была разработана чиновниками Эдуарда I в 1275 году и утверждена собранием купцов в том же году. После 1303 года с иностранных купцов взималась дополнительная пошлина. Она распространялась на товары всех видов, как на импортные, так и на экспортные. Доходность таможни менялась в зависимости от количества произведенной шерсти и процветания торговли. Но она была значительной и регулярной. В первые годы правления Эдуарда III таможня приносила в среднем около 13.000 фунтов стерлингов в год. Эта сумма могла быть увеличена за счет дополнительных субсидий до более высокого уровня. Обычная ставка составляла 6 шиллингов 8 пенсов за мешок, но во время кризиса 1290-х годов взимались ставки, превышающие 3 фунта стерлингов, а в начале Столетней войны — более 2 фунтов стерлингов.

В результате этого было достаточно для покрытия обычных государственных расходов в мирное время. Особо экономные короли, такие как Эдуард II в последние годы своей жизни, могли даже накопить излишки. Но средств не хватало ни на щедрость в любом масштабе, ни на значительные капитальные расходы (например, на крепости или корабли). Столкнувшись с обременительными и порой неотложными обязательствами за границей и лишь скромными доходами, поступавшими через определенные промежутки времени дома, английские короли, начиная с Эдуарда I, прибегали к большим займам не только у своих подданных, но и у зарождающихся банковских систем Фландрии, Рейнланда и, прежде всего, Италии. Масштабы финансовых операций Эдуарда I и систематический способ их управления и обеспечения были чем-то новым среди европейских правительств средневековья, предвещая манипулирование государственными кредитами государств эпохи Возрождения и постренессанса. Завоевание Уэльса Эдуардом I было оплачено в первую очередь почти полностью его банкирами. Между 1272 и 1294 годами главные из них, товарищество Риккарди из Лукки, ссудило королю 392.000 фунтов стерлингов, часть которых поступила из их собственных вкладов, а часть — от организованных ими синдикатов крупных и мелких кредиторов. Из этой суммы почти 19.000 фунтов стерлингов оставались непогашенными в 1294 году, когда король поссорился с кредиторами[61]. Риккарди были первыми из череды итальянских банкиров, которые разорились, слишком тесно связав свое состояние с североевропейским правительством. На их место пришло множество других. Флорентийские Фрескобальди ссудили около 150.000 фунтов Эдуарду I и Эдуарду II, прежде чем они тоже разорились в результате баронского кризиса 1311 года[62]. Их сменил генуэзец Антонио Пессаньо, чьи кредиты из года в год превышали кредиты всех предыдущих заимодавцев короны. Пессаньо финансировал кампанию при Бэннокберне в 1314 году, бесславный провал которой, конечно же, не был вызван недостатком денег. Барди из Флоренции, постепенно захватившие власть в 1320-х годах, были настолько тесно связаны с Эдуардом II, что их лондонское представительство было разграблено толпой во время мятежа 1326 года. Но они также были значительными кредиторами врагов короля, и в конечном итоге обанкротились из-за кредитов предоставленных его преемнику.

Займы, какими бы большими они ни были, не заменяли налоговых поступлений. Они были не более чем средством их предвосхищения. Они позволяли английскому правительству собирать деньги быстрее, чем французскому, и избавляли его от изнурительной проблемы, с которой сталкивались сменявшие друг друга французские короли при оплате военных расходов в то время, когда налоги на ведение войны еще не поступили. Банковские займы обычно должны были быть обеспечены назначением конкретных доходов короля в их пользу. Доходы от таможни регулярно предоставлялись основным кредиторам короля, а их фактическое управление и сбор в ряде случаев передавались им же. Однако в крайнем случае чрезвычайные расходы могли быть оплачены только за счет общих налогов, взимаемых с населения Англии.

Механизм начисления и сбора общих налогов был упорядочен по несовершенным стандартам средневековья и, безусловно, выгодно отличался от непредсказуемых и неоднородных методов налогообложения, применявшихся во Франции. Налоги взимались как доля стоимости движимого имущества каждого налогоплательщика, обычно десятая часть в городах и пятнадцатая часть в графствах. Это была произвольная мера, но удобная для оценки налогооблагаемой базы. В начале Столетней войны сбор налогов был основан на особенно тщательной оценке, которая была проведена в 1334 году высокопоставленными священнослужителями и государственными чиновниками вместо коррумпированных местных жителей, которые традиционно выступали в качестве оценщиков. Принцип заключался в установлении суммы, причитающейся королю от каждой общины, и предоставлении местным жителям самим распределять это бремя между собой — метод, который при всех его недостатках в других областях имел то преимущество, что давал достаточно предсказуемый доход. Исключений было немного: Cinque Ports (далее — Пять портов), которые вместо этого несли морскую службу; графства-палатинаты Честер и Дарем, которые облагались налогом их владельцами; духовенство, которое облагалось отдельным налогом по решению Папы или соборов двух церковных провинций Англии.

Общее налог не мог взиматься по желанию короля в Англии так же, как и во Франции. Это была чрезвычайная мера, на которую необходимо было получить согласие общин королевства. Двенадцатая статья Великой хартии вольностей (Magna Carta) гласила: "Никакой налог не может быть взимаем в нашем королевстве иначе, как по решению общего совета нашего королевства". Это правда, что подданные были обязаны помогать королю, если он обосновал "очевидную и срочную необходимость" сделать это. Однако то, что было необходимо, было вопросом, по которому мнения могли расходиться. В правление Генриха III налоги не взимались более двадцати лет, пока правительство короля не обанкротилось. В 1297 году попытка Эдуарда I собрать налог, не имея ничего, кроме поддержки своего Совета, вызвала один из основополагающих конституционных кризисов позднего средневековья. "Некоторые жители нашего королевства, — заявил Эдуард I, капитулируя перед оппозицией в октябре 1297 года, — опасаются, что помощь и налоги, которые они платили нам из верности и доброй воли, из-за наших войн и других нужд, в будущем могут стать подневольной обязанностью для них и их наследников"[63]. Это действительно был страх, и именно это в конечном итоге произошло во Франции, но события 1297 года показали, что в Англии это вряд ли произойдет.

Разница заключалась в том, что быстрое развитие Парламента позволило английским королям получить согласие своих подданных на налогообложение в форме, которая была признана общеобязательной, и избавило их от необходимости торговаться за помощь с одной общиной за другой. Правление Эдуарда I стало решающим этапом в этом развитии, как и во многом другом, что определило судьбу Англии XIV века. К моменту его воцарения в 1272 году Парламент был преимущественно официальным органом, торжественным собранием Совета короля, дополненным судьями и главными государственными служащими, а также главными светскими магнатами и церковными прелатами. Его состав и большинство функций были во многом схожи с функциями Парижского Парламента. Именно войны Эдуарда I, большой объем законодательства и спорных государственных дел, которые породило его бурное правление, а также ненасытная потребность короля в налогах превратили Парламент в более открытое политическое собрание. Главенствующую роль играли лорды: около шестидесяти графов и баронов, двадцать один епархиальный епископ и около тридцати аббатов (все они получали персональные вызовы о явке в Парламент), а также меняющийся состав постоянных советников, обычно около дюжины человек. Они были единственными членами Парламента, к чьим советам обращались по государственным вопросам. Палата Общин состояла из рыцарей, обычно по два от каждого из тридцати семи графств, и представителей более чем семидесяти городов, и была гораздо менее влиятельны. В самых первых Парламентах представители общин, парламентарии, присутствовали как молчаливые свидетели того, что лорды принимали решения от имени королевства, и их роль оставалась подчиненной на протяжении всего XIV века. Но была одна область, в которой Палата Общин играла главную роль. Это было введение налогов. К началу XIV века стало признанным конституционным принципом, что ни одна общая субсидия не может быть введена без их согласия, которое могло зависеть от готовности короля удовлетворить их петиции. Рассмотрение их петиций, занимавшее значительную часть заседаний, включало в себя не только разбор местных жалобы и просьб о защите особых интересов, но и жалобы на королевских чиновников, на общее состояние королевства, а иногда и на неправильное управление им со стороны короля.

Несмотря на энергичность некоторых из этих жалоб, Эдуард III и его современники не рассматривали Парламент как естественный источник оппозиции. Они рассматривали его как источник силы, и на то были веские основания. В конце XIII века недовольный автор радикального трактата Mirror  of  Justices (Зерцало судей) заявил, что полномочия Парламента в вопросах налогообложения превратили его в инструмент угнетения, "призванный по приказу короля, взимать налоги и накапливать деньги"[64]. Этот человек понял, что Парламент был в первую очередь инструментом воли короля, средством распространения власти правительства от центра к периферии ценой некоторых ограничений свободы его действий. Насколько серьезными были эти ограничения, зависело от личности короля и его навыков пропагандиста и политического менеджера. Эдуард I положил начало традиции высоких налогов, которая сохранялась в Англии на протяжении всего средневековья. Он собрал более полумиллиона фунтов стерлингов за счет парламентских субсидий на свои войны в Уэльсе, Шотландии и Гаскони. Треть этой суммы была собрана в кризисные годы между 1294 и 1297 годами, что было совершенно беспрецедентным налоговым бременем и не могло быть достигнуто без согласия Парламента. Для сравнения, Филипп IV Красивый был вынужден финансировать войну со своей стороны в основном за счет единовременной прибыли от девальвации монеты.

* * *

Узы, объединявшие англичан в единое сообщество, были, по современным европейским меркам, очень крепкими. Однако, несмотря на эти преимущества, иностранцев больше всего поражала хроническая политическая нестабильность страны. В XIV и XV веках англичане свергли четырех своих королей, причем одного из них дважды. Для сравнения, во Франции о низложении короля, похоже, никогда всерьез не задумывались, даже в случае с плененным Иоанном II и безумным Карлом VI. Англия славилась жестокостью и буйством своей политической жизни. "Не было страны, —  писал Фруассар, —  где масса людей была бы столь непостоянной, опасной, высокомерной и мятежной". Среди англичан было немало тех, кто признавал справедливость этого суждения, а некоторые гордились им с извращенной гордостью. "Не бедность удерживает французов от возвышения, — считал главный судья XV века сэр Джон Фортескью, — а трусость, недостаток твердости сердца и мужества, которых нет ни у одного француза, как у англичанина"[65].

Фруассар, как и другие его современники, писавшие в конце XIV века находившийся под впечатлением крестьянского восстания 1381 года, объяснял это взаимным антагонизмом и классовой ненавистью англичан и первым из бесчисленных иностранцев на протяжении веков поставив диагноз классового разобщения как источника английской слабости. Однако реальной проблемой было широкое распределение власти и разногласия внутри политического сообщества, которое ее осуществляло. Власть в Англии была неравномерно разделена между короной и высшим дворянством королевства, двумя силами, которые не всегда сосуществовали в гармонии. Именно от высшей знати, чье влияние в Парламенте было первостепенным, зависела способность короны собирать армии и взимать налоги. Именно от них, а также от их клиентов и союзников в графствах зависело исполнение приказов короны в отношении массы населения.

В начале XIV века английское дворянство все еще оставалось неустойчивой группой, границы которой были отмечены лишь немногими формальными различиями. Графы, которых в 1331 году насчитывалось девять, были единственными наследственными носителями титулов до 1337 года, когда Эдуард III создал первого английского герцога. Парламентское пэрство состояло еще из сорока или пятидесяти светских лиц, которые получали личные вызовы в Парламент. Но эти вызовы отражали личные качества тех, кто их получал, и, хотя список вызываемых становился все более стандартным в течение столетия, человек, вызванный в один Парламент, еще не мог рассчитывать на вызов в следующий, а его наследник мог вообще не быть вызванным. За пределами слоя Парламентского баронства дворянство незаметно перетекало в низшее баронство и дворянство графств. Среди этого многочисленного и дифференцированного класса людей, возможно, 150 или 200 семей были идентифицированы, несмотря на все трудности формального определения, как магнаты, имеющие право на место в политических делах нации. Люди использовали этот термин в соответствии со своим субъективным мнением, основанным на трех кардинальных достоинствах средневековой знати: происхождении, королевской благосклонности и деньгах.

Самым главным из них были деньги. Великие светские магнаты Англии находились в зените своего экономического могущества в первые десятилетия XIV века. Они были главными бенефициарами (после церкви) сельскохозяйственного бума прошлого века и концентрации богатства, которое сопутствовала ему. Первородство, все еще широко применяемое в Англии, сохранило их богатство в такой степени, которое было немыслимо в большинстве регионов Франции. Минимальный доход, необходимый для поддержания рыцарского достоинства, условно считался в 40 фунтов стерлингов в год. Для сравнения, пенсии, которые Эдуард III назначил новым графам, которых он создал в 1337 году, свидетельствуют о том, что 1.000 фунтов стерлингов в год считались минимумом, необходимым для поддержания их достоинства. Большинство графов и значительное число магнатов, которые не были графами, были намного богаче. Томас, граф Ланкастер, который, безусловно, был самым богатым подданным Эдуарда II, получал ежегодный доход с земельных владений в размере около 11.000 фунтов стерлингов. "По размеру его состояния можно судить о его влиянии", — сказал о нем современник[66].

Хозяйство крупного дворянина было миниатюрной копией королевского: административная организация, управляемая из центра узким советом, состоящим не только из бюрократов и профессиональных советников, но и из тех людей, чьи советы и влияние считались ценными. На месте сугубо феодальных отношений между великим лордом и его арендаторами (система, никогда не действовавшая в полной мере и давно устаревшая) выросла сеть более личных связей, основанных на договоре и взаимных корыстных интересах, пронизывающих всю ткань провинциальной жизни. Наемная свита дворянина была не только и даже не столько частной армией, сколько средством, с помощью которого он выполнял свои военные обязательства перед королем. Прежде всего, это был инструмент управления поместьями лорда и, иногда, средством проникновения в местное самоуправление в его частных интересах. Мировые судьи, судебные исполнители, члены Парламента от графств, фригольдеры суда графства, комиссары по бесчисленным случайным делам короны — все они, скорее всего, были связаны с аристократическим родом, превосходящим их собственный по знатности и богатству. Они заботились об интересах своего лорда-покровителя в своей местности, а он, со своей стороны, предлагал им поддержку других своих людей в том же округе, а также собственное влияние при дворе — преимущества, которые стоили гораздо больше, чем ливреи и скромные гонорары, упомянутые в официальных соглашениях. После падения и казни Мортимера[67] в 1330 году магнат из Глостершира сэр Томас Беркли был обвинен дальним кузеном в краже его скота. По словам этого человека, в Глостершире не было правосудия, потому что у сэра Томаса было слишком много друзей в графстве и доступ к великому министру при дворе. Он "не позволял ни шерифу, ни его бальи, ни другим чиновникам вершить правосудие, поскольку они были его прислужниками, получали от него гонорары и ливреи и были членами его свиты". В этом предложении подытожено то, что для современников имело значение в отношении свиты лордов. Сэр Томас нанял двенадцать местных рыцарей на несколько лет, каждый из которых заключил контракт на службу со своими оруженосцами и пажом, не говоря уже о множестве поваров, клерков, конюхов, посыльных и грузчиков. "Я уверен, — заявлял один автор XVII века, писавший историю семьи по ее документам, — что при его дворе каждый день кормилось не менее трехсот человек"[68].

Одну особенность английского дворянства, по крайней мере, по сравнению с французским, Фруассар с удивлением отметил после своего путешествия по Англии в 1360-х годах. "Земли и доходы баронов [сказал он] разбросаны от места к месту"[69]. Исключений было немного. Самым значительным из них были графы Ланкастеры, которые были потомками Эдмунда Горбатого, младшего сына Генриха III. В течение полувека после первоначального пожалования Эдмунда в 1260-х годах он и его потомки путем покупки, обмена, наследования и браков создали внушительный комплекс территорий в центральной и на северо-западе Англии, а также в северном Уэльсе. Благодаря своему происхождению и богатству они занимали уникальное место в политической жизни Англии, являясь естественными лидерами высшего дворянства и покровителями замечательного числа клиентов и протеже не только среди баронства и дворянства провинций, но и в центральном аппарате короны. Графы Ланкастеры, однако, были представителями своего собственного класса. Единственными другими консолидированными территориальными владениями, имевшими хоть какое-то значение, были владения в Уэльской марке, владельцы которых удерживали границу с конца XI века и которые продолжали пользоваться определенной политической автономией даже после того, как завоевание Уэльса Эдуардом I лишило их первоначального смысла существования. Фаворит Эдуарда II Хью Диспенсер Младший, Роджер Мортимер, барон из Вигмора, который управлял Англией во время малолетства Эдуарда III, и друг и современник Эдуарда III Ричард Фицалан, граф Арундел, — все они сделали свою карьеру опираясь на владения в восточном и южном Уэльсе. Но в Англии было мало территориальных магнатов по французскому образцу. Обычным примером был Эмер де Валанс, граф Пембрук (ум. в 1324 г.), владевший землями в девятнадцати английских графствах от Нортумберленда до Кента, а также в Ирландии и пяти областях Уэльса. Пембрукшир составлял менее десятой части стоимости его земель[70]. Активы и влияние крупного дворянина, скорее всего, были распределены по большой территории, и в каждом регионе, где у него были друзья, и по всей вероятности, были и враги.

Самые способные и богатые из этих людей были более значимой силой в национальной политике, чем их коллеги во Франции. Это было не случайное различие. Органическое развитие французской нации путем постепенного объединения древних провинций с разнообразными традициями не имело аналогов в Англии, где нормандское завоевание создало более или менее унитарное государство с пришлой аристократией. Высшее дворянство Англии вряд ли когда-либо могло отождествлять свои интересы с интересами какого-либо одного региона, но было обязано защищать их благодаря своему влиянию. Дворяне охотно мыслили категориями национальной политики. Так же поступали и более мелкие лорды, которые, хотя их активы были более сконцентрированы в одном месте, были связаны с политическими судьбами великих аристократов. В Уэльсе, а гораздо позже и в Шотландии появились ярко выраженные региональные интересы, которые иногда приводили к волнениям и восстаниям. Но в целом политическое видение дворянства, хотя часто пристрастное и своекорыстное, не было ограничено провинциальным партикуляризмом, который привел к краху аристократические восстания 1314 года во Франции и впоследствии разделил французов перед лицом иностранного вторжения.

Однако интерес англичан к национальной политике приводил их к частым конфликтам с королем. Баронские восстания XIII и XIV веков были гораздо большим, чем коалиции частных интересов, которые были характерны для XII века. Хотя жадность и злость никогда не теряли своего значения, спровоцировавшие восстание, в поздние годы правления Генриха III (1215–72) лидеры баронской оппозиции разработали последовательную конституционную доктрину для оправдания своих действий. Lex stat; rex cadit (Закон остается, короли сменяются), — так автор известного радикального памфлета резко сформулировал свое скороспелое представление об основном законе, своде принципов, обязательных как для короля, так и для его подданных[71]. Более того, дворяне смогли опираться на широкую поддержку за пределами своих рядов. Среди пропагандистов Симона де Монфора были влиятельные церковники, чьи коллеги во Франции и мечтать не могли о поддержке баронского мятежа. Лондонцы изгнали войска короля из своего города, и их примеру последовали во многих других городах и даже в небольших деревнях. После победы принца Эдуарда над Симоном де Монфором на поле боя, главный мятежник продолжал пользоваться популярностью. Его могила стала объектом паломничества, где рассказывали "тщетные и нелепые" истории о его чудесах[72].

Эта традиция баронского популизма неоднократно возвращалась к преемникам Генриха III в течение последующих двух столетий. Умелое сочетание безжалостности и обаяния Эдуарда I позволила ему в течение двадцати лет умножить свои доходы в три раза и содержать огромные дорогостоящие наемные и призывные армии, которые он подолгу держал в поле вдали от дома. Эти усилия сопровождались наступлением на частные свободы и значительным расширением государственного аппарата. Однако когда дело дошло до дела, правительство Эдуарда I потерпело неудачу, как и правительство его отца. Революции не произошло. Но война с Францией, начавшаяся в 1294 году и совпавшая с кризисами в Уэльсе и Шотландии, заставила его пойти на большие уступки хорошо организованной баронской оппозиции. Только популярность Эдуарда I и его политические таланты спасли его от крайнего унижения. Несмотря на это, оставшееся десятилетие его правления было омрачено недовольством и подозрительностью большей части знати, а также военным тупиком в Шотландии и нарастающими общественными беспорядками в Англии. Основная тяжесть недовольства баронов легла на плечи его сына.

Эдуард II, который не обладал достоинствами своего отца, едва успел короноваться, как баронство официально заявило, что восстание — это его конституционное право, а не признак анархии. Их аргументация была очень похожа на аргументацию их предшественников во времена Генриха III. Акт верности, по их словам, связывал их с короной, а не с личностью какого-либо конкретного короля. "Таким образом, если при ведении дел короны король не руководствуется разумом, его подданные обязаны вернуть его к разуму". Поскольку решения короля не могло быть оспорено в его собственных судах, было бы правильным оспорить их силой. В 1311 году, через три года после этого заявления, большая часть баронства силой навязала Эдуарду II сорок один указ о том, как он должен управлять своим королевством, включая тот, который требовал согласия баронства на назначение всех главных государственных чиновников. Несомненно, были и те, кто хотел бы, чтобы эти меры навсегда закрепились в конституции. Но единство цели, которое привело к их появлению, было недолговечным. Конечный результат правления Эдуарда II был таким же, как и при Генрихе III: гражданская война и победа короля в полевом сражении. Граф Ланкастер, главный противник Эдуарда II, после своей насильственной смерти, как и Симон де Монфор до него, стал популярным чудотворцем, и на его могиле пришлось поставить стражу, чтобы отгонять паломников[73]. Лондон не восстал в 1322 году, как это случилось с Симоном, но в последние недели 1326 года он взорвался в жестоком неповиновении, которое уничтожила правительство Эдуарда II. Отголоски идей, оправдавших восстание Ланкастера и низложение Эдуарда II, можно было услышать в 1341 году и снова, с обновленной жестокостью и горечью, во время безвременья Эдуарда III и в правление его злополучного внука Ричарда II.

Победа Эдуарда II над своими врагами в битве при Боробридже в 1322 году дала ему и его друзьям контроль над правительством, но не сделала его власть эффективной по всей стране. Правительство, ослабленное частыми войнами в течении тридцати лет, не могло навязать свою волю в графствах. Аристократия, разделенная политикой и стремлением к самосохранению, мало что могла сделать для наведения порядка. В центре формальности правосудия соблюдались должным образом, и великолепная система гражданских и уголовных судов по-прежнему функционировала. Но нарастающий беспорядок превратил их в насмешку. Угли гражданской войны все еще тлели в графствах спустя несколько лет после того, как армии были распущены. Диспенсеры и другие фавориты короля покровительствовали бандам разбойников, которые охотились за остатками партии графа Ланкастера. А те в ответ прибегали к бандитизму, нападая на поместья Диспенсеров и их друзей и убивая королевских слуг, таких как сэр Роджер Белерс, главный барон казначейства, который был зарублен бандой из пятидесяти человек недалеко от Лестера в январе 1326 года. В центральной и восточной Англии крупные, хорошо организованные преступные группировки, возглавляемые в основном лишенными собственности или обедневшими мелкими дворянами, занимались грабежами на дорогах, похищениями, вымогательствами и убийствами в политических целях или в интересах тех, кто хотел нанять их для преследования своих частных интересов. О том, до какой степени насилие запятнало поколение английских дворян, говорит тот факт, что из тех, кто представлял Бедфордшир в Парламенте в первое десятилетие правления Эдуарда III, по крайней мере, треть была ранее осуждена за насильственные преступления, начиная от взлома дома и заканчивая убийством. Бедфордшир, конечно, не был исключением. Таково было состояние Англии всего за десять лет до того, как она вступила в крупную войну с главной европейской державой[74].

Иностранным наблюдателям, таким как Жан Лебель и Фруассар, которые посещали Англию, было трудно разобраться в этих событиях и еще труднее объяснить, как анархическая Англия Эдуарда II стала завоевателем Франции при Эдуарде III. Их объяснение, что причиной тому были рыцарские качества и высокая слава Эдуарда III, звучат очень поверхностно. Но по существу оно верно. Эдуард III был первым английским королем за полтора столетия, который установил тесную и прочную связь между короной и дворянством и личные качества короля сыграли в этом немалую роль.

Поскольку баронство отнюдь не было единым организмом прирожденных бунтарей, оно имело различные интересы, как и любая группа умных и влиятельных людей. Лишь немногие из них жаждали политической власти или хотели участвовать в повседневных делах центрального правительства. Они были заинтересованы в нем главным образом как в источнике покровительства. Все они в той или иной степени зависели от богатых запасов милостей короны: не только от денежных, земельных и доходных даров, но и от привилегий и льгот, опеки, выгодных браков, займов на льготных условиях и многих других ценных благ. Они нуждались в этих вещах не только для себя, но и для своих приближенных, иждивенцев и клиентов. Это делало их естественными союзниками короны. Они вырывали власть из рук короля только тогда, когда правительство явно разваливалось, как это произошло в последние годы правления Генриха III, или когда они считали, что власть уже вырвана из его рук другими людьми, которые монополизировали благосклонность короля в своих собственных интересах, что было сутью преступления Гавестона[75] в правление Эдуарда II. Эдуард II был свергнут не потому, что был тираном, а потому, что, по словам обвинительных статей против него, был "некомпетентен управлять лично", его "контролировали и управляли другие". Высшее дворянство было удивительно последовательно в этом вопросе. Главным источником политической нестабильности Англии было не баронство, а монархия, которая в Англии чаще, чем во Франции, попадала в руки людей, неспособных контролировать сложный и всепроникающий механизм управления таким образом, чтобы внушать доверие тем, кто зависел от него и, в значительной степени, управлял им в провинциях. Эдуард III и другой великий образец средневековой королевской власти, Генрих V, были людьми с ограниченной властью, которые добились успеха, потому что были самими собой, и потому что они знали пределы своей власти и понимали, что за этими пределами управление государством было делом дружбы и покровительства, зависело от репутации короля и его умения убеждать и уговаривать.

* * *

Проблемой для правителя была не столько опасность восстания, сколько грозная сила дворянства, способного по инерции противостоять любому великому предприятию короны. "Баронство — это главная сила монархии без нее король не может сделать ничего важного", — писал недружелюбный современный биограф Эдуарда II[76]. Более века главной слабостью Англии как европейской державы был ограниченный интерес дворянства к войне или вообще к любым агрессивным иностранным предприятиям. Почти все они потеряли свои владения в Нормандии и западной Франции во время бедствий правления короля Иоанна Безземельного, и ни у кого не было значительных интересов в Гаскони. Они не разделяли позицию Генриха III и Эдуарда I, которые сохраняли мировоззрение великих континентальных государей, привлекая к своему двору друзей, советников и протеже из многих стран и по мере сил поддерживая свои претензии на ведущую роль в политической жизни Франции и ее соседей. В 1242 году баронство отказалось участвовать в планах Генриха III по восстановлению утраченных владений во Франции, и это был последний случай до середины XIV века, когда об этом всерьез задумывались. В 1250-х годах, когда Генрих III задумал абсурдный план сделать своего сына королем Сицилии с помощью Папы Римского, баронство отказалось иметь к этому какое-либо отношение и дважды отказалось участвовать в расходах.

Конституционный кризис, парализовавший усилия Эдуарда I по защите своих континентальных владений в 1290-х годах, был вызван, главным образом, противодействием влиятельных дворян, которые отказывались либо служить в его армиях, либо поддерживать налогообложение для их оплаты. В 1295 году нескольких дворян пришлось, под угрозой конфискации владений, заставить отправиться в Гасконь, несмотря на то, что им предлагали жалованье. Два года спустя коннетабль и маршал, самые высокопоставленные военные офицеры Эдуарда I, отказались идти в Гасконь или Фландрию. "Клянусь Богом, граф, вы поедете или будете повешены", — якобы сказал Эдуард маршалу. "Клянусь той же клятвой, король, я не поеду и не буду повешен", — ответил тот[77]. Эта история старая, но, вероятно, вымышленная. Позднее, когда король попытался собрать налог для финансирования экспедиций, оба графа явились в палату Казначейства с оружием в руках, чтобы выразить свой протест. Причина такого поведения заключалась не только в том, что дворянам не нравилось платить налоги или служить в армии, хотя это, безусловно, имело значение для многих из них. Дело в том, что они были глубоко замкнуты на своей стране и не считали, что амбициозная внешняя политика представляет какой-либо интерес для английского общества. Их мнение было точно выражено в ордонансах, которые они навязали преемнику Эдуарда I в 1311 году.

Поскольку король не должен вести войну против кого-либо или покидать свое королевство без общего согласия своего баронства, ввиду многих опасностей, которые могут случиться с ним и его королевством, мы постановляем, что отныне король не должен покидать свое королевство или вести войну без общего согласия своего баронства, данного в Парламенте, а если он поступит иначе и призовет для этой цели своих феодалов, то этот вызов будет недействительным[78].

Неудивительно, что за исключением горстки авантюристов, прославившихся в других странах, англичане имели низкую репутацию как воины, которая сохранялась до тех пор, пока в 1340-х годах они не начали одерживать яркие победы над французами. Для сравнения, сменявшие друг друга французские короли могли способствовать авантюрам Анжуйского дома в Италии, а Филипп III Французский смог привести огромную французскую армию за разорительные средства в Каталонию в 1284 году в надежде сделать своего сына королем Арагона — предприятие, имевшее много общего с сицилийской затеей Генриха III. Именно подобные предприятия, как бы ни были они причудливы и неудачны, снискали французам репутацию выдающейся воинственной расы Европы XIII века.

Трансформация баронского отношения к войне и изменения, сделавшие англичан самыми свирепыми солдатами позднесредневековой Европы, застали современных наблюдателей врасплох, поскольку произошли незаметно, как постепенный результат полувековой упорной войны на Британских островах, против валлийцев и шотландцев, против соперничающих партий в гражданских войнах Эдуарда II. Была доля истины в замечании Герольда из Берри[79], хрониста XV века, о том, что англичане стали так хорошо воевать, потому что так часто тренировались друг на друге[80].

Когда в июле 1277 года Эдуард I вторгся в северный Уэльс, чтобы навязать свою волю самому могущественному из валлийских князей, это стало первым этапом процесса, который Эдуард I довольно поздно задумал как объединение Британии под своей властью. Пять лет спустя, в марте 1282 года, разразилась вторая война, которая продолжалась более года и привела к завоеванию всего Уэльса и его постоянной оккупации английскими гарнизонами, чиновниками и колонистами. Уэльс был относительно легким призом, слабым, экономически бедным и политически раздробленным. Тем не менее, эти предприятия требовали очень больших армий. В валлийской войне 1277 года участвовало от 18.000 до 20.000 человек. 24.000 человек подавляли недолгое восстание в южном Уэльсе в 1287 году, а три армии, насчитывающие в общей сложности от 35.000 до 40.000 человек, были направлены для борьбы с восстанием 1294 года, последним и самым крупным валлийским восстанием за более чем столетие. По меркам прошлого века это были очень большие армии, и некоторые из них были собраны в удивительно короткие сроки. Как подвиг военной организации последующая оккупация Уэльса и строительство там великих эдвардианских замков были едва ли менее впечатляющими. Но даже в этом случае затраченные усилия и расходы затмили масштаб войн Эдуарда I в Шотландии, которые были более продолжительными и дорогостоящими и, главным образом из-за их неудачи, оказали решающее влияние на ход истории Англии в последующие два столетия.

Шотландия, земля, заселенная, как провозгласили ее лидеры в Арбротской декларации (1320 г.), "на крайних рубежах земли", была сообществом, разделенным историей и географией. В низинах к югу от Форта и вдоль восточного побережья от Форта до Мори-Ферт были сосредоточены все значительные города Шотландии, почти вся ее обрабатываемая земля и большая часть населения. В эти регионы с XI века постоянно проникали переселенцы из Англии и северо-западной Европы, которые принесли с собой свой языки, право, церковные и политические институты, а также множество экономических связей с миром, откуда они прибыли. Запад и север, а также негостеприимные нагорья и острова, с другой стороны, были населены немногочисленными племенными общинами, живущими овцеводством и в основном говорящими на гэльском языке. Англичане и некоторые шотландцы уже говорили о диких шотландцах и прирученных, об управляемой и неуправляемой Шотландии.

Институты шотландского правительства были созданы по образцу английских, но действовали в более мелком масштабе. Они в еще большей степени зависели от личности монарха, нескольких чиновников королевского двора и очень небольшой разъездной гражданской администрации. Власть шотландских королей в пределах своего королевства, как и их сила за его пределами, была сильно ограничена: небольшим масштабом государственных институтов, властью крупных территориальных лордов и, прежде всего, бедностью страны, всегда малонаселенной, территория которой представляла собой либо бесплодные нагорья, либо тяжелые не дренированные низины долин. Шотландия никогда не могла обеспечить высокие налоговые поступления, необходимые для ведения более менее длительной и организованной войны или для крупных предприятий по строительству крепостей, и хотя среди ее знати были некоторые из великих паладинов эпохи, их страна не могла позволить себе создавать и вооружать внушительные рыцарские армии.

Тем не менее, шотландцы были одними из самых упорных и эффективных противников англичан на протяжении XIV и XV веков. Эта отчаянная вражда была проблемой, которую англичане создали сами. В 1290 году, когда прямая линия шотландских королей угасла, Эдуард I воспользовался возможностью возродить древние, но плохо сформулированные претензии прошлых английских королей на сюзеренитет над Шотландией. Нет причин сомневаться в объяснении Эдуардом I своих действий, данном магнатам, сопровождавшим его армию в Шотландию в следующем году: он намеревался присоединить Шотландию к своему королевству, как уже присоединил Уэльс[81]. Это соответствует всему, что произошло впоследствии. В течение 1291 года Эдуард I оккупировал страну, принял присягу на верность от ее главных лордов и от всех претендентов на престол и создал арбитраж для решения сложного юридического и конституционного вопроса, кто из них имеет право быть королем. В ноябре 1292 года аудиторы арбитража Эдуарда I высказались в пользу Джона Баллиола.

Но, возвысив Баллиола, Эдуард I опустил его престиж. Он понизил его авторитет в Шотландии и спровоцировал его на мятеж, открыто обращаясь с ним как с подчиненным феодалом, рассматривая апелляции в своих судах и призывая его на военную службу в английские армии. Трудно не увидеть в этих действиях жестокую пародию на обращение, которому сам Эдуард I, будучи герцогом Аквитанским, подвергся со стороны Филиппа IV Красивого и Парижского Парламента. В октябре 1295 года, после того, как Баллиол отказался ответить на одно из этих требований, Эдуард I объявил о конфискации трех его замков, и весной следующего года переправился через реку Твид с армией, чтобы занять их. Баллиол пытался сопротивляться, но его плохо организованные сторонники потерпели поражение. Сам он сдался, был торжественно низложен и отправлен в плен в Англию. Роберт Брюс, лорд Аннандейла, и глава одного из великих англо-норманнских дворянских домов Шотландии, был главным соперником Джона Баллиола во время арбитража 1292 года, а когда Баллиол поссорился с английским королем, Брюсы выступили на стороне Эдуарда. Они рассчитывали получить трон вместо Баллиола. Но у Эдуарда были другие планы. Он грубо отстранил их, когда они пришли за наградой. Регалии шотландских королей были конфискованы. Знаменитый камень из Скоуна, на котором шотландский король традиционно восседал на троне, был перевезен в Вестминстер.

Изгнание англичан из Шотландии заняло более тридцати лет. В период с 1297 по 1305 год английский король жестоко подавил несколько восстаний шотландцев, храбро и умело руководимых, но слабо поддерживаемых населением. Однако в следующем, 1306 году Роберт Брюс (внук претендента 1292 года) с горсткой родственников и друзей захватил аббатство Скоун и возвел себя на престол на заменяющем его камне Изабеллы, графини Бьюкен. В первые недели переворот Брюса, должно быть, казался обреченным. Большинство шотландской знати было либо равнодушно, либо враждебно ему. Его люди были плохо экипированы, чтобы противостоять тяжеловооруженным всадникам английской армии, и у него не было больших осадных машин, которые были необходимы для захвата каменных крепостей англичан. Летом 1306 года его наспех собранная армия была разгромлена англичанами и их шотландскими союзниками. Сам Роберт был вынужден скрываться, а его семья стала жертвой жуткого террора. Дело Брюса было спасено от гибели благодаря событиям в других странах. В июле 1307 года Эдуард I умер в Берг-он-Сандс на Солуэй-Ферт, ведя новую армию в Шотландию. Первым и характерным действием его преемника стал повторный поход на север не увенчавшийся успехом. В то время как англичане направили свои силы на конституционный конфликт и гражданскую войну, Брюс постепенно распространил свою власть на большую часть Шотландии. В период между 1307 и 1313 годами он вернул все крупные английские крепости, кроме Бервика, Ботвелла и Стерлинга.

Осенью 1313 года Брюс осадил Стерлинг. Его английский губернатор, сэр Филипп Моубрей, согласился сдать его, если к середине лета 1314 года он не получит помощи. Эдуард II принял вызов. Он собрал новую армию и вторгся в Шотландию в июне за несколько дней до истечения срока сдачи Стерлинга. В последний день, отведенный для освобождения замка, его войска были атакованы при Бэннокберне, когда они еще были зажаты в изгибах и болотах реки Ферт и не успели выстроиться в боевой порядок. Англичане были разбиты с последовавшей ужасной резней. Эта битва укрепила власть Брюса в его королевстве и привлекла на его сторону большинство выдающихся шотландцев, которые оставались в стороне, пока вопрос был неопределенным, или даже активно помогали англичанам. То, что осталось от английских владений в Шотландии, быстро рухнуло. Стерлинг сдался сразу же, а вскоре после него сдался и Ботвелл. Бервик уцелел, но был предан (англичанином) в марте 1318 года. Английское правительство не могло заставить себя признать власть Брюса постоянной, но оно признало собственное поражение. В 1323 году было заключено перемирие на тринадцать лет, до июня 1336 года.

В течение трех столетий, последовавших за свержением Эдуардом I Джона Баллиола, не было периода, когда Шотландия не была бы потенциальным врагом в тылу Англии, источником постоянных трений и насилия, прерываемого периодическими перемириями и крупными кампаниями, последняя из которых произошла только во время Флодденской кампании 1513 года. Перемены глубоко затронули обе страны. К 1320-м годам Шотландия уже приобрела такую степень сплоченности и силу национального чувства, которую невозможно было представить за тридцать лет до этого. "До тех пор, пока в живых останется хотя бы сотня из нас, — заявили представители шотландской знати в Арброате в 1320 году, — мы никогда не согласимся, чтобы нами правили англичане". После многих лет, в течение которых Шотландия развивалась в основном по английскому образцу, две нации отдалились друг от друга. Перекрестное владение землей в Англии и Шотландии практически исчезло. Шотландские священнослужители получали образование за границей, в Париже или Орлеане, а не в Оксфорде. Право и институты власти Шотландии развивались по-своему.

В Англии, более крупной стране с более широкими проблемами, влияние шотландских войн было менее резонансным, но было два аспекта, в которых враждебность шотландцев сковывала ведение английской внешней политики в XIV и XV веках. Первое — это постоянный отток богатства и людских ресурсов, вызванный пограничными войнами даже во времена официального перемирия. Начиная с 1296 года шотландцы регулярно совершали небольшие набеги на северные графства в дополнение к случайным крупным вторжениям, внезапно пересекая Твид на своих маленьких лошадях, сжигая деревни и угоняя скот, грабя земли и здания богатых северных церквей и городов, таких как Карлайл, Хексхэм и Дарем. Налетчики достигли нового пика эффективности после битвы при Бэннокберне. Была создана высокоорганизованная система получения денег за защиту от набегов городов и церквей севера и разорения тех, кто не платил. Она приносила шотландцам значительные доходы и положила начало упадку экономики севера Англии. Это была страна, которую Жан Лебель, путешествуя с английской армией в 1327 году, назвал "дикой землей, полной безлюдных пустошей и больших холмов, в которой нет ничего, кроме диких зверей"[82]. Север Англии практически ничем не помог в долгих войнах Эдуарда III против Франции, кроме удержания границы. Пограничные графства, Камберленд, Уэстморленд и Нортумберленд, регулярно освобождались от уплаты налогов по причине своей бедности. Постепенное обезлюдение севера делало все более трудным набирать там солдат для защиты границы и практически невозможным вербовать их для службы на юге или на континенте. Обычной практикой в первые годы Столетней войны было не набирать войска для армий предназначенных для высадки на континент к северу от реки Трент. Это означало, что для ведения войны против Франции английское правительство лишилось услуг примерно пятой части своего населения.

Вторым неизменным последствием войн Англии и Шотландии стал Старый союз между Шотландией и Францией, который оставался кардинальным элементом внешней политики Шотландии до конца XVI века и, в некотором смысле, можно сказать, просуществовал до 1745 года. Первый официальный договор, который был заключен под угрозой неминуемого вторжения в октябре 1295 года, содержал все классические элементы. Филипп IV Красивый обещал, что если Шотландия подвергнется вторжению английского короля, то он "окажет им помощь, отвлекая упомянутого короля в других местах"; шотландцы же, со своей стороны, должны были вторгнутся в Англию "так широко и глубоко, как только смогут, ведя войну, осаждая города и опустошая страну", как только английский король отправится с армией на континент. Если сам Филипп IV Красивый иногда был бесцеремонным в соблюдении своих обязательств перед шотландцами, то его преемники относились к ним очень серьезно. Карл IV формально возобновил союз по Корбейскому договору в апреле 1326 года. Отказ Филиппа VI от союза с шотландцами в 1330-х годах, даже когда они, казалось, были на грани уничтожения, стал одной из главных причин большой англо-французской войны, начавшейся в 1337 году, в которой шотландцам предстояло принять самое активное участие. Часто забывают, что в 1346 году англичанам пришлось сражаться с шотландской армией на севере, а также с французской армией при Креси, и что шотландцы сражались как частные авантюристы во французской армией при Пуатье (1356) и в составе организованных контингентов во французских армиях XV века.

Войны англичан в Шотландии и на севере имели и другой, не менее важный результат. В течение пятидесяти лет до начала Столетней войны они создали военизированное общество такого типа, какого не существовало в Англии с XII века.

Основной проблемой англичан при формировании армий, была нехватка тяжеловооруженных кавалеристов. Их было меньше в Англии, чем во Франции, пропорционально населению страны. Это было результатом ощутимого сокращения числа мужчин, обладавших земельным богатством, позволявшим поддерживать статус рыцаря, а также лошадьми, снаряжением и досугом, которых требовала служба в кавалерии. В начале XIV века число мужчин, способных сражаться в качестве рыцарей, вероятно, не превышало 3.000 человек. Сюда входили не только рыцари, но и оруженосцы, которые, как правило, были людьми равнозначного социального статуса, но либо не могли, либо не хотели брать на себя все бремя рыцарства. Это было примерно в два раза меньше, чем у Генриха II во второй половине XII века. Не все из них были готовы сражаться: возраст, болезни и тяжелые времена были обычными оправданиями. Численность в некоторой степени восполнялась за счет набора людей более низкого происхождения, сержантов и других военнослужащих. Несмотря на это, Эдуарду III, который собрал большее количество тяжелой кавалерии, чем его отец или дед, никогда не удавалось собрать в одном месте более 5.000 человек, и то в исключительный год. Это составляло примерно одну шестую того, что в оптимальных условиях могло выставить французское правительство. В царствование Эдуарда I в одной армии редко собиралось более 500 рыцарей. При Эдуарде III, чья репутация и покровительство значительно усилили энтузиазм к рыцарству, их число, возможно, было вдвое больше. И это несмотря на энергичные и частые меры, известные как "побуждение к рыцарству", призванные заставить мужчин с достаточным богатством и статусом стать рыцарями под страхом конфискации их имущества.

Одним из последствий нехватки рыцарей и других кавалеристов в Англии было то, что приходилось особенно интенсивно использовать тех, кто был, что давало им возможность совершенствоваться в военном деле. Другим, и в долгосрочной перспективе более значимым, последствием было то, что английское правительство стало полагаться на пехоту больше, чем любая другая западноевропейская монархия.

Чтобы набрать пехоту в необходимом количестве, необходимо было разработать систему всеобщей воинской повинности, более эффективную, чем все существовавшие до сих пор. В принципе, каждый англичанин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет был обязан нести военную службу для защиты королевства и для проведения отдельных крупномасштабных полицейских операций. Он был обязан иметь оружие, соответствующее его достатку и статусу, согласно древнему и тщательно разработанному кодексу, вновь введенному в действие в правление Эдуарда I в Уинчестерском статуте. Но эта древняя levée en masse (массова мобилизация) не была практическим инструментом для ведения войны. Начиная с 1280-х годов практика требовала отбора "лучших и сильнейших" для королевских армий в Уэльсе и Шотландии. Позже стало принято указывать, сколько мужчин требуется в каждой категории, сколько лучников, сколько пикинеров и так далее. Работу выполняли офицеры, известные как комиссары призыва, местные рыцари, назначаемые в каждом графстве по мере необходимости. Набранных ими людей проверяли и пересчитывали, затем выстраивали в двадцатки под командованием vintenar и сотни под командованием centenar (обычно кавалериста), и в назначенное время их командиры вели отряды к месту сбора армии. На практике эта система была менее впечатляющей, чем последовательность административных команд, которые привели ее в действие. Имело место сильная коррупция. Жители деревень сговаривались, чтобы послать в армию слабых парней, и вооружали их плохо или не вооружали вовсе. Опыт подсказывал, что можно было ожидать, что явится только от половины до двух третей от числа призванных, и этот фактор, несомненно, учитывался при подготовке инструкций для комиссаров. Дезертирство было серьезной и вечной проблемой, как до, так и после сбора. Тем не менее, результаты были впечатляющими по низким стандартам средневековых правительств.

Воинская повинность была натуральным налогом. Обстоятельства, при которых она должна быть разрешена, вызвали некоторые споры во время правления Эдуарда I и интенсивные споры при Эдуарде II, который экспериментировал с различными нетрадиционными схемами, требуя службы в пехоте без оплаты. Весь вопрос об обязательной службе в пехоте был подробно рассмотрен в первом Парламенте Эдуарда III в 1327 году. Из петиций этого собрания и ответов короля на них, в целом, сговорчивых, а также в результате проб и ошибок в последующие годы сложился консенсус. Призывники не могли быть принуждены служить без жалованья, кроме как для защиты королевства от иностранного вторжения или с согласия Парламента; но если им выплачивалось жалованье, они были обязаны служить везде, куда их посылали. Города и графства обычно обеспечивали их едой, одеждой, оружием и лошадьми и платили им жалованье, пока они не пересекали границу графства (или, на севере, пока не достигали Ньюкасла или Карлайла). После этого их оплата и расходы ложились на плечи короля. Очевидно, что этот неофициальный компромисс подчинялся главному правилу разумного управления в любом средневековом сообществе — король не должен заходить слишком далеко даже в своих законных требованиях. Никакой административный механизм не мог преобладать над широко распространенным и глубоко укоренившимся чувством недовольства, и никто не мог собрать большую армию для непопулярной войны. Более того, народное безразличие, даже если оно не могло предотвратить набор армии, могло значительно задержать его. Пропаганда была важнейшим инструментом войны. Эдуард I усвоил этот урок очень хорошо, а его внук — еще лучше.

Эдуард I набирал огромные пехотные армии, но не проявлял особого мастерства в их использовании, а в некоторых примечательных случаях вообще не использовал их. При его сыне и внуке ситуация значительно улучшилась. К 1330-м годам английская система воинской повинности производила меньшее количество войск но гораздо более высокого качества, чем довольно бессистемные методы, применявшиеся на этом этапе во Франции. Более того, английские командиры разработали высокоэффективные методы их развертывания, что было особой слабостью французской военной практики на протяжении большей части XIV века. Великими учителями были шотландцы научившие англичан мудрости. Не имея собственных крупных кавалерийских армий, они отбивались от многочисленной конницы своих врагов, выстраивая пехоту в квадраты (schiltrons), их пики, воткнутые в землю перед ними, были направлены наружу, в сторону атакующих всадников. Самоубийственная атака английской кавалерии против шотландской пехоты при Бэннокберне была потрясающим уроком и вызвала много размышлений среди англичан. Это было "неслыханно в наше время", писал один из них, "чтобы такая армия была рассеяна пехотой, пока мы не вспомним, что цвет рыцарства Франции пал перед фламандцами при Куртре"[83]. Англичане научились у шотландцев тому, чему французы не смогли научиться у фламандцев. Пехота на хорошо подготовленных позициях была более чем достойным противником тяжелой кавалерии.

В битве при Боробридже (1322 г.), главном сражении гражданских войн периода правления Эдуарда II, армией короля командовал сэр Эндрю Харкли, рыцарь из Камберленда, который провел большую часть своей жизни, сражаясь с шотландцами на западе Шотландии. Он "отослал всех лошадей в тыл, собрал своих рыцарей и некоторых пеших пикинеров… и сформировал других пикинеров в квадраты по примеру шотландцев… чтобы противостоять коннице, на которую враг возлагал все свои надежды". Кавалерия графа Ланкастера была уничтожена. Граф Херефорд, "образец рыцаря, вежливости и учтивости", был зарублен на земле пешим солдатом[84]. Использование пехотных формирований, усиленных конницей, стало отличительной чертой английской тактики боя. Пять лет спустя, в 1327 году, английское правительство в начале своей кампании против шотландцев объявило, что даже самые знатные дворяне страны должны быть готовы сражаться в пешем строю[85].

Был еще один урок, который англичане усвоили от шотландцев. Столкнувшись с проблемой, что пехотные армии двигались медленно и редко могли захватить инициативу, шотландцы перешли к практике посадки части своей пехоты на низкосортных лошадей, мелких кляч, которых Жан Лебель заметил на границе в 1327 году. Их рейдовые войска, хотя за ними обычно следовали большие орды всадников, возглавлялись горсткой латников и гораздо большим числом быстро передвигающейся конной пехоты, покрывавшей большие расстояния за день, спешивающихся для боя и быстро уходившей от любого неравного столкновения. Англичане уже начали экспериментировать с подобными конными пехотинцами (известными как хобелары) в последние годы XIII века. Но именно Эндрю Харкли вновь стал ответственным за их регулярное использование. Пограничная армия, которой он командовал во время похода в Шотландию в годы после Бэннокберна, состояла из небольшого отряда рыцарей и гораздо большего числа легковооруженных всадников. В 1320-х годах хобелары все чаще использовались не только в пограничных районах[86].

Примерно в то же время англичане вооружили свою пехоту шестифутовым луком, оружием, характерным для Британских островов, которое давало им решающее преимущество на европейских полях сражений вплоть до середины XV века. Стрельба из лука была древним искусством, но по какой-то причине длинный лук традиционно не использовался в качестве пехотного оружия в каком-либо масштабе. Как и его предшественники, Эдуард I начал с использования арбалетчиков, несмотря на высокие расходы на их жалование и дорогое снаряжение, и то что ему пришлось искать большинство из них за границей. Но в ходе его войн в Шотландии длинный лук постепенно вытеснил арбалет, и в 1320-х и 1330-х годах лучники начали вытеснять другие пехотные войска. Во второй половине этого периода они все чаще становились конными пехотинцами, подобно хобеларам. Совершенно неясно, почему англичане так неожиданно и так поздно осознали военный потенциал длинного лука, но нет сомнений в важности изменений, которые произошли. Длинные луки требовали большой силы и подготовки стрелка, а также способностей, которые нельзя было приобрести в одночасье. Но они были чрезвычайно эффективны при массовом применении. Стрелы, выпущенные в небо быстрыми залпами, обрушивались на головы противостоящей армии, на их легко защищенные конечности и плечи, выбивая пехоту и кавалерию, вызывая панику в их плотных рядах и ужас среди лошадей. Великие английские победы 1330-х и 1340-х годов, Дапплин-Мур, Халидон-Хилл, Слейс, Креси и Невиллс-Кросс, все были одержаны лучниками.

Хобелар был гораздо большим, чем простонародный бандит, который традиционно считался достойным людским материалом для пехотных армий. Ему требовалась лошадь, куртка из вываренной кожи, стальной шлем и горжет, пара латных рукавиц, а также меч, нож и копье. В 1330-х годах правительство посчитало, что для содержания одного хобелара потребуется земля дающая доход не менее пятнадцати фунтов в год, что составляло доход крупного фермера. Считалось, что конному лучнику с такими же доспехами нужно столько же. Даже скромный пеший лучник со своим мечом и ножом, луком и колчаном с двумя дюжинами стрел считался человеком стоимостью в два фунта, что ставило его в один ряд с зажиточными крестьянами[87]. Только валлийцы, большинство из которых сражались как конные пикинеры, все еще набирались без разбора, как в более раннюю эпоху. Произошел не столько массовы призыв, сколько создание более многочисленного военного класса, состоящего из мужчин, которые, не обладая социальным положением рыцарей и оруженосцев, приобрели нечто от их дисциплины и способности к войне.

Многое изменилось с тех пор, как Симон де Монфор утверждал, что обучил англичан элементарной строевой подготовке. Эти изменения были частью переворота в отношении англичан к войне, который простирался гораздо дальше, чем набор и развертывание армий. Крупные кампании Эдуарда I и Эдуарда II потребовали огромной бюрократической организации, которая занималась всеми обыденными задачами, необходимыми для поддержания армии в поле: реквизицией транспорта, поставкой, хранением и распределением продовольствия и фуража, содержанием полевых касс и бухгалтерий, перевозкой снаряжения и припасов на телегах по суше и на кораблях, массовым производством стрел и тетив для луков, строительством сборных мостов и осадной артиллерии.

"В годы моей юности, — писал поэт Петрарка (он родился в 1304 году), — англичане считались самой робкой и бездарной из всех рас; но сегодня они — лучшие воины; они уничтожили репутацию французов чередой поразительных побед, и люди, которые когда-то были ниже даже жалких шотландцев, сокрушили королевство Франция огнем и сталью". Хронист Жан Лебель, хотя он был гораздо лучше информирован, чем этот итальянец-эмигрант, и участвовал в походе с английской армии против шотландцев в 1327 году, был поражен не меньше. Англичане не считались годными к войне в 1320-х годах, но к 1350-м годам стали самыми знаменитыми солдатами в Европе. Восприятие отставало от реальности. Еще до великих побед 1340-х и 1350-х годов Ричард де Бери, епископ Даремский, истый англичанин, пришел к выводу, что дни воинской славы Франции прошли[88].

Глава III.

Гасконь

Полоса прибрежной территории шириной не более 50 миль, протянувшаяся от устья реки Шаранта на севере до Пиренеев на юге, была всем, что осталось в 1328 году от великой континентальной Анжуйской державы. Гасконь никогда не была самой высоко ценимой частью великолепного приданого, которое Элеонора Аквитанская принесла Генриху Анжуйскому при их бракосочетании в 1152 году. Пуату было сердцем герцогства Элеоноры, Пуатье — его столицей, а Ла-Рошель — крупным портом. Природные ресурсы Гаскони казались бедными по сравнению с этим. Между двумя крупными приморскими городами Бордо и Байонной простирались унылые болота Ланды, изредка попадались занесенные песком пастбища, скудное население пыталось прокормиться, выращивая просо и разводя свиней. Между этой мрачной пустошью и холмами на востоке лежала плоская, густо заросшая лесом территория, возделанная неравномерными участками, отвоеванными у леса в широких речных долинах, прорезанная несколькими дорогами ужасного качества и постройками бастид[89] и больших монастырей.

Главным источником процветания герцогства и связующим звеном, соединявшим его с Англией на протяжении 350 лет, было вино. До XIII века вино из Бордо было лишь еще одним местным вином. Любимым вином английских королей в XII веке было вино из Пуату, которое доставлялось из Ла-Рошели. В этом они разделяли вкусы своих подданных, так как когда в 1199 году король Иоанн Безземельный попытался ввести максимальные цены на все французские вина, продаваемые в Англии, Пуату занимало почетное первое место, а Бордо не упоминалось вовсе. Поэтому захват французами Пуату и падение Ла-Рошели в 1224 году стало событием особой важности в жизни региона. Это лишило основную страну-импортера вина в Европе основного источника поставок и пошло на пользу Бордо. К началу XIV века из портов Жиронды ежегодно вывозилось более 80.000 тонн вина. По меньшей мере четверть этого объема выгружалась в Англии, что дало повод для жалоб в Парламенте на то, что страна тратит золото, чтобы заплатить за него, и что в нее проникают гасконские купцы и ростовщики. Виноградники Гаскони непрерывно расширялись, чтобы удовлетворить спрос, заполняя местность к югу от Бордо, распространяясь в Антр-Де-Мер (междуречье Гаронны и Дордони) и простираясь по долинам рек во внутренние районы страны[90].

Аквитания была герцогством, жители которого осознавали отличия, отделявшие их от других французов. Но они не были чрезмерно преданы старым привязанностям. Они были непостоянными людьми, считал Фруассар; Эдуард I называл их "очень капризным и ненадежным народом", чьи обещания всегда необходимо фиксировать в письменном виде[91]. Объединяющим фактором и источником английской силы в герцогстве на протяжении трех столетий были города Бордо и Байонна, которые стояли в устьях двух великих речных систем юго-западной Франции и, хотя были буйными и независимыми, оставались в основе своей верными английской короне до конца средних веков. Особенно это касалось Бордо, где располагалась администрация герцогства. Город принял эстафету от Пуатье, украсив себя (как это сделал Пуатье двумя столетиями ранее) величественной архитектурой настоящей столицы. Дворяне провинции возводили здесь свои резиденции, как это делали другие знатные люди в Лондоне и Париже. Обладая чередой хартий с привилегиями, Бордо взимал налоги, заключал договоры и выпускал напыщенные заявления, скрепленные собственной печатью. Его богатство притягивало непрерывный поток иммигрантов на протяжении почти всей второй половины XIII века, вытесняя многолюдное население в более чем дюжину пригородных приходов. Новая линия крепостных стен, построенная в начале XIV века, ограждала в три раза большую территорию, чем старые, которым едва исполнилось сто лет[92].

Своим политическим и экономическим значением Бордо был обязан прежде всего своему несравненному положению в низовьях пяти речных долин. Торговля внутренних городов зависела от рек, впадавших в Жиронду. Бордо держал их под жесткой и очень бдительной опекой. Ни один производитель не мог продавать свое вино, пока жители Бордо не продадут свое. Виноградарям и купцам, привозившим вино из городов, расположенных выше по течению реки, было трудно продавать его иначе, чем через бордоских торговцев. У правительства герцогства были свои причины попустительствовать этой системе. Пошлины, которые они взимали с перевозок по Жиронде, были мощным политическим оружием, а также выгодным источником дохода. Лояльным внутренним городам и привилегированным общинам в соседних частях владений французского короля предлагались скидки — привилегии, правда, менее выгодные, чем у самого Бордо, но достаточные, чтобы дать им преимущество перед своими соседями. Сен-Макер, Ла-Реоль и Ажен на Гаронне, Муассак на Тарне и Каор на Ло были рыночными городами плодородных винодельческих регионов, которые отправляли свои товары в Бордо на лучших условиях, которые они могли получить. Вина Дордони, которые шли в обход самого Бордо, скапливались и облагались пошлиной у моря на заставе Кастильона. Даже крошечная деревушка Кастельсагра, расположенная на едва судоходном притоке Гаронны более чем в ста милях от Бордо, не осмеливалась сажать виноградники на пустующих участках в своих окрестностях без ходатайства Эдуарда I о скидке в бордоской таможне[93].

После потери Нормандии в начале XIII века английские короли редко посещали свои континентальные владения. Эдуард I побывал в Аквитании дважды. Он провел там два года в самом начале своего правления и три года между 1286 и 1289 годами, весьма продуктивно использовав время, в течение которого он наложил свой отпечаток на провинцию в той деловой манере, которая стала привычной для его английских подданных. Но хотя он прожил до 1307 года, а его преемники управляли своим герцогством до середины XV века, ни один из правящих королей Англии больше никогда не посещал юго-западную Францию. Несмотря на удаленность от Англии (путешествие обычно совершалось по суше, чтобы избежать опасностей Бискайского залива), правительство Аквитании держалось под жестким контролем своего английского сюзерена. Королевские лейтенанты с вице-королевскими полномочиями посещали провинцию довольно часто для проведения расследований или выполнения определенных обязанностей. В Вестминстере выросла группа делопроизводителей и дипломатических чиновников, специалистов по делам юго-западной Франции. В Бордо управление герцогством осуществлялось небольшой группой чиновников размещавшихся в замке Омбриер (Château de l'Ombrière). Сенешаль герцогства, обычно англичанин, был главным военным и административным представителем короля-герцога. Коннетабль, несмотря на свой военный титул, обычно был священнослужителем, прикомандированным к английской гражданской службе для надзора за финансами герцогства. Он был подотчетен непосредственно Казначейству в Вестминстере. Эти два должностных лица управляли на удивление маленьким бюрократическим аппаратом, гораздо меньшим по сравнению с той внушительной бюрократической машиной, которая росла в Англии и в провинциях, непосредственно управляемых королями Франции. В отдаленных регионах существовал небольшой штат районных чиновников, субсенешалей, бургомистров и бальи, несколько кастелянов и постоянных сборщиков налогов. Среди них было очень мало англичан. Почти все нижестоящие чиновники герцогства, а также подавляющее большинство высших чиновников были коренными гасконцами. За исключением личной охраны сенешаля, в Гаскони обычно не было английских войск, и даже в моменты кризиса военные экспедиции из Англии были малочисленными и редкими. Гасконь, конечно, не была колонией.

Для сдержанного интереса, который английские короли проявляли к своим континентальным владениям, были веские политические причины. За исключением военного времени, когда приходилось прибегать к дорогостоящей обороне, Аквитания обычно была ценным активом. Гасконцы были прирожденными бойцами и искусными арбалетчиками, которые получали высокую плату как наемники. Большие их контингенты сражались в валлийских и шотландских войнах Эдуарда I, отличаясь невыносимым чванством, как жаловался английский хронист. Уполномоченные, посланные Эдуардом II в 1315 году для оценки вклада, который герцогство могло бы внести в его шотландские войны, пришли к выводу, что там было около 100.000 домохозяйств (около полумиллиона жителей), из которых можно было бы набрать рекрутов. В Гаскони не существовало системы регулярного налогообложения и было очень мало личных герцогских владений — особенности, которые должны были стать основным источником слабости в военное время. Однако другие доходы, доходы от продажи должностей, пошлины и сборы, и прежде всего пошлины на речные перевозки, традиционно вносили большой вклад в бюджет английской династии. В январе 1324 года в докладе, представленном Эдуарду II, чистые поступления от герцогства оценивались в 13.000 фунтов стерлингов, что было примерно равно всем доходам английской таможни[94].

Однако удержание Аквитании было не просто политическим расчетом. Английские короли были французскими дворянами, разделявшими вкусы и обычаи французской аристократии, от которой и произошли. Аквитания была частью их наследства, сохранение которой было долгом перед семьей, частью пиетета каждого средневекового аристократа. В XII веке Генрих II Английский управлял большей частью Франции, чем король Франции. Он попросил похоронить его в аббатстве в долине Луары. Его английские подданные были совершенно не в состоянии разговаривать с ним без помощи переводчика. Большая часть державы Генриха II исчезла, но французский язык оставался родным языком его потомков до середины XIV века. Генрих III и Эдуард I очень серьезно относились к своему статусу пэров Франции. Правда, их чувство принадлежности к единому политическому сообществу было сильно подорвано во время англо-французских войн 1290-х годов, но прошло много лет, прежде чем английские короли перестали считать себя принцами Франции, и неудовлетворенное желание быть признанными таковыми, безусловно, было одним из элементов горечи, которая отразилась на отношениях короля Эдуарда III с его двоюродным дядей Филиппом VI.

Особый статус английских королей во французском политическом устройстве восходит к Парижскому договору 1259 года. До этого договора герцоги Аквитании не признавали над собой никакого начальства на земле. Они не приносили оммаж королям Франции с тех пор, как в начале XIII века Филипп II Август объявил о конфискации их континентальных владений — акте, который они считали незаконным и который отказывались признавать. Это был неудовлетворительный тупик, который стороны заменили в 1259 году еще более неудовлетворительным компромиссом. Договор удвоил размеры герцогства, внезапно расширив его границы от прибрежной равнины до речных долин внутренних районов страны и регионов, которые не знали английского владычества в течение полувека. Но передача этих огромных территорий была обставлена оговорками и исключениями. Английская династия вернула себе некоторые неопределенные права на "три епископства" Лимож, Периге и Каор. На столь же неопределенных условиях им также было обещано возвращение епархии Ажена и частей Сентонжа и Керси. Полного территориального урегулирования в юго-западной Франции не было. Все, что было окончательно решено в Париже в 1259 году, это то, что герцог владел своими землями как вассал короля Франции и был обязан ему оммажем, феодальными узами, которым подчинялись все остальные вассалы. 4 декабря 1259 года Генрих III совершил акт принесения оммажа в прекрасно обставленной церемонии в саду королевского дворца в Париже, но что это были за территории, за которые он приносил оммаж, и каковы были его права на них — это были вопросы, которые оставили его преемникам, чтобы они спорили с возрастающей яростью при дворах сменяющих друг друга французских королей и, наконец, на поле боя. Это было "попрание здравого смысла", как едко заметил архиепископ Кентерберийский двадцать лет спустя, и больше, чем любой другой поступок, он обеспечил Генриху III место в той области чистилища Данте, которая предназначена для детей и нерадивых королей, il re de la semplice vita (король простой по жизни). Потомки в целом одобрили этот вердикт, но ни в коем случае не является полностью справедливым по отношению к стареющему королю, у которого были более серьезные проблемы как дома, так и за границей, чем точное определение неопределенных прав. Его намерения были нарушены не только небрежным составлением проекта договора, но и двумя изменениями, которые произошли после его подписания и которые он вряд ли мог предвидеть[95].

Первым изменением была внезапная трансформация политической географии Франции, ставшая результатом смерти в августе 1271 года Альфонса де Пуатье, за которой через несколько дней последовала смерть его супруги. Альфонс, младший брат Людовика IX, управлял всем Сентонжем, Пуату и Руэргом в качестве своего апанажа. Его супруга была последней представительницей Тулузского дома, чьи территории включали в себя практически весь Лангедок и Ажене, а также большую часть Керси. Их брак был бездетным. Поэтому все огромное наследство перешло к королю Филиппу III Французскому. Часть этого наследства, Ажене, Керси и южная часть Сентонжа, состояла из территорий, которые были несколько туманно обещаны Генриху III в 1259 году. В частности, Ажене был очень желанным для англичан, поскольку он был необходим для успешной обороны Гаскони с востока. Вероятно, по этой причине Эдуард I, сменивший своего отца в 1272 году, столкнулся с большими трудностями в исполнении обещаний 1259 года и вернул себе эти территории только через несколько лет дипломатических усилий, судебных тяжб и угроз войны. По Амьенскому договору, заключенному в мае 1279 года, Филипп III отдал Ажене. После семи лет дальнейших споров Эдуард I получил южную часть Сентонжа в дополнительном соглашении, подписанном в Париже в августе 1286 года. Керси так и не был возвращен[96].

Это были значительные приобретения, но надежное владение ими Эдуардом I было подорвано гораздо большими достижениями, которые французская корона получила после смерти Альфонса де Пуатье. Захватив Лангедок, короли Франции окружили герцогов Аквитании с трех сторон, завершив продвижение на Средиземноморье и к Пиренеям, начатый шестьдесят лет назад Альбигойскими войнами. Когда Генрих III Английский подписал Парижский договор в 1259 году, его соседом на севере и востоке был скупой, но неагрессивный младший сын французского королевского дома, от которого можно было ожидать рождения наследников и основания независимой местной династии. Какие бы амбиции ни питала французская монархия, чтобы тайно вернуть себе то, что она уступила по договору, ее сдерживали расстояние и географические факторы. Наследники Генриха III находились в менее комфортном положении. Им пришлось отстаивать свои права против правительства, чьи чиновники прочно обосновались в соседних городах Периге и Тулузе.

Амбиции, которые питали эти чиновники по расширению владений своего господина, были второй причиной, которую Генриху III можно простить за то, что он не предвидел ее. Оба короля, подписавшие Парижский договор, были воспитаны в мире, который глубоко уважал феодальные узы, возможно, даже более глубоко, чем того требовало их ослабевающее экономическое и военное значение в XIII веке. Они не испытывали ни потребности, ни желания видеть его юридическую силу, определенную с педантичной точностью. "Раньше он не был моим человеком; теперь он стал моим вассалом", — сказал Людовик IX своему доверенному лицу Жуанвилю, который осмелился критиковать договор[97]. Пока личные отношения английского и французского королей оставались близкими, это был достаточно хороший ответ. Но он был недостаточно хорош для юристов и государственных служащих той монархии, которая в течение конца XIII — начала XIV веков становилась все более обезличенной. В их представлении о королевском суверенитете было мало места для прав и обязанностей, основанных на чувствах и традициях старого правящего класса. В их руках узы личного почтения потеряли большую часть своего значения, как только король Франции и герцог Аквитании сделали их краеугольным камнем своих отношений.

* * *

Масштабы проблем английской династии стали очевидны уже через десять лет после смерти Людовика IX, когда она потеряла контроль над Лимузеном без единой попытки по его сохранению. В Лиможе, столице региона, уступленного английской династии в 1259 году, епископ, виконт, аббат Сен-Марсьяль и горожане были местными властями с независимым видением ситуации и несовместимыми амбициями. Епископ был человеком короля, в соответствии с роялистскими традициями французского епископата. В 1261 году аббат принес оммаж герцогу Аквитании, но в следующем году его преемник переметнулся на другую сторону. Горожане враждовали с виконтом, первые смотрели в сторону короля-герцога, а второй держался за верность короне. Ни король Франции, ни правительство Бордо не манипулировали своими ставленниками. Действительно, король Франции считал, что Лимож должен подчиняться королю-герцогу. Но здесь, как и в других местах, оба правительства оказались втянутыми в чужие ссоры, соперничество их чиновников легко наложилось на старые обиды и ревность в маленьких самодостаточных общинах. Договоры имели мало значения. Владение было не даром правителей, а призом местных политиков. В 1274 году Эдуард I отказался от борьбы, и Лимож стал вотчиной племянника французского короля. Это был характерный провал[98].

Потеря Лиможа стала серьезным ударом по усилиям герцога удержать свои позиции в самом северном из "трех епархий", которые были ему уступлены в 1259 году. Менее драматические события столь же уверенно лишали его того, что он имел в двух других. Многие вассалы французского короля в "трех епархиях" имели привилегии, требующие их согласия, прежде чем их оммаж мог быть передан другому сюзерену, привилегии в одних случаях давние, а в других приобретенные в спешке накануне подписания договора. В их число входили некоторые важные территориальные магнаты: все три епископа, некоторые из крупнейших светских и церковных сеньоров, а также пограничные города, такие как Фижак, Брив, Периге и Сарла. Лишь немногие из них дали согласие на передачу своего оммажа королю-герцогу. Их причины были понятны. Они хотели, чтобы их оставили в покое, и предпочитали более отдаленную власть французского короля. Тех, кто все же соглашался на передачу своего оммажа за владения, часто приходилось подкупать предложениями привилегий и иммунитетов, которые делали герцогскую власть в некоторых местах номинальной. Виконт Тюренн, один из главных сеньоров Перигора, был привлечен в подданство герцога только благодаря солидной пенсии и обещанию, что герцог будет осуществлять лишь очень ограниченную юрисдикцию на его землях. Другой привилегированный вассал, граф Перигора, принял сюзеренитет герцога на ограниченных условиях в 1260-х годах и отказался от него в 1270-х годах при попустительстве Парижского Парламента[99].

В южном Перигоре, вдоль долины реки Дордонь и к югу от нее, английская династия оставалась влиятельной силой до 1320-х годов, в основном благодаря строительству бастид. Самые важные из них были основаны королем-герцогом и его офицерами: Пюигильем, Фонрок, Болье, Лалинд, Мольер, Бомон, Монпасье. Жители этих мест были людьми без политического прошлого, колонистами, очищавшие новые земли в лесах. Они напрямую зависели от герцогского правительства, от которого получили свою свободу и свои привилегии. По тем же причинам английская династия смогла удержать свои позиции в Ажене, еще одной территории, в значительной степени колонизированной бастидами. Но в других местах, в северном Перигоре, в Лимузене и в большей части Сентонжа, где все эти регионы контролировались древними и могущественными семьями и церковными корпорациями с мощными сетями вассалов и зависимых людей, ситуация была совершенно иной. Герцогская власть там угасла.

Мало что можно было сделать с постоянной эрозией юрисдикции герцога даже на основных территориях герцогства. О постоянной и повсеместной военной оккупации не могло быть и речи. Ограниченное военное присутствие было возможно, оно ограничивалось основными стратегическими пунктами, бродами, мостами и местами слияния рек. Но даже это было достигнуто с трудом на территории, которая до 1259 года не простиралась дальше прибрежной равнины. Король-герцог имел гарнизоны в Бордо, Бурге, Фронсаке, Кубзаке, Сент-Эмильоне, Пюжоле и Ла-Реоле, находившихся в старом сердце герцогства. На южной границе были также гарнизоны в Байонне и Даксе. Во внутренних районах страны опорные пункты приходилось строить постепенно и дорого в течение многих лет. Эдуард I посвятил этой задаче много времени и выделил значительные средства. Он купил, построил или восстановил ряд крепостей и приобрел долю в других по частному договору. Некоторые бастиды были основаны специально для военных целей и имели мощные стены. Эти приобретения позволили ему контролировать более отдаленные части континентальных владений. Но даже ему никогда не удавалось контролировать более чем одну из шести опорных точек своего герцогства[100].

Были регионы, где власть герцога была более заметна, чем в других местах. Но нигде нельзя было провести линию, отделяющую герцогство от внешнего мира. Вместо этого меняющиеся судьбы Франции и Аквитании в течение двух столетий привели к тому, что многочисленные разрозненные территории принадлежащие одной стране оказались окружены территориями другой, как скалы после прилива. По мере продвижения от Бордо на восток по долинам рек в глубь страны территория герцога незаметно сливалась с территорией французского короля. Там изредка встречались привилегированные города или крепости с гарнизонами. Периодически проводились ассамблеи, прерывающие повседневную жизнь маленьких рыночных городов, на которых странствующие чиновники вершили правосудие от имени герцога. Существовали неясные права, часто номинальные, часто оспариваемые, часто игнорируемые. Суверенитет герцога был не властью, а множеством личных связей, основанных на частных договорах и мимолетных нуждах местной политики.

Возможно, как сказал французскому послу в 1298 году проницательный старый франкофоб Бонифаций VIII, гасконцы предпочли бы, чтобы ими правила английская династия, а не короли Франции. Но на самом деле, сказал он, они хотели бы иметь "множество сеньоров, и чтобы ни один из них их не трогал"[101]. Право апелляции решений судов короля-герцога в Парижский Парламент, прочно утвердившееся к 1270-м годам, было идеальным инструментом для достижения их цели и источником большинства политических трудностей герцогского правительства. Апелляции из герцогства в Париж были очень многочисленны. Их рассмотрение затягивалось на длительное время, поскольку происходило только в определенные дни года. Довольно часто истец не был готов к назначенному дню или не являлся, и в этом случае рассмотрение дела почти всегда откладывалось. В течение этого времени истец мог продолжать пользоваться защитой королевских сержантов, присланных из Тулузы и Периге. Суды герцогства были парализованы, а в некоторых случаях и само правительство.

В таких условиях недовольные обращались Парижский Парламент по большим и малым поводам. Такой энергичный сенешаль, как Люк де Тани, в остальном способный и энергичный слуга герцога, мог спровоцировать около тридцати обращений в течение нескольких лет, пока правительство в Вестминстере не было вынуждено отозвать его в 1278 году. Злопыхатели не могли проиграть, даже если они не выигрывали. Но очень часто они побеждали. Глубокое подозрение, которое советники Парижского Парламента испытывали к власти любого государя, кроме своего собственного, имело более важные последствия, чем частые вызовы в суд местных нотариусов, чьи решения по делам были датированы временем после малолетства короля Англии (Генриха  III), или мелкие жалобы на обращение монет с изображением Эдуарда I. Было время (оно длилось едва ли три десятилетия), когда подобные трудности можно было разрешить с помощью тактичности с одной стороны и сдержанности с другой. Эдуард I хорошо ладил со своим кузеном Филиппом III, а поначалу и с Филиппом IV Красивым, который стал преемником своего отца в 1285 году. В то время как Парламент все еще нащупывал свой путь в вопросах как сути, так и процедуры, важные дела могли решаться неофициально в атмосфере все еще открытого французского королевского двора. Когда нотариусы Ажене были призваны к ответу за датировку своих дел, сенешаль Гаскони мог помочь им, явившись в суд и взяв на себя ответственность, а затем уладить дело за кулисами с более влиятельными королевскими советниками. Самая знаменитая и опасная апелляция царствования Эдуарда I, касавшаяся его великого пиренейского вассала Гастона, виконта Беарна, так и не была разрешена в судебном порядке. Эдуард I убедил Филиппа III оказать давление на Гастона. В итоге апелляция была отозвана. Апеллянт был вынужден сдаться своему сюзерену и провел некоторое время в тюрьме в Уинчестере[102].

Развитие французской юриспруденции и ужесточение политики Филиппа IV Красивого сделали будущие споры менее легко разрешимыми с помощью дипломатического давления, которое правительство Эдуарда I так умело применять. В середине 1270-х годов чиновники Эдуарда I в герцогстве пытались препятствовать подаче апелляций, применяя различные санкции к апеллянтам, особенно к тем, кто не добился успеха. В 1285 году, согласно постановлению Парижского Парламента, осуждающему эту практику, офицеры короля-герцога имели привычку арестовывать имущество тяжущихся сторон незадолго до вынесения решения в его судах, что было сделано для того, чтобы помешать потенциальному апеллянту передать свои владения под защиту короля Франции. Эти санкции становились все более суровыми. В 1289 году некоторые граждане Бордо подали апелляцию от имени города против неуважения к их привилегиям, проявленным офицерами Эдуарда I. В ответ на это Эдуард I конфисковал все грузы вина, прибывающие в Англию, которые не сопровождались сертификатом, подтверждающим лояльность их владельцев. Апеллянты (которые, вероятно, были в меньшинстве в городе) сопротивлялись в течение восемнадцати месяцев под руководством некоего Видаля Панса, которому помогал комиссар, назначенный французским королем для их защиты. Но когда в 1291 году сопротивление провалилось, апелляция была отозвана, комиссар выслан, а Видаля Панса провезли по улицам на дыбе и повесили[103].

Такие ссоры наносили большой ущерб английскому правительству в Аквитании, и Эдуард I пытался избежать их путем тщательного соблюдения юридических тонкостей, что само по себе должно было усложнить работу его офицеров. Эти офицеры все чаще становились юристами. В Париже Эдуард I также сохранил постоянный штат юристов и держал канцелярию для рассмотрения постоянного потока судебных разбирательств, связанных с управлением его южными владениями. Весной 1289 года, за несколько недель до возвращения Эдуарда I в Англию после длительного пребывания в Гаскони, он издал замечательную серию указов из небольшого города Кондом. Помимо разработки методических правил для управления государством его представителями, Эдуард I потребовал назначить региональных чиновников, в обязанности которых входило присутствовать в герцогских судах и следить за интересами правительства в делах, которые могли завершиться апелляцией в Парижский Парламент. В том же документе Эдуард I принял ряд мер, призванных защитить себя от обвинений в отказе в правосудии своим подданным и в то же время сделать обращения к себе или своим чиновникам более доступными для местных тяжущихся сторон. Большая часть судебных процессов в герцогстве была поручена профессиональным судьям (что само по себе было новшеством), заседавшим в различных местных центрах, решения которых могли быть оспорены путем апелляции в недавно созданном Апелляционном суде в Бордо[104].

Удался ли этот интересный эксперимент — вопрос, на который сейчас невозможно ответить. Вероятно, никакая юридическая реорганизация не смогла бы остановить поток апелляций, происхождение которых всегда было скорее политическим, чем юридическим. В любом случае, новшеству не дали времени на успех, так как в течение пяти лет герцогство оказалось в руках короля Франции. Внезапный крах английского правительства в Аквитании в 1290-х годах подтвердил худшие из мрачных прогнозов, которые Эдуард I уже несколько лет получал от своих самых опытных гасконских советников.

* * *

Истоки этой катастрофы лежали в жестокой частной войне между моряками из Байонны и моряками из портов Нормандии, которая, хотя и была начата без указания какого-либо правителя, постепенно втянула в себя большинство морских сообществ Англии и Франции, а в конечном итоге и их правительства. В манифесте, адресованном гасконским подданным Эдуарда I, французский король обвинил их в безмерной ненависти к французскому языку и каждому, кто на нем говорит. Нет сомнений, что в некоторое время и в некоторых места в течение 1292 и 1293 годов это экстравагантное обвинение было оправданным. В Бордо и Байонне толпы линчевателей нападали на всех мужчин нормандского происхождения, которых они могли найти. Во Фронсаке на Дордони четырех французских таможенников заманили на торговое судно и убили.

Филипп IV Красивый искал ссоры с королем Англии по меньшей мере год. При его дворе была мощная военная партия, собравшаяся вокруг его брата Карла Валуа, амбициозного вояки, который с нетерпением ждал более решительного разрешения мучительных споров, длившихся двадцать лет путем дипломатии и юридических аргументов. 4 мая 1293 года Филипп IV послал своих офицеров провозгласить мир на улицах Бордо и Байонны. Когда вскоре после этого последовало несколько особенно серьезных нападений на подданных Филиппа IV, французский король приказал сенешалю Гаскони выдать злоумышленников королевским офицерам, включая всех главных сановников города Байонны. Сенешаль отказался. Дело было передано в Парижский Парламент, который объявил о секвестре большей части герцогства и послал несколько безоружных сержантов для вступления во владение им. Естественно они были грубо отправлены назад. Соответственно, 27 октября 1293 года Эдуард I был вызван в Парижский Парламент, чтобы ответить за деяния своих чиновников. Дата была назначена на январь 1294 года. "И мы будем действовать против вас, как того требует правосудие, независимо от того, явитесь вы или нет"[105].

Эдуард I не стремился к этому конфликту. Его усилия были сосредоточены на его собственном королевстве и Шотландии. Он также был искренне готов к компромиссу. Поэтому он приказал своим подданным соблюдать мир с нормандцами и заявил, что готов привлечь к суду всех злоумышленников в своих владениях, если Филипп IV сделает то же самое в своих. В качестве альтернативы Эдуард I предложил арбитраж. Эти предложения Филипп IV посчитал "бесчестными для себя и своего королевства". Они потребовали бы от него вести дела с Эдуардом I на условиях равенства между одним монархом и другим, тогда как это был вопрос, который касался юридических прав его короны в отношении подданного. Поэтому он предложил решить его в своем собственном суде. Осенью 1293 года Эдуард I послал своего брата Эдмунда Ланкастера на переговоры с Филиппом IV в Париж так как у того было много друзей при французском дворе. Его супруга (которую он взял с собой) была матерью французской королевы. Но Эдмунд был слишком доверчив, и нет сомнений, что его просто обманули. Филипп IV сказал ему, что Эдуард I технически нарушил приказ Парламента и он (Филипп IV) не может отозвать вызов английского короля-герцога в Парижский Парламент, не потеряв лица перед своими более агрессивными советниками. Поэтому Эдуарду I пришлось бы претерпеть короткую, номинальную оккупацию своих французских владений. Было заключено тайное соглашение. Один или два человека короля Франции будут допущены в главные опорные пункты Аквитании, но реальный контроль останется за существующими гарнизонами. После приличного промежутка времени (предлагалось сорок дней) будет заключен официальный договор. Филипп IV отзовет вызов в Парламент и милостиво вернет герцогство. Эдмунд согласился с этим планом. В феврале 1294 года был составлен проект договора, и сенешалю Гаскони были отправлены инструкции принять французских офицеров. В последующие недели к "одному или двум людям" присоединились многие другие. В Париже английские переговорщики стали проявлять беспокойство. В апреле они напомнили Филиппу IV о его обещаниях и получили успокаивающий ответ. Среди его советников была некоторая оппозиция, сказал им Филипп IV и если в своих публичных заявлениях он и казался суровым, то только для их слуха. Успокоенные этим, английские послы спокойно слушали, как король говорил своему Совету, что вызов не будет отозвана без их согласия. Но 5 мая 1294 года Филипп IV неожиданно вошел в зал заседаний Парламента и назвал имя Эдуарда I. Нанятые Эдуардом I адвокаты бросились вперед, чтобы узнать, что происходит, и попросить отсрочки. В этом было отказано, и Эдуард I был объявлен уклонившимся от явки в суд. 19 мая герцогство было конфисковано. На юге офицеры Филиппа IV захватили основные города и замки[106].

Французы оставались в Аквитании в течение девяти лет. С расстояния своей английской столицы Эдуард I понял стратегические трудности ведения войны в герцогстве против державы, которая постоянно находилась у его границ. Французская армия могла быть собрана в Перигоре и Лангедоке в течение нескольких недель. Английская реакция заняла гораздо больше времени. Вассалы Эдуарда I не были обязаны служить ему за морем, а если они вообще соглашались на это, то им должны были хорошо платить. В портах южной Англии нужно было реквизировать транспортные суда. Нужно было найти провизию. Ветры не всегда были благоприятными. Это был очень медленный и дорогостоящий процесс. Война в Гаскони, хотя она велась неспешно и длилась всего четыре года, стоила Эдуарду I около 400.000 фунтов стерлингов, больше, чем он потратил на большие армии, которые он собирал для войны в Уэльсе и Шотландии, и намного больше, чем та же война стоила Филиппу IV Красивому[107].

Несмотря на трудности, Эдуарду I удалось отправить небольшую армию в Аквитанию в октябре 1294 года. Она плыла вверх по Гаронне под командованием Жана Бретонского и захватила несколько важных опорных пунктов, включая Бург, Блай и Рион. Байонна была освобождена от французов в январе 1295 года с помощью горожан. К весне большая часть южной части герцогства вновь оказалась в руках англичан. Но подкрепления приходили медленно, а задолженность по выплате жалованья увеличилась. Снабжение представляло огромные проблемы для армии, которая сражалась на дружественной территории и не могла жить за ее счет. Жан Бретонский был отбит от Бордо, где находился сильный французский гарнизон. В марте 1295 года Карл Валуа прибыл в герцогство со свежей французской армией. Английские войска в Рионе взбунтовались, и Карл отбил город в Вербное воскресенье, "не процессией с пальмовыми ветвями, а яростно с копьями", говорит хронист. Французы быстро восстановили свои позиции в долине Гаронны. Еще одна английская армия, меньшая, чем первая, прибыла в герцогство в 1296 году под командованием Эдмунда Ланкастера, но он оказался не более способным захватить Бордо, чем его предшественник. В течение нескольких недель после прибытия армии ее средства были исчерпаны, а командир умер. Эдуард I сохранил плацдарм в Аквитании, но больше мало чего добился[108].

Из этих унизительных событий были сделаны некоторые интересные выводы, ставшие источником одной из великих стратегических ортодоксальных доктрин сменявших друг друга английских правительств на протяжении XIV века. Судьба Аквитании, согласно этой точке зрения, могла быть решена только на севере, в политическом сердце Франции, где французский король был наиболее уязвим для давления и где англичане имели наилучшие возможности для его применения. Первая попытка Эдуарда I в этом направлении была дорогостоящей неудачей, но, тем не менее, она стала вдохновением для стратегии его внука в начале Столетней войны. В 1294 году английские дипломаты создали широкий союз между территориальными князьями Священной Римской империи, чьи земли граничили с Францией на севере и северо-западе. У этих людей были свои претензии к жадной французской монархии, и их легко убедили организовать скоординированное вторжение в северную Францию в обмен на щедрые денежные субсидии, которые предлагал Эдуард I. Однако, когда настал момент, никто из них ничего не предпринял, кроме зятя Эдуарда I графа де Бара. Он вторгся в Шампань в 1297 году и потерпел сокрушительное поражение. А германский король, Адольф Нассауский, принимал взятки от обеих сторон.

Эдуард I нашел несколько лучший инструмент для достижения своей цели в лице графа Фландрии, Ги де Дампьера, впечатлительного колеблющегося человека, которому было уже за семьдесят, не идеального союзника, но государя, заинтересованного в борьбе с Филиппом IV Красивым сильнее, чем немцы. В июне 1296 года долгая тяжба в Парижском Парламенте между Ги и олигархией Гента, которой Филипп IV позволил затихнуть в течение нескольких лет, внезапно возродилась. Филипп IV вызвал своего вассала-графа в суд и одновременно объявил, что берет под свою защиту фламандские города Гент, Брюгге, Ипр и Лилль. Последовательность событий была удивительно похожа на ту, которая двумя годами ранее привела к конфискации герцогства Аквитания. Однако, в отличие от Эдуарда I, граф Фландрии на суд явился, хотя это было глубоко унизительным для него. На глазах у представителей своих подданных его заставили заплатить штраф и отдать свои владения в руки короля, чтобы получить их обратно по королевской милости. Вернувшись во Фландрию осенью 1296 года, Ги сразу же вступил в переговоры с королем Англии. Военный союз был заключен 7 января 1297 года и Эдуард I выплатил Ги 6.000 фунтов стерлингов. Через два дня Ги официально отказался от оммажа французскому королю.

Предприятие закончилось катастрофой. Эдуард I не смог выполнить свои обещания. На родине его требования денег и людей вызвали открытое сопротивление и, в конечном итоге, серьезный конституционный кризис. Французская армия вторглась во Фландрию в июне 1297 года, прежде чем английские войска смогли прибыть, а когда 23 августа они высадились, кампания была уже проиграна. Единственным сражением, в котором участвовали англичане, было подавление беспорядков против их фламандских союзников в Генте. Эдуард I поспешно покинул Фландрию, и когда в 1300 году французы вторглись на территорию, оставшуюся у Ги, он бросил графа на произвол судьбы. Армии Филиппа IV без труда заняли Фландрию, а Ги был арестован и помещен в замок в Компьене.

Английский король предпринял серьезную попытку разрешить спор путем арбитража перед Папой Римским. Но этот процесс, как и большинство судебных разбирательств, лишь выявил непримиримые разногласия двух сторон. Уполномоченные Эдуарда I смело оспаривали всю юридическую основу, на которой Аквитания находилась во владении английской династии с 1259 года. Они утверждали, что Гасконь всегда была свободна от каких-либо феодальных обязательств; в противном случае, если Парижский договор был ответом на это, французская корона отреклась от него и потеряла все права, которые он когда-то ей давал[109]. Аргументы, выдвинутые французами, не сохранились, но их легко можно себе представить. Бонифаций VIII, который почти не скрывал своей неприязни к французам, однажды спросил французского хранителя королевской печати Пьера Флота, не было ли настоящим намерением Филиппа IV изгнать английскую династию из Аквитании, как его предки изгнали их из Нормандии. Канцлер улыбнулся и ответил: "Конечно".[110]. В том, что это действительно было намерением Филиппа IV, иногда сомневаются, но вряд ли есть серьезный повод для сомнений. Знатные дворяне при дворе Филиппа IV, вероятно, испытывали некоторую симпатию к Эдуарду I. Его проблемы были их проблемами. Но французский король прислушался именно к Флоту. Папа был достаточно реалистом, чтобы понять это, и его вердикт, когда он появился, был неожиданным. Он объявил, что Эдуард I должен принести оммаж за те земли, которые Филипп IV сможет ему вернуть. Но Филиппа IV не удалось убедить вернуть Эдуарду I какие-либо земли до 1302 года, и то, что убедило его тогда, не было абстрактным рассуждением, которое два очень законопослушных короля представили Папе. В мае 1302 года в Брюгге произошло народное восстание, в ходе которого был частично уничтожен и изгнан французский гарнизон, а вместе с ним и многие союзники Филиппа IV из среды правящей олигархии города. 11 июня 1302 года наспех набранная армия из сукновалов, ткачей и крестьян, плохо вооруженная и без кавалерии, но умело руководимая сыном Ги Дампьера, уничтожила французскую армию под стенами Куртре. Около 20.000 (?) французов погибли на поле боя. Среди них был и Пьер Флот.

Сражение при Куртре произвело большой фурор в Европе. Прислуга Бонифация VIII не преминула разбудить его посреди ночи, чтобы сообщить радостную новость. Авторитет французского короля так и не смог после этого полностью восстановиться. Поражение также нанесло большой ущерб репутации Филиппа IV в эпоху, когда платежеспособность была в значительной степени вопросом блефа. Вторая часть царствования Филиппа IV стала историей последовательных финансовых кризисов. И не только финансовых. После того как новости достигли Бордо, горожане поднялись и изгнали французский гарнизон. Без Бордо Филипп IV не мог удержать Гасконь. С его ресурсами, полностью сосредоточенными на севере, он не мог позволить Эдуарду I оставаться своим врагом. Поэтому он заключил с ним мир 20 мая 1303 года. Эдуард I получил большую часть того, за что он тщетно боролся во Фландрии и Аквитании. Он согласился принести оммаж за герцогство, и Филипп IV вернул его ему. Сын Эдуарда I, Эдуард Карнарвон, был обручен с дочерью Филиппа IV Изабеллой, что впоследствии послужило причиной спора за престолонаследие, формально приведшего к большой войне поколение спустя[111].

Через несколько дней после подписания договора в Париже представители Филиппа IV Красивого официально передали владение Аквитанией английским уполномоченным перед толпой юристов, свидетелей и зрителей, собравшихся в Сент-Эмильоне. Но Эдуард I так и не смог полностью вернуть то, что потерял в 1294 году. Некоторые французские чиновники в отдаленных частях герцогства особенно медлили с отъездом, и споры по этому поводу продолжались еще много лет. В западных предгорьях Пиренеев французские войска удерживали замок Молеон до 1307 года. Прибывшие чиновники короля-герцога нашли дела своего господина в состоянии беспорядка, который был заметен и десять лет спустя. Многие из его прав были проданы. Другие были присвоены могущественными местными сеньорами, которые воспользовались неразберихой, чтобы заявить забытые претензии или придумать новые. Другие были обременены долгами и последствиями десятилетней бесхозяйственности. Ряд гасконских дворян были подкуплены или принуждены выступить на стороне Филиппа IV Красивого, в том числе большинство главенствующих семей на юго-востоке герцогства, граничащего с Лангедоком. Среди них были графы Фуа и Арманьяк. Освободившись от тяжелой руки Эдуарда I и его чиновников, они превратили южную часть герцогства в театр разрушительной междоусобной войны. В других местах, в долинах рек Дордони и Гаронны, целые районы были отданы на откуп анархии и разбойникам. В Ландах сеньор д'Альбре узурпировал целый ряд герцогских прерогатив и сделал свою семью почти неподконтрольной правительству. "В Гаскони нет короля, кроме него", — сообщал один из корреспондентов Эдуарда I в 1305 году[112].

Самым значительным последствием войны стало изменение отношения к ней тех, кто определял политику Англии. До войны Эдуард I оспаривал некоторые из наиболее раздражающих проявлений французской королевской политики, но он никогда не оспаривал суверенитет своего кузена. Он стремился определить полномочия Парижского Парламента и, по возможности, ограничить их. Но он не отрицал, что эти полномочия существуют. 5 июня 1286 года, когда Эдуард I принес оммаж Филиппу IV Красивому, его канцлер Роберт Бернелл произнес речь в большом зале королевского дворца в Париже, в которой мрачно упомянул о более резких возможностях. Эдуард I, сказал Бернелл, вполне мог решиться оспорить права французского короля, если бы не был уверен в его справедливости. Среди членов его Совета были многие, кто поддержал бы такой шаг. То, как французский король и его Парламент обошлись с ним в 1294 году, было шоком. Вероятно, многие стали большинством. Хитроумные аргументы, адресованные Папе в 1298 году, возможно, были выдвинуты в качестве аргументов для торга, но они находились в процессе превращения в принципы английской политики. К концу правления Эдуарда I его секретарь Филипп Мартел, опытный дипломат, на долю которого выпала основная часть переговоров по договору 1303 года, записал свои мысли в конфиденциальном меморандуме. В ближайшем будущем король-герцог должен был попытаться вернуть то, что он потерял за три десятилетия французских посягательств и одну открытую войну. Анклавы французской юрисдикции в пределах герцогства должны быть уничтожена, а постоянному вмешательству французских судов положен конец. Пока эти условия не будут выполнены, считал Мартел, Эдуард I должен отказаться от принесения оммажа королю Франции. Но он встречался с Филиппом IV Красивым и видел, что это были условия, на которые не согласился бы ни один французский король, отлитый по образу и подобию Филиппа IV. Это были лишь временные меры, предварительные условия более масштабных амбиций. Главной целью, по мнению Мартела, было дать возможность английскому королю в удобный момент отказаться от Парижского договора "без неприятных последствий и без бесчестья в глазах Бога или человека". Это была оговорка, характерная для этого стареющего церковного юриста, воспитанного в терпеливой манере английской гражданской службы, который не дожил до того момента, когда его взгляды будут применены силой войны[113].

Насколько Эдуард I был посвящен в эти мысли, сказать невозможно, но вряд ли можно предположить, что Мартел не обсуждал их с ним. По условиям договора Эдуард I должен был лично принести оммаж, и для этого была назначена дата в сентябре 1303 года. Но оммаж так и не был принесен. Было предложено множество оправданий. Мало сомнений в том, что истинная причина заключалась в том, что Эдуард I не хотел приносить оммаж за Аквитанию, пока его права в герцогстве не будут определены договором, а права короля Франции не будут сведены к номинальному сюзеренитету. Еще менее Эдуард I был склонен приносить традиционный оммаж. Филипп Мартел сказал об этом министрам французского короля в ходе бурной беседы в Верноне в феврале 1306 года[114].

* * *

Конечно, были признаки того, что Эдуард II, сменивший своего отца на троне в 1307 году, был нетерпим к ограничениям, которые налагали на него его феодальные обязательства перед французским королем. 31 декабря 1308 года он лично принес оммаж в Булони. Для человека, который был королем в своей собственной стране, эта церемония была унижением, и Эдуард II, к сожалению, не смог повторить ее в том количестве случаев, в котором его призывали. Филипп IV Красивый умер в 1314 году, и ему наследовали последовательно три его сына. Каждый из них требовал от Эдуарда II принесения оммажа, и один из них, Людовик X, втерся в доверие, призвав Эдуарда II стать судьей в суде пэров и нести военную службу во Фландрии. Эдуард II смог противостоять всем требованиям Людовика X, пока последний не умер в 1316 году. При Филиппе V злополучный оммаж был отложен на четыре года. В конце концов, в июле 1320 года в Амьенском соборе оммаж был принесен, но это было сделано с неохотой и без клятвы верности. Церемония сопровождалась беспричинной лекцией о нарушениях договора французами, а затем последовал ряд споров, в ходе которых участники утратили всю доброжелательность, которую предполагал акт оммажа. Когда в августе 1323 года Эдуарда II в очередной раз призвал к себе Карл IV, он грубо удалил французских послов и в письме сообщил своему "дорогому и любимому брату", что он слишком занят[115].

Отношения Эдуарда II с французским двором могли бы быть лучше, если бы он был более учтивым дипломатом и более способным политиком, но по природе вещей они не были близкими. За событиями в Амьене скрывались реальные претензии. Вернув свои старые владения в 1303 году, Эдуард I вернулся к своим старым проблемам, и эти проблемы теперь унаследовал Эдуард II. Мозаичная картина конкурирующих юрисдикций все еще существовала. Границы не были установлены. Старые споры не были разрешены. В 1311 году английское правительство предприняло решительную попытку раз и навсегда определить соответствующие права двух королей на юге Франции. Для этого была создана постоянная комиссия, в которую каждая сторона передавала все оставшиеся претензии. Попытка оказалась неудачной. Четыре английских и три французских комиссара встретились в январе в монастыре францисканских монахов в Периге. В течение пяти месяцев они обменивались искусно составленными юристами документами, в которых каждая сторона обвиняла другую в неправильном толковании и игнорировании четырех договоров, заключенных их правительствами после 1259 года. Были жалобы англичан, затем ответы французов, реплики англичан и череда заявлений и контрзаявлений, заимствованных из сложной процедуры гражданских судов, в которых подвизалось большинство участников. 2 июня 1311 года англичане удалились. "Эти разбирательства, — сказали они французским комиссарам, — ясно показывают, что вы не намерены соблюдать договоры, и поэтому нам бесполезно оставаться здесь". При наличии доброй воли и другой процедуры можно было бы чего-то добиться. Но юрисдикция, на которую претендовали французские суды в Аквитании, была проблемой, которая никогда не могла быть решена на конференции в Периге, поскольку Филипп IV Красивый настоял на исключении ее из круга полномочий комиссаров. По его словам, эти вопросы не подходили для дипломатии, поскольку касались отношений между королем и подданным. И в таких вопросах Эдуард II являлся подданным[116].

Французские чиновники уже возобновили неумолимое посягательство на южное герцогство Эдуарда II после десятилетнего перерыва, вызванного войной. Возобновились попытки заставить нотариусов датировать свои документы по годам правления французских королей. Время от времени французское правительство пыталось принимать законы для Аквитании, отдавая распоряжения правительству в Бордо, то изгнать евреев из герцогства, то изъять из обращения английские монеты, то воздержаться от налогообложения перевозок по Гаронне. По некоторым данным, французские сержанты объезжали Сентонж и Ажене, требуя от жителей заявить, кому они верны — англичанам или французскому королю, и угрожая репрессиями в случае неправильного ответа[117].

Слабость и некомпетентность правительства Эдуарда II, сменявшиеся время от времени вспышками агрессивной энергии, создавали жителей герцогства непреодолимый соблазн обратиться к Парижскому Парламенту. Английские чиновники жаловались, что эти апелляции серьезно усугубляли их трудности с наведением порядка в герцогстве. Апеллянты совершали всевозможные преступления во время рассмотрения их апелляций, зная, что на практике они не подпадают под юрисдикцию герцога. Папа Иоанн XXII говорил примерно то же самое в нескольких глубокомысленных письмах о состоянии английского герцогства. Это было правдой. В одном печально известном случае сам Парламент был вынужден согласиться с тем, что сеньор де Наваль в течение одиннадцати лет самым усердным образом подавал апелляцию, ежедневно прибегая к насилию над своими врагами. Это произошло в июне 1319 года. Вынеся ему приговор, Парламент выразил надежду, что французские сенешали в Тулузе и Периге пресекут акты воровства, изнасилования и убийства среди одиннадцати других видных гасконских дворян, которые были "временно освобождены от юрисдикции герцога как апеллянты по приговорам его офицеров"[118].

Маловероятно, что это предупреждение было услышано. Когда отношения французского короля с Англией были хорошими, он мог с сочувствием выслушать его жалобы. Практика обращения непосредственно в Париж без предварительных формальностей в виде обращения в герцогские суды была неортодоксальной, с чем Филипп IV Красивый согласился в 1310 году, и должна была прекратиться. Дальнейшие уступки были сделаны в 1313 году, когда оба короля встретились в Булони. Французским чиновникам на юго-западе было приказано сдерживать свой энтузиазм, и была предпринята серьезная попытка предотвратить злоупотребления защитой, предоставляемой апеллянтам. Она должна была предоставляться только в экстренных случаях с личного разрешения Филиппа IV, и то только самим просителям и их ближайшим родственникам, а не множеству последователей и вассалов[119]. Тем не менее, эти уступки, как правило, игнорировались королевскими чиновниками на местах, и они были забыты самими королями, когда их отношения стали менее сердечными. В 1324 году на рассмотрении в Парламенте находилось около сорока апелляций по нескольким сотням отдельных тяжб. Многие из этих апеллянтов пользовались королевской защитой в течение многих лет. Однажды в Бордо был арестован сержант французского короля, который, по всей видимости, свободно раздавал протекционные письма потенциальным апеллянтам. "Двор Франции с каждым днем вторгается в пределы вашей юрисдикции", — заметил городской Совет Бордо, докладывая об этом правительству в Вестминстере[120].

Со своей стороны Эдуард II и его чиновники в герцогстве прибегали ко все более жестким мерам в отношении апеллянтов. Король написал аббату Клюни, угрожая конфисковать имущество монашеского ордена в Англии, если клюнийский приор Сент-Этроп в Сенте не откажется от особенно неудобной апелляции. Королевские офицеры в Сенте избили членов общины. И это был далеко не худший случай. Впрочем действия королевских чиновников были совершенно неэффективными. Политика запугивания апеллянтов спровоцировала гораздо больше судебных разбирательств в Парламенте, чем предотвратила[121].

Самыми громкими делами этих лет были последовательные апелляции сеньора д'Альбре в период с 1310 по 1324 год. Его плодовитая семья, самая могущественная в Гаскони, главенствовала в землях к югу от Бордо и пользовалась влиянием и союзами, проникавшими во всю юго-западную Францию. Мотивы сеньора д'Альбре почти не вызывают сомнений. Он хотел вести свою жестокую борьбу против соперничающих гасконских кланов, не стесняясь судей и чиновников короля-герцога. Некоторые из его ссор с английскими сенешалями были спровоцированы по пустяковым поводам с намеренной целью освободить себя от их юрисдикции. Другие возникли непосредственно в результате попыток правительства в Бордо призвать его к порядку. Апелляция д'Альбре к сенешалю в 1312 году касалась защиты его владений в Ландах небольшой французской армией: в 1312 году там было 50 человек кавалерии и 200 пехоты. Эдуард II был вынужден выкупить апелляцию в следующем году за крупную сумму. Но, несмотря на урегулирование, и несмотря на их положение в самом сердце герцогства, сеньоры д'Альбре продолжали уходить из орбиты английских королей в орбиту французских[122].

Почти столь же серьезным, как и отступничество сеньора д'Альбре, было отпадение одного из великих дворянских родов юго-запада, дома Беарн. Беарн был небольшой территорией на северных склонах Пиренеев вокруг городов Олорон и По, чьи амбициозные правители распространяли свое влияние и власть вниз по долинам рек на низменности южной Гаскони. Это был один из тех горных регионов на периферии войн XIV века, которым суждено было сыграть в них центральную роль: Беарн, Наварра, Савойя, Уэльс. Все они были территориями, густо населенными, при скудных ресурсах, кланами крестьян и горцев, которые с удовольствием участвовали в войне в качестве наемников, а также в насилии, которое позволяла война. Виконты Беарна в течение многих лет были вассалами герцогов Аквитании, и их подданные были разбросаны по всей территории герцогов-королей, пасли овец, служили администраторами, солдатами и капитанами, торговали как ростовщики и купцы. Но в результате брачного союза и угасания старой линии виконтов, Беарн с 1290 года был объединен с графством Фуа, которое было вассалом короны Франции. После этого его правители постоянно лавировали между Англией и Францией в зависимости от политических и военных удач. Именно в правление Эдуарда II Беарн был потерян для английской династии и, за исключением короткого периода в середине века, окончательно утрачен. Обстоятельства неясны, но Парижский Парламент, несомненно, сыграл в этом решающую роль. Он начал принимать на себя юрисдикцию в спорах между виконтами Беарна и их вассалами, вытеснив суд герцогов Аквитании в Сен-Севере. В ходе одной из таких тяжб в 1318 году парижский суд постановил временно конфисковать Беарн. Четыре года спустя, в 1322 году, регентша Беарна сама обратилась к юрисдикции Парламента против офицеров Эдуарда II и дала согласие на  ввод французских войск для защиты своей территории, пока продолжалась тяжба. Когда в 1323 году молодой граф Фуа, Гастон II, достиг совершеннолетия, не было никаких сомнений в его верности французам. Он никогда не приносил оммаж английскому королю. На протяжении всей своей жизни, возможно, до самого ее конца, он оставался твердым сторонником французской династии и острой занозой на южном фланге герцогства[123].

Эдуард II был более уязвим для такого рода проблем, чем его отец, и гораздо менее искусен в их решении. Озабоченное конституционным кризисом и гражданской войной в Англии и постоянно подвергавшееся угрозе возрождающегося могущества Шотландии Роберта Брюса, правительство Эдуарда II было малозначимым в его континентальных владениях. Доходы герцогства были заложены сначала итальянскому банковскому дому, а затем Папе Римскому. В отдаленных районах сеньориальные замки росли как грибы после дождя, а крепости, которые Эдуард I терпеливо и дорого приобретал, были отданы в руки местной знати или заброшены за неимением денег на содержание гарнизона и ремонт. Именно характерная осторожность заставила правительство в 1320 году отдать приказ о том, чтобы гарнизону Сен-Пюи платили "так мало, как только можно", хотя Сен-Пюи был единственным замком, который Эдуард II удерживал на территории могущественных графов Арманьяк. Четыре года спустя сообщалось, что его стены обрушились в нескольких местах. В Блай, крупной крепости на северном берегу Жиронды, в цитадели обрушилась кровля, а на главном дворе жители самовольно построили себе дома. "И это, — сказал чиновник, сообщивший об этом в 1324 году, — произошло из-за отсутствия денег"[124].

Обанкротившаяся администрация в Бордо бессильно наблюдала за тем, как Филипп IV Красивый назначал комиссаров для расследования "насилия, грабежей, насилий и анархии" в Аквитании. Это было в 1313 году. Хотя Филипп IV, конечно, был не прочь помешать похлебку в этом беспокойном котле, никто не сомневался, что перечисленные симптомы были реальными, а не выдуманными. Папа Иоанн XXII, сам уроженец Керси, выразился более категорично. Засада на папского легата возле Валанс-д'Ажене в 1318 году вызвала у него иеремиаду[125], в которой гасконские подданные Эдуарда II порицались за то, что допускали всевозможные зверства. По его словам, там не было "ни короля, ни закона". Частная война между соперничающими коалициями дворян, которая всегда была эндемичной в Гаскони, теперь достигла своего наивысшего накала. Та тщательно продуманная комбинация подкупа, запугивания и такта, с помощью которой Эдуард I управлял страной, оказалась не под силу чиновникам его сына. За время правления Эдуарда II сменилось не менее девятнадцати сенешалей Гаскони многие из которых были скандально некомпетентны или цинично корыстны. Ни один из них не успел накопить опыта работы в должности, которая, как никакая другая, требовала его. Нет ничего удивительного в том, что английское правительство назначило в 1320 году комиссию для расследования коррупции слуг Эдуарда II в герцогстве; как и в том, что другой комиссии было поручено точно такое же задание всего четыре года спустя[126].

* * *

Провал дипломатии не оставил чиновникам Эдуарда II в Аквитании никакой защиты от постоянного посягательства на их территорию извне, кроме политики репрессий. Опасность такой политики заключалась не в том, что она приведет к войне: советники Эдуарда II смирились с этим. Она заключалась в том, что война могла начаться в тот момент, который выберет французский король. Когда она началась, в 1324 году, и стала известна как Война Сен-Сардо, англичане оказались неподготовленными. Характерно, что Эдуард II был втянут в нее местной ссорой, которую он не хотел и не мог контролировать.

До 1322 г. Эдуард II, вероятно, никогда не слышал о Сен-Сардо. Это была маленькая деревушка в Ажене, расположенная на территории между реками Ло и Гаронной, которая была одновременно самой беззаконной частью герцогства и ключом к его обороне с востока. При деревне находился бенедиктинский приорат. Приорат находился под юрисдикцией герцогов Аквитании, но был дочерним монастырем аббатства Сарла, которое таковым не являлось. Это было находка для юристов. Аббат Сарла несколько раз обращался в Парижский Парламент с просьбой объявить, что Сен-Сардо выходит из-под юрисдикции короля-герцога. Эти ходатайства не воспринимались всерьез и всегда оставались безрезультатными. Вопрос был упомянут и затем забыт на конференции в Периге в 1311 году. В 1318 году аббат возобновил свою попытку и попытался заинтересовать Филиппа V, предложив, что если Сен-Сардо будет освобожден от юрисдикции герцога, то там можно будет построить королевскую бастиду в партнерстве с монахами. Филипп V предложил Парламенту высказаться по этому вопросу, но сделал очень мало, чтобы продвинуть процесс. Затем, в декабре 1322 года, Парламент высказался в пользу аббата. 15 октября 1323 года сержант, посланный французским сенешалем в Периге, прибыл в Сен-Сардо и вкопал в землю столб с гербом короля Франции[127].

В 1323 году Эдуард II был озабочен проблемами Англии, и он был не в состоянии что-либо предпринять. Но у планов аббата были более близкие враги. Жители Ажена считали, что привилегии, которые обычно предоставлялись бастидам, повредят их торговле. Местные землевладельцы опасались, что из их владений потянутся переселенцы под юрисдикцию бастиды. Одним из них был Раймон-Бернар, сеньор замка Монпеза, расположенного в 3 милях от города. Раймон-Бернар в свое время сам был занозой для герцогского правительства. Последние пять лет его апелляция находилась на рассмотрении в Парижском Парламенте. Но необходимость требовала новых союзов. В ночь на 15 октября 1323 года он совершил набег на Сен-Сардо, сжег деревню и повесил французского сержанта на столбе с королевским гербом, который тот только что воздвиг. Сенешалем Гаскони в это время был Ральф Бассет из Дрейтона, стаффордширский рыцарь, закаленный в вероломной политике Англии, но не имевший опыта работы в Аквитании. К этому времени он пробыл на своем посту всего четыре месяца. К сожалению, в момент инцидента он находился неподалеку и всего за два дня до этого встречался с Раймоном-Бернаром. Французы считали, что он был посвящен в замыслы этого преступление, и, вероятно, они были правы. Внезапно Сен-Сардо стал центром европейских событий[128].

Весть об этом инциденте дошла до Эдуарда II более чем за пять недель и в самый неподходящий момент. Эдуард II только что отправил посольство во Францию, чтобы еще раз оправдаться за свою неспособность принести оммаж. Он хорошо понимал значение этого инцидента, даже если его сенешаль в Гаскони не понимал совсем. Было подготовлено письмо с извинениями, в котором Эдуард II заверял французского короля в своей непричастности к инциденту и обещал, что если слухи окажутся правдивыми ("что не дай Бог"), то злоумышленники будут найдены и наказаны. Это письмо было поспешно отправлено вслед за послами и нагнало их в Париже всего через пять дней. Послы застали столицу Франции в состоянии сильного волнения. Была назначена комиссия для расследования фактов, и Ральфа Бассета вызвали в Бержерак, чтобы он предстал перед ней. Но он отказался явиться, прислав вместо себя неубедительные оправдания, которые, как докладывали английские шпионы, были "приняты с неудовольствием". Сам Карл IV находился не в столице, а в Туре, где он проводил заседание Большого Совета. Были приняты предварительные меры по сбору армии в Тулузе после Рождества. Антианглийские настроения были высоки. 21 декабря 1323 года главный адвокат Эдуарда II в Парламенте был внезапно схвачен в зале суда и заключен в тюрьму Шатле[129].

Английские послы настигли французского короля в Лиможе, где он провел Рождество. Карл IV был расположен принять личные оправдания Эдуарда II, но не оправдания Ральфа Бассета и Раймона-Бернара де Монпеза. Обоим было приказано предстать перед королем в Тулузе 23 января 1324 года вместе с несколькими другими гасконскими чиновниками. Бассет отправил послание, в котором заявил, что вызов был составлен неправильно, добавив, что в любом случае он является представителем Эдуарда II, который был пэром Франции и мог быть судим только в Париже в Большой палате Парламента. Другие чиновники заявили, что они являются представителями духовенства. Раймон-Бернар ничего не ответил. И никто из них не явился. В феврале они были объявлены вне закона, а их имущество конфисковано в пользу короны. Французским сенешалям Тулузы и Периге было приказано вторгнуться в герцогство и силой овладеть замком Монпеза. Это был приказ сомнительной законности, и его оказалось невозможно выполнить. Эдуард II приказал Раймону-Бернару удерживать замок от его имени. Вокруг внешних стен были вырыты рвы. Все гасконцы, достигшие военнообязанного возраста, были призваны к оружию. Офицеры, посланные для исполнения приговора французского суда, были отброшены от замка в начале марта гарнизоном из 600 человек. Когда командир королевского корпуса лучников попытался зачитать решение суда, его схватили и удерживали с целью выкупа[130].

В Англии управление делами находилось в руках камергера, Хью ле Диспенсера Младшего, безжалостного и жадного фаворита Эдуарда II. Диспенсер был способным, умным и трудолюбивым человеком, и в этом отношении совершенно не походил на других фаворитов короля. Но ему не хватало рассудительности. После первого решительного ответа английская политика потерялась в путанице противоречивых решений и неопределенных намерений. В марте 1324 года Ральф Бассет был отозван. 7 марта было объявлено, что архиепископ Дублинский и брат короля Эдмунд Вудсток, граф Кент, возглавят новое посольство к французскому двору. Однако их инструкции были бессвязными и неясными. В Парламенте рассматривался ряд апелляций, о которых они должны были упомянуть французскому королю. Что касается Сен-Сардо, то Эдуард II в принципе был готов загладить свою вину. Послы должны были предположить, что этот инцидент требует длительного расследования и, возможно, будет более полезно обсудить его во время встречи двух королей по случаю оммажа Эдуарда II. Однако главной целью, которую должны были достичь послы, была отсрочка этой встречи, по крайней мере, до июля, а если возможно, то и до следующего года, для чего они должны были использовать "такие тонкие и хитроумные приемы, какие только смогут придумать". Это был серьезный просчет. Оммаж уже неоднократно откладывался с помощью отговорок, которые Карл IV объявил несостоятельными, каковыми они и были на самом деле. Появившись в такое время, эта просьба должна была посеять подозрения даже в голове такого правильного и не циничного правителя, как Карл IV[131].

Послы Эдуарда II выполняли свою трудную обязанность с максимально возможной неуклюжестью. Они отплыли из Дувра 8 апреля 1324 года и через две недели прибыли в Париж. Там их встретил Элиас Джонстон, опытный профессиональный дипломат, который находился в столице с декабря. Ему уже было ясно, что французское правительство собирается конфисковать герцогство. Карл IV, как оказалось, созвал свою армию на сбор в Муассаке на границе Аквитании 10 июня 1324 года. Джонстон был отправлен, чтобы сообщить эти страшные новости в Англию. Граф и архиепископ отправились в королевское поместье Венсен, где находился король. Их приняли холодно в присутствии всего королевского Совета. После того, как они высказали свое мнение, их попросили удалиться в приемную, пока обсуждался вопрос, а когда их вернули, они услышали гневную речь французского канцлера. Карл IV, по его словам, был поражен их дерзостью, предложения компромисса в вопросе Сен-Сардо, как будто король может идти на компромисс с подданным по поводу выполнения его государственных обязанностей. Поведение гасконских чиновников Эдуарда II и инцидент в Монпеза были актами измены и оскорбления короны. Их нельзя было пропустить без позора. Так продолжалось до тех пор, пока послы не попытались перенести заседание на следующий день, когда, возможно, страсти утихнут. Но заседание не было отложено. Вместо этого от послов потребовали немедленного обещания, что несговорчивые чиновники герцогства будут переданы французскому правительству, а замок Монпеза немедленно сдан. Послы попросили двадцать дней для получения инструкций от Эдуарда II и умоляли французского короля отложить вызов, назначенный на 10 июня. Обе просьбы были отклонены. Если в течение четырех дней не будет получен ответ, то вызов будет перенесен на более поздний срок. Послы отправили гонца в Англию, но до получения ответа им пришлось выбирать между объявлением войны и полной капитуляцией. Эдмунд Вудсток был не тем человеком, который мог бы бороться с подобными трудностями. Он был слаб и податлив, а французский король вызывал у него благоговение. Новости с юго-запада были неутешительными. Письма, полученные от правительства в Бордо, указывали на то, что на видных вассалов короля-герцога нельзя было положиться. Никто из них не был настроен на войну. Поэтому послы дали Карлу IV то, что он хотел. Они пообещали, что виновные чиновники будут выданы, Монпеза будет сдан, а Эдуард II прибудет в Амьен 1 июля, чтобы принести оммаж. Затем они поспешно отправились в Бордо, чтобы проследить за выполнением своего соглашения[132].

Когда они прибыли в герцогство, то обнаружили, что поддержка Эдуарда II была гораздо сильнее, чем им казалось. Поведение Карла IV в Венсене, похоже, вызвало настоящее негодование. Граф Кент, в окружении друзей, восстановил свое мужество, и когда французские чиновники прибыли, чтобы завладеть  замком Монпеза, им сказали, что это противоречит обычаям герцогства и привилегиям его жителей и отправили восвояси с пустыми руками[133].

В Англии советники Эдуарда II мучились. Когда в середине мая до короля дошли новости о Венсенском соглашении, его немедленной реакцией было отречение от своих послов. То, что они сделали, выходило за рамки их полномочий и было вырвано у них по принуждению. Затем, в начале июня, Эдуард II изменил свое решение. Были назначены новые послы, на этот раз во главе с графом Пембруком, почтенным государственным деятелем преклонных лет, имевшим хорошие связи и много друзей во Франции. Его инструкции заключались в том, чтобы убедить Карла IV отложить церемонию оммажа, для чего он должен был пообещать отдать Монпеза до тех пор, пока оммаж не будет должным образом исполнен.

Это новое предложение запоздало. Торжественная церемония была назначена на 1 июля, и французский двор уже ехал в Амьен на церемонию. Скорость была крайне важна, но послы выехали не раньше 20 июня. Затем, 23 июня, когда они остановились на ночлег недалеко от Сен-Рикье, у графа Пембрука случился внезапный сердечный приступ, и он скончался. Остальная часть посольства, состоявшая из королевских клерков, прибыла в Амьен только 1 июля. Но Карла IV там уже не было. Он уже объявил герцогство конфискованным неделей ранее, когда стало ясно, что Эдуард II не появится. Через четыре дня два королевских клерка нашли его в Ане-сюр-Марн в день его свадьбы. Прошло три дня, прежде чем они смогли получить аудиенцию, и то короткую. Король сказал им, что Эдуард II не смог наказать виновных в преступлении в Сен-Сардо, и поэтому он не может серьезно относиться к заявлениям Эдуарда II о том, что он не имеет к этому инциденту никакого отношения. Затем Карл IV попросил послов удалиться. Эдуард II не сдавался. Он назначил еще одно посольство и написал Карлу IV письмо с просьбой выслать необходимые охранные грамоты для посольства. Послы тщетно ждали в Дувре, когда прибудут эти грамоты но ответа из Франции не последовало[134].

В августе 1324 года дядя французского короля, Карл Валуа, во главе французской армии во второй раз за свою долгую карьеру вторгся в Аквитанию[135]. Несмотря на медленное развитие конфликта, герцогское правительство оказалось совершенно неподготовленным к войне. Монпеза был полностью обеспечен гарнизоном и продовольствием. Также как и Пенне, главный королевский замок Ажене. В Ажене также было 200 человек гарнизона. Но в других местах крепости были не полностью укомплектованы, а в некоторых важных местах гарнизоны вообще отсутствовали. Из Англии не прибыло ни какого подкрепления, хотя предпринимались попытки собрать экспедиционные силы в Портсмуте. В Бордо у администрации Эдуарда II не было ни ресурсов, ни друзей. Некоторые из самых выдающихся дворян герцогства присоединились к Карлу Валуа. Среди них были граф Фуа, который в самом начале конфликта поспешил в Париж, чтобы пообещать свою поддержку, и сеньор д'Альбре, который в конце концов отступил от дела английской династии. Те, кто остался верен, имели все основания чувствовать себя преданными своими лидерами. Новый сенешаль заболел сразу после прибытия, и его слуги сообщили, что он не может двигаться. Главными представителем Эдуарда II в герцогстве был его нерешительный брат, граф Кент, и соратник графа Александр Бикнор, архиепископ Дублинский. Они заперлись с отрядом в крепости Ла-Реоль к востоку от Бордо и оставались там до окончания кампании.

Кампания завершилась менее чем через шесть недель. Французская армия насчитывала около 7.000 человек. Она без труда овладела необороняемой долиной Дордони в Перигоре. В Ажене замок Пенне устоял, но Монпеза был захвачен в первые же дни и разрушен до основания. Ажен сдался без боя, предварительно изгнав свой гарнизон. Жители множества маленьких городов, обнесенных стенами, взяли пример с Ажена. Они хотели спокойной жизни, а анархия последних двадцати лет не оставляла им причин испытывать благодарность к правительству Эдуарда II. Карл Валуа был у Ла-Реоля к 25 августа, двенадцатому дню кампании. В этой большой крепости на Гаронне, всего в 30 милях от Бордо, граф Кент надеялся удержаться до прибытия помощи из Англии.

Поначалу казалось, что он может добиться успеха. Попытки взять крепость штурмом бесславно провалились и стоили Карлу Валуа жизни нескольких его лучших командиров. Но внутри замка все было не так хорошо. Он не был обеспечен продовольствием для длительной осады. Моральный дух гарнизона был низок. На верность горожан рассчитывать не приходилось. Ворота пришли в негодность, а рвы за годы беспечной небрежности успели заполниться всяким хламом. В Англии было собрано обещанное подкрепление, но оно было застряло в портах из-за южных ветров. Гарнизон Ла-Реоля чувствовал, что правительство Диспенсеров, Хью Младшего и его отца, забыло о них. Были и другие, кто имел более радикальные возражения против этой способной, но беспринципной пары, монополизировавшей власть и благосклонность недееспособного короля. Среди них был и архиепископ Дублинский. Когда после войны в его адрес раздавались упреки, он, как говорят, проповедовал против порочности королевских фаворитов и заявил, что готов сразиться на дуэли с младшим Хью, если бы его не сдерживало достоинство церковного сана. Так политические распри пятнадцатилетних английских гражданских войн возродились в тесных стенах осажденного замка во Франции. Граф Кент по-прежнему был верен своему брату, но он был слабым человеком и во многом полагался на советы архиепископа. А архиепископ посоветовал ему сдать Ла-Реоль. 22 сентября 1324 года, после пяти недель осады, граф Кент сдался и заключил перемирие с завоевателями. Каждая сторона должна была удерживать свои позиции в герцогстве в течение шести месяцев. Для англичан таких позиций оставалось было мало. Они потеряли все, кроме Борделе (округа Бордо), Байонны и прибрежной полосы между ними, города Сент и нескольких замков на восточных границах герцогства, где гарнизоны, изолированные из-за быстроты французской кампании, были окружены враждебной территорией насколько хватало глаз. В оккупированных городах те, кто продемонстрировал свою верность английскому королю, были оттеснены от власти и привилегий гораздо большим количеством тех, кто был вероломен, труслив или равнодушен. "Nous sumes trays, nous sumes venduz" (Нас предали и продали), ― жаловались они бессильным чиновникам в Бордо.

Пока длилось зимнее перемирие, французы готовились к его окончанию. В декабре французская армия получила приказ собраться в Бержераке 1 мая 1325 года. Планировалась атака в двух направлениях: одна армия должна была вторгнуться в Сентонж и захватить Сент, а другая занять Бордо и порты Жиронды. В Тулузе и Муассаке был подготовлен грозный осадный обоз, а для его доставки вниз по реке была собрана флотилия барж. Вся эта деятельность наводила на мысль, по крайней мере, осажденных английских представителей в герцогстве, что было принято решение покончить с английским присутствием во Франции[136]. Было много французов, которые поддержали бы такое решение. Один из них сказал преемнику Карла IV четыре года спустя: "Нет надежды на мир во Франции, пока английские короли там обосновались". Пусть море обозначит границу:

Пусть навсегда границей станет

Морской простор меж нами[137].

Однако амбиции самого Карла IV были не столь однозначны. Он был сыном Филиппа IV Красивого, но ему не были присущи ни безжалостность, ни цинизм Филиппа IV. Его ближайшими советниками были не юристы и чиновники с их амбициозными представлениями о территориальном суверенитете Франции, а принцы его семьи, в частности, консервативный старый боевой конь Карл Валуа. Это были люди, разделявшие с самим Эдуардом II взгляды великих территориальных магнатов. Карл IV, несомненно, был рад аннексии некоторых пограничных провинций Аквитании. Но хотя он был привязан к формам и твердо стоял на защите своих прерогатив, у него не было особого желания использовать их в более широких политических целях.

В конце года Карл IV дал понять Папе Римскому, что если Эдуард II уступит ему Ажене и принесет оммаж за остальное герцогство, то он не будет настаивать на принудительном исполнении полной конфискации, которая была объявлена в июне. Эти намеки были должным образом переданы английскому правительству. Папа также передал еще один намек, о котором французский король не упомянул. Карла IV, как казалось, будет легче убедить, если Эдуард II назначит послом свою супругу королеву Изабеллу. Это было странное предложение. Этой грозной и злобной даме в 1325 году было двадцать девять лет. Поскольку она была сестрой Карла IV, то могла претендовать на некоторое влияние при французском дворе, какого не мог иметь любой английский посол. Но было известно, что она ненавидела и презирала своего мужа и его друзей-гомосексуалистов. Она ненавидела Гавестона, и ее ненависть к Хью Диспенсеру Младшему была едва ли менее сильной. В прошлом Изабелла затеяла несколько бесполезных интриг с многочисленными врагами Диспенсера. Одним из них был Роджер Мортимер, лорд Вигмор, давний политический соперник Диспенсеров, который после недолгого заключения в лондонском Тауэре бежал в августе 1323 года и скрывался во Франции. Теперь он жил при французском дворе и, по слухам, предложил свои услуги Карлу IV для вторжения в Гасконь. В результате, когда началась война, Изабелла стала рассматриваться в Англии как враждебная иностранка. В сентябре 1324 года все ее земли и замки были конфискованы, а ее личный двор (большинство которого составляли французы) был распущено по указанию Диспенсера. Последним оскорблением для Изабеллы стала передача ее под опеку супруги Диспенсера, которая конфисковала ее печать и подвергала досмотру корреспонденцию королевы. Вот такое средство примирения было предложено. Предложение французского короля было вынесено на обсуждение на собрании магнатов в Уинчестере в начале марта 1325 года. Они отнеслись к нему с недоверием. Но в интересах мира они предложили разрешить королеве уехать при условии, что Роджер Мортимер будет сначала выдан из Франции. В итоге это условие так и не было выполнено, но королева все же отправилась в путь. Она уехала 9 марта 1325 года[138].

Первые несколько недель своего пребывания во Франции Изабелла находилась под пристальным вниманием министров и чиновников своего мужа, значительная часть которых теперь почти постоянно проживала при французском дворе. В Аквитанию все еще не прибыли обещанные подкрепления из Англии, а когда они прибыли в ходе переговоров, то сразу же взбунтовались из-за нехватки продовольствия и сожгли часть Бордо[139]. В Париже англичане сделали все, что могли, используя свою ухудшающуюся позицию на переговорах. Но это было немного. 31 марта 1325 года было заключено новое перемирие, а в мае последовало предварительное соглашение. Согласно этому документу, Карлу IV должно было быть позволено номинально оккупировать то, что осталось от герцогства Аквитания. В приморских городах будут размещены французские чиновники, и таким образом честь французского короля будет спасена. Реальный контроль оставался за гарнизонами Эдуарда II. Когда Эдуард II принесет оммаж за герцогство, те его части, которые он еще удерживал, будут формально возвращены ему. Но те части, которые французы завоевали силой оружия в предыдущем году, не будут возвращены, пока не будут решены некоторые нерешенные вопросы; и то только после выплаты репараций за войну, которую французское правительство сочло более дорогостоящей, чем оно ожидало. Это были суровые условия. Они подразумевали молчаливое признание потери большей части герцогства, включая практически все, что англичане удерживали в Перигоре и Ажене. Действительно, условия были настолько суровыми, что Эдуард II попытался еще раз отречься от своих послов. Но прелаты и светские бароны, с которыми посоветовались по этому поводу, в самых ясных выражениях сообщили ему, что договор находится в рамках широких полномочий послов и является обязательным. Соответственно, Эдуард II был обязан ратифицировать его, и он неохотно сделал это. Карл IV остался владеть своими завоеваниями[140]. Вернул бы он их когда-нибудь добровольно, сейчас уже сказать невозможно, поскольку вскоре в этом не было необходимости. Унизительное завершение войны и неожиданное продолжение посольства Изабеллы уничтожили правительство Эдуарда II в Англии.

Глава IV.

Кризисы престолонаследия

Эдуард II согласился принести оммаж в Бове 15 августа 1325 года. В начале августа он отправился на побережье. Для его переправы через Ла-Манш было заказано судно. Но по мере приближения этого дня Диспенсеры стали нервничать по поводу того, чтобы позволить королю покинуть страну, когда столько врагов ждали, чтобы вырвать власть из их рук. В последний момент планы были изменены. В нескольких милях от Дувра в премонстрантском аббатстве Лэнгдон собрался королевский Совет и решил сообщить французскому королю, что Эдуард II заболел. К сожалению, двенадцатилетний сын Эдуарда, будущий Эдуард III, должен был получить герцогство вместо отца[141].

Для английского короля и его друзей это решение оказалось серьезной ошибкой. Юный принц был передан на попечение епископа Эксетерского Уолтера Стэплдона, опытного государственного служащего, чья преданность не вызывала сомнений. Вместе они отправились во Францию 10 сентября 1325 года. Через две недели принц Эдуард II принес оммаж своему дяде в Венсене в присутствии матери, собрания чиновников и дворян из обеих стран. Далее события пошли по непредвиденному сценарию. Визит Уолтера Стэплдона к французскому двору открыл ему глаза на некоторые тревожные истины. Ему стало ясно, что Изабелла не собиралась возвращаться в Англию, где господствовали Диспенсеры. Она также не собиралась позволить Стэплдону вернуть наследника престола его отцу. Хуже того, оказалось, что Эдуард II больше не мог полагаться на тех, кого он посылал с дипломатическим миссиями в Париж. Многие из них лелеяли свои собственные обиды, которые в более свободной атмосфере иностранной столицы побуждали их заявлять о них открыто. Епископы Уинчестера и Норвича, а также граф Ричмонд решили не возвращаться по завершении своей миссии, а остаться с королевой. Граф Кент, брат Эдуарда II, находившийся во Франции на протяжении всего конфликта, собирался присоединиться к ним. Сам Роджер Мортимер, "наш смертельный враг", как говорил Эдуард II, открыто появлялся у королевы. Он стал главным советником Изабеллы и вскоре должен был стать ее любовником. В этой враждебной атмосфере Стэплдон оказался лишен доступа к королеве и принцу, а ее окружение угрожало ему насилием. В середине ноября епископ тайно бежал из Парижа и под видом обычного путешественника отплыл на корабле в Англию[142].

Более расчетливый интриган, чем Карл IV, возможно, был бы рад такому повороту событий. Карл IV, конечно, отказался выполнить настойчивые и все более истеричные просьбы, с которыми Эдуард II обращался к нему, требуя отсылки его жены и сына в Англию. Но он был сдержанным человеком. Он был искренне потрясен, когда связь Изабеллы с Мортимером стала достоянием общественности, и смущен, когда в первые шесть месяцев 1326 года она начала вербовать наемников среди французской знати. Изабелла планировала не что иное, как вооруженное вторжение в Англию с целью замены Эдуарда II на троне его сыном. В мае 1326 года Изабелла продемонстрировала свою силу на коронации новой французской королевы. Она появилась с большой и эффектной свитой, в которой Мортимер занимал главное место, что вызвало скандал среди присутствующих и было должным образом доложено Эдуарду II его шпионами. Вскоре после этого инцидента Изабелла была изгнана из французского двора, а ее военные приготовления во Франции были пресечены[143].

В августе она поселилась за пределами французского королевства в Валансьене, в имперском графстве Эно. Эдуард II не был удовлетворен. Он приказал удалить французских монахов из английских монастырей и ввел ограничения на передвижение французов, въезжающих в Англию и выезжающих из нее. Французское правительство в ответ приказало арестовать всех английских поданных во Франции и конфисковать половину их имущества. 16 августа 1326 года, в ранние часы, за ними внезапно пришли офицеры бальяжей, избив некоторых из них в их постелях. "Они были христианами, рабочими, ремесленниками многих профессий, купцами и хорошими людьми, как и все мы", — ворчал парижский адвокат. Многие из них взяли себе супруги француженок. Эдуард II ответил "добром на добро", как только узнал об этом[144].

В Валансьене Изабелла и Мортимер начали пересматривать свои планы. Они предложили графу Эно, Вильгельму I, обручить принца Эдуарда с его дочерью Филиппой в обмен на военную помощь. Вильгельм I с готовностью принял это предложение. Он не был связан с Эдуардом II и не возражал против того, чтобы его дочь стала королевой. Граф был готов предоставить порт для погрузки войск, состоящих из отряда численностью около 700 человек[145]. Эти люди были добровольцами, которых привлек брат графа Жан, сеньор де Бомон. Они отплыли из Дордрехта 23 сентября 1326 года и на следующий день прибыли в порт Оруэлл в Саффолке.

Это было небольшое войско, которое должно было быть разгромлено без труда. Но никто не хотел сражаться за Эдуарда II. Моряки южных портов отказывались охранять берега из-за ненависти к Диспенсерам. Другие объединились с Изабеллой и Мортимером и их иностранной армией. Лондон провозгласил свою поддержку королеве и разразился массовыми беспорядками. Епископ Стэплдон был линчеван в Чипсайде ее сторонниками. Что касается Эдуарда II и Диспенсеров, то они были вынуждены бежать на запад, преследуемые Изабеллой и ее растущей армией. Для Мортимера это был повод отомстить за поражение, пять лет тюремного заключения и изгнания. Старший Диспенсер был пойман в Бристоле. Он был схвачен, повешен и четвертован. Младшего Диспенсера, которому не удалось бежать на остров Ланди, выследили в Гламорганшире. Его быстро осудили и казнили тем же варварским способом, что и его отца. Эдуард II был схвачен вместе с ним. Его держали под охраной в Кенилворте, пока созывался Парламент, чтобы решить, что с ним делать. 13 января 1327 года было решено, что он должен быть низложен. Через несколько дней его привели в зал замка Кенилворт для встречи с врагами. Там, находясь в полуобморочном состоянии, стоная и проливая слезы, он отрекся от престола в пользу своего четырнадцатилетнего сына. Реальная власть перешла к Мортимеру и его любовнице королеве.

Среди недостатков, в которых Эдуарда II обвинял свергнувший его Парламент, было пренебрежение Аквитанией. Парламентарии заявили, что она была "как бы потеряна из-за небрежности и плохого совета". Это было лицемерием. В последние месяцы правления Эдуарда II английская политика в Гаскони проявила новую силу. Была предпринята серьезная попытка склонить Карла IV к окончательному территориальному урегулированию, которое было обещано в 1325 году. Новый сенешаль, Оливер Ингхэм, даже сумел собрать армию из гасконцев и испанских наемников для вторжения в Сентонж и Ажене. Он взял несколько крепостей от имени принца Эдуарда, герцога Аквитанского, который в то время находился при дворе Франции. Отказ от Аквитании в действительности был делом рук Изабеллы и Мортимера, у правительства которых были более важные заботы, чем ведение отвлекающей, дорогостоящей и далекой войны. Они поспешили заключить мир с Францией на любых доступных условиях. Когда 31 марта 1327 года был заключен окончательный договор, оказалось, что английское правительство обязалось не только вернуть завоевания Ингхэма, но и выплатить Карлу IV репарации в размере 50.000 марок. О большей части герцогства, которую французы удерживали с 1324 года, ничего не было сказано. Потеря всего, кроме прибрежной полосы, была принята молча. Для большинства современников потеря даже этого сократившегося остатка владений казалась не более чем вопросом времени[146].

Так неблагоприятно началось правление Эдуарда III. Эдуард II прожил еще несколько месяцев. В апреле 1327 года его перевезли в замок Беркли и держали там до тех пор, пока в конце сентября неожиданно не объявили, что он умер. Мало кто сомневается, что его задушили по указанию Мортимера и с одобрения королевы Изабеллы. Итак, когда в феврале 1328 года со смертью Карла IV во Франции началась эпоха политического кризиса, французскому правительству посчастливилось увидеть, что его главный соперник парализован горькой памятью о недавних распрях и слабостью незаконных правителей.

* * *

После смерти Филиппа IV Красивого в 1314 году осталось трое его взрослых здоровых сыновей, но стечение обстоятельств и несчастья уничтожило весь его род в течение четырнадцати лет. Людовик X умер от пневмонии всего через восемнадцать месяцев после своего отца, оставив после себя младенческую дочь. Его брат, Филипп V, был убит в 1322 году дизентерией, эндемической болезнью антисанитарных средневековых дворцов. Он тоже оставил только дочерей. Третий брат, Карл IV, процарствовал всего шесть лет, когда умер от неизвестного недуга в феврале 1328 года. Как единственный сын Филиппа IV Красивого, доживший до тридцати лет, Карл IV имел больше шансов обзавестись наследником, но это у него не получилось. Его первая супруга была заключена в тюрьму за прелюбодеяние после известного скандала, а вторая родила сына в 1324 году, но и мать, и ребенок умерли через несколько дней. Его третья супруга, Жанна д'Эврё, была на седьмом месяце беременности, когда Карл IV умер. Впервые за более чем три столетия не было очевидного наследника мужского пола, который мог бы стать преемником короля Франции.

Великолепные похороны Карла IV завершились 5 февраля 1328 года. Через несколько дней после этого в Париже состоялась судьбоносная встреча великих людей королевства. Семью покойного короля представляли его двоюродные братья графы Валуа и Эврё, а также представители короля Англии, который был сыном сестры покойного, а также герцогом Аквитанским. Присутствовали еще пять пэров Франции, трое из которых, герцоги Бретонский, Бургундский и Бурбонский, были членами королевского рода. Другие были связаны с ним более отдаленными кровными и вассальными связями — цементом любого средневекового сообщества. По-видимому, целю собрания было выбор регента для управления Францией в течение последних двух месяцев беременности королевы. Однако, хотя вопрос о престолонаследии не стоял на повестке дня, его вряд ли можно было исключить из обсуждения, поскольку к этому времени стало ясно, что если королева родит дочь, ребенок не унаследует корону.

2. Французская королевская преемственность

Хотя последующая традиция придала этому правилу силу незапамятной древности, это было скорее правило силы, чем принципа, причем недавнего происхождения. В течение многих лет француженки без проблем владели дворянскими вотчинами, а за пределами Франции они наследовали королевства, включая Венгрию, Неаполь и Наварру, которыми правили младшие ветви династии Капетингов. Поэтому для современников было далеко не очевидно, что Филипп V должен был стать королем Франции в 1316 году вместо малолетней дочери своего предшественника. То, что ему это удалось, объясняется, прежде всего, его сильным характером и многочисленным вооруженным отрядом. Тем не менее, Филиппу V пришлось откупиться от притязаний племянницы и протестов некоторых важных дворян обещанием большого жалования. Напротив, в 1322 году, когда умер сам Филипп V, его дочери были отодвинуты в сторону без всяких возражений. Практика быстро превратилась в закон. Вопрос, возникший в 1328 году, был более сложным: если женщина не могла наследовать корону, могла ли она, тем не менее, передать право наследования своим потомкам? Ближайшим родственником Карла IV по мужской линии был король Англии, который был единственным потомком Филиппа IV Красивого мужского пола, но только через его мать Изабеллу. Ближайшим родственником по мужской линии после Эдуарда III был Филипп, граф де Валуа, который был племянником Филиппа IV Красивого и внуком Филиппа III по мужской линии. Если правило, исключающее женщин от наследования французского трона, было оправдано их некомпетентностью в управлении государством, то не было причин, почему это должно распространяться на их сыновей. Но, возможно, оно было оправдано какой-то более духовной привязанностью к понятию престолонаследия по непрерывной мужской линии. Филипп Валуа и его сторонники утверждали, что это так. Они также требовали, чтобы граф, как старший мужчина в линии наследования престола, стал регентом.

Хотя принципиальный вопрос не должен был решаться в феврале 1328 года, те, кто помнил события 1316 года, прекрасно понимали, что если граф Валуа станет регентом, то ему будет трудно помешать сделать себя королем, если Жанна д'Эврё родит девочку. Знали это и англичане. Их представители (вероятно, постоянные поверенные Эдуарда III в Парижском Парламенте) энергично отстаивали претензии своего господина на регентство, а также на престолонаследие. Многие "сведущие в гражданском и каноническом праве" были согласны с ними. Но их заставили замолчать. Похоже, что у Эдуарда III не было сторонников среди тех, кто имел вес. Никто из принцев крови не поддерживал его. Даже его тесть, Вильгельм I, граф Эно, поддержал его соперника. Поэтому Филипп Валуа стал регентом, а когда 1 апреля 1328 года королева Жанна родила дочь, он сразу же принял титул короля. Единственное открытое противодействие принятию короны Филиппом VI исходило от неспокойных фламандцев, находившихся на последней стадии кровавого восстания. В отчаянии они послали бургомистра Брюгге в Англию, чтобы предложить Эдуарду III свою поддержку. Предложение оказалось бесполезным, и за свою неосмотрительность бургомистр был схвачен, подвергнут пыткам и повешен по приказу французского правительства.

"Мать не имела никаких прав, как и сын", — рассудительно заметил хронист из Сен-Дени. Однако магнаты в 1328 году, хотя, несомненно, были рады юридическому обоснованию своего решения, вряд ли нуждались в нем. В другом объяснении хрониста, что французы были обеспокоены перспективой получить иностранного правителя, было гораздо больше правды. Эдуард III, хотя и был французом в своих собственных глазах, был, безусловно, чужим для французов. Более того, у них были и другие причины выступать против него. Его назначение регентом было бы насмешкой, ведь пока он сам был несовершеннолетним. Его воцарение в качестве короля принесло бы реальную власть во Франции его матери, чьи недавние проступки там хорошо помнили. Для сравнения, Филипп Валуа был тридцатипятилетним мужчиной, чей отец, Карл Валуа, был великим героем среди высшей знати Франции, опорой государства и человеком значительных политических связей. По праву рождения Филипп Валуа занимал место в центре политической жизни Франции, в то время как его соперник по рождению был не более чем внуком Филиппа IV Красивого, посторонним человеком для всех, кроме генеалогов[147].

Вопрос о том, имел ли Филипп VI какие-либо другие преимущества, кроме рождения и возраста, часто обсуждался в его время. Его ранняя юность прошла под сенью властного отца. Карл Валуа был человеком большой энергии и неограниченных, но не оправдавшихся амбиций, всю жизнь воевал, командуя французскими армиями в Нидерландах и Гаскони, и был авантюристом, действовавшим на свой страх и риск во многих других местах. Вторжение в Италию в 1302 году не принесло ему ничего, кроме безвестного уголка в Аде Данте. Замыслы в отношении Священной Римской империи и стремление возродить и управлять Латинской империей на востоке были лишь самыми впечатляющими из его многочисленных неудач, симптомами романтического, импульсивного характера и полного отсутствия политического мышления. Дома он был безрассудно щедр, содержал внушительную свиту и умер оставив большие долги. Некоторые из этих качеств унаследовал и Филипп VI. Угрюмый, нерешительный и непредсказуемый, в этом отношении совершенно не похожий на Карла, Филипп VI обладал безрассудной импульсивность и романтическими амбициями своего отца. Он также был склонен к длительным приступам нервозности, неуверенности и депрессии, настроениям, в которых его решения были необычайно неуравновешенными и даже непонятными. Эти депрессии, похоже, чаще всего провоцировались трудностями его семейной жизни: строптивой супругой и болезненными детьми, которых он необычайно любил. К сожалению, его советники не компенсировали его недостатки. Филипп VI не обладал талантом Капетингов подбирать подчиненных и друзей. "Он всегда был готов принять совет от глупцов", — говорит Фруассар[148].

Современники преувеличивали чувственность и самовлюбленность короля и, конечно, были неправы, обвиняя его в отсутствии интереса к государственным делам. Филипп VI был очень серьезным человеком. Ему не хватало рассудительности и опыта, так как он не был воспитан для того, чтобы стать королем. Его происхождение и интересы были интересами крупного территориального барона. Его появления при дворе и в Совете были немногочисленными и прерывалось длительным пребыванием в своих владениях на западе Франции. Кроме того, новый король, хотя и был компетентным рыцарем и имел некоторый опыт военной службы, не был создан для командования армиями. Филипп VI был способен на большое личное мужество, о чем могут свидетельствовать те, кто видел его при Креси. Но он все больше тучнел и терял физическую форму, а его характер был нерасположен к неудобствам кампании и командованию на поля боя. Его отец завещал свой самый знаменитый меч не Филиппу VI, а его младшему брату Карлу[149]. Это был важный выбор. Филипп VI был очень плохим полководцем, более плохим, чем любой другой средневековый король Франции, за исключением, возможно, умственно неполноценного Карла VI.

Уже на ранней стадии правления стало ясно, что Филипп VI не был хозяином своего правительства и должен был действовать деликатно, чего не требовалось от его предшественников. При своем воцарением он слишком много наобещал людям которые его поддержали. Он обещал графу Фландрии вернуть ему силой управление его графством. А остальным высшим дворянам, он пообещал советоваться с ними, прежде чем делать что-либо подобное. По настоянию своих друзей, которым он был обязан поддержкой, Филипп VI отдал приказ о аресте, суде и казни Пьера Реми, эффективного, но низкородного, жадного и непопулярного министра финансов своего предшественника. Тем же друзьям он раздавал земельные владения и деньги, которых не хватило даже из огромного конфискованного состояния опального министра. Он обещал бесчисленным большим и малым союзникам найти работу для них и их протеже в государственном аппарате, который в результате подвергся огромному и дорогостоящему разрастанию. Английский дипломат уловил важную истину, когда в 1329 году сообщил своему правительству, что без одобрения пэров Франции не произойдет никаких изменений во французской политике в отношении Гаскони, потому король в своих решениях "очень осторожничает"[150].

Новый король реагировал на это давление таким образом, который, возможно, был предсказуем, но оставлял его уязвимым, когда что-то шло не так. Он заметно не доверял своему сплетничающему и часто нелояльному двору и огромному, громоздкому бюрократическому аппарату с его обременительными процедурами. Он управлял лично, мало что делегируя другим, доверяя только своей семье и горстке доверенных министров и чиновников, избегая публичных обсуждений, обходя большие государственные департаменты, насколько это было возможно, с помощью неформальных встреч, личных контактов и приватной беседы. Его образ, запечатленный арагонским послом, который был при французском дворе зимой 1330–31 года, показателен и полностью характерен: король удалился в маленькую комнату рядом с большим залом, кузен короля проскользну следом, коннетабль Франции запер дверь, Филипп VI сел спиной к огню камина и стал спокойно говорить, пока горящие угли роняли отсвет на лицо посла, когда решение было принято король категорически настаивал на абсолютной секретности. Контраст с Эдуардом III был разительным[151].

* * *

Последующие события привели к тому, что отказ Эдуарда III от притязаний на французский трон стал казаться более значительным, чем это было на самом деле. В то время он не вызвал ни удивления, ни возмущения в Англии, где к французским интересам королевского дома традиционно относились с безразличием или подозрением. Только королева-мать, Изабелла, сильно переживала по этому поводу, и ее возмущение черпало свою силу в ее особом положении, как сестры Карла IV Французского. Отвержение ее сына было тем более обидным, что исходило от ее ближайших кровных родственников. Несомненно, именно по ее инициативе в середине мая 1328 года епископы Ковентри и Вустера были отправлены в бесполезную поездку к французскому двору, чтобы потребовать корону от имени своего пятнадцатилетнего сына. Они так и не выполнили свою миссию. По прибытии во Францию они подверглись (по их словам) безобразным угрозам со стороны сторонников Филиппа VI и поспешно покинули страну после формального протеста, зафиксировавшего произошедшее. Позже в том же году Филипп VI отправил в Англию посольство во главе с аббатом Фекампа, искусным ритором, который впоследствии стал Папой Климентом VI. Аббат, чьи инструкции заключались в том, чтобы призвать Эдуарда III принести оммаж за Аквитанию новому французскому королю, получил мрачный ответ от королевы-матери, "типичный для женщины", — говорит хронист. Согласно одному из отчетов, Изабелла сказала, что Эдуард "был сыном короля и не станет приносить оммаж сыну графа". Аббат оставался в Англии на некоторое время в надежде на более взвешенный ответ, а затем вернулся домой[152].

Если бы Филипп VI не добился своего, герцогство было бы сразу же конфисковано. Но его отговорили от этого крайнего решения члены королевского Совета, которые, несомненно, учитывали угрозу их собственной безопасности, подразумеваемую при лобовой атаке на пэра Франции. Вместо этого был предложен более осмотрительный курс. Два комиссара, включая аббата Фекампа, были отправлены на юго-запад, чтобы конфисковать доходы герцога до тех пор, пока Эдуард III не согласится принести оммаж. В то же время в Англию было отправлено еще одно посольство, чтобы пригрозить Эдуарду III более строгими мерами. Это заставило англичан настроиться более реалистично. Гасконь была явно под угрозой. Огромные сокровища, которые Эдуард II накопил в последние годы своей жизни, были растрачены. А после двух гражданских войн общественное мнение не было настроено оплачивать амбициозную внешнюю политику. Когда второе посольство Филиппа VI прибыло в Англию в январе 1329 года, Парламент собирался на заседание в Вестминстере — повод для пересмотра прошлой политики и повышения налогов для оплаты будущей. Совет Палаты Лордов Парламента был однозначным. Притязания Эдуарда III на французскую корону были бесперспективными, и его долг состоял в том, чтобы принести оммаж за свои французские владения. Поэтому Эдуард III сказал французским послам, что выполнит требование Филиппа VI. Он сам написал французскому королю письмо с сожалением о том, что неотложные заботы не позволили ему сделать это раньше[153].

Но английское правительство не сдалось без боя. Оно собрало в каждом государственном департаменте огромную коллекцию "булл, хартий, документов, протоколов и меморандумов", имеющих отношение к акту оммажа и прошлым отношениям с Францией. Плоды этих исследований были отправлены заблаговременно во Францию вместе с группой юристов и дипломатов, чтобы они поторговались с французами по поводу точных последствий церемонии принесения оммажа. Поэтому, когда 6 июня 1329 года Эдуард III в большом готическом хоре Амьенского собора совершил церемонию принесения оммажа Филиппу VI, он сделал это таким образом, который вызвал столько же новых споров, сколько и разрешил старых. В кульминационный момент разгорелась борьба, напоминающая церемонию оммажа Эдуарда II Филиппу V в 1320 году. Министры Эдуарда III хотели, чтобы он принес оммаж не только за те земли, которыми владел на юге Франции, но и за те, которыми должен был владеть, и под которыми подразумевались те, которые были оккупированы французскими войсками после Войны Сен-Сардо. Представители Филиппа VI, со своей стороны, заявили, что оммаж на таких условиях не будет принят. Оккупированные провинции были "справедливо приобретены по праву войны". Конфликт был разрешен спорным компромиссом, который был принят только потому, что не было времени придумать что-то лучшее. Эдуард III принес оммаж в соответствии с французскими требованиями, не упоминая о утерянных провинциях. Но его представителю, епископу Линкольна, было позволено произнести короткую речь с протестом, отстаивающим все права своего господина и передать документ, в котором излагался вариант оммажа, который, по мнению английского правительства, следовало принести. Более того, оммаж Эдуарда III не был безоговорочным. Он отказался вложить свои руки в руки Филиппа VI — церемониальное различие, которое отличало полный оммаж от простого: Эдуард III признавал Филиппа VI королем Франции, но он признавал короля Франции как своего землевладельца, а не как своего суверена. Тем временем, Филипп VI в частном порядке заверил англичан, что со временем все будет решено к их взаимному удовлетворению. Неясность этого соглашения имела то единственное преимущество, что позволила королям провести церемонию и расстаться с чем-то похожем на дружеские отношения. На турнире под Амьеном, который был устроен по поводу их примирения, английский король, которому уже исполнилось шестнадцать лет, получил все почести. Это была лишь шуточная война[154].

Возвращение завоеванных территорий оставалось первоочередной задачей английской дипломатии на протяжении 1330-х годов. Эти территории включали в себя весь Ажене, все английские владения в южном Перигоре и большую часть Сентонжа. Их потеря стала катастрофой для герцогства, о чем знали обе стороны. Она лишила герцогство основных крепостей, которые были необходимы для обороны с востока. Гасконь лишилось большей части лучших сельскохозяйственных угодий, от которых зависело снабжение населения зерном и другими продуктами питания. Сенешаль лишился значительной части доходов, что сильно ослабило правительство герцогства перед лицом беспринципной и жадной до земли местной знати. Из крупного донора в королевские доходы герцогство превратилось в зависимое от английской казны. В последнем договоре между двумя коронами, заключенном в 1326 году, предшественник французского короля обещал, что он поступит справедливо в отношении этих земель. Это, по мнению англичан, означало не что иное, как их возвращение без каких-либо условий.

Однако это было неприемлемо для Филиппа VI. Он не собирался отказываться от завоеванных провинций и не собирался успокаиваться на частичном оммаже июня 1329 года. В течение нескольких недель после отъезда Эдуарда III Филипп VI назначил ему дату, к которой тот должен был признать, что ему причитается принести полный оммаж за его герцогство, или смириться с потерей его остальной части. Со своей стороны английское правительство, все еще контролируемое Мортимером и Изабеллой, направило во Францию ряд посольств с инструкциями оттянуть злополучный момент как можно дольше. Они также пытались укрепить оборону Гаскони. В этих попытках чувствовалось нарастающее отчаяние. Сразу после Рождества 1329 года правительство провело Большой Совет магнатов в королевском поместье Элтем, где была получена определенная поддержка. В марте следующего года Парламент собрался в Уинчестере и обсудил вопрос об обороне герцогства с результатами, которые трудно определить по сохранившимся источникам, но они не могли быть очень обнадеживающими. Разумеется, ни о каком налоге речи не шло, но пэров опрашивали по отдельности, и некоторые из них обещали сделать личные взносы. Дальнейшая поддержка была получена от городов после определенного запугивания. Благодаря этому в апреле 1330 года удалось отправить тринадцатилетнего брата Эдуарда III в Гасконь в качестве королевского лейтенанта вместе с достойным эскортом и сорока кораблями[155].

В конце августа 1330 года переговоры сорвались. Эдуард III технически нарушал свои феодальные обязательства с 28 июля, когда истек последний срок для принесения оммажа. Важное посольство, возглавляемое коварным епископом Норвича Уильямом Армином, находилось при французском дворе в течение месяца и не смогло добиться от французского короля никаких дальнейших отсрочек. Эдуард III был объявлен не явившимся. Согласно установленной процедуре Парижского Парламента, ему полагалось еще два вызова в суд, прежде чем его могли судить в его отсутствие. Филипп VI дал ему время до 15 декабря 1330 года[156].

Уильям Армин вернулся в Англию и сообщил об удручающих результатах своего посольства 6 сентября 1330 года. Похоже, что сразу же было принято решение не уступать. В тот же день в середине октября был созван Большой Совет английских пэров для рассмотрения дальнейших мер по укреплению Гаскони. Сенешаля Эдуарда III там предупредили, чтобы он ожидал с севера либо группу чиновников, для секвестра герцогства, либо вооруженного вторжения. В первом случае следовало тянуть время, пока французы не предпримут более энергичные шаги; во втором случае правительство в Бордо должно было сопротивляться всеми силами[157].

Филипп VI решился на вооруженное вторжение. В конце 1330 года его брат Карл, граф Алансонский, отправился с армией на юг. Даже в то время существовали некоторые сомнения относительно точных инструкций для графа, но не относительно его действий. В какой-то момент в новом году, вероятно, в феврале, он атаковал Сент, самый северный из основных опорных пунктов, защищавших подступы к Бордо. Сент защищал большой и хорошо снабженный гарнизон, но он был взят, очевидно, без особого труда, и разграблен[158]. Позднее Филиппу VI пришлось сказать, что он не санкционировал это нападение и приказал своему брату отказаться от него, как только узнал о нем. Но Филипп VI не мог ожидать, что его брат будет держать свою армию в состоянии ожидания, пока на севере будут разворачиваться политические события — задача, совершенно непосильная для организационных ресурсов средневекового военного штаба. Настоящей причиной изменения приказов было изменение политики в Англии, в результате очередного государственного переворота, который привел к власти Эдуарда III вместо его матери и Мортимера.

* * *

Эдуард II был свергнут коалицией баронов, которых не объединяло ничего, кроме презрения к нему и ненависти к Диспенсерам. Как только они оказались у власти, это оказалось хрупкой основой для правительства. Номинально контролирующим дела органом был регентский Совет, который был наделен баронами полномочиями управлять от имени короля. Его председателем был граф Ланкастер, брат великого бунтаря времен правления Эдуарда II и естественный лидер мощной фракции баронов, но стареющий и постепенно слепнущий. Отчасти из-за его неэффективного руководства регентский Совет был оттеснен в сторону Мортимером и Изабеллой. Они завладели молодым королем и смогли назначить своих ставленников на важные посты в администрации. Эти двое оказались еще более алчными, чем Диспенсеры. Изабелла получила огромную прибавку к своему содержанию. В 1328 году Мортимер стал графом Марч и, опираясь на свои родовые владения и земли, конфискованные у Диспенсеров, создал личное княжество в Уэльсе и западных областях страны. Богатство, которое пришло с этим внезапным доступом к власти, было потрачено на пышный образ жизни и на создание партии клиентов и сторонников — важнейшей основы политической власти. На своих турнирах "Круглого стола" Мортимер развлекал все дворянство и вел себя как король. Это сравнение приходило в голову не одному современнику.

Но власть Мортимера была ненадежной, и он знал об этом. Зимой 1328–29 годов ему пришлось подавить зарождающееся восстание. Граф Ланкастер собрал вокруг себя в Бедфорде армию, состоявшую из дядей короля, графов Кента и Норфолка и большей части баронства. Однако двух графов переманила на свою сторону Изабелла, и восстание прекратилось. Многие из их сторонников бежали во Францию. Мотивы, побудившие королевских дядей присоединиться к Мортимеру и Изабелле, можно только предполагать: преданность молодому королю, опасения по поводу еще одного баронского переворота. Но это были не те друзья, на которых можно было положиться. В следующем году граф Кент, человек достойный, но глупый, был убежден провокаторами в том, что его брат Эдуард II все еще жив, и поддержал заговор с целью его освобождения. Поскольку граф был одним из военачальников армии, свергнувшей Эдуарда II, его мнение, по крайней мере, изменилось. Кент был арестован на Уинчестерском Парламенте в марте 1330 года и поспешно приговорен к смерти. Хотя граф не пользовался особой популярностью, пришлось найти осужденного преступника для исполнения приговора; никто другой не хотел казнить столь высокопоставленного дворянина.

Однако самая большая угроза для выживания Мортимера была неприкасаемой: Эдуард III, который, хотя и был еще малолетним, но уже переставал быть ребенком. Было бы интересно узнать, каким человеком был этот выдающийся правитель. Но хотя об Эдуарде III при его жизни было написано много, это было написано в соответствии с условностями, взятыми из принятых стереотипов рыцарской добродетели. Эти условности полностью затушевывают личность самого Эдуарда III, как и его соперников Филиппа VI и Иоанна II Французского. Для Фруассара Эдуард III был "могучим и доблестным королем Эдуардом III, который жил и царствовал так благородно и мужественно"[159]. Но человек который мог вдохновить такую экстравагантную личную преданность, должен был быть не просто картонной фигурой, описанной фразой Фруассара. Он был грамотным, хотя и не книжным человеком. Эдуард III уже был известным бойцом и с энтузиазмом участвовал в турнирах. Его победы там были признаны даже французскими хронистами, что является достаточным доказательством того, что они были обусловлены не только почтением соперников. Очевидно, что образованию Эдуарда III было уделено много внимания, но опыт должен был сыграть большую роль, чем образование в становлении личности короля. Пять лет, проведенные в обозе матери, сначала во Франции, затем в Нидерландах и, наконец, в неустанной погоне за отцом по Англии, принесли Эдуарду III переживания, необычные даже по меркам эпохи, не защищавшей детей от насилия и жестокости. Королевское достоинство Эдуарда III было главным преимуществом его матери в переговорах с иностранными государями во время ее изгнания и в управлении Англией после возвращения. Он и сам глубоко осознал его, как в результате воспитания, так и в результате реакции на грубые унижения этих ранних лет.

В январе 1328 года Эдуард III женился на Филиппе д'Эно, и это событие сделало необходимым обеспечить ему личный двор, хотя и номинально подчинявшийся ему. Его чиновники назначались правительством, но амбиции, а также личные симпатии отождествляли некоторых из них с самим королем. Его фактическое отстранение от официальных дел и строгая опека матери и Мортимера становились все более невыносимыми как для него самого, так и для них. В сентябре 1329 года Уильям Монтегю, неблагодарный протеже Мортимера, был отправлен правительством с дипломатической миссией к папскому двору в Авиньоне. Находясь там, он воспользовался возможностью предупредить Папу во время тайной аудиенции, что Эдуард III не является хозяином самому себе. В результате этой беседы воспитатель и помощник Эдуарда III, Ричард Бэри, предоставил Папе образец почерка Эдуарда III и кодовую фразу Pater Sancte (Святой отец), с помощью которого Папа мог отличить письма, воплощающие собственные желания короля, от тех, что были продиктованы Мортимером и Изабеллой.

Лето 1330 года, время нарастающего напряжения во внешних делах, было также временем усиления подозрительности и беспокойства в Англии. Мортимер ужесточил свою хватку в отношении короля. Доступ к нему был ограничен. Для окружения короля были назначены выбранные Мортимером помощники, а среди них были внедрены шпионы, которые докладывали о его делах. В начале сентября 1330 года Мортимер и Изабелла переехали в Ноттингем, главную королевскую крепость в Центральной Англии, где разместились с многочисленной охраной. Эдуард III был с ними и оставался под постоянным наблюдением. В середине октября произошла унизительная публичная сцена. Мортимер подверг главных членов двора Эдуарда III допросу перед Советом. Он сказал им, что Эдуард III (который там присутствовал) не заслуживает доверия, и обвинил их в пособничестве ему в заговоре против правительства. Все они отрицали это, кроме Монтегю, который ответил уклончиво. Он сказал, что не сделает ничего, что противоречило бы его долгу[160].

В ночь на 19 октября 1330 года Монтегю во главе вооруженной группы из двух десятков человек при попустительстве начальника гарнизона проник во внутренний двор замка через подземный ход. Вместе с королем они вторглись в апартаменты королевы-матери, где застали ее готовящейся ко сну. Мортимер находился в соседней комнате с горсткой приверженцев. Завязалась драка. Двое из людей Мортимера были убиты, а несколько других ранены. "Прекрасный сын, сжалься над дорогим Мортимером", — якобы взывала королева-мать. Мортимер был взят невредимым, но его держали под охраной и отправили в Лондон, пока принималось решение о том, что с ним делать. На следующее утро его сторонников арестовали в их домах по всему городу, что стало завершающим этапом переворота, столь же бесшабашно успешного, как и тот, который привел к власти самого Мортимера в 1327 году. Эдуард III издал прокламацию, в которой отрекся от действий, совершенных Мортимером и Изабеллой от его имени, и объявил о своем намерении править самостоятельно в соответствии со "справедливостью и разумом"[161]. Стоит обратить внимание на возраст тех, кто помог Эдуарду III захватить власть в 1330 году, многим из которых предстояло стать его ближайшими друзьями и соратниками на протяжении трех десятилетий войны. Самыми старшими членами группы, которых можно идентифицировать, были Роберт де Уффорд (позднее граф Саффолк), которому было тридцать два года, и Джон де Невилл, бывший помощник графа Ланкастера, которому было тридцать лет. Большинство было гораздо моложе. Монтегю, главе переворота, было двадцать восемь лет. Джону де Молейнсу, должно быть, было около двадцати пяти. Хамфри де Богуну, который позже стал графом Херефордом и констеблем Англии, был двадцать один год, а два его брата — Эдуард и Уильям — были еще подростками. Самому Эдуарду III еще не было восемнадцати.

Парламент собрался в Лондоне в конце ноября и быстро осудил Мортимера. 29 ноября 1330 года он стал первым человеком, казненным в Тайберне. Его адюльтер с королевой-матерью был позором, о котором лучше было забыть. Изабелла была вынуждена отказаться от богатств, которые она накопила за четыре года власти, и удалиться в безвестность в своих поместьях Хартфорд и Касл Райзинг. Там она содержала большое хозяйство и занималась развлечениями, торговлей и благочестивыми делами. Приличия соблюдались скрупулезно. Когда она умерла в 1358 году в возрасте шестидесяти шести лет, ее похоронили в мантии из красного аксамита, подбитой желтым шелком, которую она надела на свою свадьбу[162].

* * *

Эти события всколыхнули ход отношений между Англией и Францией. Большой Совет, который Мортимер и Изабелла созвали для рассмотрения вопроса об обороне Гаскони, должным образом собрался в большом зале Ноттингемского замка 15 октября 1330 года. Но он безрезультатно прекратил свою работу 19 октября, всего за несколько часов до переворота. После этого наступил период паралича, за которым последовала смена политики. Непримиримость перед лицом французских угроз была политикой, которая особенно ассоциировалась с королевой-матерью, а ее исполнение — с дипломатами, такими как епископы Вустера и Норвича, которые были ее протеже. В начале ноября 1330 года Эдуард III приказал Джону Шордичу, клерку канцелярии, который был одним из главных экспертов правительства по Аквитании, подготовить отчет о текущем состоянии переговоров с Францией, который должен был быть представлен Парламенту в конце месяца. Предположительно, отчет был представлен должным образом, но результат этого не зафиксирован. Было бы удивительно, если бы Парламент был в восторге от перспективы дальнейших ссор с Францией. Ясно лишь то, что к началу 1331 года, вероятно, в результате отправки Карла Алансонского на юго-запад, Эдуард III решил дать Филиппу VI то, что он хотел. Нет причин полагать, что его сердце не было расположено к этому. У Эдуарда III не было обиды его матери на французского короля, и насущной проблемой было избежать полной потери того, что осталось от герцогства, ради принципа, который, казалось, не имел значения. В феврале 1331 года из Англии отправилось особенно грандиозное посольство. Его возглавляли епископы Вустера и Норвича и три рыцаря, пользовавшихся доверием Эдуарда III, включая Уильяма Монтегю. Очевидно, что капитуляция должна была стать достойным событием. Переговоры проходили в Париже под сильным давлением. Граф Алансонский уже находился на юго-западе и, как считалось, осаждал Сент (известие о том, что он его захватил, еще не пришло). Следующей линией обороны была сама Жиронда и города-крепости Бург и Блай на ее северном берегу. Условия были быстро согласованы. 30 марта 1331 года Эдуард III опубликовал письма, объясняющие, что он не принес сеньору полный оммаж в 1329 году, потому что ему сообщили, что есть некоторые сомнения в том, обязан ли он это делать. Но теперь, ознакомившись с истинным положением дел, он пожелал, чтобы оммаж в Амьене рассматривался как полный, и пообещал, что он и его преемники будут приносить оммаж в надлежащей форме и в будущем.

Капитуляция англичан была почти столь же полной, когда дело дошло до территориального вопроса. Филипп VI пообещал, что простит Эдуарда III за его медлительность в вопросе принесения оммажа и отменит указ о конфискации, принятый в Парламенте. Он также обещал отменить приговор об изгнании, который был наложен на лиц, причастных к нападению на бастиду Сен-Сардо. Чего Филипп VI не сделал, так это не помиловал отца Эдуарда III за его поведение в том неясном деле. Должна была быть образована еще одна совместная комиссия по образцу конференции в Периге, которая потерпела столь полный провал. Комиссары должны были получить приказ о взаимном возврате территорий, захваченных силой оружия в Аквитании после Войны в Сен-Сардо. Но это было делом настолько отдаленным, насколько Филипп VI мог себе позволить. Завоевания, сделанные французами в ходе самой войны, старательно игнорировались. Все, что было сказано о них, это то, что Эдуард III может обратиться к Филиппу VI за их возвратом в будущем, и в этом случае французский король сделает то, что обещал сделать его предшественник в мае 1325 года, а именно все, что ему покажется нужным. Филипп VI уже дал понять, что он считает правильным. По его мнению, отец Эдуарда III был осужден в соответствии с надлежащей правовой процедурой, а приобретенные провинции принадлежали французскому королю по праву завоевания[163].

Очевидно, что послы договорились в Париже о встрече двух королей. Но по какой-то причине Эдуард III не хотел, чтобы об этом стало известно всем. Он отплыл вместе с епископом Уинчестерским из Дувра 4 апреля 1331 года в условиях строжайшей секретности, переодетый купцом и в сопровождении всего пятнадцати рыцарей. Он оставил письма-патенты, в которых сообщал, что отправился исполнить обет паломничества и сделать "некоторые другие вещи, касающиеся благополучия нас самих и нашего королевства". Филипп VI встретил Эдуарда III в Пон-Сент-Максанс, на небольшом расстоянии к северу от Парижа, и они вместе поехали в охотничий домик французского короля в Сен-Кристоф в лесу Халатте. Французский король оказался на удивление сговорчивым. Эдуард III был избавлен от нового акта оммажа, Филипп VI объявил себя удовлетворенным обменом письмами, определяющими итог предыдущей церемонии. Филипп VI уже отозвал свою армию с юга и обещал возместить Эдуарду III ущерб за разграбление Сента графом Алансонским. Карл Алансонский превысил свои полномочия, объяснили ему; письма с приказом прекратить это, к сожалению, пришли слишком поздно. Некоторые мелкие разногласия были устранены. Эдуард III выразил заинтересованность в совместном с Филиппом VI крестовом походе против испанских мусульман. Филипп VI был должным образом удовлетворен. Два короля расстались друзьями или, по крайней мере, "не врагами", как выразился французский официальный хронист[164].

Сомнения хрониста были вполне обоснованными. Были улажены только ссоры ближайшего прошлого. Более трудноразрешимые проблемы, возникшие еще в 1259 году, остались незатронутыми. Обе стороны прекрасно понимали это. Когда Парламент собрался в Вестминстере в сентябре 1331 года, канцлер, Джон Стратфорд, в своем вступительном слове сделал обзор имеющихся альтернатив. По его словам, существовало три способа урегулирования отношений с королем Франции: во-первых, передать все нерешенные споры на рассмотрение пэров Франции и подчиниться их решению, как, по-видимому, предлагал сделать Филипп VI; во-вторых, путем переговоров, ведущих к брачному союзу и постоянному договору; в-третьих, путем войны. Лорды посоветовали, что и арбитраж пэров, и война слишком рискованны. Они предложили возобновить переговоры, а затем перешли к другим делам[165].

* * *

В громоздких дипломатических процедурах начала XIV века вряд ли можно было найти компромисс, не требующий воображения. На заре международных отношений правительства только начинали ставить свои отношения на регулярную основу, постоянно заниматься поддержанием дружеских отношений, а не делать это от случая к случаю и с опозданием. Не было постоянных посольств, которые бы изучали на месте надежды, страхи и меняющиеся настроения своих противников, и докладывали своим правительствам, где есть возможность для маневра, а где нет. Английские короли обычно держали в Париже небольшой штат юристов для ведения своих обширных дел в Парламенте, и в последнее время некоторые из них были англичанами. Но хотя на этих людей можно было положиться в том, что они сообщали о более публичных событиях, касающихся их господина, в остальном они были далеки от политических настроений французского королевского двора. Сами же французские короли не имели даже такой степени контакта со своими главными североевропейскими соперниками.

Вместо этого переговоры любой важности велись путем нерегулярной отправки "торжественных" послов. Под этим подразумевались величественные сановники, обычно епископы или крупные дворяне, сопровождаемые огромными свитами слуг и прихлебателей, а также небольшим количеством государственных чиновников, клириков-крючкотворов с мешками документов. Эти пышные мероприятия были необходимы в соответствии с традициями того времени и самолюбием правителей. Но обычно они были непродуктивной помехой хорошим дипломатическим отношениям. Их прибытие сопровождалось большой оглаской, и хотя они часто должны были передать как секретные, так и публичные послания, они редко оставались секретными надолго. Посольство, потерпевшее неудачу, терпело публичное унижение. Отказ был тем более унизителен, что он был нанесен на глазах у всего мира, да еще и таким высокопоставленным людям. Если бы связь между государствами была лучше, таких неудач можно было бы чаще избегать. Но новости распространялись медленно, а реакция правительств была еще медленнее. Торжественные посольства двигались в достойном темпе, в то время как события происходили быстро. Инструкции, которые нужно было готовить заранее, обычно были довольно узко очерчены. Если они оказывались неуместными, необходимо было получить дополнительные инструкции из дома. По этим причинам иногда предлагалось, чтобы важные дела велись конфиденциально клерками, которые могли ехать быстрее, не теряя лица и не истощая кладовые гостеприимных монастырей по пути следования. Но такие случаи были редки и требовали неловких извинений. Последствия для англо-французских отношений от такого способа ведения дипломатических дел были серьезными. Неразбериха и непоследовательность, непреднамеренная бестактность и несвоевременная неуступчивость, которые привели инцидент в Сен-Сардо к войне, во многом объяснялись полным незнанием Эдуардом II того, как мыслит его дорогой кузен во Франции. Оба правительства должны были совершить подобные ошибки в 1330-х годах по схожим причинам.

Из-за исчезновения большинства архивов средневекового французского правительства трудно сказать, был ли кто-то, кому поручалась постоянная функция наблюдения за развитием отношений короля с иностранными державами. Отдельные королевские советники привлекались для дипломатических миссий от случая к случаю. Никто из них не занимался постоянно Англией или даже иностранными делами. В первые несколько лет правления Филиппа VI его главными советниками по отношениям с Англией были два высокопоставленных церковных прелата: Андреа Гини, епископ Арраса и Турне, и Пьер Роже, аббат Фекампа, а затем архиепископ Руана. Гини был флорентийцем, гражданским адвокатом, который прошел свой путь через финансовую службу французского правительства. Во время Войны Сен-Сардо он был личным секретарем Карла IV. Однажды, осенью 1323 года, он побывал в Англии, чтобы пригрозить Эдуарду II конфискацией Аквитании, и получил от Эдуарда II грубую отповедь. После этого он принимал участие в каждом значительном дипломатическом обмене между двумя странами до 1334 года[166]. Пьер Роже, получивший очень похожий отпор от королевы Изабеллы в 1328 году, был более значительной фигурой, и его лицо, вероятно, было наиболее знакомо последующим английским послам. Он был теологом и в свое время известным оратором, которого часто использовали в качестве публичного представителя взглядов французского правительства. В памятный случай в зале аудиенций папского дворца в Авиньоне ему выпало выступить с протестом от Франции в начале Столетней войны, что он сделал убедительным и красочным языком[167]. Это была пропаганда, причем пропаганда во время войны, которую вел верный слуга французского государства. В то время, когда войны еще можно было избежать, Пьер Роже выступал за компромисс, но ему оппонировали другие, на чьи суждения сильнее повлияли формальности закона и гордость. Кроме того, он был практикующим епископом, а не постоянным королевским чиновником, и у него были другие заботы, даже когда он находился при дворе. Пьер Роже занимался дипломатическими вопросами по мере их возникновения, а затем переходил к другим делам.

Английских королей обслуживали несколько лучше. Хотя в правительстве не было департамента, специально занимающегося иностранными делами, несколько отдельных клерков канцелярии были почти постоянно заняты тем, что решали проблемы короля за границей. Примерно с 1304 года до начала Столетней войны чиновник, известный как Хранитель процессов и меморандумов, отвечал за накопление, сохранение и каталогизацию большой коллекции документов, касающихся проблем Аквитании и отношений Англии с Францией. Несмотря на свое непроизносимое название должности, этот человек был гораздо больше, чем архивариус. Элиас Джонстон, занявший эту должность в 1331 году, был хранителем в течение двадцати пяти лет, а до этого был клерком при своем предшественнике. Этот безмерно терпеливый, глубоко пессимистичный, довольно близорукий человек консультировал королевский Совет при каждом кризисе англо-французских отношений. Он писал многочисленные и порой проницательные резюме дипломатических проблем, составлял инструкции для большинства важных посольств и сопровождал не малое их число лично[168]. На более низком уровне бюрократического аппарата те же самые долго служившие клерки постоянно появлялись в качестве авторов отчетов, подготовленных для Совета или Парламента, в качестве сотрудников английских посольств во Франции, а иногда и в качестве самостоятельных дипломатических агентов. Это были настоящие эксперты, которые сделали многое для преемственности английской внешней политики в течение трех десятилетий внутренних беспорядков.

Однако при всей своей компетентности эти люди обладали серьезным недостатком, который был характерен как для английской, так и для французской дипломатии. Они были юристами изучающими прецеденты и формы. Они обладали энциклопедическими знаниями о древних и сложных территориальных спорах Англии и Франции. Они следили за тем, чтобы послы были проинформированы о точном юридическом статусе конкретных замков в Ажене, о правильном методе создания совместных комиссий по расследованию, об императивных исключениях, которые могут быть сделаны для разбирательства в Парижском Парламенте, о дипломатической истории каждого пункта Парижского и Амьенского договоров и деталях каждого оммажа, который английский король когда-либо приносил французскому. В некоторых из их меморандумов можно уловить истинный вкус к заумным сложностям гасконских дел. Но они редко поднимались над формальностями. За исключением напряженных моментов, когда юридические формы были явно не важны, они смотрели на разногласия двух народов не как на политическую проблему, требующую политического решения, а как на поиск справедливости, требующий мастерства в ведении дел в суде. От их начальников, епископов и дворян, возглавлявших посольства, можно было бы ожидать большего. Но они были дипломатами на полставки, которые зависели в своем понимании от своих клерков и от инструкций, которые часто составлялись этими же клерками. В 1315 году клерк канцелярии подготовил для Эдуарда II меморандум, в котором говорилось о качествах, которыми должны обладать послы при французском дворе. Этот человек выразил мировоззрение такого рода, когда заметил, что, помимо такта и высокого ранга, главным требованием к послу является то, что он должен знать право своей страны[169].

Ответ Филиппа VI на предложение о переговорах, которое Эдуард III сделал в конце 1331 года по совету Парламента, был весьма уклончивым. Английские посланники узнали, что Филипп VI готов пойти на уступки из милости, но не сейчас и, вероятно, не по просьбе простых дипломатов. Эдуарду III придется приехать и лично добиваться его благосклонности. Эдуард III раздумывал над тем, чтобы нанести еще один визит во Францию, третий с момента своего воцарения, но потом передумал и остался дома. Сделать можно было очень немногое. Эдуард III не мог предложить французскому королю ничего, что стоило бы тех уступок, которые он требовал. Был предложен брачный союз, но он оказался малоинтересным. Была предпринята попытка пригласить Папу Римского в качестве верховного арбитра, но Папа отказался это сделать без согласия Филиппа VI. Во Франции Эдуарда III по-прежнему не воспринимали всерьез, а советники Филиппа VI наверняка считали его королевство нестабильным, анархичным и неэффективным. Эдуард III должен был действовать осторожно. Он хорошо знал о конституционных трудностях, которые спровоцировали предыдущие англо-французские войны, и многие дипломатические меморандумы, подготовленные для него в этот период, напоминали ему об этом, если он забывал. Когда в марте 1332 года состоялось следующее заседание Парламента, духовным и мирским лордам рассказали о предложении Филиппа VI провести встречу, но они не проявили большого интереса. Эдуард III, посоветовали они, может отправиться во Францию, если это будет сочтено полезным, и если позволят его неотложные дела[170].

Министры Эдуарда III не собирались настаивать на этом. Самым влиятельным из них был осторожный Джон Стратфорд, епископ Уинчестерский, которого Эдуард III назначил канцлером почти сразу после свержения Мортимера. Стратфорд был человеком сделавшим карьеру на государственной службе, умным и амбициозным церковным юристом, и не слишком щепетильным, которому, должно быть, было около сорока лет, когда он вступил в должность. Для восемнадцатилетнего короля он стал отцом — именно эту фразу использовал сам Эдуард III, когда спустя годы они рассорились. Стратфорд оказывал сдерживающее влияние на английскую политику. Он пережил бедствия Войны Сен-Сардо, будучи одним из членов внутреннего круга советников Эдуарда II. Он присутствовал при принесении оммажа Эдуардом III французскому королю в Амьене в 1329 году и на тайных переговорах между двумя королями в лесу Халатте. И хотя годы дипломатических провалов в конечном итоге должны были взрастить в его душе глубокое недоверие и ненависть к Франции, мало сомнений в том, что уклончивая и колеблющаяся политика этих лет представляла собой выбор самого Стратфорда, и также мало сомнений в том, что он был прав, предпочитая действовать именно так. Большая война в начале 1330-х годов могла закончиться только катастрофой.

Событием, нарушившим предначертанный ход англо-французских отношений, стала неожиданная, но ожесточенная война в Шотландии. Война постепенно затормозила любые серьезные переговоры об Аквитании. Она породила преувеличенный, но вполне реальный страх, что французы вторгнутся в южную Англию и привила английской аристократии вкус к боевым действиям и дала ей некоторый опыт. И это вызвало значительные изменения в английском общественном мнении, желчную неприязнь к Франции и, на какое-то время, готовность потакать ей силой оружия и за большие деньги.

Глава V.

Война в Шотландии 1331–1335 гг.

Нортгемптонский договор, ратифицированный английским правительством в мае 1328 года, положил конец тридцатишестилетней войне между Англией и Шотландией. Он был представлен на рассмотрение Парламента и, предположительно, одобрен им. Но он не был популярен. Хронисты, осуждавшие его как turpis pax (позорный мир) тиранического правительства, выражали мнение, широко распространенное даже среди тех жителей севера, которые больше всего пострадали от пограничной войны. Такого же мнения придерживался и сам Эдуард III. Мир ассоциировался с одним из самых унизительных эпизодов его молодости. Шотландцы намеренно отказались от перемирия вскоре после низложения его отца и решили навязать новым правителям Англии постоянное соглашение, пока те еще только нащупывали свои позиции и были ослаблены широко разрекламированными разногласиями. В этом они полностью преуспели. Короткая война, предшествовавшая заключению мира, потерпела фиаско. Мортимер и Изабелла набрали большую армию в Англии и несколько сотен кавалерии в графстве Эно. Но иностранные наемники и английская пехота вступили в сражение друг с другом на улицах Йорка с большими потерями с обеих сторон. Объединенное войско отрезало шотландцев на Уире, но не смогло навязать сражение или помешать им бежать невредимыми в Шотландию. Молодого короля, который был доставлен на север в обозе своих опекунов, видели плачущим от гнева и разочарования. Его разочарование довершили последующие события: настойчивые и безнаказанные набеги на северные графства Англии, затем длительные и мучительные переговоры, из которых он был исключен. В договоре Эдуард III отказался от всех претензий на владычество в Шотландии и окончательно признал Роберта I Брюса королем. В июле 1328 года наследник Брюса, будущий Давид II, женился на сестре Эдуарда. Шотландцы выплатили 20.000 фунтов стерлингов в качестве репараций за притеснения на севере, большая часть которых быстро перекочевала в денежные сундуки Мортимера и Изабеллы. В 1330-х годах королевские пропагандисты утверждали, что мир был навязан безвольному королю в период его несовершеннолетия и не является обязательным для него в зрелом возрасте[171].

У мира были серьезные недостатки менее личного характера. Первый из них заключался в том, что он оставлял в силе реальную угрозу совместного нападения на Англию со стороны Франции и Шотландии. Договор, который шотландцы заключили с Францией в Корбее в 1326 году, предусматривал, что в случае войны между Англией и Францией шотландский король должен вторгнуться в Англию и вести там войну "по мере своих сил". В договоре с Англией шотландцы однозначно оставили за собой право выполнить это обязательство. После четырех десятилетий страха, подозрений и войны было, пожалуй, неразумно ожидать, что они откажутся от своего единственного союзника. Но оговорка имела для них печальные последствия. Она означала, что любой английский король, задумавший начать войну с Францией, захочет сначала решительно разобраться с Шотландией, чтобы защитить свои тылы. У английской государственной службы была долгая память и навязчивый интерес к урокам прошлого. Еще были чиновники, которые помнили ужасный 1295 год, когда шотландцы объединились с французами для "разорения и уничтожения" английского народа.

Второй серьезный недостаток позорного мира стал непосредственной причиной его гибели. В нем не были рассмотрены претензии многих английских и шотландских дворян, которые были лишены своих шотландских земель после битвы при Бэннокберне. До изгнания англичан в Шотландии достаточно долго жили такие семьи, как Перси, Уэйк и Бомонт (Бомон), чтобы пустить корни, и достаточно долго, чтобы многие шотландцы пришли к выводу, что будущее за захватчиками. Когда англичане были изгнаны, эти люди потеряли все, что имели в Шотландии. Некоторые из них могли опираться на обширные земли и интересы в Англии. У других не осталось ничего, кроме претензий к Роберту I Брюсу и его наследникам. Мир 1328 года, казалось, ознаменовал конец этих претензий. Несколько дел были рассмотрены английским правительством в ходе безрезультатных дипломатических обменов; некоторые привилегированные лица были вознаграждены скромными пенсиями из казначейства; большинство же было проигнорировано — предательство, которое глубоко шокировало английские аристократические чувства и пополнило и без того широкие ряды врагов Мортимера.

Одним из лишенных наследства был Генри де Бомонт, способный военачальник и авантюрист французского происхождения, который когда-то был одним из крупнейших лордов оккупированных англичанами низменностей, владея графством Бьюкен по праву супруги и должностью коннетабля Шотландии. В 1331 году Бомонт задумал смелый план по восстановлению своих владений. Он предусматривал не что иное, как вторжение в Шотландию частной армии, которую должен был собрать сам Бомонт с помощью других видных людей лишенных наследства. Знатнейшим из них, кто больше всех потерял от поражений англичан в Шотландии, был Эдуард Баллиол. Баллиол был старшим сыном незадачливого короля Джона Баллиола. Он был забытой фигурой, которая в течение нескольких лет влачила жалкое существование в своих заложенных поместьях во Франции. Но он был хорошим солдатом и обладателем значимого имени, и терять ему было нечего. Поэтому зимой 1331–32 года он приехал в Англию и поселился в Йоркшире. Там началась подготовка к морской экспедиции в Шотландию. Бомонт, Баллиол и их друзья отплыли из трех портов Йоркшира 31 июля 1332 года — смешанная группа из обиженных шотландских изгнанников, обездоленных англичан и наемников численностью в несколько сотен человек.

Им повезло, или, возможно, они были прозорливы в выборе момента. Роберт I Брюс умер в июне 1329 года, оставив наследником пятилетнего ребенка, Давида II. Первые три года нового правления правительство находилось в руках опекуна, Томаса Рэндольфа, графа Морея, способного и энергичного старого солдата, который командовал шотландским центром в битве при Бэннокберне. Морей был хорошо осведомлен о приготовлениях Бомонта и разработал собственные планы противодействия им. Но он был болен и 20 июля 1332 года умер в замке Масселборо на южном берегу Ферт-оф-Форт, где он решил дождаться прибытия Баллиола. 2 августа, пока небольшая армада лишенных наследства людей пробиралась к побережью, шотландские лидеры собрались в Перте и выбрали Домналла, графа Мара, его преемником. Выбор графа Мара был неизбежен, поскольку он был ближайшим родственником короля, достигшим совершеннолетия. Но он был неудачен во всех остальных отношениях, поскольку у него было мало политических навыков и мало военного опыта. Кроме того, он был человеком неоднозначного происхождения и неопределенной лояльности, который большую часть своей жизни прожил в Англии в качестве друга и придворного Эдуарда II. То, что после его избрания в Перте возникли сомнения, "разногласия и споры", по словам шотландского хрониста, не удивительно[172].

Правление графа Мар в  Шотландии было не долгим. 6 августа 1332 года отряд Бомонта высадился в Файфе. Пять дней спустя, 11 августа, Бомонт разгромил шотландскую армию, во много раз превосходящую его собственную, при Дапплин-Мур. Это сражение было даже более значимым, чем его политические последствия. Шотландцы атаковали англичан в полном беспорядке под предводительством лорда Роберта Брюса, внебрачного сына покойного короля. Лишенные наследства расположили свои небольшие силы в порядке, который череда английских побед в Столетней войне должна была сделать классическим. Латники стояли спешенными в плотном строю с выставленными пиками перед своей линией, в то время как их лошади находились в тылу готовые для преследования или бегства. Лучники расположились более свободным строем на флангах, немного впереди центра, откуда они осыпали наступающих шотландцев дождем стрел. Произошла ужасная резня. Несколько тысяч шотландцев погибли от ран, нанесенных стрелами, или задохнулись под грудами трупов. Большинство из них так и не достигли линий противника. Среди погибших были граф Мар, лорд Роберт Брюс и многие знатные дворяне Шотландии[173].

* * *

Роль Эдуарда III в этих событиях была неясной, как, без сомнения, он и предполагал. Его положение было непростым. Формально он находился в мире с королем Шотландии, который, к тому же, был женат на его сестре. С другой стороны, у него были счеты с шотландцами и много друзей среди лишенных наследства, которые помогли ему свергнуть Мортимера. Бомонт и Баллиол, несомненно, посоветовались с Эдуардом III и попросили его разрешения на попытку повторного завоевания Шотландии. Существуют различные сведения об ответе Эдуарда III. Согласно наиболее достоверным свидетельствам, Эдуард III отказался одобрить вторжение через Твид, которое было бы слишком легко ассоциировать с ним; но он был готов закрыть глаза на планы лишенных наследства при условии, что они вторгнутся в Шотландию с моря, и что если предприятие закончится катастрофой, он публично отречется от них и конфискует их английские владения. После победы Баллиол издал ряд прокламаций, из которых следовало, что перед отъездом он тайно принес оммаж английскому королю за королевство Шотландия. Он даже процитировал слова клятвы. Вероятно, так оно и было. В конце марта 1332 года Эдуард III сообщил шерифам северных графств, что он получил несколько сообщений о том, что вооруженные люди собираются вторгнуться в Шотландию в нарушение мира 1328 года, и это предприятие должно быть немедленно пресечено, а виновные арестованы. Поскольку вторжение вполне могло быть остановлено и не было остановлено, можно предположить, что эти заявления Эдуарда III были подготовлены для распространения в Шотландии и сопровождались устными инструкциями не предпринимать ничего[174].

Необычайный успех Баллиола стал неожиданностью. Парламент был созван в Вестминстер на 9 сентября 1332 года для рассмотрения дел Ирландии, но ирландские проблемы отошли на второй план из-за отрывочных новостей, которые ежедневно поступали из Шотландии. На второй день сессии лорды и рыцари широв вышли из зала заседаний, чтобы добровольно выступить с советом, что Эдуард III должен немедленно отправиться на север Англии, даже не дожидаясь завершения парламентских дел в Вестминстере. Для безопасности королевства от вторжений из Шотландии они проголосовали за налог в десятую и пятнадцатую часть имущества. Похоже, что в Вестминстере преобладало мнение, что, несмотря на его замечательную победу, предприятие Баллиола, скорее всего, не удастся, и что главная опасность заключается в ответных набегах возрожденного и окрепшего правительства Шотландии. Но после роспуска Парламента с севера продолжали поступать хорошие новости. Вторая шотландская армия, двигавшаяся с юга во время битвы при Дапплин-Мур, предприняла вялую попытку осадить Баллиола в Перте, но затем разошлась. Галлоуэй, где семья Баллиола когда-то имела важные владения, встал на его сторону. Казалось, что вскоре он распространит свое правление на большую часть центральной и южной Шотландии, хотя бы из-за отсутствия организованной оппозиции. Эдуард III покинул Лондон на третьей неделе сентября 1332 года и достиг Йорка в середине октября. Там его встретила новость о том, что Баллиол был коронован в Скоуне как король Шотландии в присутствии смешанного собрания вооруженных англичан и недовольных шотландцев. Это произошло 24 сентября. Далее Баллиол вместе со своими сторонниками двинулся на юг, в Шотландскую низменность, и обосновался в огромной, частично разрушенной пограничной крепости Роксбург. Там он получал постоянный приток податей и ждал развития событий[175].

Эдуард Баллиол отчаянно нуждался в английской помощи, чтобы удержать свое ненадежно завоеванное королевство. В конце ноября 1332 года он дал понять, как много он готов уступить, чтобы получить ее. Баллиол опубликовал два открытых письма, в которых в пылких выражениях признал свой долг перед Англией. Они начинались с сообщения о том, что с помощью короля Англии и некоторых добрых англичан Баллиол отвоевал свою Шотландию. Он признавал, что Шотландия всегда была и остается вассалом Англии. Затем последовали обещания на будущее. Эдуард III должен был получить 2.000 либратов земли рядом с границей, включая Бервик-он-Твид, ворота для любой английской армии, вступающей в низменные районы Шотландии. Более того, до конца своей жизни Баллиол будет верно служить Эдуарду III с 200 воинами по меньшей мере шесть месяцев в году везде, где Эдуард III будет в них нуждаться, включая Гасконь "и другие места, где король может владеть землями или претендовать на права, и где другие могут попытаться помешать ему силой воспользоваться ими"[176]. Эти замечательные письма были доставлены в Йорк эмиссарами Баллиола и стали главной темой для разговоров на заседании Парламента, которое открылось там 4 декабря 1332 года.

Это было неорганизованное и безрезультатное мероприятие. Йорк находился далеко, и большинство лордов не смогли присутствовать в Парламенте. После двух перерывов устроенных для того, чтобы прибыли отставшие, основные слушания открылись 8 декабря речью Джеффри Скроупа, главного судьи королевской скамьи. Скроуп был богатым йоркширским парвеню, юристом с сильными военными пристрастиями, который становился одним из главных советников Эдуарда III по иностранным делам. Он объяснил залу с полупустыми скамьями, что мир 1328 года можно игнорировать, так как он был заключен другими людьми, которые воспользовались молодостью короля. Учитывая это, продолжал Скроуп, представляется два способа, которыми можно воспользоваться в сложившейся ситуации. Эдуард III может забрать королевство Шотландия себе; или же он может поддержать одну из соперничающих партий в Шотландии в обмен на оммаж и феодальные услуги. Скроуп ясно дал понять, что правительство не привержено делу Эдуарда Баллиола и напомнил своим слушателям, что отец Баллиола передал свое королевство Эдуарду I. Что касается Давида II, то его представители, присутствовавшие на заседании, бодро заявили, что Эдуард III не обязан сдерживать своих подданных, которые были лишены наследства в Шотландии по вине его самого и его предшественников и теперь начали отвоевывать то, что им принадлежало. Лордам было предложено обсудить два пути Скроупа и дать королю свой совет, но было очевидно, что Эдуард III уже решил, какой совет он хочет услышать. Он хотел, чтобы ему посоветовали присоединить Шотландию к своей короне. Но в этом он был разочарован. После необычайно долгого по меркам средневековых Парламентов обсуждения лорды заявили Эдуарду III, что это слишком весомый и сложный вопрос для столь малого собрания, что на заседании присутствует недостаточное количество парламентариев, и что лучше всего ничего не предпринимать до следующей сессии, которая может состояться в январе[177].

К тому времени, когда состоялась следующая сессия, проблема короля упростилась благодаря краху предприятия Баллиола, столь же стремительному и бурному, как и его августовский триумф. В конце октября 1332 года новый Хранитель Шотландии Арчибальд Дуглас заключил перемирие с Баллиолом, якобы для того, чтобы дать возможность шотландскому Парламенту собраться и решить, кто является их законным королем. Перемирие заставило Баллиола ослабить бдительность. Он отпустил большую часть своих английских солдат и покинув относительную безопасность Роксбурга и направился в Аннан на северном берегу Солуэй-Ферт. Там Дуглас напал на него там ранним утром 17 декабря. Большинство спутников Баллиола были убиты в своих постелях. Сам он спасся через дыру в стене и бежал полуголым на необъезженной лошади, пока не добрался до Карлайла[178].

В эволюции политики Эдуарда III внезапное изгнание Баллиола имело решающее значение. Новое заседание Парламента 20 января было таким же бесплодным, как и предыдущее в декабре, и разошлось в конце месяца, не предложив монарху никаких советов. Очевидно, что даже в собрании, которое традиционно выступало за жесткие меры против шотландцев, существовали опасения по поводу новых амбиций короля. Но эти опасения, какими бы они ни были, не беспокоили членов Совета Эдуарда III. Они решили сражаться в Шотландии, что бы ни говорили в Парламенте. Последним публичным делом перед роспуском Парламента было объявление канцлера Стратфорда о том, что Эдуард III назначил специальный комитет из шести советников для оказания ему помощи в решении шотландского вопроса. По словам автора Scalacronica[179], это были "предприимчивые и воинственные люди, стремящиеся восстановить свой пошатнувшийся престиж". Они знали, что король уже зашел слишком далеко, чтобы можно было надеяться на налаживание отношений с шотландцами, верными Давиду II. Они также присматривались к Франции, как это всегда делали английские политики, когда имели дело с Шотландией. Руки Эдуарда III были связаны во Франции до тех пор, пока шотландцы оставались независимыми и враждебными. Лучшего момента для их усмирения, чем нынешний, вряд ли можно было придумать. Поэтому было принято решение о военном вторжении в Шотландию[180].

Это дело показало Эдуарда III с худшей стороны: как коварного, импульсивного и неспособного смотреть дальше событий текущего момента. Даже текущие события он рассматривал с чисто военной точки зрения. Удивительно, что правитель, подчиненные которого так усердно преподносили ему уроки истории, мог предположить, что битва при Дапплин-Мур будет столь же решающей в политическом плане, как и в военном, или что шотландцы смирятся с потерей большей части низменных земель и появлением нового класса землевладельцев-англофилов, происходящих от изгнанных интервентов предыдущего поколения. Эти просчеты были сделаны не из-за отсутствия хорошего совета. Но Эдуард III выбирал своих советников сам, и хотя они не были ни безответственными людьми, ни посредственностями, в целом они были того же мнения, что и король.

* * *

Какие бы иллюзии ни питал Эдуард III по поводу масштабов стоящей перед ним задачи, теперь они рассеялись. На следующие четыре года административная столица королевства была перенесена в Йорк. Канцелярия с ее громоздкими архивами уже была размещена в капитуле местного собора. Обычно стационарные офисы Казначейства и Суда общей скамьи прибыли примерно в то же время и были размещены в Йоркском замке. К северу от замка большой францисканский монастырь стал штаб-квартирой королевского двора. Множество клерков, домашней прислуги, сановников, поставщиков и прихлебателей, а также просителей теснились в частном жилье, которое можно было найти в замкнутом треугольнике между реками Оуз и Фосс. Йорк на короткое время стал многонаселенным городом, страдающим от суеты, перегруженности и беспорядков. В соборе работа над полузавершенным нефом была приостановлена, так как ревностные королевские чиновники требовали лошадей, повозок и провианта. Вестминстер был оставлен монахам и запустению[181].

Английское вторжение в Шотландию ничего не дало, но в военном отношении оно увенчалось полным успехом[182]. Эдуард III разделил свои силы на две армии, первая из которых, под командованием Эдуарда Баллиола, вошла в западные низины из Карлайла в марте 1333 года. Вторая, под командованием самого Эдуарда III, выступила на север из Ньюкасла в конце апреля. Целью обоих армий был Бервик, мощный город-крепость, охранявший северный берег устья реки Твид. Эдуард III достиг южного берега Твида напротив крепостных стен во второй неделе мая и обнаружил, что войска Баллиола уже расположились на северном берегу. К концу июня большая часть города была разрушена катапультами и пожарами, а гарнизон ослаблен многократными штурмами. 28 июня комендант города согласился сдаться через две недели, если к тому времени не прибудет подкрепление.

Сначала шотландская сторона попыталась освободить Бервик, устроив набеги к югу от границы в разрушительных шотландских традициях. Твидмут, расположенный напротив Бервика на южном берегу, был сожжен. Королева Филиппа была осаждена в замке Бамборо, расположенном в 15 милях. Перед лицом этих угроз своим подданным и супруге Эдуард III проявил безжалостность и верность выбранной цели, которые стали для него характерны. Шотландское вторжение в Нортумберленд было оставлено без внимания. Когда же Бервик не сдался в назначенный день, Эдуард III начал вешать заложников, начав с сына командира гарнизона и продолжая по два человека в день, "и так он заставлял их выполнить соглашение". На третьей неделе июля Дуглас был вынужден предпринять шаг, которого каждый шотландский полководец с первых дней войн Эдуарда I научился избегать любой ценой. Он переправился через Твид и предложил сражение английской армии. Это была единственная надежда на освобождение города, но это означало сражение на выбранной Эдуардом III позиции, и в удобное для него время.

Местом сражения стал Халидон, холм в двух милях к северо-западу от Бервика высотой около 500 футов. Он лежал поперек единственного пути, по которому шотландская армия могла добраться до осажденного города. 19 июля 1333 года Дуглас атаковал там английскую армию. Тактика Эдуарда III была такой же, как и в случае с Дапплин-Муром. Он расположил свою армию так, чтобы в центре находилась спешенная конница, а на флангах — лучники, выдвинутые немного вперед. Лошадей держали в тылу. Задача состояла в том, чтобы как можно дольше оставаться в обороне, пока враг под ливнем стрел прорывается к английским линиям. Именно так и поступили шотландцы. После битвы резня, учиненная английскими лучниками, была завершена неустанным преследованием бегущих шотландцев. Видя исход битвы, их лагерные слуги бежали вместе с лошадьми. Некоторые из шотландцев пробежали пять миль, прежде чем были убиты. Другие бросились в море. Число погибших невозможно отделить от преувеличений хронистов, но их должно было быть несколько тысяч. Среди них были сам Хранитель Шотландии и пять шотландских графов. Немногие пленные, которых удалось схватить, были преданы смерти по приказу Эдуарда III — акт дикости, которому нет рационального объяснения. Английские потери были незначительными.

"И вот, — сказал один англичанин, — люди с облегчением заявили, что шотландские войны подошли к концу, что от шотландской нации не осталось ничего, что могло бы защитить или управлять собой. Однако они ошибались, как показало дальнейшее развитие событий"[183]. Эти слова были написаны примерно через пять лет после битвы при Халидон-Хилл. И ход дальнейших событий показал из правдивость. Бервик открыл ворота перед осаждающими на следующий день и сразу же был присоединен к английской короне вместе с графством, центром которого он являлся. Баллиол основал свою столицу в Перте, где он правил теоретически всей Шотландией, а фактически — большей ее частью, включая Файф и значительной частью англоязычных низменностей. Молодой Давид II и его королева бежали в замок Дамбартон на Клайде и держались там, пока не схлынула волна английского нашествия. В других местах менее полудюжины замков выступили на стороне Давида II[184].

Теперь Баллиолу предстояло выполнить свои великолепные обещания, данные в предыдущем году. Были некоторые задержки и признаки отступления от ранее заявленного. Баллиол знал, как дорого эти уступки обойдутся его репутации среди шотландцев. Его положение было сложным, поскольку Эдуард III, опьяненный вердиктом, вынесенным на поле боя, не признавал его королем. Однако в феврале 1334 года Баллиол созвал шотландский Парламент в аббатство Холируд под Эдинбургом, чтобы ратифицировать соглашение, которое он заключил с английским королем. Собрание было малолюдным, на нем присутствовало приличное количество епископов, но почти не было светских магнатов, кроме давних друзей Баллиола из лишенных наследства и англичан, владеющих землей в Шотландии. Эдуард III пошел на компромисс в некоторых вопросах, чтобы подсластить пилюлю для шотландцев. Он согласился не рассматривать апелляции из Шотландии в английском суде и не требовать присутствия Баллиола на заседаниях английского Парламента. Но по главному вопросу в компромиссе было отказано. Баллиол встретился с Эдуардом III в Ньюкасле в июне 1334 года и уступил ему большую часть англоязычных низменностей Шотландии, восемь графств, лежащих к югу и востоку от линии Линлитгоу ― Ферт-оф-Форт ― Уигтаун ― Солуэй-Ферт. 19 июня в доминиканском монастыре Ньюкасла Баллиол принес оммаж Эдуарду III, на этот раз публично, за то, что осталось от его королевства[185].

Битва при Халидон-Хилл стала важным моментом в развитии Эдуарда III как воина и как правителя. Это был его первый вкус победы, источник уверенности, возможно, излишней уверенности, в борьбе с более грозными врагами. Перед началом кампании Эдуард III прислушивался к советам своих друзей, и впоследствии он был характерно щедр к ним. Уильям Монтегю, который был одним из самых близких из них, получил в дар остров Мэн и королевское поместье в долине Твид. На более низком уровне солдаты, отличившиеся в боях, купцы и гражданские служащие, обеспечивавшие армию продовольствием и деньгами, получили признание своих заслуг в виде денежных и земельных пожалований или определенных привилегий[186]. Эдуард III делал то, что ожидалось от короля в мире, который ценил щедрость больше, чем хорошее управление страной. Способность Эдуарда III вести себя так, как от него ожидали, возможно, легко давалась человеку с обычным характером, без цинизма и юмора. Это было ключом к его успешному управлению общественным мнением. Парламент в январе 1333 года, не поддержав амбициозную военную авантюру неопытного короля, почти наверняка отразил широко распространенное беспокойство даже среди тех, кто ненавидел шотландцев:

За Англию мое сердце тревожилось

Когда Эдуард начал первую войну

пел английский поэт-патриот Лоуренс Минот[187] в своем полном ликования произведении посвященном бойни при Халидон-Хилл. Королевская пропаганда позаботилась о том, чтобы ликование распространилось далеко за пределы северных графств. В Лондоне горожане и духовенство прошли в процессии со святыми мощами от собора Святого Павла до церкви Святой Троицы у Олдгейта и обратно. Не было сомнений в спонтанности таких демонстраций, предвестников воинственных настроений в Англии[188].

* * *

Во Франции за шотландскими бедами следили с растущим беспокойством, но с некоторым пониманием. Возможно, это было неизбежно, учитывая быстроту событий и скудость источников информации французского правительства. У Филиппа VI были интересы одновременно и более отдаленные, и более убедительные, чем Шотландия. С 1329 года, а возможно, и раньше, Филипп VI стремился возглавить великий крестовый поход против неверных. Вначале его интерес был сосредоточен на Испании, где исламские королевства были оттеснены на юг. Но в 1331 году Филипп VI решил организовать экспедицию на Ближний Восток для освобождения Святой земли — первую такую экспедицию со времен злополучного крестового похода Людовика IX, который закончился его смертью в 1270 году. 2 октября 1332 года французский король объявил о своих намерениях собравшимся в Сент-Шапель знатным людям, а ровно через год он официально принял крест во время торжественной церемонии в Пре-о-Клер возле парижского аббатства Сен-Жермен. Учитывая неопределенность политического положения короля во Франции, это было смелое, возможно, безрассудное решение. Тем не менее, похоже, что ему не было никакой значительной оппозиции. Никто не сказал Филиппу VI, что его энтузиазм лучше было бы применить к нуждам его королевства, как аббат Сугерий говорил Людовику VII в XII веке, а Жуанвиль — Людовику IX в XIII. Крестовый поход по-прежнему был преимущественно французским делом: Gesta Dei per Francos (Деяния угодные Богу, совершенные французами), как писал хронист XII века. Акко (Акра, Сен-Жан-д'Акр), последний форпост христианства в восточном Средиземноморье, пал в 1291 году, и единственными уцелевшими остатками крестоносных государств были остров Родос, принадлежавший преимущественно французским госпитальерам, и остров Кипр, которым правила французская династия Люзиньянов. Французское дворянство всегда искало приключений, богатства и искупления грехов за пределами своей страны. Для них крестоносный идеал имел смысл, которого не хватало другим классам и другим странам. Конечно, он был достаточно реален для Филиппа VI, который направил большую часть своих сил на его подготовку в течение пяти лет с 1331 по 1336 год. Были посланы шпионы для изучения стен и ворот левантийских городов. Лекарь королевы написал трактат об осадных машинах и другом вооружении, которое потребуется для похода. Альтернативные маршруты обсуждались в королевском Совете. С Венецианской республикой были достигнуты договоренности о транспортировке большой армии и припасов по морю. В средиземноморских портах Франции велись приготовления к сколачиванию большого флота военных галер. Были назначены командиры, и в конце концов была определена дата: август 1336 года[189].

Шотландия была нежелательным отвлекающим фактором. Весть о победе Баллиола при Дапплин-Мур, должно быть, достигла Парижа примерно в октябре 1332 года, примерно в то же время, когда французский король описывал свои планы собравшимся в Сент-Шапель баронам и епископам. Ни один из советников Филиппа VI, похоже, не оценил значение произошедшей битвы. Вполне вероятно, что они не знали, какой большой вклад в нее внесли англичане, в том числе некоторые близкие соратники Эдуарда III. Если это так, то вскоре они должны были прозреть. К январю 1333 года состоялось два заседания английского Парламента в Йорке, на которых Эдуард III не скрывал ни своих амбиций, ни средств, с помощью которых он предлагал их реализовать.

Эти новости поставили правительство Филиппа VI перед дилеммой. Корбейский договор с Шотландией налагал на Францию обязательства в подобных обстоятельствах, которые были определены нечетко, но не настолько нечетко, чтобы их можно было игнорировать. С другой стороны, было опасно враждовать с Эдуардом III, и немыслимо для французского короля плыть в восточное Средиземноморье с цветом своего дворянства, оставляя позади себя враждебную Англию. Филипп VI даже надеялся, что Эдуард III присоединится к его экспедиции. Поэтому он отреагировал так мягко и непровокационно, как только умела его канцелярия. Эдуарду III было отправлено письмо, текст которого не сохранился, но из последующей переписки следует, что оно состояло из умеренных жалоб в сочетании с просьбами о предоставлении информации о происходящем. Другое письмо, в более жестких выражениях, было отправлено в марте 1333 года, примерно в то время, когда армия Баллиола покидала Карлайл[190].

Эдуард III серьезно воспринял подразумеваемую угрозу французского вмешательства в дела Шотландии и умело подшутил над Филиппом VI. В это время Францию посетило несколько обычных посольств, но ни одно из них не было уполномочено обсуждать Шотландию. Английская канцелярия вела активную переписку с французским двором, подробно обсуждая все остальные вопросы. Умолчания были вполне преднамеренными. "Мы получили письма короля Франции, — писал Эдуард III Стратфорду во время осады Бервика, — но нам и тем членам нашего Совета, которые находятся рядом с нами, кажется нежелательным давать какой-либо ясный ответ по вопросу Шотландии". Вместо этого на письмо французского короля ответили длинной жалобой на захват некоторых грузов пшеницы и проблемы Аквитании. Французских дипломатических агентов в Англии некоторое время держали подальше от места военных действий с помощью простого приема — отсрочки предоставления охранных грамот, а когда они все-таки добрались до лагеря Эдуарда III в Бервике, их держали там до тех пор, пока все не закончилось. Единственная информация о Шотландии, которую Филипп VI официально получил от Эдуарда III, заключалась в том, что шотландцы нарушили мир 1328 года, начав набеги на север Англии с целью уничтожения подданных Эдуарда III и их имущества, что является повторением военной пропаганды в самой Англии, с которой он обратился к французскому двору 7 мая 1333 года. Кроме мрачного упоминания о неких "средствах защиты", которые предлагалось осуществить, это письмо не содержало никакой информации о планах Эдуарда III[191].

К тому времени, когда письмо попало в Париж, Совету Филиппа VI стало известно, что английский король осаждает Бервик, и он уже приступил к жестким мерам. Флот из десяти кораблей был снаряжен и отправлен к Бервику с оружием и продовольствием для защитников. Флот вышел из Дьеппа, но столкнулся с жестокими северными штормами и был вынужден укрыться во фламандском порту Слейс. Там грузы были распроданы или разграблены. Англичане, вероятно, так никогда и не услышали об этой экспедиции[192].

Завершающие этапы осады Бервика наблюдала небольшая группа французов из английского лагеря. Они были членами посольства, прибывшего для обсуждения участия английского короля в крестовом походе. Они покинули Францию до начала английской кампании, и к моменту их прибытия их инструкции сильно устарели. Глава посольства, Рауль де Бриенн, граф д'Э и коннетабль Франции, был известен как персона грата при английском дворе, владелец больших поместий в Англии и Ирландии, и один из немногих французов при Филиппе VI, кто был более или менее знаком с английскими делами. Но, несмотря на разумный выбор главы посольства, эта миссия не принесла ничего, кроме осознания того, что победа сделала Эдуарда III более жестким в отношениях с Францией. Эдуард III напомнил послам, что в 1329 году Филипп VI по случаю его оммажа в Амьене обещал, что он будет пользоваться всеми своими правами во Франции. По мнению Эдуарда III, эти права были гораздо более обширными, чем те, которые Филипп VI признал. Ничто меньшее не могло быть сделано, чем полный пересмотр договоров и конвенций, касающихся Аквитании. "Вы должны передать своему господину, — сказал Эдуард III, как сообщается, — что когда он выполнит свои обещания, я буду готов отправиться в крестовый поход даже больше, чем он". Этот ответ был передан французскому королю вместе с известием об уничтожении его шотландских союзников[193].

Политика, стоявшая за этим, — обменять участие Эдуарда III в крестовом походе на реальные уступки в Аквитании — оставалась стержнем английской политики в течение трех лет с 1333 по 1336 год. Если бы она была энергично продолжена сразу после Халидон-Хилл, то вполне могла бы увенчаться успехом, поскольку Филипп VI, несомненно, был увлечен крестоносной идеей. Как бы то ни было, английская дипломатия тянула время несколько месяцев после битвы, в течение которых враги Эдуарда III активно сеяли сомнения в окончательности победы и прочности правительства Эдуарда Баллиола. К французскому двору устремилась толпа знатных шотландских беженцев, включая молодого Джона Рэндольфа, графа Морея, который командовал отрядом шотландской армии в битве, а также некоторых менее уступчивых шотландских епископов. Они пытались убедить Филиппа VI в том, что его долг — вмешаться в дела Шотландии. Филипп VI колебался и поначалу ничего не предпринимал. Однако он согласился, возможно, не осознавая значения своего поступка, предложить убежище десятилетнему королю Шотландии во Франции. Положение Давида II на изолированном побережье Дамбартона становилось несостоятельным. Его пленение Эдуардом Баллиолом стало бы серьезным ударом по любым перспективам восстановления независимости Шотландии. И вот, в начале 1334 года Филипп VI выплатил 1.000 марок графу Морею, чтобы тот снарядил и вооружил корабль для перевозки малочисленного шотландского двора в безопасное место во Франции. В мае 1334 года шотландский король высадился в Нормандии[194].

Это событие заставило французского короля принять решение, которого он избегал почти год. Оно произошло в особенно деликатный момент. Недавно во Францию прибыло английское посольство, на которое Эдуард III возлагал большие надежды. Это было самое пышное посольство, которое Эдуард III  до сих пор отправлял ко двору Филиппа VI. В его состав входили Джон Стратфорд, ныне архиепископ Кентерберийский, Уильям Монтегю, Уильям Клинтон и верховный судья Скроуп — люди, пользовавшиеся большим доверием короля (двое из них принимали участие в государственном перевороте Эдуарда III  в 1330 году). Им было поручено провести переговоры об окончательном разрешении спора об Аквитании на основе возвращения Эдуарду III территорий, которыми владел его отец до Войны Сен-Сардо. Для этого Эдуард III  уполномочил послов заявить, что на этих условиях он готов присоединиться к крестовому походу. Послы были приняты Филиппом VI и его двором в Санлисе, небольшом обнесенном стеной городе в Иль-де-Франс к северу от Парижа, замок которого использовался в качестве базы для организации королевских охот. Французские источники более или менее согласны между собой с тем, что произошло дальше. Согласно их рассказу, который, вероятно, является точным, прибывшие англичане были холодно приняты придворными Филиппа VI. Сам Филипп VI, однако, очень хотел (или его убедили некоторые из его советников), чтобы переговоры увенчались успехом. Для переговоров с ними был назначен комитет из трех советников: графа д'Э, Пьера Роже, архиепископа Руанского, и маршала Матье де Три. Все эти люди были хорошо знакомы с английской позицией и, вероятно, симпатизировали ей. Они быстро пришли к соглашению. Был заключен принципиальный договор на условиях, которые не сохранились, но которые, должно быть, содержали значительные уступки Эдуарду III. Англичане официально распрощались со всеми французскими советниками и вернулись в свои резиденции в городе.

Вероятно, именно в этот момент Филипп VI узнал о прибытии шотландского двора в Нормандию; если нет, то, несомненно, именно в этот момент его осенило, что мир с Англией, оставляющий шотландцев на произвол судьбы, был бы теперь невежливым и неудобным. Пока глашатаи возвещали о заключении договора с перекрестков улиц, англичане были вызваны ко двору из своих резиденций. Когда они прибыли, в присутствие короля, им сказали, что, конечно же, следует понимать, что шотландцы и их изгнанный король будут включены в договор. Английские послы были потрясены, ведь ранее ничего не было сказано о Шотландии. У них не было никаких инструкций по этому вопросу. Насколько было известно их господину, единственным королем Шотландии был Эдуард Баллиол. И действительно, хотя они, вероятно, не знали об этом, Баллиол как раз в это время в доминиканском монастыре в Ньюкасле делал последние приготовления к подчинению своего королевства Англии и уступке значительной его части на вечные времена. Послы в Санлисе сделали все возможное, но, видя, что их протесты не возымели действия, уехали в Англию с пустыми руками. Последние слова Филиппа VI, обращенные к ним, были о том, что, похоже, "между Англией и Францией никогда не будет дружбы, пока один и тот же человек не станет королем обеих стран", приговор, окончательность которого произвела на англичан более сильное впечатление, чем, возможно, предполагалось[195]. Тем временем Филипп VI принял Давида II и его королеву и поселил их в Шато-Гайяр, большой крепости в низовьях Сены, которую английский король построил за полтора века до этого для защиты другого французского герцогства от посягательств Капетингов. Здесь им предстояло прожить семь лет, поддерживаемыми нерегулярными денежными посылками от своих сторонников в Шотландии и субсидиями Филиппа VI, черпая достоинство из окружающей обстановки и небольшого двора шотландских церковников и чиновников[196].

Это дело стало примером всех классических пороков торжественного посольства: послы плохо проинформированы, инструкции отстают от событий, а неудача миссии унизительна и публична. История посольства Стратфорда и унизительное его завершение стали благодатными источниками национального непонимания и недовольства. По возвращении архиепископ дал наглядный отчет об этом собранию высокопоставленных лиц в Лондоне, а прощальные слова Филиппа VI вошли в мифологию французской непримиримости. Английское народное мнение считало, что Филипп VI сказал: "Не будет совершенного христианского мира, пока король Франции не сядет посреди Англии, чтобы судить три королевства — Англию, Францию и Шотландию". Французы, в свою очередь, считали, что Эдуард III ответил, что он "никогда не успокоится, пока не возьмет Шотландию под свою длань". Последствия были достаточно серьезными даже без патриотических преувеличений. До этого момента Филипп VI никогда не отказывался наотрез рассмотреть вопрос о восстановлении Эдуарда III в его потерянных владениях в Аквитании. Теперь он фактически отказался, потому что выдвинул условие, которое Эдуард III не мог выполнить, не сместив Баллиола и не отказавшись от своих завоеваний в Шотландской низменности. То, что требовал Филипп VI, не было бы принято английским баронством, даже если бы сам Эдуард III был склонен уступить ему. Спустя несколько месяцев после этого французский посол при папском дворе попытался объяснить Папе, что Филипп VI не может без позора отказаться от обязательств, которые его предшественник взял на себя по Корбейскому договору. Папа ответил на это словами леденящей душу проницательности. Франция была богата, сказал он, и ее богатства были желанны для ее противников. Не существует ли определенного риска, что Эдуард III возьмет пример с Филиппа VI, и не найдет союзников среди множества недовольных как во Франции, так и за ее пределами?[197]

* * *

На юге Франции атмосфера резко изменилась после провала посольства Стратфорда и ссоры из-за Шотландии. Англо-французская комиссия, назначенная в соответствии с условиями договора 1331 года, медленно продвигалась к выполнению своей огромной задачи в скромной обстановке доминиканского монастыря в Ажене. Работа проходила на удивление дружелюбно. Действительно, члены комиссии совместно предложили своим правительствам изменить круг их полномочий, чтобы они могли восстановить справедливость в отношении тех жителей Аквитании, которые были перемещены во время Войны Сен-Сардо, а не только тех, кто был перемещен после нее. Это предложение было очень выгодным для Эдуарда III, на что ему не преминули указать английские комиссары. Хотя оно не давало ему права на владение потерянными провинциями, оно возвращало его подданным их владения, создавая ему друзей и союзников в регионе, который он надеялся рано или поздно отвоевать у Филиппа VI. Перед злополучным посольством Стратфорда Филипп VI согласился назначить новых комиссаров с необходимыми полномочиями, и с явной неохотой он действительно сделал это в начале июля 1334 года, примерно через две недели после отъезда Стратфорда. Несомненно, ему сказали, что есть и другие способы помешать работе комиссии[198].

Новые члены комиссии собрались 29 сентября 1334 года в монастыре кармелитов в Лангоне и сразу же перешли к препирательствам по процедурным и содержательным вопросам. Были ли указы о назначении комиссаров составлены в надлежащей форме? Распространялись ли их полномочия на всю Аквитанию или только на Ажене? Каков должен быть порядок их работы? Некоторые из этих вопросов были тривиальными, но далеко не все. Вначале французские комиссары заинтересовались делом о замках Бланкфор и Верин, которые принадлежали по наследству графу Арманьяку. Графу не дали вступить во владение ими в 1325 году якобы потому, что Эдуард II пожелал рассмотреть действительность завещания последнего владельца, а на самом деле потому, что Арманьяк, основные земли которого лежали за пределами герцогства, считался смутьяном, другом и союзником французской короны. Французские комиссары потребовали отдать оба замка. Это был небольшой спор, представляющий в своей классической форме дилемму английского правительства Гаскони. Эдуард III был явно не прав, и его собственный сенешаль советовал ему уступить. Но Бланкфор был важной крепостью, недавно укрепленной, на северной окраине Бордо. Не могло быть и речи о том, чтобы допустить возможность получения наследства Арманьяком и передать этот замок в руки потенциального врага. Это дело внесло хаос в работу комиссии. В октябре 1334 года один из французских членов комиссии, по слухам, наведывался в Париж, чтобы организовать конфискацию графства Понтье, принадлежавшего Эдуарду III, до тех пор, пока эти два замка не будут отданы. Позже сообщалось, что его коллеги вымогали клятвы верности королю Франции угрозами экспроприации, изгнания и смерти. Очевидно, как писал Эдуард III английским комиссарам, их французские коллеги руководствовались "больше собственными капризами, чем судебными доводами"[199].

15 ноября 1334 года Эдуард III обратился с более мягким протестом к королю Франции. По его словам, он, как и любой другой человек, стремился к прочному миру, но было нереально надеяться на мир, если Филипп VI не был готов рассмотреть его жалобы и жалобы его подданных. Требовался полный пересмотр существующих договоров и конвенций между двумя королями, а также возобновление более детальной работы совместной комиссии в Аквитании. Письмо показывает растущее понимание Эдуардом III и его советниками того, что предыдущие дипломатические усилия пошли не так[200]. Ответ Филиппа VI не сохранился, но, вероятно, он был созвучен его действиям. Он не видел необходимости уступать то, чего не требовал его закон. Работа комиссии затянулась на следующий год, а затем прекратилась. Было составлено большое количество отчетов, приняты временные меры по некоторым спорным объектам, но не было отдано ни одного распоряжения о реальной реституции. Это был полный провал. Последствия этого тупика были потенциально очень серьезными. Ведь по одному из наиболее недобросовестных пунктов договора 1331 года любой тупик в работе совместной комиссии должен был разрешаться путем передачи спорных дел в Парижский Парламент. До сих пор Филипп VI прилагал реальные усилия, чтобы сдержать энтузиазм Парламента в рассмотрении гасконских апелляций. Но с 1335 года и далее гасконские тяжбы стали попадать туда во все большем количестве[201].

* * *

Теперь руки Эдуарда III были связаны нежелательным возрождением дела Брюсов в Шотландии, поощряемым и, как считалось, финансируемым Францией. Проверить это мнение невозможно, но оно правдоподобно. В июле 1334 года произошло восстание на юго-западе между Клайдом и Солуэй-Ферт. Влияние Брюсов всегда были сильны в этом регионе, где англоязычные низины сливались с гэльскими общинами побережья и островов. Лидерами нового восстания  были два крайне заинтересованных человека, Роберт Стюарт и Джон Рэндольф, граф Морей. Первым сигналом к восстанию стала внезапная морская атака Стюарта на замок Данун, который почти сразу же пал. Вскоре после этого замок Ротсей пал в результате стихийного восстания арендаторов Стюартов на Бьюте. В июле граф Морей, недавно вернувшийся из Франции в Дамбартон, переправился через Клайд и поднял большую часть остального юго-запада. На момент этих событий Стюарту было всего восемнадцать лет. Морей был еще моложе, "юноша, еще не достигший полного роста". Вместе эти двое назначили себя сорегентами Шотландии и начали создавать подобие правительства[202].

Эдуарду III предстояло узнать, как это будет позже во Франции, насколько легче завоевать территорию, чем удержать ее. Средневековые армии обычно выходили в поле на короткие кампании, определяемые временем года и погодой. Правительствам не хватало денег и административных ресурсов, чтобы держать их в поле дольше. Друг Баллиола Дэвид из Стратбоги мог развлекаться в качестве стюарда Шотландии, пировать с арендаторами Роберта Стюарта в Ренфру и получать ключи от его замков, но среди рассеянного, пастушеского населения Шотландии, чья лояльность все еще была в основном племенной, правящий класс не мог быть изменен в одночасье. Разве Галлоуэй не восстал за Баллиолов в 1332 году после почти их сорокалетнего отсутствия? Там, где городов было мало, и они, как правило, не имели стен, владение зависело от гарнизонов изолированных крепостей. Баллиол и Эдуард III контролировали более дюжины таких крепостей, сосредоточенных в южных низменностях вблизи границы, в Файфе и на равнине восточного побережья за Тэй. Но их гарнизоны были очень малочисленны и контролировали не больше земли, чем могли видеть со стен. Даже внутри стен лояльность была сомнительной.

Когда пришло известие о восстании, Баллиол находился в Стерлинге и сразу же послал в Англию за помощью. Но события развивались быстрее, чем на это могли отреагировать англичане. К середине августа восстание охватило большую часть Шотландии. В следующие несколько дней королевство Баллиола распалось на глазах. В его Совете шли ожесточенные споры о распределении земель, часть из которых уже не подлежала распределению. 24 августа 1334 года его ближайшие соратники отказались объединить усилия против мятежников и разъехались по своим замкам, чтобы сопротивляться поодиночке. Некоторые из них были захвачены еще до того, как добрались домой; некоторые были осаждены в своих крепостях. Те, кто мог надеяться на какую-либо милость со стороны друзей Брюсов, присоединились к ним. Сам Баллиол бежал на английскую территорию в Бервике, едва избежав рейдерского отряда, который был послан его перехватить[203].

Летом 1334 года Эдуард III испытывал серьезные финансовые трудности. Кампания при Халидон-Хилл в предыдущем году была дорогостоящей, а парламентские субсидии не закрыли брешь в бюджете. Вестминстерский Парламент в сентябре 1332 года выделил Эдуарду III одну десятую и пятнадцатую на финансирование кампании, которая, как ожидалось, будет гораздо более ограниченной и оборонительной, чем та, что состоялась. Более того, ее результаты оказались неутешительными: она была подавлена коррумпированной недооценкой, поступления были запоздалыми, и частично их съели махинации местных чиновников. Следующий Парламент, заседавший в Йорке в декабре 1332 и январе 1333 года, не сделал ничего, чтобы улучшить финансовое положение Эдуарда III, кроме как дал свое неохотное согласие на введение дополнительной пошлины на экспорт шерсти. В результате Эдуард III стал сильно зависеть от своих банкиров. В течение нескольких месяцев в 1332 году были полностью прекращены выплаты любым другим кредиторам[204]. Очевидное отсутствие энтузиазма со стороны Парламента, похоже, удержало Эдуарда III от поиска дальнейшей помощи в этом квартале. Но по счастливой случайности Парламент действительно заседал в Вестминстере в сентябре 1334 года, когда пришло известие о втором изгнании Баллиола из Шотландии и жестоком обращении с его английскими последователями. Сразу же было принято решение о новой субсидии, первой за два года. Несмотря на погодные катаклизмы и углубляющийся сельскохозяйственный спад, урожайность была примерно на 10% выше, чем в предшествующем году. Эти меры в некоторой степени облегчили финансовое положение правительства. Две английские церковные провинции, которые сопротивлялись требованиям о налогообложении по крайней мере в течение года, подверглись сильному давлению со стороны министров короля. Вскоре после того, как это сделал Парламент, они были вынуждены предоставить свою собственную субсидию. В то же время Эдуард III начал увеличивать масштабы своих заимствований. Он заключил долгосрочное соглашение с банкирами Барди, по которому они ежемесячно выдавала ему сумму, первоначально в 1.000 марок, под гарантию будущих таможенных поступлений. Эта схема в той или иной форме просуществовала два года, после чего была заменена более амбициозной. Итальянцы уже вступили на путь, который должен был привести их к самому впечатляющему из всех средневековых коммерческих банкротств, а Эдуард III частично пополнил свою военную казну для того, что оказалось очередной изнурительной кампаний[205].

Король вторгся в Шотландию во второй раз в ноябре 1334 года. В этот раз шотландцы избегали сражений — старая политика Роберта I Брюса, которая полностью оправдала себя в последующие годы. Первой целью Эдуарда III был Роксбург, большая пограничная крепость на реке Твид, которая лежала в руинах с тех пор, как Брюс разрушил ее в 1314 году, "чтобы англичане никогда больше не правили землей, держа замки". Большой отряд строителей, которых Эдуард III привел с собой, принялся за ее восстановление, пока король ждал подкреплений с юга. С Эдуардом III был отряд всего около 4.000 человек, состоявший в основном из его собственных придворных и дворян. Его более масштабные планы зависели от прибытия ополчения из широв. Однако в чем заключались эти планы, так и не стало известно, поскольку они так и не были приведены в исполнение. Вскоре после того, как англичане достигли Роксбурга, начался снегопад, и ледяные ветры завывали над болотами, дуя в лицо солдатам. Это была самая суровая зима за многие годы. В Англии наводнения и штормы усугубляли страдания людей, разрушая здания, выкорчевывая деревья и убивая скот. Равнодушие, бюрократическая инертность и зима в совокупности не позволили армии получить более чем незначительное подкрепление.

Шотландцы держались в стороне. После Рождества Эдуард III совершил военный променад через лес Этрик в надежде обнаружить врага. Баллиол, который вел из Карлайла отдельное и меньшее по численности войско, занимался столь же бесплодной охотой в Пиблсе. Вдвоем они опустошили большие участки западной низменности, уничтожая дома, скот и зернохранилища, убивая всех, кто попадался им на пути. Родовые земли Баллиола в Галлоуэе были пощажены, но не было предпринято никаких других попыток отличить друга от врага. В начале февраля 1335 года они вернулись в Англию. У Эдуарда III почти наверняка закончились деньги[206].

Филипп VI узнал об изгнании Баллиола из Шотландии почти сразу после короля Англии, поскольку одним из первых действий самоназначенных Хранителей Шотландии было направление ему срочного призыва о помощи. В конце ноября 1334 года Филипп VI уведомил Эдуарда III о своем намерении направить к нему послов для обсуждения вопроса о Шотландии. Первоначально он намеревался отправить Андреа Гини, чей прошлый опыт решения английского вопроса вполне подходил для этой работы. Но когда посольство прибыло в Англию в январе 1335 года, его главой оказался епископ Авраншский, достойный, но неопытный нормандец, чьим главным притязанием на славу было авторство указателя к известной энциклопедии. Он вместе со своими коллегами ждал в Ньюкасле 18 февраля 1335 года, когда Эдуард III вернулся в отвратительном настроении из своей неудачной кампании. Послание епископа было прямым и нежелательным. Согласно резюме, составленному английским клерком, он хотел знать, "почему советники английского короля убедили его помочь Эдуарду Баллиолу, человеку, не имеющему никаких прав в Шотландии, против Давида и даже против супруги Давида и его собственной сестры, которые владеют королевством в результате завоевания Роберта Брюса и договора с самим Эдуардом III". Эдуард III не стал отвечать на этот вопрос, как это сделал бы его отец, клятвами. Он сказал, что обдумает свой ответ и передаст его через послов, которых он отправит ко двору короля Франции несколько позже. Канцелярские служащие, которые были с ним, действительно составили довольно изворотливый ответ, но, похоже, он не был использован. Эдуард III не хотел доводить свой спор с Филиппом VI до крайности[207].

Французские послы попросили позволить им выступить в качестве посредников для переговоров о перемирии между англичанами и шотландцами. Эдуард III был более чем готов позволить им попытаться это сделать. Видя, что в северных графствах теперь практически нет английских войск, а в казне нет денег, на которые можно было бы собрать еще одну армию, Эдуард III хотел получить время для подготовки и финансирования следующего нападения на Шотландию, более тщательного, чем предыдущее. Поэтому трем младшим членам французского посольства было разрешено отправиться в Шотландию для переговоров с шотландскими лидерами в Перте, в то время как их руководители удалились в менее воинственную атмосферу Гедлинга в Ноттингемшире для ожидания событий. В результате этих переговоров было заключено перемирие, которое продержало правительство Эдуарда III в напряжении с Пасхи до середины лета 1335 года. Предполагаемой целью было дать возможность французским послам договориться об окончательном мире между Эдуардом III и сторонниками Давида II в Шотландии. Французы почти наверняка были настроены серьезно[208].

О состоянии Шотландии они знали еще меньше, чем о личности и амбициях Эдуарда III. Два молодых Хранителя к этому времени рассорились и собрали вокруг себя соперничающие партии ревнивых и обиженных шотландских дворян. Старые личные распри и разногласия по поводу формы возрождающегося шотландского правительства продолжались, а то правительство, которое уже существовало, разваливалось на части. Каждый из Хранителей захватил все королевские доходы, которые мог прибрать к рукам[209]. Серьезные переговоры в таких условиях были бы невозможны, даже если бы в Англии существовало такое желание. Но его не было. Эдуард III не собирался заключать постоянный мир со своими врагами. Приготовления к крупной летней кампании в Шотландии были начаты почти сразу после возвращения Эдуарда III из Роксбурга. 6 марта 1335 года офицеры по набору войск тридцати семи графств были предупреждены, чтобы они были готовы удовлетворить потребности короля в войсках, как только будет отдан приказ. Окончательное решение о вторжении в Шотландию было принято на Совете дворян и церковных магнатов в Ноттингеме 26 марта 1335 года. На следующий день были изданы указы, призывающие всех военнообязанных в Ньюкасл 11 июня 1335 года. В течение всего срока действия перемирия эти приготовления продолжались без перерыва, за исключением того, что дата сбора была перенесена, чтобы совпасть с его окончанием[210]. Сами шотландцы не питали иллюзий. Они разрабатывали свои собственные планы на случай угрожающего вторжения. Монастыри получили от Эдуарда III свидетельства об иммунитете от грядущего разрушения. Другие принимали более трудные решения. В апреле лидеры шотландцев встретились в Дэрси в Файфе, и хотя их разделяла острая личная неприязнь, они, похоже, согласились придерживаться традиционной политики Брюса — избегать сражений. Было решено эвакуировать жителей низинных деревень с максимально возможным количеством их имущества и скота в безопасные места на холмах[211]. На заседании английского Парламента в Йорке 27 мая 1335 года Эдуард III объявил о своих агрессивных планах на лето, и Палаты Лордов и Общин одобрили их. Когда Парламент разошелся, два члена французского посольства отправились из Йорка во Францию, с докладом своему правительству. Должно быть, это был нерадостный доклад. До конца перемирия оставался еще месяц, но теперь было очевидно, что их обманули[212].

Вернувшаяся хорошая погода и сдержанный тон писем Эдуарда III к офицерам по набору войск сделали свое дело. Ко второй неделе июля 1335 года, с опозданием на три недели, у него было более 13.000 человек под оружием, в три раза больше, чем он смог собрать для Роксбургской кампании. Это была самая большая армия, с которой Эдуард III когда-либо вторгался в Шотландию. План состоял в атаке по трем направлениям на очаги национального сопротивления шотландцев на юго-западе страны. Часть армии под командованием короля должна была двинуться на север из Карлайла, в то время как остальная часть под командованием Баллиола двигаться на запад из Бервика. Эти две армии должны были встретиться на Клайде. Тем временем в Ирландии должны были быть собраны морские десанты, которые высадятся в устье Клайда. Последняя часть плана была предложением Эдуарда Баллиола, разумной стратегической идеей, но зависела от точного времени, которого трудно было достичь, учитывая плохие коммуникации и медленное пополнение и снабжение. Во второй половине июля 1335 года войска Эдуарда III почти без сопротивления прошли по юго-западной Шотландии, уничтожая все на своем пути и заставляя беженцев тысячами уходить в холмы и приграничные районы. Войска Баллиола, наступавшие с востока, также практически не встретили сопротивления. Эдуард III и Баллиол объединили свои силы в Глазго в конце июля и, видя, что на юго-западе на них нападают с тыла, повернули на север в поисках врага. Эдуард III обосновался в Перте, в то время как его армия грабила и разрушала окружающую страну[213].

* * *

При дворе Филиппа VI с нарастающим раздражением ждали ответа, который был обещан епископу Авранша еще в феврале. За это время французская внешняя политика приобрела последовательность и чувство направления, которых раньше заметно не хватало. Она также приобрела определенную твердость. Обе тенденции были связаны с одним человеком, Милем де Нуайе, дворянином из северной Бургундии, который в начале 1335 года занял главенствующее положение в королевском Совете Франции. Миль де Нуайе был решительным и властным человеком с сильным интересом к внешней политике и четким, бескомпромиссным представлением о том, где лежат интересы Франции. Его ценность для Филиппа VI в этой, как и в других областях, проистекала из уверенной определенности его советов, а также из его большого опыта работы с государственным механизмом. В течение долгой карьеры (в 1335 году ему было шестьдесят пять лет) он почти без перерыва занимал важные посты на королевской службе. Никто не сомневается, что корона может захватить любую территорию, которая потребуется для сохранения государственных интересов и безопасности королевства. Само настроение и его публичное провозглашение, должно быть, напомнило многим современникам Гийома де Ногаре, великого министра Филиппа IV Красивого. Миль де Нуайе имел некоторый, хотя и не очень большой, опыт в дипломатических деталях английской проблемы. Он принимал участие в некоторых переговорах в 1330 и 1331 годах и однажды Эдуард III обратился к нему как к "дорогому другу". Но человек с его мировоззрением не мог испытывать особого сочувствия к положению Эдуарда III как герцога Аквитании, и он не мог поступиться правами своего господина ради более широких политических целей[214].

Этому изменению настроения во Франции способствовали и другие, более личные факторы. Французский король переживал один из своих периодических приступов разрушительной неуверенности в себе, чувствуя, что Бог наказывает его за ложную политику прошлого. Поводом, как это часто бывало в жизни Филиппа VI, стало здоровье его семьи. С момента своего воцарения Филипп VI потерял шестерых сыновей, которые либо родились мертвыми, либо умерли в течение нескольких дней после рождения. Выживание его рода зависело от единственного выжившего сына, Иоанна, герцога Нормандского, болезненного мальчика шестнадцати лет, за развитием которого отец следил с навязчивым беспокойством. В середине июня 1335 года Иоанн внезапно и тяжело заболел. Во всех частях Франции были организованы процессии и публичные молитвы за выздоровление мальчика. Из Парижа духовенство прошло босиком с мощами 20 миль до деревни Таверни, где находился больной принц. Только в следующем месяце Иоанн начал поправляться, и еще долгое время после этого поведение Филиппа VI в его правлении было окрашено благодарностью за божественную милость и постоянным страхом перед рецидивом. Именно в этой напряженной и мрачной атмосфере необходимо было принять решение относительно Шотландии. Это было не время для циничных политических расчетов затрат и выгод, а также для казуистических интерпретаций договорных обязательств Франции перед шотландцами[215].

В начале июля 1335 года, когда английские армии собирались у Ньюкасла и Карлайла, французский королевский Совет решил отправить в Шотландию морским путем 6.000 французских солдат, включая 1.000 латников. Филипп VI не скрывал своих планов. О них было сообщено Папе Римскому. Парижский Парламент был проинформирован 22 июля. 31 июля Пьер Роже, архиепископ Руана, объявил о решении в официальной проповеди, произнесенной перед толпой чиновников во дворе королевского дворца в Париже. Архиепископ напомнил слушателям о договорах, которые французские короли заключили с шотландцами в 1295 и 1326 годах, а также о позорном поведении Эдуарда III, лишившего наследства собственного зятя. В этих обстоятельствах Филипп VI, хотя ему лично не было выгодно, намеревался вернуть Давида II на его трон. Враг также был проинформирован. Шотландцы, писал Филипп VI Эдуарду III, просили его о помощи "часто, постоянно и настойчиво". Поставленный таким образом в зависимость от своей чести, Филипп VI был вынужден пообещать, что они получат ее. Открытый разрыв между Англией и Францией, безусловно, повлечет за собой отмену крестового похода, и в надежде избежать этого несчастья английскому правительству предлагалось передать свою ссору с Давидом II Шотландским на беспристрастный арбитраж Папы и самого Филиппа VI. Это письмо было написано 7 июля 1335 года, в день, когда было объявлено, что Иоанн Нормандский находится вне опасности. Оно было доставлено Эдуарду III 20 августа 1335 года, когда он находился в Перте. Французским гонцам пришлось преодолеть 150 миль по стране, которую опустошила армия Эдуарда III. На письмо сразу же был дан ответ. Проблемы Шотландии не помешают крестовому походу, сказал Эдуард III, потому что вскоре он эффективно и надолго умиротворит эту страну. Более того, поскольку Эдуард III был кузеном Филиппа VI и его вассалом, было удивительно, что Филипп VI оказался на стороне шотландцев, а не англичан. Предложение об арбитраже было неприемлемым, поскольку Эдуард III имел дело в Шотландии со своими собственными подданными и вассалами. Это был такой полный отпор, какой только можно было придумать[216].

Филипп VI уже начал поставлять шотландцам оружие и продовольствие. Англичане знали об этом по крайней мере с начала февраля, когда в замке Дамбартон был замечен большой иностранный корабль, разгружавший груз вина и доспехов. Поток грузов было нелегко поддерживать. Поскольку английские гарнизоны удерживали важные прибрежные города на востоке Шотландии, а силы шотландских повстанцев были сосредоточены на западе, французским грузам приходилось преодолевать 800 миль от портов Фландрии до Клайда, проплывая большую часть пути от мыса к мысу и пробираясь мимо южных и западных портов Англии. В феврале 1335 года в Бристоле, Фалмуте, Плимуте и Саутгемптоне были реквизированы корабли для их поисков. Но припасы все же доходили, и, должно быть, это сильно укрепляло боевой дух шотландцев[217].

Более эффективная помощь могла быть оказана путем проведения отвлекающих маневров на юге, требовавших отвлечения ограниченных ресурсов Эдуарда III, и дававших возможность развязать руки шотландцам. Весной 1335 года французским и шотландским каперам было разрешено использовать порты Ла-Манша во Франции, что представляло серьезную угрозу для маленьких, не обнесенных стенами и слабо защищенных городов южного побережья Англии, а также для их судоходства. 20 апреля 1335 года английский корабль Little  Lechevard из Саутгемптона был атакован в устье Сены шотландским капером Джоном де Сент-Агатом со смешанным экипажем из шотландцев и французов. Они убили капитана судна и часть команды, сняли груз в Онфлёре, а затем затопили судно. Моряки нормандских портов нередко преследовали свои личные цели, нападая на английские и гасконские суда. Но продолжение этого инцидента предполагает если не поддержку, то терпимость со стороны официальных властей. Бальи Руана и Па-де-Ко конфисковали награбленный груз по требованию английских владельцев, но Джон де Сент-Агат оправдывал свои действия как законный акт войны. Бальи приняли эти объяснения и вернули ему весь захваченный груз. Их действия были одобрены Филиппом VI. Таким образом, Джон мог продолжать свою пиратскую карьеру до конца года, когда он был убит в драке с несколькими людьми из Ньюкасла во фламандском порту Слейс. Однако не было недостатка в других людях, которые могли бы занять его место[218].

В середине июля 1335 года, когда Эдуард III собирался вторгнуться в Шотландию, он получил сообщение о том, что в портах Нормандии и Фландрии собираются рейдовые отряды шотландцев и других иностранных войск. Военные корабли и транспорты были реквизированы королевскими офицерами в портах Французского канала от Слейса до Мон-Сен-Мишель. Эти сведения почти наверняка были получены от шпионов, которые были посланы в Кале в начале июня 1335 года. Даже если принять во внимание тот факт, что шпионы должны зарабатывать свою оплату, очевидно, что во Франции велись слишком масштабные военно-морские приготовления, чтобы финансировать и организовывать их без помощи шотландцев. Преобладало мнение, в пользу которого говорили география и здравый смысл, что будет предпринята попытка высадиться в южной Англии подальше от армии Эдуарда III. Было приказано обследовать и отремонтировать замки по всей южной Англии и Уэльсу, и особенно на острове Уайт и Нормандских островах — уязвимых мишенях для разбойничьих рейдов с французского побережья. На вершинах холмов были установлены маяки для предупреждения городов и деревень на побережье. Хотя в Шотландии уже находилась большая часть рекрутированных, для защиты королевства от новой угрозы пришлось искать новых рекрутов. В августе 1335 года была предложена схема национальной обороны. Страна была разделена на три части: к северу от Трента (включая Линкольншир), к югу от Трента, а также Уэльс и Уэльские Марки. В каждом секторе собирались ассамблеи местной знати, чтобы спланировать ответ на французское вторжение. В каждом секторе были назначены специальные капитаны, которые должны были следить за реквизицией судов, а береговые смотрители организовывали морские дозоры[219].

Несмотря на эти меры, в августе в Солент проникло около восьми кораблей. Трем из них удалось высадить на берег солдат, которые сожгли несколько прибрежных деревень. По крайней мере, два корабля были захвачены людьми из Саутгемптона, а их высадившиеся десантные группы перебиты или взяты в плен[220]. Это была небольшая кампания, но она приблизила жителей южной Англии к разгорающейся войне ближе, чем это могли бы сделать периодические визиты налоговых инспекторов и офицеров по вербовке. Эдуард III максимально использовал свои возможности для пропаганды. "Поскольку сердца легче завоевать лестью, чем угрозами, — писал Эдуард III валлийским епископам, — мы желаем, чтобы наши подданные имели доказательства нашей благосклонности и привязанности к ним, чтобы их сердца горели верностью нам и энтузиазмом в защите нашего королевства". В проникновенных и повторяющихся инструкциях с севера его подданным рассказывали об иностранных союзниках, которые стояли за шотландцами. В некоторых кругах считалось, что у Филиппа VI было более 700 кораблей, готовых обрушиться на Англию[221].

* * *

Сам Эдуард III все еще коротал время в Перте в ожидании событий, которые так и не произошли. Шотландцы оставались в состоянии покоя, представляя собой смесь дезорганизации и политики. Правительство, сформировавшееся после восстания 1334 года, окончательно прекратило свое существование. В начале августа 1335 года граф Морей, который, несмотря на свою молодость, был самым уравновешенным из шотландских лидеров, попал в плен недалеко от границы в стычке с английским гарнизоном.[222] В результате эффективными лидерами шотландцев остались Дэвид Стратбоги, граф Атолл, амбициозный и беспринципный человек, который сражался вместе с Баллиолом при Дапплин-Мур и Халидон-Хилл, а затем дезертировал, когда звезда того померкла; и смелый, но молодой Роберт Стюарт. Стратбоги, верный своему неоднозначному прошлому, подчинился Эдуарду III в Перте, приведя за собой около двух десятков шотландских дворян. Роберт Стюарт подчинился позже, в Эдинбурге. На первый взгляд, это были заметные политические успехи, но к ним привели разногласия шотландцев, а не армии Эдуарда III[223].

Долгожданный ирландский контингент Эдуарда III покинул Дублин с опозданием по меньшей мере на месяц, в последнюю неделю августа 1335 года. Целью почти наверняка был захват замка Дамбартон. Но ирландцы так и не достигли его. Вместо этого они высадились на острове Бьют и потеряли много времени, пытаясь взять Ротсей. В середине сентября, под угрозой наступления северной зимы, они вернулись домой. В восточной Шотландии основная армия уже направлялась на юг, чтобы получить оплату и разойтись. Общественное мнение не было впечатлено. Это была, конечно, плохая плата за "огромные труды и лишения", которые, как Эдуард III сказал королю Франции, он потратил на дело мира[224].

В конце сентября 1335 года оставшиеся в живых лидеры шотландского сопротивления собрались в Дамбартоне, все еще самом надежном оплоте Брюсов, и выбрали сэра Эндрю Мюррея Хранителем Шотландии. Этот грозный воин, шурин Роберта I Брюса, был одним из немногих шотландских магнатов, которые даже на короткое время не подчинились Эдуарду Баллиолу. Он оказался первым шотландским лидером, который по безжалостности и силе характера не уступал самому Эдуарду III. С Мюрреем был тесно связан гениальный партизанский командир, сэр Уильям Дуглас, будущий рыцарь Лиддесдейла, человек сильной, неугасающей вражды к захватчикам, который никогда не находил общий язык с такими людьми, как Дэвид Стратбоги, чья поддержка шотландского дела была непостоянной и корыстной. Этих двух мужчин объединяло одно интересное обстоятельство. Они оба попали в плен в первые месяцы войны и провели некоторое время в английских тюрьмах. Дугласа держали в кандалах в замке Карлайл в течение года. Эдуард III позволил им выкупить себя в 1334 году. Позже он научился быть более осторожным в отношении пленных, независимо от условностей рыцарского сословия[225].

Новое руководство Шотландии получило катастрофическое наследство — страну без короля, частично оккупированную и опустошенную в своих богатейших регионах. Тем не менее, они почти сразу же восстановили дело шотландцев и одержали первые значительные победы с начала войны.

Мюррей начал с того, что разобщил своих врагов. В середине октября он установил контакт с Эдуардом III и предложил перемирие, чтобы можно было начать переговоры. Перемирие было должным образом заключено до 12 ноября и время от времени продлевалось до Рождества. В первую неделю ноября 1335 года состоялись переговоры между двумя сторонами в Батгейте, недалеко от Эдинбурга[226].

Эдуард Баллиол не участвовал в переговорах, и на его сторонников перемири не распространялось. Вскоре после их начала Дэвид Стратбоги, один из немногих союзников Баллиола в Шотландии, начал безжалостную кампанию убийств, разрушений и выселений в прибрежных низменностях между Пертом и Абердином, призванную, по его словам, привести шотландцев к повиновению. В Батгейт Мюррею принесли весть о том, что Стратбоги осадил его замок в Килдрамми в долине реки Дон. Его супруга, леди Кристиана Брюс, оказывала там "упорное и мужественное сопротивление". Мюррей отказался от участия в конференции в Батгейте и двинулся на север. Его силы были абсурдно малы, его собственные сторонники и сторонники его друзей, включая Дугласа, всего около 800 человек. Стратбоги был предупрежден, предположительно англичанами. Он снял осаду Килдрамми и двинулся на юг, чтобы встретить приближающиеся войска своими людьми. В День святого Андрея 1335 года Мюррей и Дуглас напали на них у реки Ди в лесу Калблин и наголову разгромили. Воины Стратбоги разбежались по лесу. Сам он встал спиной к дубу и сражался до тех пор, пока не был убит, что стало концом богатой событиями и корыстной жизни. Ему было двадцать шесть лет[227].

Это был крупный провал для английского дела. Помимо нематериальных преференций, которые она принесла шотландскому боевому духу в важный момент, победа Мюррея практически ничего не оставила Баллиолу к северу от реки Тей. Более того, за ней последовали атаки на другие анклавы могущества Баллиола. Вдова Дэвида Стратбоги после битвы бежала в островную крепость Лохиндорб, оставив там свои деньги и большую часть гардероба. Там ее и "других леди, которые были очень милы", осадили шотландцы. Сам Мюррей переправился через Тэй и осадил Купар, самый сильный замок в Файфе[228].

Своим упорством Эдуард III мог бы привести Шотландию к полному повиновению так же, как его дед привел к повиновению Уэльс. Но сейчас его главной заботой было удержать восемь графств, которые Баллиол уступил Англии. Они превращались в огромные военные регионы, управляемые английскими баронами из сильных восстановленных крепостей: Перси в Джедбурге, Монтегю в Пиблсе и в лесах Этрика и Селкирка, Богун в Лохмабене у истоков Солуэй-Ферт. Сильный гарнизон и армия каменщиков и плотников занимались восстановлением Эдинбургского замка из руин, в которые его превратил Роберт I Брюс[229]. Любые амбициозные предприятия за пределами восьми графств послужили бы лишь для того, чтобы Эдуард Баллиол чуть менее шатко сидел на своем троне. Эта цель казалась все более бессмысленной. У Баллиола не было значительной поддержки в Шотландии, кроме как в восточном Галлоуэе и среди оставшихся в живых лишенных наследства, которые привели его туда. У него не было ресурсов, с помощью которых он мог бы создать себе сторонников или поддержать себя силой, поскольку ему пришлось уступить самую богатую часть своего королевства Эдуарду III. Уступленные графства были не только относительно богаты, но в них проживала большая часть англоязычного населения Шотландии, среди которого, как правило, и начинались поиски друзей Баллиола. В северной и западной Шотландии, даже после того, как правительство Хранителей потерпело крах, правительство Эдуарда Баллиола оставалось частью обоза сменявших друг друга английских армий. Когда осенью 1335 года англичане вернулись в Бервик, Баллиол вернулся вместе с ними и провел зиму со своими сторонниками в безопасности на острове Холи у побережья Нортумберленда, набрав большие долги, которые он не смог оплатить. По выражению хрониста, у него "не было места в Шотландии, где он мог бы жить в безопасности"[230]. Это, должно быть, было так же ясно Эдуарду III и его советникам, как и самому Баллиолу. В дальнейшем английская политика к северу от Форта должна была заключаться в обороне территорий, контролируемых английскими гарнизонами, и в проведении периодических карательных рейдов против врагов Баллиола, небольшими силами и на короткое время. В сугубо военном плане не было другого способа справиться с врагом, который всегда появлялся неожиданно.

Обмен письмами Эдуарда III с французским королем в августе ознаменовал смену приоритетов. Он начал беспокоиться об усилении враждебности Франции и о Гаскони, что нашло отражение в растущем объеме меморандумов его экспертов, предупреждавших его об обстоятельствах, при которых французский король может почувствовать себя способным захватить герцогство без слишком грубого нарушения собственного закона. Эдуард III больше заботился о Гаскони, чем о Шотландии, и если это кажется извращенным нарушением исторической логики, то для него это было очевидно: естественное предпочтение любого средневекового дворянина к землям, которые принадлежали его семье по наследству, а не к тем, которыми он овладел с помощью силы или удачи.

Глава VI.

Провал дипломатии. Угроза с моря 1335–1337 гг.

История сурово обошлась с авиньонскими папами, и мало что вызвало больше споров, чем их отношения с Францией. Это правда, что французские короли, включая Филиппа VI, часто вели себя так, как будто Папа был духовной рукой французской внешней политики. Верно и то, что большинство пап XIV века до Великого раскола 1378 года поддерживали более тесные отношения с Францией, чем с любой другой страной. Это было неудивительно. Папы были французами. Большинство из них, даже если они родились на территории, управляемой герцогами Аквитании, сформировались в роялистской традиции французской церкви. Они жили в Авиньоне, на имперской территории, но под тенью большой башни Филиппа IV Красивого в Вильневе стоявшей на французской стороне Роны. Более того, у них были свои политические заботы, которые делали их естественными союзниками Франции, самой могущественной европейской страны, чья защита и поддержка были фактором почти в каждом политическом расчете, который им приходилось делать. Но эти вопросы, какими бы важными они ни были, не делали папство владением Франции, и при решении деликатной темы англо-французских отношений большинство авиньонских пап старались сохранять нейтралитет. Действительно, были времена, когда Филипп VI, по общему признанию, невротичный и неуверенный правитель, считал, что папство находится в союзе с англичанами. Эдуард III был важным государем, как Иоанн XXII счел нужным указать в ответ на одно из таких обвинений; его желания не могли быть проигнорированы просто по приказу французского правительства[231].

В 1335 году Папой Римским стал Бенедикт XII. Из всех авиньонских Пап он меньше всего симпатизировал французским интересам. Он был цистерцианцем, теологом и бывшим инквизитором, человеком суровой жизни и строгого нрава. В его словах, писал один кардинал, "нет и намека на человеческую слабость". Такой человек вряд ли был подвержен профранцузским патриотическим чувствам. Бенедикт XII взошел на папский престол в декабре 1334 года, и его отношения с французским королем с самого начала были нейтральными. Он возмущался бесцеремонностью французского правительства и презирал Филиппа VI за его наивность и отсутствие рассудительности. Особенно он не любил Миля де Нуайе, который однажды оскорбил его в лицо[232].

Когда Бенедикт XII был проинформирован более обходительным послом о намерении Филиппа VI вторгнуться в Шотландию, он не был воодушевлен таким известием и охотно признался, что не изучал шотландскую проблему в деталях, но у него сложились определенные предварительные взгляды, которые не понравятся французскому правительству. Прежде всего, сказал Папа, он не согласен с тем, что Филипп VI был обязан по договору идти на помощь шотландцам, и считает, что он недостаточно хорошо продумал последствия своего решения. Мало того, что крестовый поход пришлось бы отменить, если бы Филипп VI вторгся в Шотландию, но и сама эта попытка ослабила бы французского короля в его собственном королевстве и стоила бы ему больше денег, чем он имел. Кроме того, как деликатно намекнул Бенедикт XII, Эдуард III, скорее всего, одержит победу в Шотландии, что бы ни предпринял Филипп VI. Что касается предложения (которое уже было сделано англичанам) о том, что Бенедикт XII и Филипп VI должны выступать в качестве совместных арбитров, Папа резко сказал Филиппу VI, что тот не может принять в этом участие из-за своей открытой поддержки одной из враждующих сторон. Бенедикт XII решил сам заняться посредничеством по достижению мира[233]. Это холодное отношение, по-видимому, оказало определенное влияние на Филиппа VI, поскольку он не предпринимал никаких дальнейших шагов по вторжению в Шотландию до апреля 1336 года. Промежуточный период был занят доблестной, но безуспешной попыткой Бенедикта XII примирить Эдуарда III и Давида II Брюса.

Папа назначил двух посредников, "сдержанных и рассудительных людей с большим опытом трудных переговоров". И эта характеристика папских представителей была справедливой. Гуго д'Эмери, старший из них, был провансальским епископом, который в течение многих лет выполнял деликатные миротворческие миссии, между 1324 и 1326 годами он провел несколько месяцев в Англии, пытаясь примирить Эдуарда II и Карла IV после инцидента в Сен-Сардо. В тот раз Гуго продемонстрировал свое умение найти и реализовать компромисс, который стороны и их юридические советники не смогли предложить сами. Но это также показало, насколько недолговечными могут быть такие договоренности перед лицом реальных претензий[234]. Став на десять лет старше, он теперь был обречен наблюдать повторение истории. Он и его коллега-посредник (папский чиновник) приехали в Париж, где узнали мнение французского короля, а затем отправились в Амьен, где их ждал эскорт, присланный из Англии. Они прибыли в Ньюкасл только 1 ноября 1335 года. В это же время явилось французское посольство, не отличавшееся особой представительностью, основной функцией которого, по-видимому, было следить за интересами собственного правительства и действовать в качестве канала связи с шотландцами.

Последующие переговоры длились более четырех месяцев, в течение которых посредники Папы заслужили репутацию благоразумных людей. Известны лишь общие очертания событий. Посредники провели череду бесконечных встреч в Ньюкасле и Бервике с представителями всех трех сторон в атмосфере напряженности, усиленной давлением, которое Эдуард III оказывал на них с целью добиться быстрого решения. Он с трудом и на короткое время соглашался на продление перемирия. На заднем плане шла суета подготовки к новым набегам на Шотландию, которые планировались на случай неудачи переговоров[235]. 26 января 1336 года, за пять дней до истечения срока действующего перемирия, наконец, было достигнуто соглашение. Угроза нового нападения на Шотландию была снята. Перемирие было продлено до середины апреля и фактически распространялось на всю Шотландию. Шотландцы согласились снять осаду с Лохиндорба и Купара — единственных значительных военных операций, которые велись на территории подконтрольной Баллиолу. Для более долгосрочной перспективы был составлен проект договора. Главным пунктом этого документа было то, что Эдуард Баллиол, который не был женат, должен был быть признан королем Шотландии, а Давид II — его наследником. Также было решено, что пока Давид II будет ждать своей очереди, он выйдет из-под вредоносного влияния Франции и будет жить в Англии. Это гениальное решение, похоже, было одобрено лидерами шотландцев, включая, предположительно, самого Эндрю Мюррея. Но для этого требовалось согласие Давида II, который все еще находился в Нормандии, а также согласие английского Парламента. Группа шотландцев пересекла Ла-Манш, чтобы передать это предложение Давиду II в Шато-Гайяр. Ожидалось, что они вернутся с его ответом до заседания Парламента в марте[236].

Затея оказалась неудачной. Парламент был созван в Вестминстер на 11 марта 1336 года, но когда он собрался, шотландские послы не явились. Они прислали гонцов низкого статуса, чтобы сообщить, что Давид II отверг проект соглашения и не заинтересован в дальнейших перемириях. Английское общественное мнение, лишь смутно осведомленное об этом деле, быстро перешло от оптимизма к возмущению. На продолжение войны были выделены новые субсидии, а 7 апреля 1336 года Эдуард III объявил, что как только истечет срок перемирия, его войска вторгнутся в Шотландию "в большом количестве". Большинство людей обвиняли Филиппа VI в том, что он побудил Давида II отклонить проект соглашения. И вероятно, это было справедливо. У Филиппа VI было не больше причин, чем у самого Давида II, принять соглашение, столь явно потворствующее интересам короля Англии. Те же гонцы, которые принесли Эдуарду III известие о провале его переговоров с шотландцами, принесли и послания от Филиппа VI с предложением о встрече двух королей. Но встреча на таком уровне должна была привести к потере лица, если бы не удалось достичь соглашения, а перспективы соглашения выглядели не очень хорошо. Эдуард III отверг это предложение. Два папских эмиссара сообщили Бенедикту XII, что больше сделать ничего нельзя, и он отозвал их[237].

Пока английский Парламент узнавал о провале единственной на сегодняшний день серьезной попытки достичь компромисса с Шотландией, французский король находился в Авиньоне и переживал собственное разочарование. В начале марта 1336 года Филипп VI имел длительную тайную аудиенцию у Бенедикта XII, без каких-либо свидетелей, что было весьма необычным обстоятельством, расстроившим агентов Эдуарда III в городе. Бенедикт XII узнал о провале миссии Гуго д'Эмери, и в ходе беседы и последовавших за ней конференций он сообщил французскому королю, что предлагает отменить крестовый поход. Для этого решения было несколько причин, некоторые из которых были озвучены более откровенно, чем другие. Подготовка к походу шла не очень хорошо. Были разногласия по поводу полномочий Филиппа VI как светского руководителя экспедиции. Набор войск велся вяло. Кроме того, возникли непреодолимые политические трудности, которые Бенедикт XII обрисовал в своем обзоре европейских дел. Германия и Северная Италия, по его словам, были в смятении. Анжуйцы из Неаполитанского королевства были на грани новой войны с арагонцами на Сицилии. Кроме того, сам Филипп VI был втянут в войну между Англией и Шотландией. Внутри Франции Папа знал, что у Филиппа VI есть враги, которые ждут удобного случая. Рассуждения Папы были безупречны, но решение нанесло серьезный удар по гордости Филиппа VI, а также по его реальным надеждам на освобождение Святой земли. Несколько месяцев он цеплялся за надежду, что Бенедикт XII смягчится, и что отмена крестового похода не более чем отсрочка. В середине марта 1336 года он покинул Авиньон, чтобы посетить Марсель, где его личная галера готовилась к экспедиции. Здесь его развлекли шуточным сражением, во время которого корабли обстреливали друг друга апельсинами. Папа был более реалистичен. Решение, как он напомнил Филиппу VI позднее в том же году, было принято после очень тщательного обдумывания, и король должен принять его причины. У Бенедикта XII сложилось твердое мнение о Филиппе VI. Он считал, что французский король был взрослым ребенком[238].

* * *

Отмена крестового похода имела для Эдуарда III гораздо более серьезные последствия, чем ущемление его гордости или потерю мечты о бессмертной славе. Одним махом Папа лишил Эдуарда III его самого ценного дипломатического козыря, а именно: расплывчатого и, вероятно, нечестного обещания, что он примет в нем участие. В то же время французские ресурсы были высвобождены для агрессивных авантюр в других местах. По пути на север Филипп VI отпраздновал Пасху в Лионе, где его встретили представители шотландцев. Они сообщили ему, что перемирие в Шотландии продлится всего пять недель, до 5 мая 1336 года, и напомнили ему о его прежних обещаниях помощи. Филипп VI подтвердил их.

Предыдущей зимой французский королевский Совет разработал запасные планы для морской экспедиции в Шотландию летом 1336 года. Был назначен командующий, граф д'Э, и заготовлены некоторые припасы. Теперь эти планы корректировались, и принимались меры по их реализации. Они были задуманы в амбициозных масштабах. На 200 транспортных судах предполагалось разместить армию в 1.200 латников, 5.000 арбалетчиков и 20.000 пехотинцев. Этот огромный флот, вместе с шестьюдесятью рыбацкими кораблями с провизией и эскортом из тридцати военных галер, должен был отправиться из портов Нормандии и Фландрии к восточному побережью Шотландии, чтобы там вернуть Давиду II Брюсу его трон. Авторы плана хорошо понимали все трудности. Это была бы крупнейшая десантная операция со времен пятого крестового похода по захвату дельты Нила в 1218 году. Корабли было бы трудно найти в достаточном количестве, и им пришлось бы совершить несколько рейсов, чтобы доставить всю армию к месту назначения. Затраты были бы огромными. Но королевский Совет это не остановило[239].

Военно-морская история Франции была недолгой. До конца XIII века единственными значительными военно-морскими силами Франции были те, которые требовались для эпизодических крестоносных экспедиций в Средиземноморье. Как правило, они приобретались путем найма кораблей вместе с экипажами в Италии, в основном у Генуэзской республики, которая в то время была одной из главных морских держав западного Средиземноморья. Первая попытка построить мощный французский военный флот была предпринята только в 1284 году, когда Филипп III решил вторгнуться в Арагон и Каталонию. Для этого ему нужно было снабжать свою армию, расположенную к югу от Пиренеев, по морю перед лицом очень сильного флота Арагона и его сицилийских союзников. Он с бешеной скоростью приступил к строительству и закупке кораблей для своего флота, в конечном итоге достигшего размера в 100 галер и около 200 крупных транспортных судов. Многие из этих кораблей были построены в специально созданном королевском арсенале в Нарбоне. Предприятие обернулось катастрофой. В двух сражениях у средиземноморского побережья Испании новый французский флот был почти полностью уничтожен арагонцами. Впоследствии арсенал в Нарбоне был заброшен. Но идея постоянного королевского флота выжила. В 1293 году Филипп IV Красивый задумал построить атлантический флот для борьбы с Англией за контроль над Ла-Маншем и Бискайским заливом, ведущим в Гасконь. Самым важным решением Филиппа IV было строительство большого военно-морского арсенала Clos des Galées в квартале Ришбур в Руане у южного конца городского моста, единственного сооружения такого рода в Северной Европе. Главной целью арсенала было строительство, хранение и ремонт военных галер — судов, основные характеристики которых почти не изменились с классических времен до XVIII века: длинные, узкие, гребные корпуса с низким бортом, и одним ярусом из тридцати весел с каждой стороны и несущие команду из 180 гребцов, по три человека на каждом весле. Генуэзский проект галер, который переняли французы, также включал одну мачту с латинским парусом, который обеспечивал движение при попутном ветре. Арсенал не был заброшен, когда в 1303 году закончилась война Филиппа IV Красивого с Англией. Вместо этого он поддерживался в рабочем состоянии на протяжении всего правления его сыновей, а в периоды напряженности оживал, как это было во время войн в Гаскони и Фландрии в середине 1320-х годов. Королевские офицеры в Котантене снова стали требовать заготовок гектаров леса, а в Руан хлынули группы южан, говоривших на своем заумном диалекте. Экипажи, как и строители, как правило, были провансальцами или нарбонцами с генуэзскими офицерами, признанными экспертами в управлении боевыми галерами.

К этим традиционным военным кораблям в 1330-х годах добавились другие, специально спроектированные для плавания атлантических морях. Это были построенные из клинкера норманнские баланжье с довольно высоким бортом, длиной до 90 футов, приводимые в движение веслами и одним квадратным парусом, мало чем отличавшиеся от старых драккаров викингов IX и X веков. Они имели деревянные боевые башни на носу и корме, а также экипаж из 100–200 человек[240].

Большинство из тридцати военных кораблей, необходимых для шотландской экспедиции Филиппа VI, уже имелись в наличии, хотя и находились в разных местах. В Руане и Ла-Рошели имелось восемь больших недавно построенных галер и пять малых. Двенадцать больших галер находились в Средиземном море либо в Марселе, либо на последних стадиях строительства в Бокере на Роне. Все эти корабли, предназначавшиеся для крестоносного флота, теперь можно было использовать в Атлантике, и был отдан приказ перевести их в порты Ла-Манша[241].

Транспортные суда — более сложная проблема — можно было получить только путем реквизиции торговых судов. Французский торговый флот имел ряд преимуществ для этой цели. Он был большим. Значительная часть его судов была самого большого типа, с высоким бортом для ведения боевых действий в море и большим пространством палубы для перевозки людей и лошадей. Сравнение с английским торговым флотом провести трудно, но правдоподобное предположение, основанное на реквизированных торговых флотах начала Столетней войны, позволяет предположить, что, хотя количество торговых судов, имевшихся в распоряжении каждой из сторон, было примерно одинаковым, средний тоннаж реквизированных французских торговых судов был больше. Более того, французский торговый флот, в отличие от английского, был географически сконцентрирован. Он почти полностью черпался из портов Нормандии, Пикардии и Булони (Фландрия и Бретань, будучи автономными княжествами, не вносили никакого вклада). Некоторые из этих портов, в частности Кале, Булонь и Дьепп, имели давние пиратские традиции, которые оказались бесценными в военное время. Тем не менее, даже этот богатый запас судов был не в состоянии перевезти через Северное море армию численностью более 26.000 человек со снаряжением и лошадьми. Исследование судоходства в атлантических портах показало, что в Гавре было тридцать подходящих кораблей; двадцать четыре находились в южной Нормандии; двадцать четыре в Дьеппе и шестнадцать разбросаны по северо-восточным гаваням от Фекампа до Кале. Это было меньше половины того, что требовалось. И даже их было нелегко переоборудовать за отведенное время[242].

* * *

В 1336 году ресурсы Эдуарда III были напряжены до предела. Отчасти по этой причине, а отчасти потому, что внимание английского короля было приковано к Франции, шотландская кампания 1336 года была задумана как быстрый карательный рейд относительно небольшого масштаба. Эдуард III решил не принимать командование на себя, а назначил вместо себя Генри Ланкастера, сына старого графа Ланкастера. Он отправился на север в середине мая 1336 года с небольшим отрядом из примерно 500 латников и более 600 пехотинцев, почти все из которых передвигались на лошадях[243]. Силы шотландцев были разделены. Мюррей находился на севере у залива Морей, где он поддерживал осаду замка Лохиндорб. Другие шотландские вожди возобновили осаду Купара в Файфе. На юге Шотландии сопротивление ослабевало по мере приближения англичан. Осаждающие Купар были обращены в бегство рейдовым отрядом, набранным из гарнизона Эдинбурга, который тайно переправился через Ферт-оф-Форт и неожиданно обрушился на них. Генри Ланкастер достиг Перта в начале июня, встретив очень слабое сопротивление, и ждал там поставок провизии и подкреплений с юга[244]. Его целью почти наверняка был Абердин, который был одним из немногих портов восточной Шотландии, через который поставки из Франции могли достичь войск Мюррея. Одному из приближенных Ланкастера, сэру Томасу Росслину, было поручено создать надежную передовую базу. Росслин отплыл на восьми кораблях из Кингс-Линна к разрушенному прибрежному замку Данноттар в 15 милях к югу от Абердина со 160 людьми и лошадьми и отрядом каменщиков и плотников для восстановления укреплений. Когда он высадился на берег, то столкнулся с ожесточенным сопротивлением. Его люди были атакованы на берегу, а сам он был смертельно ранен. Но шотландцам не удалось помешать англичанам захватить Данноттар и укрепить его[245].

Новости, которые доходили до Эдуарда III в Англии, делали Абердин и южный берег Мори-Ферт как никогда важными. Уже в первую неделю мая английский шпион, посланный в Нормандию и Фландрию, привез известия о необычной активности в портах Ла-Манша. В течение первых десяти дней июня 1336 года разведданные стали еще более тревожными. Теперь Эдуард III узнал о встрече Филиппа VI с шотландцами в Лионе и получил удивительно подробную информацию о планах французского короля. Согласно его сообщениям, Александр Сетон и Уолтер Твинхэм, два члена двора Давида II в Шато-Гайяр, получили указание отправиться в Шотландию, чтобы принять командование над шотландскими войсками. Французские экспедиционные силы должны были высадиться несколько позже, в месте к северу от Ферт-оф-Форт, которое еще предстояло определить. Там они должны были объединиться с шотландцами и вторгнутся в северные графства Англии. Осведомитель Эдуарда III предоставил наглядные сведения о подготовке. 2.000 моряков и 300 транспортных судов собрались вокруг Арфлёра. Там же находились тридцать "непобедимых" галер с медными бортами для защиты от горящих снарядов. В арсенале в Лере, в устье Сены, делали арбалеты и павезы — большие щиты, которые защищали арбалетчика, пока он перезаряжал свое оружие. Арбалетные стрелы закупались оптом. На складе было 14.000 доспехов. Наемников набирали в Генуе и Брабанте. Все это было слишком точно, чтобы быть обнаруженным обычным шпионажем. Эдуард III либо получал информацию от кого-то, кто занимал хорошее место на службе Филиппа VI, либо проверил багаж шотландского или французского дипломатического агента[246].

Это в некоторой степени подтверждается тем фактом, что информация Эдуарда III имела гораздо большее отношение к планам Филиппа VI, чем к его реальным достижениям. Правда заключалась в том, что Филиппу VI удалось отправить в Шотландию небольшой передовой отряд под командованием молодого рыцаря по имени Йон де Гарансьер. Но основные силы еще не были готовы. Галеры, базирующиеся в Средиземном море, еще не прибыли. Те, что прибыли из других атлантических портов, еще не были оснащены или оборудованы. Транспортные суда были в дефиците. Граф д'Э, который должен был возглавить экспедицию, испытывал сомнения из-за своих земель в Англии и Ирландии и вскоре после этого отказался от командования. Другие французы разделяли двойственное отношение этого дворянина к предприятию Филиппа VI. Не было ли это, как считал один парижский хронист, недостойным для французского короля воевать против Эдуарда III в его собственной стране в интересах простых шотландцев?[247]

За этими проблемами стояла знакомая средневековым правительствам трудность сбора налогов на цели, которые не были явно и непосредственно связаны с обороной общин, выплачивающих их. Состояние финансов Филиппа VI летом 1336 года было не иначе как катастрофическим. В течение нескольких лет Франция наслаждалась низким уровнем налогов, а во многих регионах оно вообще отсутствовало. Последние общие субсидии, которые Филипп VI взимал со своих подданных, были собраны в 1328 и 1329 годах по случаю его вторжения во Фландрию, войны, которая была популярна, по крайней мере, среди знати. Очевидно, Филипп VI не чувствовал себя вправе требовать от своих подданных еще одной платы за вторжение в Шотландию. Вероятно, это суждение было обоснованным. К сожалению, традиционный альтернативный источник чрезвычайного финансирования, манипуляции с чеканкой монет, в 1336 году был недоступен. Филипп VI провел амбициозную ревальвацию в первый год своего правления, пытаясь восстановить сильные деньги Людовика IХ Святого после неоднократных и непопулярных девальваций предшественников. Результатом стало усугубление нехватки слитков серебра и, наконец, закрытие королевских монетных дворов в марте 1335 года из-за нехватки драгоценного металла. В начале 1336 года произошла смена политики с явной целью финансирования войны, которую Филиппу VI предстояло вести против Англии. Монеты были снова обесценены в надежде привлечь серебро на монетные дворы. Ожидалось, что это изменение сделает короля непопулярным, что и произошло. Но мероприятие полностью не достигло своей цели. Монетные дворы оставались закрытыми. Авторы плана французского вторжения предполагали, что его стоимость составит 180.000 ливров, что было значительно занижено, но даже в этом случае намного больше, чем Филипп VI мог себе позволить. Поступления в казну в 1336 году были меньше половины среднего уровня, и это был самый худший год царствования. Доходы составили немногим более 260.000 ливров. В отчаянии Филипп VI обратился к церкви, попросив у Папы разрешения взимать церковную десятину в свою пользу. Бенедикт XII не только отказал, но и прочитал королю как школьнику нотацию о его безрассудстве. Шотландский проект должен был финансироваться из всех источников: местные взносы, согласованные с затронутыми сообществами, в основном с приморскими районами Нормандии; займы от городов, отдельных дворян и государственных служащих; ограниченные и перенапряженные ресурсы королевского домена. Использование кредитов французским правительством было очень незначительным по сравнению с английской финансовой практикой, и его трудности с финансирование задуманного предприятия оказались фатальными[248].

В июне и июле 1336 года французское правительство только начинало осознавать масштабы предпринятого им дела, когда Эдуард III смелым стратегическим ударом сделал его достижение практически невозможным. Необходимыми условиями для успешной высадки французской армии в Шотландии были дружественно настроенное побережье и подходящие гавани, где можно было бы десантировать большое количество людей с их лошадьми и снаряжением. Более того, если армия не будет снабжаться в течение осенних и зимних месяцев из Фландрии, расположенной в 700 милях на другом берегу Северного моря, то продовольствие для нее должно быть доступно на месте. Единственной территорией, где существовали такие условия, была прибрежная равнина вдоль южного берега залива Мори-Ферт и между заливом Мори-Ферт и заливом Тей. Хотя нет никаких доказательств того, что Абердин был выбран для высадки, его расположение и важная гавань делали его очевидным выбором. Эдуард III, очевидно, так и думал, поскольку теперь Абердин и его окрестности должны были быть методично разорены. Эдуард III отказался от плана председательствовать на Большом Совете духовных и мирских лордов в Нортгемптоне. 11 июня он поспешно отправился в Ньюкасл, где ему удалось собрать небольшой отряд. Он состоял из чуть более 400 человек, набранных в основном из тех членов королевского двора, которые оказались под рукой, и из свиты Уильяма Монтегю. Несколько дворян присоединились к ним по пути, пока отряд двигался на север. Гарнизоны Стерлинга и Перта были поражены прибытием короля, а еще больше — риском, на который он пошел, пройдя через враждебную территорию с такими малыми силами. 12 июля, пополнив свои силы примерно 400 человек из войск Генри Ланкастера, он двинулся на север из Перта.

Скорость его продвижения удивила шотландцев не меньше, чем англичан. Силы Мюррея, которые все еще находились в районе Лохиндорба в ста милях к северу, едва избежали разгрома. В замке Лохиндорб графиня Атолл, ее дамы и солдаты доедали последние полчетверти ржи, когда пришло спасение. Эдуард III приступил к работе, ради которой он приехал. Весь домашний скот, который можно было найти, был собран и зарезаны, более 1.000 голов только в первый день. 17 июля 1336 года король достиг Мори-Ферт. Продовольственные склады аббатства Кинлосс были опустошены. Форрес был сожжен. Знаменитая церковь Элгина была пощажена, но вокруг нее ничего не осталось. Созревающие посевы были сожжены так далеко вглубь острова, как только могли проникнуть люди Эдуарда III. В ночь на 21 июля Эдуард III подошел к Абердину с севера. Весь следующий день был потрачен на сожжение города и разрушение того, что не удалось сжечь. Эдуард III остался, чтобы личным осмотром убедиться, что над землей ничего не осталось. Несмотря на скромные размеры английских войск, шотландцы не оказали никакого сопротивления. Мюррей отступил к югу от Ферта с тем количеством людей, которое смог собрать. Остальные "укрылись в болотах, горах и лесах"[249].

* * *

Большой Совет, который Эдуард III созвал перед отъездом в Шотландию, собрался в Нортгемптоне 25 июня 1336 года. Угроза со стороны Франции, похоже, была единственным пунктом повестки дня. Джон Стратфорд, архиепископ Кентерберийский, Генри Бергерш, епископ Линкольнский, и брат Эдуарда III Джон Элтем председательствовали в отсутствие короля. На данном этапе правительство просило совета, а не денег, и стремилось обязать дворянство проводить политику, которая в конечном итоге может оказаться дорогостоящей. Возможно, осознавая это, Совет был осторожен в своих предложениях. Собравшиеся считали, что во Францию следует отправить новое посольство, первое важное за год, чтобы выяснить, действительно ли планы французского короля настолько враждебны, как кажется, и предложить компромисс. Неясно, каким был этот компромисс, но в нем определенно участвовал Давид II Брюс, поскольку Совет предложил, чтобы посольство было уполномочено вести переговоры непосредственно с ним. Это само по себе было значительным изменением в английской политике[250].

Оба правительства уже вышли за пределы тех границ, до которых можно было вести переговоры об изменении курса. События развивались слишком быстро, а расстояния были слишком велики для координации. Когда Большой Совет разошелся, брат короля Джон Элтем отправился на север, чтобы проследить за сбором пошлин с северных графств. В конце июля 1336 года он вторгся в Шотландию с несколькими тысячами человек, чтобы продолжить процесс разрушения на юго-западе страны. Эти войска опустошили Кэррик и долину Клайда, сжигая, по словам шотландцев, целые общины в церквях, куда люди бежали в поисках спасения. Дипломаты же Эдуарда III продолжали свою миссию по установлению мира.  7 июля послами, были назначены епископы Даремский и Уинчестерский и еще два человека, и 24 июля они убыли в Дувр, как только эскорт для их сопровождения прибыл из Франции. Примерно в это же время французские галеры, базировавшиеся в Средиземном море, наконец-то прибыли в гавани Нормандии и Бретани, чтобы присоединиться к остальному галерному флоту Филиппа VI. Теперь насчитывалось двадцать шесть галер, достойная сила, только на четыре галеры меньше, чем планировалось. Английское правительство узнало об их прибытии в последнюю неделю июля, а к середине августа стало известно их точное количество[251].

В Средиземном море готовились новые силы, чтобы присоединиться к флоту Филиппа VI в Ла-Манше. Агенты французского короля приобрели в Генуе несколько галер, которые находились на последних стадиях оснащения; другие стояли на якоре в портах короля Сицилии, под предлогом, что они предназначены для крестового похода. Борьба между двумя северными державами начала перетекать в политику итальянских государств. Англичане имели небольшой дипломатический опыт в Южной Европе и, конечно, не могли сравниться с давним влиянием Франции на Апеннинском полуострове. Однако у них были хорошие неофициальные связи в Генуе. Эдуард II передал большую часть своих финансовых дел генуэзским банкирам, и во время его правления в Лондоне выросла значительная генуэзская община. Эдуард III поддерживал связи, заведенные его отцом. Два лондонских генуэзца, братья Антонио и Никколо Усомаре, более десяти лет в период с 1334 по 1345 год отвечали за финансы Гаскони и периодически принимали участие в делах короля с Генуэзской республикой. Основные контакты английского правительства с Генуей осуществлялись через Фиески, главную семью сторонников Гвельфов в городе, которая, несмотря на череду переворотов и изгнаний, никогда полностью не теряла своего влияния. Карло деи Фиески, один из капитанов Генуи, был почетным советником Эдуарда II, а Франческо деи Фиески, граф Лаваньи, принял ливрею короля во время визита в Англию в 1317 году. В 1330-х годах традицию продолжил Николино деи Фиески, который, возможно, был братом последнего. Этот искусный и хитрый человек был нанят генуэзским правительством для выполнения различных дипломатических миссий в Англии и Франции в начале 1330-х годов. В ходе одной из них он был принят на службу Эдуардом III и стал главным орудием английских интриг в Италии и Провансе. Первые плоды его работы были впечатляющими. Фиески убедил правительство своего города арестовать и сжечь корабли, которые были наняты за счет Филиппа VI. Однако цена дружбы с Фиески была высока. Эдуарду III пришлось урегулировать все оставшиеся претензии генуэзских купцов к своим подданным. Это обошлось ему в 8.000 марок серебра. Для сравнения, препятствование планам Филиппа VI на Сицилии обошлось недорого. Фиески достаточно было сообщить королю Федериго III Сицилийскому об истинном назначении кораблей французского короля, чтобы добиться их конфискации[252].

В течение августа епископы Даремский и Уинчестерский провели ряд встреч с Филиппом VI и его Советом в Париже и в королевской резиденции в Венсенском лесу. Обсуждения дел были крайне неприятными. Они завершились 20 августа, когда в Париже был объявлен окончательный ответ французского короля. Филипп VI полностью отверг предложения послов. Он заявил, что намерен помогать шотландцам всеми доступными ему средствами. Он объяснил, что набрал большую армию как во Франции, так и в других странах, и собрал флот из галер и других кораблей. С ними он намеревался немедленно вторгнуться как в Англию, так и в Шотландию. Послы сочли откровенность Филиппа VI поразительной, они не решились записать то, что им сказали, на случай, если бумага попадет в чужие руки. Поэтому они послали клерка Уильяма Тикхилла предупредить королевский Совет в Англии из уст в уста. Тикхилл сразу же покинул Париж с одним оруженосцем, добрался до Дувра 23 августа и скакал всю ночь, чтобы прибыть очень поздно 24 августа в Нортгемптон, где остановились Джон Стратфорд и некоторые высокопоставленные члены королевского Совета. Стратфорд, не дожидаясь аудиенции у короля и даже не дослушав до конца послание Тикхилла, распорядился о созыве еще одного Большого Совета в Ноттингеме 23 сентября, то есть в кратчайшее время. По этому случаю были созваны не только прелаты и бароны, но и представители графств и округов. Измученный Тикхилл был поспешно отправлен в Шотландию, чтобы сообщить новости Эдуарду III и передать настоятельную просьбу Большого Совета королю немедленно вернуться в Англию[253].

Боевые действия, обещанные Филиппом VI, уже начались. 22 августа 1336 года четыре французских военных корабля подошли к городу Орфорд. На пути к Орфорду они захватили большое торговое судно Caterine. Несколько моряков, находившихся его на борту, были убиты, а корабль уведен во Фландрию. На следующий день те же силы вернулись на побережье Саффолка и совершили набег на Уолтон-Роудс, еще одну гавань восточного побережья, теперь поглощенную городом Феликстоу. Здесь они захватили судно Paternoster с ценным грузом ткани, красителей и воска. У налетчиков были патенты от Филиппа VI. По возвращении они передали половину своей добычи его представителю. В течение следующих десяти дней гораздо большая французская эскадра покинула гавани Нормандии и Бретани. Этот отряд, состоявший из галер и транспортных судов, направился к острову Уайт, где стояли на якоре несколько кораблей английского короля и несколько груженых торговых судов. Англичане не были предупреждены о приближении налетчиков, и сопротивление было очень слабым. Корабли были взяты на абордаж, а их экипажи вырезаны и брошены в море. Некоторые из кораблей были пущены на дно; другие были отведены в Нормандию для продажи в качестве приза[254].

Нападавшие практически не встретили сопротивления на море. Эдуард III назначил адмиралов для реквизиции кораблей в мае, когда до правительства дошли первые слухи о военно-морской активности Франции. В июне небольшое число людей собралось в Портсмуте, чтобы предотвратить то, что произошло. К сожалению, в последнюю неделю июля эти суда были отправлены по своим портам из-за недостоверной информации с континента о том, что опасность отступила. Вскоре после этого они были вновь отозваны на свои места, но из-за беспорядка, вызванного этими приказами и контрприказами, к моменту прибытия французских кораблей южное побережье практически не было защищено. Оборонительные меры английского правительства, упорядоченные, по крайней мере, в их концепции, превратились в панику после возвращения Уильяма Тикхилла из Франции и известий о первых атаках. Кораблям западного адмиралтейства было приказано, слишком поздно, собраться в Даунсе у Сэндвича, чтобы перехватить врага. Затем, 6 сентября, объединенным флотам двух адмиралтейств было приказано атаковать отступающие французские галеры, но к этому времени они уже вернулись в свои базы. Это было жестокой насмешкой над притязаниями английского короля, который менее чем за неделю до начала французских набегов заявил, что его предки "всегда были суверенами английских морей со всех сторон"; поэтому, добавил он, "для нас будет большим горем и ущемлением нашей королевской чести, если защита нашего королевства от нападений врага будет ослаблена в наши дни"[255].

Сам Эдуард III все еще находился в Шотландии, и не знал об этих событиях. Уильям Тикхилл, проскакав ночью и днем через центральную и северную Англию, прибыл в Бервик и обнаружил, что восточные низины охвачены беспорядками в результате разбоя партизанских отрядов Дугласа. Его телохранитель отказался следовать за ним дальше Файфа. Не было ни одного корабля, который мог бы доставить его к побережью. Послание Большого Совета дошло до короля только на вторую неделю сентября. Когда оно было получено, на него сразу же отреагировали. Эдуард III планировал кампанию против Дугласа в низинах. Вместо этого он поспешил на юг, взяв с собой главных баронов армии, но оставив основную часть своих сил позади. Рыцари и бюргеры, а также остальные бароны уже собирались в Ноттингеме. Сам Эдуард III прибыл туда 24 сентября 1336 года[256].

Большой Совет открылся на следующее утро и обсудил мрачные новости о результатах посольства во Францию и набегах на Саффолк и остров Уайт. Пока он совещался, атмосфера резко накалилась благодаря поступающим обрывочным сведениям о нападениях французов на английское судоходство в Ла-Манше и вдоль морских путей у атлантического побережья Франции. Южная Англия была охвачена паникой. С середины августа королевские комиссары мобилизовывали людей в прибрежных городах и деревнях. На вершинах холмов разводили огромные костры в ожидании момента высадки французов. Ходили дикие и невероятные слухи о группах шотландцев, скупающих в Англии припасы для своей армии, шпионящих в городах и замышляющих акты саботажа. Большой Совет в Ноттингеме решил набрать огромную оборонительную армию. В каждом городе и графстве должны были быть назначены до четырех комиссаров, которые могли призвать каждого взрослого мужчину явиться с оружием в соответствии с его положением, с луком и ножом, копьем, алебардой или любым другим оружием, которое у него было под рукой. Из этой разношерстной толпы комиссары должны были выбрать лучших; остальные должны были предоставить за свой счет по одной большой телеге от каждой общины и продовольствие по крайней мере на три недели. Считалось, что таким образом можно собрать более 80.000 человек. Никто не осмелился предложить дальнейшие переговоры с Францией. Это был момент, когда английское политическое сообщество признало, что война с Францией неизбежна[257].

Английский король наполнял свою военную казну. Совет в Ноттингеме утвердил налог в размере одной десятой и пятнадцатой. Духовенство уступило десятину. Купцы разрешили ввести специальный налог на шерсть. Были получены новые займы от итальянцев, на этот раз не только от Барди, но и от другого крупного флорентийского банкирского дома Перуцци, который ранее не выдавал больших займов Эдуарду III. Английские купцы предоставили займы в щедром и беспрецедентном для них масштабе. С лета 1336 года по сентябрь 1337 года у банкиров было одолжено более 100.000 фунтов стерлингов и большая часть этой суммы была пущена в ход немедленно. В Бристоле корабли, реквизированные для обороны, стояли в гавани, поскольку их экипажи не получали жалованья и продовольствия. В Йоркшире произошел тревожный мятеж, почти наверняка по той же причине, среди войск, собранных для службы на границе. Как и Филипп VI, Эдуард III обратился к Папе Римскому за разрешением направить средства церкви, полученные для крестового похода, на собственные нужды; но в отличие от Филиппа VI он не принял отказа. В октябре 1336 года он конфисковал средства, накопленные для крестового похода в аббатстве Святой Марии в Йорке. Суммы для крестового похода были изъяты его чиновниками по всей Англии. Только в условиях ожидания вторжения врага и поднявшейся национальной солидарности эта возмутительная конфискация могла произойти так легко. Духовенство почти наверняка попустительствовало этому[258].

Во Франции министры короля уже начали относиться к английским купцам и путешественникам как к врагам. В течение сентября они были арестованы, а их товары конфискованы, в северных провинциях и, вероятно, по всему королевству. Во Фландрии, где всегда было много английских торговцев и моряков, очень многие из них были внезапно схвачены и брошены в тюрьмы. Англичане, узнавшие об арестах во Фландрии в октябре, приняли ответные меры[259].

* * *

После того, как Ноттингемский Большой Совет разошелся, Эдуард III и его друзья вернулись к своей незавершенной войне в Шотландии, которая теперь превратилась в партизанскую с осадами и засадами, с замками, которые поочередно захватывались и ремонтировались англичанами, вновь брались и разрушались шотландцами. Времени было мало. Зима затрудняла передвижение. 18 октября 1336 года английский король отправился в Ботвелл, частично разрушенную крепость на Клайде, которая была главным оплотом его деда в низинах. Ремонтные работы велись в тяжелых условиях. Наступила зима. Продовольствие и материалы приходилось доставлять под конвоем из Бервика. Партизанские отряды Уильяма Дугласа вились вокруг английского лагеря, нападая на обозы с продовольствием, убивая отставших и фуражиров. Пока Эдуард III занимался своими делами на Клайде, его успехи были сведены на нет на севере. В октябре Эндрю Мюррей захватил и разрушил изолированные английские опорные пункты Данноттар, Киннеф и Лористон. Гардиан начал жестокую кампанию опустошения на своих собственных территориях, зная, что у него нет других способов сделать их непригодными для существования английских армий. Гоури, Ангус и Мирнс были опустошены поочередно. С трагическими последствиями для самих шотландцев приходилось мириться:

В большой нужде была армия

Страдала от холода и голода

Ибо король со своим воинством, находился

На вражеской земля, которую он завоевал.

В эти страшные годы от голода и болезней умерло гораздо больше шотландцев, чем было убито английскими солдатами[260].

На юге и востоке Англии октябрь 1336 года стал кульминацией страха перед французским вторжением. Были отданы приказы о задержании всех кораблей находившихся в Англии, из которых могли быть реквизированы подходящие суда с экипажами для усиления тех, которые уже находились под командованием адмиралов. Из Байонны в Ла-Манш были вызваны галеры, а в Геную были поданы заявки на новые. На побережье были накоплены запасы провизии для их снабжения. Стрелы были заказаны тысячами. Одному человеку по имени Николас Инженер было поручено изготовить тридцать спрингалдов (больших корабельных арбалетов). Во всех приморских графствах южной Англии была набрана береговая стража[261].

На море разномастный флот из реквизированных кораблей собиралась в Даунсе. Тревожное ожидание плохо сказывалось на дисциплине. Произошел мятеж экипажа королевского корабля Christopher, что было признаком грядущих трудностей. Люди из Грейт-Ярмута дезертировали, чтобы продолжить свою древнюю вражду против Пяти портов, а другие корабли, по сообщениям, нападали на дружественные торговые суда в Ла-Манше. Несмотря на настойчивые сообщения о том, что французы планируют новый набег на Солент, адмиралы держали оставшиеся корабли своего флота у устья Темзы, где они могли защитить столицу и преследовать врага в любом направлении. Это был разумный расчет. Но ничего не произошло. К концу октября англичане решили, что враг упустил свой момент. Большие корабли были нужны для ежегодного винного флота из Жиронды. Поэтому 22 октября они распустили флот западного адмиралтейства; северный флот был распущен четырьмя днями позже. 8 ноября был отменен массовый набор мужчин в прибрежных районах Англии, который был предписан Ноттингемским Большим Советом[262].

Намерения французского правительства не поддавались анализу. Лишенный подкреплений из Средиземноморья, не имея подходящего порта для высадки войск и находясь под угрозой наступления северной зимы, Филипп VI в какой-то момент осени отказался от своего плана высадки в Шотландии. Вместо этого было решено сосредоточить усилия французских адмиралов на морских рейдах в южную Англию, которые изначально задумывались как простое развлечение. В ноябре была проведена разрушительная, но стратегически незначительная атака на Нормандские острова. Небольшие группы французских кораблей и несколько испанских каперов под французскими флагами крейсировали у побережья, охотясь на английские и гасконские суда. Англичане избежали серьезных потерь, сформировав большие вооруженные конвои между Гасконью и портами Солента. К концу года французская кампания на море ослабла, а затем и вовсе прекратилась[263].

* * *

По мере ухудшения отношений с Францией гасконские дни Парижского Парламента становились все более напряженными. К концу лета 1336 года шквал судебных тяжб вызвал серьезное беспокойство в Англии. Становилось все труднее найти французских адвокатов, способных противостоять официальному давлению, и после череды неудач всерьез рассматривался вопрос об увольнении всех постоянных адвокатов Эдуарда III в Париже. Из самой Гаскони регулярно поступали сообщения о том, что офицеры французского короля входили в города и замки герцогства для исполнения приказов королевского двора. Если им отказывали в допуске, они иногда пытались взять власть силой. За этими юридическими маневрами скрывалась борьба за стратегическое преимущество, прелюдия к войне, которая теперь казалась неизбежной. После распада англо-французской комиссии в Лангоне в 1334 году крепость Бланкфор под Бордо стала предметом ожесточенных споров в Парламенте. Филипп VI намеренно повысил ставки в этом заумном споре за наследство, купив права графа Арманьяка, а затем передав их одному из своих самых верных союзников на юго-западе. Этому человеку была обещана поддержка королевских войск в случае войны с Эдуардом III. Это был самый серьезный случай, но не единичный. По другую сторону от Бордо аббат Ла Сов-Мажор вышел из-под юрисдикции Эдуарда III с благословения Парижского Парламента и вопреки протестам советников Эдуарда III. Сент, самый северный из крупных городов герцогства, был предметом древней тяжбы, которая до сих пор не утихла. Также как и оба важных пограничных города Блай и Сен-Макер. Некоторые из главных союзников Эдуарда III среди гасконской знати, как сообщалось, не выдержали судебного натиска и были готовы перейти на сторону Филиппа VI[264].

Неизбежно одно из этих дел привело бы к вынесению решения, которое Эдуард III счел бы политически невозможным выполнить. Когда это случилось в июле 1336 года, повод был характерно неясным: дело с участием некоего Гарсии Арно, сеньора де Наваль, беспокойного и склонного к судебным тяжбам барона из Беарна, который утверждал, что Эдуард III задолжал ему 30.000 флоринов. В течение многих лет Арно безуспешно добивался решения по своему иску в Париже. Парламент никогда не принимал решения по существу дела, поскольку адвокаты Эдуарда III использовали различные технические уловки для отсрочки рассмотрения дела, и их аргументы всегда одерживали верх. Однако 11 июля 1336 года технические уловки не сработали, и Эдуард III был объявлен неплательщиком. В пользу Арно была присуждена крупная компенсация, которую Парламент постановил удовлетворить за счет конфискации имущества Эдуарда III в Гаскони. После короткого периода мучений в Англии было принято решение бросить вызов Парламенту. Это решение мог принять только сам Эдуард III. Его советники не сомневались, что в конечном итоге это приведет к потере герцогства. Французы попытались привести приговор Гарсии Арно в исполнение около нового года. Местом была выбрана бастида Пюимироль в Ажене, анклав герцогства, полностью окруженный территорией, находящейся в подданстве короля Франции. Город был плохо приспособлен для обороны, его крепость находилась рядом с приходской церковью. Но Эдуард III должен был удерживать такие места, чтобы его претензии на возвращение остальной части Ажене воспринимались всерьез, и его офицеры были готовы к прибытию французов с небольшим эскортом. Французы были прогнаны с проклятьями[265].

Подготовка к захвату всего герцогства уже началась. Был заключен договор с графом Фуа. Он согласился в обмен на единовременную выплату собрать к 24 ноября 1336 года армию из 100 латников и 500 пехотинцев для вторжения в герцогство с юга. Графу было приказано быть готовым к двухмесячной кампании в Гаскони, как только война начнется. На северной границе, в Сентонже, был назначен новый сенешаль, получивший там титул капитана королевских войск[266]. Со своей стороны Эдуард III начал предпринимать запоздалые шаги по укреплению обороны своего герцогства. В начале осени правительство в Бордо приступило к ремонту и снабжению продовольствием, насколько позволяли ограниченные ресурсы, замков, которые простояли в запустении много лет. В Англии министры Эдуарда III разработали первые планы по укреплению Гаскони английскими войсками[267].

В начале нового года попытка Папы Римского выступить посредником была отвергнута даже без обычных вежливых уклонений. Ссора, сказал Филипп VI Бенедикту XII, была не между суверенными королями, а между сувереном и вассалом в деле, которое затрагивало власть французской короны. В таких обстоятельствах посредничество было дерзостью. В то же время французский король занялся опустошением церковной казны. Он не скрывал, что его целью было финансирование весенней кампании. Бенедикт XII отреагировал с характерной для него решительностью. Он отказался разрешить Филиппу VI взимать налоги с церковного имущества. Чтобы предотвратить любые преступные намерения французского правительства, он приказал сборщикам десятины для крестового похода вернуть собранные деньги тем, кто их заплатил[268].

* * *

Теперь Филипп VI сделал серьезное дело из обиды, которая до этого была не более чем незначительным раздражителем. Это было присутствие при английском дворе его самого настойчивого и желчного внутреннего врага, Роберта д'Артуа. Позже Филипп VI объявил интриги этого человека главной причиной войны, и его версия событий, какой бы изворотливой она ни была, нашла всеобщее признание во Франции. Правда оказалась не столь однозначной.

Роберт д'Артуа, одна из ключевых фигур первых лет Столетней войны, был свояком Филиппа VI. Это был умный и приятный человек пятидесяти лет, чьей жизнью управляла одна непреодолимая навязчивая идея, которой он посвятил большую часть своих сил и которая в конечном итоге привела его к смерти, когда он находился во главе иностранной армии сражаясь против своей собственной страны. Эта идея была связана с графством Артуа, которое по причуде закона о наследовании перешло от его деда к его тетке в конце XIII века, а не к нему самому. В разное время он добивался своего путем судебных тяжб, насилия и интриг при дворе, но всегда безуспешно. Когда Филипп VI стал королем Франции, Роберт увидел для себя новые возможности. Он стал ближайшим другом и советником короля, его "главным и особенным любимым компаньоном во всех его владениях, ― как выразился Фруассар, ― и в течение трех лет все, что делалось в королевстве Франция, делалось по его совету, и без него ничего не решалось"[269]. В течение нескольких месяцев Роберт убедил короля принять графство под управление короны на время пересмотра его претензий. Это дело вызвало необычайные страсти, разделило семью и двор Филиппа VI и создало опасную аристократическую коалицию против него. К несчастью для Роберта, старая графиня Артуа умерла в ноябре 1329 года, и по другой причуде наследования ее права в итоге унаследовала герцогиня Бургундская. Герцог Бургундский, ее муж, помимо того, что был одним из крупнейших территориальных магнатов королевства, являлся еще одним шурином Филиппа VI. Тогда Роберт зашел с козырей. В декабре 1330 года тяжба внезапно прекратилась. Было установлено, что документы, которые Роберт представил в поддержку своих претензий, были подделаны по его указанию. Филипп VI отказался от своего недавнего друга и разрешил возбудить против Роберта уголовное преследование. Но Роберт отказался предстать перед судом. Он бежал в Нидерланды и начал вести скитальческую жизнь на границах Франции, переезжая с места на место, поскольку его присутствие приносило неудобство его друзьям и родственникам. В апреле 1332 года он был изгнан из Франции, а все его имущество было конфисковано.

Неустанное преследование Роберта д'Артуа Филиппом VI еще долгое время после того, как тот превратился в одинокого и обнищавшего изгнанника, свидетельствует о его характере. Несомненно, это было вызвано влиянием королевы (сестры герцога Бургундского). Сам Филипп VI, хотя и не был по натуре злопамятным человеком, был крайне суеверным и неуверенным в себе. Он очень серьезно отнесся к угрозам, которые Роберт бросал ему из-за границы с целью разжечь восстание во Франции и поразить его детей колдовством. Более двух лет после того, как Роберт покинул Францию, Филипп VI посылал шпионов следить за ним и головорезов, чтобы схватить его. Он арестовал духовника Роберта, когда его нашли во Франции, посадил в тюрьму его супругу и детей, преследовал за измену тех, кто тепло отзывался о нем, и создавал военные коалиции против соседних князей, которые его укрывали[270].

Весной 1334 года Роберт д'Артуа прибыл в Англию под чужим именем и попросил убежища при дворе Эдуарда III. Он объяснил, что был оклеветан своими врагами во Франции и намеревался вернуться туда, чтобы оправдаться, как только сможет сделать это безопасно. На этом основании Эдуард III разрешил ему остаться. Но он отказался оказать ему какую-либо помощь против французского короля. Это версия была подготовленная самим Эдуардом III несколько лет спустя, когда решение стало спорным. Почти наверняка это правда, поскольку в течение следующих двух лет о Роберте ничего не было слышно. Поток угроз и оскорблений в адрес Филиппа VI и его семьи прекратился, а Филипп VI, со своей стороны, хотя и должен был знать, где находится Роберт, ничего не сказал по этому поводу в ходе долгих переговоров с английским двором. Пока политика Эдуарда III оставалась направлена на умиротворение Франции, присутствие Роберта д'Артуа в Англии могло быть неудобным только для самого Эдуарда III. Но когда отношения с Францией стали холодными, а затем и враждебными, Роберт стал пользоваться благосклонностью английского двора. Осенью 1336 года он сопровождал Эдуарда III в его экспедиции в Шотландию. Он начал получать денежные подарки, и ему разрешили жить в королевском поместье. Роберт был колоритным и обаятельным, отличным наездником и льстецом — таким человеком, который нравился Эдуарду III. Однако, что действительно понравилось английскому королю, так это потенциал, которым он, как считалось, мог доставить неприятности врагу. Роберт д'Артуа имел обширную и полезную сеть друзей во Франции. У него также были родственники среди независимых нидерландских князей на северной границе Франции — региона, где Эдуард III уже осенью 1336 года надеялся создать большой наступательный союз. Роберт преувеличивал собственную значимость, и Эдуард III поверил ему[271].

Филипп VI знал о растущей благосклонности, которой Роберт д'Артуа пользовался при английском дворе, хотя и преувеличивал ее значение. В конце 1336 года он начал направлять официальные жалобы на присутствие Роберта в Англии. Были отправлены гневные письма. Папу Римского пригласили выступить с речью против Эдуарда III, что он и сделал. Английский король, остроумно писал Бенедикт XII, мог бы вспомнить некоторые трудности, которые иностранные фавориты создавали для некоторых его предшественников. Его посланники смогли сообщить королю некоторые подробности о прошлом Роберта, которые было бы неучтиво излагать в письменном виде. 26 декабря 1336 года Филипп VI официально потребовал выдачи Роберта из Англии. Запрос был направлен не с дипломатическим посланником самому Эдуарду III, а английскому сенешалю в Гаскони. Сенешалю было сказано, что он должен иметь дело с магистром королевских арбалетчиков, которого Филипп VI послал в Гасконь с этой целью. Французское правительство явно намеревалось сделать это поводом для окончательного разрыва[272].

Почему французы выбрали в качестве casus belli интриги стареющего эмигранта — интересный вопрос. В случае с Филиппом VI, возможно, здесь сыграла роль личная неприязнь, но его министров, которые были проницательными и расчетливыми людьми, вряд ли интересовали личные соображения. Для этого решения были веские политические причины. Прежде всего, они должны были знать о деятельности английских агентов в Нидерландах, которая теперь началась всерьез. В отличие от Эдуарда III, они считали, что связь английского короля с Робертом д'Артуа будет для него там помехой. Филипп VI заключил договоры с несколькими важными князьями Нидерландов, которые обязывали их помогать ему против Роберта д'Артуа. Эти договоры были заключены несколькими годами ранее и при других обстоятельствах, но они все еще действовали, и французское правительство правильно предположило, что князья не захотят нарушать их слишком грубо. Существовали также соображения внутренней политики. Чтобы конфисковать герцогство Гасконь, Филипп VI нуждался в политической поддержке лидеров французской знати. С юридической точки зрения поведение Эдуарда III, укрывавшего Роберта д'Артуа в своем собственном королевстве, где он был суверенным государем, не было основанием для лишения его французского герцогства, но оно имело большое политическое значение. Во Франции было много людей, составлявших главенствующую партию среди знати, друзья и родственники королевы, ее брат герцог Бургундский и их бесчисленные протеже в высших эшелонах государственной власти, которые чувствовали угрозу от союза Эдуарда III и Роберта д'Артуа. Не все из них горели желанием лишить Эдуарда III герцогства из-за склоки в Парижском Парламенте, которая однажды могла затронуть их собственные владения.

Магистр королевских арбалетчиков, савойец, Этьен де Лабом по прозвищу Валлиец или Гэлл, прибыл на юго-запад в феврале 1337 года. Инструкции данные ему не сохранились, и вполне возможно, что он превысил их. Вскоре после своего прибытия он попытался захватить Сен-Макер врасплох. Сен-Макер был небольшим обнесенным стеной городом на северном берегу Гаронны примерно в 40 милях от Бордо, который охранял главное направление по которому могло быть осуществлено вторжение в оставшиеся территории Эдуарда III в Аквитании. Его потеря в этот момент была бы катастрофой. Но этому не суждено было случиться. Горожане вовремя закрыли ворота города, а де Лабом не привез с собой осадной техники. Он послал за ней в Тулузу, но арсенал там был пуст. Французы были вынуждены отступить. Чтобы предотвратить еще одно подобное фиаско, Филипп VI начал собирать осадный обоз, готовясь к весенней кампании. Оборудование было вывезено со складов на севере для "определенных секретных целей", скрытых даже от французских чиновников[273].

* * *

Несмотря на секретность, намерения Филиппа VI были известны или точно угаданы в Англии. Английский король покинул Шотландию в середине декабря 1336 года и провел Рождество в Хэтфилде. С начала нового года были разработаны планы защиты южного и восточного побережья Англии от возрождающегося флота Франции и отправки экспедиционных сил через Бискайский залив в Гасконь.

Оба плана требовали наличия большого количества боевых кораблей. Однако в то время, когда другие западноевропейские державы, не только итальянские морские города, но и Арагон, Кастилия и Франция, создавали большие постоянные военные флота из кораблей, построенных и укомплектованных экипажами за счет государства, английские короли едва ли обладали королевским флотом. В течение многих лет английские усилия зависели от импровизации и удачи. Лучшими боевыми кораблями и единственными специально построенными боевыми кораблями XIV века были галеры и другие большие гребные суда. Средиземноморская галера, правда, имела некоторые недостатки при плавании в северных водах. Но для наступательных операций она была превосходна. Это был единственный абсолютно маневренный корабль, способный развивать очень высокую максимальную скорость, двигаться независимо от силы и направления ветра и быстро выходить из боя при невыгодных условиях. Огромный экипаж (гребцы удваивали численность солдат) делал его чрезвычайно эффективным для набегов на незащищенные города и деревни английского побережья. К сожалению для английских королей, экономические условия, которые позволили итальянским городам-государствам создать большие флоты этих судов, не существовали в Атлантике. В Средиземноморье галеры имели как торговое, так и военное назначение. Для перевозки ценных грузов, таких как пряности, и паломников, которым требовалась скорость передвижения, а не пространство, они были очень выгодны. Но атлантические корабли перевозили громоздкие грузы относительно низкой стоимости: шерсть и ткани, соль, рыбу и вино. В Атлантике галеры были мертвым грузом на балансе государства. Поскольку они были очень дороги в строительстве и обслуживании и требовали квалифицированного обращения со стороны больших команд специалистов, владение галерным флотом требовало затраты огромных ресурсов. Насколько непомерных, можно судить по меморандуму, подготовленному для короля Франции около 1336 года. В нем указывалось, что строительство шестидесятивесельной галеры в Руане обошлось в 800 ливров, которая могла прослужить всего три года, что при равномерной амортизации составляло 266 ливров в год. Расходы на содержание экипажа за один восьмимесячный сезон превышали эту сумму более чем в десять раз: зарплата в размере 2.280 ливров плюс 180 ливров на доставку людей из Прованса. Если добавить расходы на мобилизацию, весла, канаты, паруса, броню и расходные материалы, то затраты составляли не менее 3.555 ливров (около 760 фунтов стерлингов) на галеру в год, не считая значительных расходов на содержание арсенала в Руане[274]. Только французская корона могла позволить себе тратить деньги в таких масштабах, и то только в тучные годы. Английское общество никогда не терпело больших расходов на военные материалы в мирное время, а военно-морские силы не могли быть внезапно созданы в начале войны.

Несмотря на все, что географическое положение Англии должно было предполагать, начало войны обычно заставало ее правительство неподготовленным к морским сражениям. Долгое время это не имело большого значения. В XII веке короли из Анжуйской династии и их континентальные союзники контролировали все атлантическое побережье Франции от Ла-Манша до Пиренеев. Король Иоанн Безземельный, монарх, который несет главную ответственность за потерю континентальной державы своей династии, был первым английским королем со времен Нормандского завоевания, который почувствовал необходимость в большом королевском флоте. В какой-то момент под его управлением находилось пятьдесят две галеры. Его сын, Генрих III, содержал флот из галер в 1240-х годах, в то время, когда он вынашивал большие амбиции по отвоеванию владений на континенте. Но это были недолговечные флоты, созданные для особых целей. Когда насущная необходимость в них отпадала, их оставляли гнить у причалов. В 1290-х годах, когда Филипп IV Красивый создал атлантический флот, Англия столкнулась с первым серьезным вызовом на море со времен Эсташа Монаха[275], восемьдесят лет назад. У государства не было военно-морских традиций, на которые оно могло бы опереться[276].

Эдуард I приказал быстро построить в Англии галеры, чтобы справиться с кризисом, но строительство галер было специализированным делом, и английские корабельщики не могли сравниться с итальянцами, нанятыми Филиппом IV. Кроме того, в Англии не было опытных экипажей для галер. Это были некоторые из причин, почему галеры Эдуарда I почти ничего не достигли в 1290-х годах, а специализированные военные корабли исчезли из флотов в начале XIV века. Но более важной причиной была скупость Эдуарда I в последние годы его жизни и импровизация его преемников. Эдуард II, когда в 1317 году ему понадобились галеры, был вынужден нанять их у генуэзцев или воспользоваться небольшим количеством торговых галер, которые имелись в Байонне. Но байоннцы были скупы на помощь так как эти суда были нужны им для торговли и для собственной обороны[277].

Эдуард III находился в не лучшем положении, чем его отец. Постоянный флот короны на этом этапе почти полностью состоял из круглокорпусных парусных судов, таких же, как и у его подданных. Даже этот флот был сильно изношен за три десятилетия до начала Столетней войны. В кампании 1314 года при Бэннокберне Эдуард II задействовал двадцать семь королевских кораблей и баланжье. Для следующей важной шотландской кампании, в 1322 году, их было собрано всего одиннадцать. К концу правления Эдуарда II его корабли несколько лет простояли без ремонта, а их смотрители не получали зарплату. Это было следствием политики экономии его отца, которую Эдуард III не отменил, когда взял на себя управление государством. Несколько судов были отданы или проданы. Другие были сданы в долгосрочную аренду купцам, некоторым из которых те позволили сгнить[278]. В начале 1336 года Эдуард III владел тремя кораблями: старым почтенным кораблем Christopher, который славился большой высотой бортов, и двумя коггами, очень большим Cog  Edward, который король купил у купцов за 450 фунтов стерлингов в 1335 году, и меньшим судном Rodecogge. Эти корабли были приспособлены для ведения боевых действий. Также было несколько небольших кораблей и баланжье, которые использовались для перевозки войск и припасов. На кораблях короля обычно были постоянные капитаны, но не было постоянных экипажей. Моряков привлекали к службе, когда они требовались. Для многих операций, которые требовали большей морской мощи, чем эта, Эдуард III полагался на ресурсы своих подданных[279].

Традиционными поставщиками кораблей для службы в военное время были Пять портов, древняя федерация южных портов, насчитывавшая в то время уже семь портов. В обмен на иммунитет от налогообложения и военной службы и ряд других привилегий эти порты должны были предоставлять до пятидесяти семи кораблей в случае необходимости на срок до пятнадцати дней за свой счет. В XIV веке эта норма была увеличена до восьмидесяти кораблей на сорок дней. Но Пять портов испытывали трудности с обеспечением даже первоначального количества кораблей. Заиление гаваней привело к их обнищанию. Они уже не были той великой морской державой, которой были когда-то. В 1341 году Ромни мог содержать только один корабль, а Хайт — вообще ни одного. Остальные могли позволить себе несколько кораблей, но их было недостаточно, чтобы восполнить требуемое количество, и большинство из них были рыболовными судами. С последнего десятилетия XIII века корона все больше полагалась на другие приморские города. По давней традиции все они были обязаны предоставлять свои суда и моряков на службу королю в обмен на компенсацию, которая условно составляла 3 шиллинга 4 пенса за тонну грузоподъемности в квартал. Один из них, Грейт-Ярмут, к 1337 году стал величайшим военно-морским портом Англии, намного опередив Пять портов. Грейт-Ярмут предоставил пятьдесят девять кораблей для фламандской экспедиции Эдуарда I в 1297 году, что всего на четырнадцать меньше, чем Пять портов: их общий тоннаж должен был быть намного больше. Для первой большой морской экспедиции Эдуарда III, состоявшейся в 1338 году, вклад Пяти портов сократился до тридцати шести кораблей, что вдвое меньше, чем в 1297 году. Для сравнения, Грейт-Ярмут выставил шестьдесят четыре корабля. Многие из них были очень большими судами, грузоподъемностью от 100 до 300 тонн, а одно или два были монстрами, сравнимыми с самыми большими океанскими карраками Кастилии[280].

Преимущество этой системы, и единственное, чем она нравилась короне, заключалось в том, что в мирное время она почти ничего не стоила. Почти все остальное было против нее. Процесс реквизиции судов был настолько трудоемким и непредсказуемым, что Англии редко удавалось быстро реагировать на любой неожиданный вызов на море. Обязанность по превращению разномастных судов английских портов в военный флот делили между собой два адмирала. Как правило, это были профессиональные военные или знатные дворяне, занимавшие должности на время кампании. Адмирал севера отвечал за все порты к северу от устья Темзы, включая крупные города Ярмут и Линн. Он должен был не только обеспечивать корабли для действий против Франции в Ла-Манше и Северном море, но и поддерживать непрерывное паромное сообщение для перевозки войск и продовольствия в уцелевшие английские гарнизоны в восточной Шотландии. Адмирал запада отвечал за побережье Кента и всю южную и западную Англию — неуправляемо большую территорию, которую иногда приходилось делить в Соленте с третьим адмиралом. Пять портов организовывали свои собственные дела под номинальным руководством начальника (всегда знатного дворянина). Лондон, после многолетних споров между адмиралами, в конечном итоге был передан под непосредственный контроль королевского штаба. Реквизицией торговых судов занимались королевские клерки. Это были перегруженные работой чиновники, назначенные из Канцелярии или Казначейства, которые из года в год занимались этой работой и чьи навыки совершенствовались со временем. Однако никакое навыки не могли обеспечить абсолютно бесперебойную работу системы. Планы по реквизиции кораблей должны были составляться в начале года, в январе или феврале, если флот требовался летом. Чиновникам, осуществлявшим реквизицию, приходилось переезжать из гавани в гавань, когда погода была холодной и сырой, а лошадям приходилось нестись с невыносимой скоростью. В каждом месте необходимо было выяснить названия и количество кораблей, осмотреть их, классифицировать по вместимости, приспособить большие из них к боевым действиям и выплатить авансы на расходы их хозяев. Все это требовало времени. Также как и погрузка провизии на корабли, наем дополнительных членов экипажа, разгрузка бывших на кораблях грузов (без доков и кранов), изготовление пандусов для погрузки лошадей и стойл для их безопасного размещения на палубе, а также проводка кораблей в порты сбора. Корабли уходили из гавани к моменту прибытия реквизиторов либо потому, что об этом стало известно их хозяевам, либо для обычной торговли. Корабли, которые были должным образом реквизированы и хозяева которых получили авансы на свои расходы, часто сбегали до начала кампании или по пути к месту сбора. Менее хитрые хозяева кораблей просто оказывали реквизиторам сопротивление. Удивительно, как часто английское правительство разрабатывало планы, которые полностью зависели от идеального учета времени. Даже в оптимальных условиях реквизиция флота редко занимала меньше шести недель, и еще две недели уходило на то, чтобы собрать его в назначенном порту. Шесть месяцев были вполне нормальным сроком.

Зависимость английского правительства от реквизированных торговых судов имела и другие недостатки, вытекающие из конструкции самих судов. Это были короткие, пузатые суда, медленные и плохо управляемые. Из-за формы их корпусов и использования квадратных парусов лишь немногие из них могли галсировать ближе, чем на 80 градусов к ветру. Поэтому они были особенно зависимы от благоприятных условий ветра и моря и могли быть обездвижены на длительное время. Они имели ограниченное пространство палубы и глубокие трюмы, идеальные для перевозки сыпучих грузов, но менее удобные для перевозки людей и лошадей. Они требовали больших экипажей, удваиваемых для военной службы, которые занимали большую часть свободного пространства: один человек на каждые две с половиной тонны грузоподъемности — таково было правило[281]. Их главным преимуществом, как военных судов, была высота борта, что было важным фактором, когда основным оружием морской войны были луки, стрелы и абордажные команды. Более крупные английские торговые суда во время войны специально оснащались, чтобы увеличить это преимущество: на носу и корме строились деревянные башни, а иногда и специальные платформы на грот-мачтах. Достаточно большие корабли для этих целей были редкостью и очень ценились. Одной из вечных военно-морских проблем английского правительства была относительно небольшие размеры английских торговых судов. Они классифицировались в соответствии с их грузоподъемностью, измеряемой в туннах — стандартная винная бочка гасконской торговли весившая чуть меньше одной тонны при заполнении. Суда, пригодные для использования в качестве военных кораблей, должны были иметь грузоподъемность не менее 60 тонн, а предпочтительно больше. Большинство английских торговых судов были меньше. Их грузоподъемность, по-видимому, составляла от 30 до 60 тонн. Только в верхней части этого диапазона корабль мог перевозить лошадей или значительное количество солдат. Среднее количество полностью экипированных солдат на одном корабле, которых можно было перевозить за границу, было довольно постоянным на протяжении многих лет. Оно составляло около двенадцати человек. Только когда лошадей не брали с собой, удавалось добиться существенного улучшения этого среднего показателя. Армия в 6.000 человек была небольшой по меркам XIV века, но для ее перевозки за границу за один переход потребовалось бы не менее 500 кораблей.

5 января 1337 года представители портов западного и северного Адмиралтейств собрались в Лондоне, чтобы услышать от четырех самых высокопоставленных советников короля об амбициозных требованиях Эдуарда III к перевозкам в предстоящем году. Ему требовалось не что иное, как услуги его подданных и их кораблей в течение трех месяцев без выплаты компенсации. Министры красноречиво говорили о непосредственной угрозе для страны, которую представляло дальнейшее существование мощного франко-шотландского флота по ту сторону Ла-Манша. Их красноречие не помогло. Предложения были встречены бурной реакцией и отвергнуты с порога. В некоторой степени это свидетельствовало о растущей уверенности Эдуарда III в себе, а также о его страхе перед неминуемой катастрофой в Гаскони, поэтому он сразу же пошел на крайние меры. На следующий день, 10 января 1337 года, он получил согласие Совета магнатов на издание приказов, требующих службы в портах с согласия или без согласия моряков. Все корабли двух Адмиралтейств должны были собраться в Портсмуте 15 марта 1337 года с удвоенными экипажами и запасами на три месяца за свой счет. Назначение Роберта Уффорда и Уильяма Монтегю, двух ближайших доверенных лиц Эдуарда III, адмиралами последовало через несколько дней.[282] В маленьких гаванях восточного побережья Англии развернулась кампания строительства, запоздалое признание ущерба, нанесенного военной мощи Эдуарда III десятилетним пренебрежением к его кораблям. Большинство заказанных судов были прочными гребными баланжье, перевозящими войска и лошадей. В Линне строилась галера на шестьдесят весел "или больше". В Халле Уильям Поул строил еще одну. Правительство не терпело возражений. Августинского приора Хило, который отказался поставлять древесину судостроителям, заставили наблюдать, как срубили шесть его самых больших дубов[283].

Тщательность превратилась в панику, когда английское правительство узнало о требовании к сенешалю Гаскони о выдаче Роберта д'Артуа. В феврале 1337 года флоту северного Адмиралтейства было приказано собраться за месяц до назначенного дня и немедленно отправиться в устье реки Оруэлл для ожидания приказов. Офицеры адмирала странствовали по побережью от порта к порту, отдавая приказы всем кораблям, которые они находили. В западном Адмиралтействе двадцати кораблям, которые уже находились в Саутгемптоне, было приказано вооружиться и немедленно отправиться в Бордо[284].

* * *

На фоне этих тревог Шотландия была почти забыта. В начале февраля 1337 года, пока Эдуард III пытался собрать флот для обороны Гаскони, Мюррей взял замок Кинклавен, к северу от Перта. Затем, оставив прикрытие для сдерживания гарнизона Перта, он объединился с партизанами Уильяма Дугласа и вторгся в Файф. Английские гарнизоны там не надеялись на подкрепление и почти наверняка испытывали недостаток в припасах. Английское правительство знало о происходящем, но ничего не могло сделать. Эдуард III сказал Перси и Невиллу, своим командирам на севере, что на юге его сдерживает угроза еще более серьезная, чем армия Эндрю Мюррея, и приказал им сделать все возможное. Нет никаких доказательств того, что они вообще что-то сделали. Фолклендский замок и Лейчарс пали перед шотландцами почти сразу. Стены Сент-Эндрюса в течение трех недель обстреливались огромной осадной машиной, носившей имя Buster. 28 февраля 1337 года он капитулировал. В марте Мюррей атаковал замок Ботвелл, который англичане укрепили совсем недавно и с большими затратами. Его гарнизон сдался на условиях, пока он был еще достаточно силен, чтобы требовать каких-либо условий. Во всех этих крепостях укрепления были разрушены до основания, как только шотландцы завладели ими. Замок Ботвелл был разрушен до фундамента. Еще до начала традиционного сезона военных кампаний шотландцы получили контроль почти над всей Шотландией к северу от Ферта и свели на нет более чем годичные усилия Эдуарда III. В конце марта шотландцы прошли на запад через низменности и опустошили земли Эдуарда Баллиола и его сторонников в Галлоуэе. Как писал шотландский хронист:

Это были хорошие времена для Шотландии.

Когда король был занят войной во Франции[285].

Английский Парламент собрался 3 марта 1337 года, когда армия Мюррея приближалась к у. Хотя первоначально Парламент был созван в Йорке, он собрался в Вестминстере, что само по себе символизировало новые приоритеты Эдуарда III. Желательно, объяснил Эдуард III, находиться ближе к опасностям, которые угрожали королевству. К сожалению, не сохранилось никаких протоколов заседаний, но очевидно, что главным предметом обсуждения была предстоящая война с Францией. Правительству пришлось сообщить о неудачах в Шотландии, угрожающем скоплении шотландских и французских кораблей в Ла-Манше и открытой угрозе Гаскони. Чтобы справиться с кризисом, Эдуард III предложил набрать две армии, одна из которых должна была сразу же направиться в Гасконь, а другая в "подходящее время" — в Шотландию. Пока шли эти военные приготовления, на континент должно было быть отправлено большое посольство. Им должен был быть предоставлен королю Франции проект договора, фактически ультиматум. Лорды полностью одобрили эти планы, и действительно внесли свой вклад в разработку условий, которые должны были быть представлены Филиппу VI. Было принято решение о выделении субсидии. Это было только начало[286].

Тем не менее, это был поворот вспять традиционной подозрительности их сословия к иностранным авантюрам, гасконским интересам короля и крупным расходам на любые цели. Король сам осознавал эти перемены и в значительной степени нес за них ответственность. Меморандумы по внешней политике, подготовленные для него в это время, пестрели предупреждениями о противодействии общества, которое сорвало континентальные предприятия его предшественников, и советами о том, как не допустить повторения истории. Когда Эдуард III вырвал власть у своей матери и Мортимера в 1330 году, он не только провозгласил, что будет править в соответствии со "справедливостью и разумом" — достаточно обычные слова, но и что он будет делать это "по совету знати и никак иначе"[287]. И на самом деле он консультировался со знатью в Парламенте и в последовательных Больших Советах на каждом значительном этапе развивающегося кризиса в отношениях с Францией и почти всегда принимал их советы.

Эдуард III прилагал все усилия, чтобы получить нужный ему совет. В 1330-х годах не раз звучали отголоски традиции военной пропаганды, заложенной его дедом. Англичане поддавались убеждению. Они жили в относительно небольшой, сплоченной стране и были восприимчивы к пропаганде и общим эмоциям, которые быстро померкли бы на разрозненных просторах Франции. Филипп VI стал казаться многим англичанам главным препятствием для успешной оккупации Шотландии, а Шотландия была реальной угрозой, которую глубоко ненавидели. Ограниченность французской власти в 1330-х годах была гораздо менее очевидна для современных англичан, чем сейчас. Серьезность положения Англии была одним из пунктов, в котором пропагандисты Филиппа VI и Эдуарда III могли согласиться. Слухи свободно распространялись в обществе, где не было ни одного источника новостей, который хотя бы претендовал на авторитетность. В 1337 году говорили, что англичан истребляют во Франции, что пятая колонна помогает шотландцам на севере Англии и что для уничтожения Англии собираются силы неописуемой мощи. В этой атмосфере, несомненно, распространялись рассказы о сожжении рыбацких деревень, а правдоподобие им придавали меры предосторожности, посылавшие эшелоны сельских жителей на вершины скал, чтобы следить за морем у незажженных костров.

Многие дворяне испытывали не только страх и гнев, но и настоящий восторг от перспективы поучаствовать в сражениях. Война была героической и облагораживающей. С самого начала своего правления Эдуард III поощрял поединки и турниры, ритуальные праздничные битвы, которые обеспечивали тяжелой кавалерии наиболее близкую замену войне. Это были также публичные церемонии, тщательно срежиссированные в соответствии с традициями, за которыми наблюдала большая аудитория. На турнире в Чипсайде в сентябре 1331 года, когда король сражался с Генри Ланкастером, Уильямом Монтегю и еще несколькими десятками человек против всех желающих, публика была настолько велика числом, что трибуна, на которой находилась королева, рухнула[288].

Турниры занимали нечто среднее между реальным поединком и притворством, были опасными, но не серьезными и пользовались популярностью у английских дворян задолго до войны. Однако к 1337 году у дворян был пятилетний опыт войны в Шотландии, войны негламурных осад и выжженной земли, нескольких крупных стычек и двух сражений. Шотландские войны 1330-х годов завершили военную революцию в Англии, которая началась во времена Эдуарда I за полвека до этого. В кампаниях Эдуарда III участвовали высокомобильные армии, состоявшие из отборной элитной тяжелой кавалерии, а также конных лучников и хобеларов, быстро передвигавшихся по стране верхом на лошадях, но сражавшихся в пешем строю. В армии 1335 года, самой большой, которую Эдуард III когда-либо посылал в Шотландию, более половины лучников были конными. В небольших рейдовых отрядах, таких как тот, который с таким эффектом атаковал Абердин в 1336 году, вся пехота была конными лучниками или хобеларами. Шевоше, или крупномасштабный конный рейд, который должен был стать отличительной чертой английской стратегии во Франции в 1340-х и 1350-х годах, берет свое начало в ранних кампаниях Эдуарда III в Шотландии, так же как классические элементы плана сражения при Креси можно было увидеть в действиях при Дапплин-Мур и Халидон-Хилл[289].

Не менее примечательными, чем состав и тактика армий Эдуарда III в Шотландии, были способы, с помощью которых они были набраны. Феодальная призыв был основным методом набора кавалерии на протяжении всего правления отца и деда Эдуарда III, несмотря на решительные попытки обоих навязать более рациональную систему, лучше приспособленную к войне с длительными, частыми и агрессивными кампаниями. После 1327 года Эдуард III не объявил ни одного феодального призыва. Никто не говорил ему, как говорили Эдуарду I и Эдуарду II, что их военные обязанности ограничены коротким периодом срока службы, предписанным обычаем. Вся армия получала жалованье, начиная с главных графов и ниже. Королевский двор и личные свиты примерно трех десятков дворян (которые они предоставляли королю по контракту) обеспечивали не только всю кавалерию, но и значительную часть конных лучников, около половины в армии 1335 года, и гораздо больше в более мелких и специализированных полевых войсках последующих лет. Это было одной из причин заметного улучшения боевых качеств как пехоты, так и кавалерии. Эти войска обладали некоторыми сильными сторонами постоянных профессиональных армий. Они сражались вместе со своими друзьями и соседями, иногда из года в год в одних и тех же отрядах. Например, хобелары и конные лучники из Чешира следовали за сэром Джоном Уордом с личными войсками короля в трех последовательных кампаниях в Шотландии, а затем во Фландрии и Бретани[290]. Призванные дворяне, несомненно, были менее усердны, но очевидно, что они внесли большой вклад в прогрессирующую милитаризацию английской провинциальной жизни в 1330-х годах. Война стала еще одним фактором для сложной паутины интересов и обязательств, которая связывала их мир воедино.

Несмотря на отсутствие значительной полевой армии у противника, война в Шотландии имела репутацию рыцарского поля боя и привлекала добровольцев из многих стран Северной Европы. Добровольцы из графства отца королевы Филиппы Эно, присоединились к большинству армий Эдуарда III, включая Уолтера Мэнни, который остался в Англии, чтобы стать примерным англичанином, одним из великих капитанов первых лет французской войны. Немцы и французы прибывали небольшими группами. Граф Намюрский пересек море в 1335 году с более чем сотней человек, чтобы сражаться в Шотландии. Таким же постоянный был приток голландцев и брабантцев[291]. Этих людей не привлекала добыча или высокая плата, магнитом была личная репутация Эдуарда III и репутация его двора и армии. Личное участие Эдуарда III в кампаниях, смелое порой до безрассудства поведение короля, укрепило узы товарищества с его рыцарями и полевыми командирами, что лучше, чем тщательный политический расчет, объясняет, почему они поддержали его агрессивные замыслы против Франции в 1337 году. Король, считал Жан Лебель, "бросил англичан в свои походы и научил их сражаться". Этот священнослужитель из Льежа, сопровождавший дезорганизованную английскую экспедицию в Шотландию в 1327 году, помнил доспехи из кожи, в которых сражались ее предводители. Когда он в следующий раз увидел английскую армию, в 1339 году в Нидерландах, ее знатные воины блистали в пластинчатых доспехах. Хорошие доспехи были показательным символом, дорогим капиталовложением, сделанным дворянами добровольно. Генри Ланкастер был не единственным среди них, кто хвастался своим снаряжением и сидя на коне выставлял ноги, чтобы зрители могли полюбоваться его стременами[292].

Трудно сказать, в какой степени жадность способствовала воинственному настроению 1337 года. Война могла быть выгодной, особенно для агрессора. За каждым сражением следовало присвоение лошадей, доспехов и палаток побежденной армии, за падением каждого города — повальное разграбление товаров, драгоценностей и денег. Выкупы за пленных, сбор и распределение которых регулировались все более сложным кодексом, превратились в крупный бизнес, наиболее успешные дворяне, такие как Уолтер Мэнни, сколотили огромные состояния. Но какими бы привлекательными ни были эти перспективы, вряд ли на этом раннем этапе они были значительным стимулом, кроме как для профессиональных солдат удачи, таких как Мэнни. Их нужно было соизмерять с риском, возможностью поражения и разорения. В 1337 году даже не было ясно, что Англия будет агрессором. Вторжение северян во Францию было проектом на бумаге. Стратегия дальних набегов на французские провинции, которая оказалась столь прибыльной в 1340-х и 1350-х годах, все еще находилась в будущем. Для того чтобы разжечь аппетиты английских лидеров, требовался опыт, и если в 1337 году они отправились на войну за прибылью, то ожидалось, что ее обеспечит щедрость короны.

Характерно, что Эдуард III выбрал Парламент в марте 1337 года в качестве повода для публичной оценки заслуг друзей и слуг. Он создал шесть новых графов. Способный и амбициозный придворный Уильям Монтегю уже заслужил большие награды, спланировав арест Мортимера, благодаря своим толковым советам в череде дипломатических переговоров и сражениям в Шотландии, где его галантность лишила его глаза. И теперь он стал графом Солсбери и был назначен командующим предполагаемой экспедиции в Гасконь. Двое других придворных, Уильям Клинтон и Роберт Уффорд, которые вместе с Монтегю участвовали в аресте Мортимера, тоже получили графства. Генри Ланкастер, который командовал экспедиционными силами в Шотландии в предыдущем году, стал графом Дерби. Два графства были учреждены для отпрысков семей, тесно связанных с королевским. Один из них, Уильям Богун, хотя ему было всего около двадцати пяти лет, был ветераном государственного переворота 1330 года и нескольких шотландских кампаний. Он стал графом Нортгемптона, а в следующем году — констеблем Англии. Шестилетний наследник Эдуарда III, будущий Черный принц, стал герцогом Корнуолльским, что стало первым случаем, когда этот специфически французский титул был присвоен в Англии. Среди других дворян двадцать были посвящены в рыцари лично королем. Новые пэры и некоторые рыцари получили щедрые денежные гранты, чтобы они могли с достоинством поддерживать свое новое положение. Было несколько человек, в том числе и суровый солдат Томас Грей, которые считали, что Эдуарду III лучше было бы потратить деньги на набор и оснащение армии. Но это было мнение меньшинства, и оно было ошибочным даже с точки зрения интересов Эдуарда III. Король делал то, что общественное мнение ожидало от короля, раздавая милости тем, кто был их традиционным получателем: своей собственной семье, старой аристократии и другим, кто заслужил свой статус, оказывая королю услуги, приличествующие дворянину. Изменение настороженного отношения к дворянству существовавшее со времен его деда было вполне преднамеренным. "Мы считаем, — объяснял Эдуард III в хартии, учреждающей новых графов Хантингдона и Глостера, — что главным признаком королевской власти является то, что при правильном распределении рангов, почестей и должностей дворянство подкрепляет короля мудрым советом и влиятельными людьми. Однако в этом королевстве уже давно наблюдается серьезный упадок имен, почестей и дворянских титулов". Мотив был характерен для него. Как и то, что он объявил об этом[293].

Закрытие Парламента 16 марта 1337 года прошло с пышными церемониями при дворе, которые должны были последовать за столь великим распределением щедрот. Филипп VI действовал с меньшей пышностью. Во второй половине марта французский король находился в своем охотничьем домике в Сен-Кристоф-де-Халатте, а следующий месяц провел в лесах северной части Иль-де-Франс. В начале мая он приехал в Париж, где председательствовал на заседании своего Большого Совета, расширенного за счет присутствия главных представителей знати. Почва была хорошо подготовлена. Было решено, что герцогство Аквитания должно перейти в руки короля на том основании, что Эдуард III в нарушение своих вассальных обязательств предоставил убежище смертельному врагу короля Роберту д'Артуа, а также по "некоторым другим причинам", о которых было решено не распространяться. В конце апреля Филиппа VI просили принять послов с окончательными предложениями английского короля. Он отказался. Созыв арьер-бана был провозглашен по всему королевству с 30 апреля 1337 года[294].

Глава VII.

Великая стратегия 1337–1338 гг.

Треугольник северо-западной Европы, в который сегодня входят Бельгия, Нидерланды, Люксембург и немецкий Рейнланд, в начале XIV века состоял из множества мелких графств и герцогств, разделенных экономическим соперничеством и династическим претензиями, усугубленным грозным присутствием капетингской Франции на их южных границах.

Самым важным из этих феодальных владений было графство Фландрия. Фландрия была богатой, многолюдной и нестабильной. Кроме того, только она среди территорий Нидерландов была провинцией Франции. Хотя когда-то она пользовалась такой же автономией при собственной династии, как и соседние княжества Священной Римской империи, уже более полувека она находилась в процессе поглощения французским королевством. Битва при Куртре оказалось лишь мимолетной вспышкой. По договорам в Атис-сюр-Орж (1305) и Париже (1320) французская корона присвоила себе три кастелянии (округа) Лилль, Дуэ и Орши, которые включали практически всю валлоноязычную Фландрию, оставив местной династии графов управление усеченной фламандскоязычной территорией. Более того, хотя графы по-прежнему управляли самыми богатыми частями Фландрии, графство было обременено огромными финансовыми контрибуциями, которые договоры обязывали выплачивать французскому королю, и выплата которых, растянутая на долгие годы, гарантировала, что старые раны не заживут.

Среди фламандцев эти события оставили в наследство обиду не только на Францию, но и друг на друга. Хотя восстания конца XIII и начала XIV веков ослабили власть крупных купцов над городским самоуправлением графства, экономические основы их владычества сохранились. Их особняки и дворцы по-прежнему возвышались посреди убожества и кишащих толп суконщиков. Подмастерья по-прежнему подвергались экономическому угнетению. Экономические проблемы начала XIV века принесли бедствия, которые были особенно сильны во Фландрии, где баланс населения и ресурсов всегда был хрупким. Мало в какой другой части Европы знатные буржуа могли бы так, как в Ипре, просить короля сохранить стены своего города, чтобы ремесленники из пригородов не убивали их ночью в постели и не грабили их имущество[295]. За пределами пригородов крестьянство и мелкие землевладельцы равнинной страны сохранили всю злобу против богатых, сельской знати и французов, которая заставила их с таким энтузиазмом поддержать восстание 1302 года. Они добились еще меньшего, чем горожане. За унизительным миром 1305 года последовало возвращение местной знати, бежавшей во время восстания, и решительное наступление на свободы, которые крестьянские общины присвоили себе во время короткой и радостной анархии. Оглядываясь назад, можно увидеть, что внутренние проблемы Фландрии предвещали подобные потрясения, которые позднее пережили менее развитые экономики. Но в то время они были характерны только для Фландрии, и правительства соседних стран, включая Англию, видели в них скорее возможность для себя, чем предупреждение.

Навести порядок в этой несчастной провинции было бы не под силу и более умелому правителю, чем Людовик Неверский, который сменил своего деда на посту графа Фландрии в 1322 году в возрасте восемнадцати лет. Это был невыразительный человек, не обладавший ни опытом, ни рассудительностью, который по преднамеренному решению Филиппа IV Красивого в раннем возрасте был разлучен со своей семьей и воспитывался при французском дворе. Следовательно, он ничего не знал о своем графстве на момент вступления на престол и не имел там друзей в эпоху, когда дружба была важнейшим инструментом правления. Его советниками были французы, включая, как с неудовольствием отмечали его подданные, сына того самого Пьера Флота, который был архитектором фламандской политики Филиппа IV Красивого. Его положение, и без того шаткое, еще более ухудшилось из-за энтузиазма, с которым его министры отнеслись к сбору репараций, которые французское правительство потребовало за столом переговоров. Он был, по словам Фруассара, "добрым и верным французом". До того, как его фактическое правление началось, он успел стать еще лучшим французом, поскольку в течение нескольких месяцев после его прибытия в графство вся вражда фламандцев к своим правителям и друг к другу вылилась в гражданскую войну беспрецедентной жестокости. Она началась, как и в 1302 году, с восстания сукноделов Брюгге. Вскоре за ним последовали крестьянские восстания по всей западной Фландрии. Оттуда восстание распространилось на Ипр и большую часть остального графства. Только в Генте городскому патрициату удалось сохранить контроль над ситуацией. В сельской местности дворян и графских чиновников убивали везде, где только можно было их найти. К 1328 году Людовик стал изгнанником в Париже, а его правительство во Фландрии практически исчезло. Задача разгрома этих "неразумных грубиянов" (выражение Филиппа VI) выпала на долю нового короля Франции, который выполнил ее с беспощадной быстротой летом того же года. Ополчение Брюгге было разбито в битве при Касселе 23 августа 1328 года. Стены восставших городов были разрушены. Начался террор, который продолжался и три года спустя. Людовик Неверский вернулся к управлению своей страной. Но он был обязан своим графством Филиппу VI и не забывал об этом. Не забывали об этом и его подданные[296].

К востоку от Фландрии пролегала неопределенная граница Священной Римской империи, проходящая по обе стороны реки Шельды и оставляющая обособленные анклавы одного графства на территории другого — семена будущих территориальных споров. За исключением Брабанта, крупного герцогства с важной собственной суконной промышленностью, Нидерланды состояли из небольших аграрных территорий, гораздо менее густонаселенных, чем Фландрия, и уязвимых для вмешательства извне. В этом регионе было мало правителей, не зависевших в той или иной степени от Франции. Они нуждались во французской поддержке против своих врагов или боялись французской враждебности, когда французская власть была так близко. Многие из них держали изолированные области или анклавы своих владений в виде пожалований от французского короля или владели ими в результате браков, наследования или покупки поместий в самом сердце Франции. Или они были принцами-епископами, которые были обязаны своим избранием на свои должности покровительству королей Франции, всегда находившихся ближе к уху Папы, чем мог надеяться император. Или, не имея такой явной зависимости, они были просто людьми, которые чувствовали притяжение французской придворной культуры, женились сами, или их родственники, на французских принцессах и содержали особняки в Париже, как например ярый франкофил Иоганн, граф Люксембургский, который также был королем Богемии, сыном одного императора Священной Римской империи и отцом другого, но по определению всю жизнь был французским придворным, который верно служил Филиппу VI как солдат и дипломат, пока не погиб, сражаясь за него при Креси.

Все эти князья были вассалами императора Священной Римской империи. Но империя, к которой они принадлежали, едва ли существовала как политическая единица. Она охватывала территории западной и центральной Европы и Италии, слишком обширные и разнообразные, чтобы обеспечить лояльность даже в качестве абстрактного понятия. На французском языке говорили в большей части Эно, в южном Брабанте, примерно в половине Люксембурга, в землях графов Намюрских и принцев-епископов Льежа и Камбре. Далее на север и запад он был принятым языком высшей знати и тех патрициев городов, которые претендовали на то, чтобы обращаться к ним на равных, немцев, которые, как император XVI века Карл V, говорили по-немецки только со своими лошадьми. Основная масса населения говорила на одном или другом из местных диалектов немецкого языка, который французы без разбора называли тhiois (тевтонским). Политической сплоченности было не больше, чем языковой. Ослабленная двумя веками внутренних разногласий и конституционных споров с папством, Священная Римская империя находилась в состоянии политического упадка. Нидерланды были крайней западной частью империи. Они занимали второстепенное место в политическом балансе империи, и их правители были практически суверенными.

Если кто и был способен восстановить империю, то это точно не Людвиг IV Баварский, который был королем Германии с 1314 года и императором с 1328. Ибо, хотя он был человеком больших способностей, он возродил и усугубил давние разногласия с папством, разногласия, якобы связанные с абстракциями канонической теории, но уходящие корнями в древность германской конституции. Папская теория, восходящая, по крайней мере, к правлению Иннокентия III в начале XIII века, гласила, что для того, чтобы избранный король Германии мог осуществлять свои суверенные полномочия, требовалось одобрение Папы. Эта теория лишь недавно была пересмотрена в двух бескомпромиссных буллах Папы Климента V. Но Людвиг IV Баварский пренебрег ею. Он осуществлял свой суверенитет в Германии и Северной Италии, как будто одного избрания его германским королем было достаточно. Более того, по мере того, как ожесточение конфликта усиливалось, он давал приют и покровительство некоторым из самых желчных и эффективных антипапских памфлетистов, которые когда-либо писали, включая Марсилия Падуанского. В 1327 и 1328 годах Людвиг IV довел свою вражду с Папой до кульминационной точки, вторгшись в Италию, короновав себя без папского согласия королем Италии в Милане и императором в Риме и поставив вместо Иоанна XXII антипапу. Иоанн XXII, со своей стороны, отлучил Людвига IV от церкви и объявил германский престол вакантным. Таково было состояние суверенной власти за северными и восточными границами Франции, когда туда начал вмешиваться Эдуард III Английский.

Примерно в то время, когда Эдуард III искал друзей среди соседей Франции, ряд инцидентов показал, насколько уязвимы были правители в Нидерландах в их двусмысленном положении между Францией и Германией, и насколько непрочной была франко-германская граница без какой-либо поддержки национальной власти для ее защиты с немецкой стороны. Поглощение франкоязычных территорий к востоку от рек Рона и Сона в политическую орбиту Франции было свершившимся фактом уже на протяжении более чем столетия. Совсем недавно, во времена Филиппа IV Красивого и его сыновей, французские протектораты постепенно привели к тому же статусу некоторые важные имперские территории на северо-восточной границе Франции, такие как Аргонский лес (Forêt d'Argonne) и Верденское епископство. Должны ли были Нидерланды стать следующими? В 1330-х годах на Брабант было совершено два согласованных нападения, одно из которых, безусловно, было спланировано Францией, а другое — вероятно. Папа Бенедикт XII, исключительно хорошо информированный и всегда чувствительный к изменению баланса настроений в Западной Европе, предупредил об этом французского короля еще в мае 1336 года. В апреле 1337 года, когда главные действующие лица обменивались объявлениями о войне, Бенедикт XII прямо сказал Филиппу VI, что настроение в Германии — "раздражение, приближающееся к отчаянию", и что, скорее всего, последует открытый союз между империей и Англией[297].

* * *

Предпочтительным курсом английского короля был бы союз с Фландрией. Это графство с его протяженной береговой линией и устьями североевропейских рек, а также открытой границей с Францией идеально подходило для его целей. Более того, как сказал один из его советников, Фландрия была для Франции тем же, чем Шотландия для Англии[298]. К сожалению, зимой 1336–37 гг. отношения с Фландрией были плохими. Шотландцы снабжались из фламандских портов, а фламандские корабли принимали активное участие в нападениях французов на побережье Англии. Правительство Эдуарда III потребовало возмещения ущерба за эти и другие инциденты, но у налетчиков были патенты от короля Франции, и граф Фландрии не мог помочь, даже если бы захотел. Впрочем, вероятно, он и не желал. Людовик Неверский был верным слугой своего государя. Эдуард III предложил заключить союзный договор, который граф решительно отверг. В октябре 1336 года произошел полный разрыв отношений между Англией и Фландрией в результате санкций Филиппа VI против англичан и их торговли, которые Людовик Неверский послушно ввел в действие в своем графстве[299].

В августе 1336 года Эдуард III запретил весь экспорт шерсти и кожи из королевства. Возможно, изначально этот радикальный приказ не был предназначен для оказания давления на фламандцев. Однако то, что начиналось как финансовый шантаж, в течение осени превратилось в политическое оружие непредвиденной силы. Фламандская суконная промышленность, а вместе с ней и занятость большей части населения графства, зависела от английской шерсти. Другого сырья практически не было. Поэтому запрет на экспорт был сохранен, и даже на некоторое время был распространен на пшеницу, эль и ряд других товаров. Экономический ущерб, нанесенный Англии, был достаточно серьезным, но во Фландрии последствия были катастрофическими. Некоторое время фламандцам помогали их запасы, но к концу 1336 года бедственное положение стало очевидным. Неурожай предыдущего года внес свою лепту. Сукноделы скитались по графству, выпрашивая хлеб в придорожных деревнях, иногда даже в Турне и на севере Франции. В новом году общественный порядок начал нарушаться в Генте и Брюгге[300].

По мере того, как бедствия ослабляли хватку Людовика Неверского на его графстве, в делах Франции и немецких владетелей на востоке возник новый кризис. Поводом послужила серия сложных и непонятных сделок с недвижимостью в Камбре, которые были хорошо знакомы английскому правительству по полувековому опыту в Аквитании. Камбре был регионом большой стратегической важности, лежащим между долинами Самбры и Шельды, основными магистралями для любой армии, проходящей между Францией и Эно или Брабантом. В течение нескольких лет французские дворяне покупали вотчины в этом регионе, и, хотя это невозможно доказать, есть вероятность, что они делали это при попустительстве своего правительства. Камбре был имперской территорией. Ее правитель, епископ Камбрейский, был князем империи. Но он также был викарным епископом архиепископа Реймса и, чаще всего, французом, обязанным французскому правительству своим назначением. В это время епископом Камбре был бургундец Гийом д'Оксонн, протеже королевы Филиппа VI, друг и канцлер Людовика Неверского, графа Фландрии. Трудно представить себе человека, менее склонного защищать интересы империи против Франции.

В феврале 1337 года, после недолгих переговоров, проведенных в обстановке строжайшей секретности, Филипп VI купил для своего сына пять замков в восточном Камбре, включая сам Камбре и два места на жизненно важной реке Шельде. Это был удивительный переворот, не похожий на тот, благодаря которому Филипп VI недавно приобрел замки Бланкфор и Верин на окраине Бордо. Реакция императора была похожа на реакцию Эдуарда III. Слухи о намерениях Филиппа VI начали распространяться незадолго до завершения сделки, и Людвиг IV выразил решительный протест. Он приказал епископу Камбре отменить сделку под страхом императорского неудовольствия. Но епископ был равнодушен к императорскому неудовольствию и в свое время официально передал замки в собственность наследнику Филиппа VI. Французский король, по-видимому, был ошеломлен последовавшими за этим волнениями, учитывая пассивное восприятие предыдущих аннексий в Германии. Он подготовил циркуляр, который был разослан князьям и городам Рейнланда, объясняя, что у него нет никакого намерения посягать на права империи. Князья и города, получившие его, не были убеждены. В первые месяцы 1337 года укрепилась мысль о том, что необходим поборник территориальной целостности империи, от которого бы не в последнюю очередь зависела автономия князей. Было немыслимо, чтобы этим защитником стал сам Людвиг IV Баварский. В любом случае, сильное императорское присутствие в Нидерландах, вероятно, было бы нежелательным для правителей этого региона. Поэтому, в силу своеобразного стечения обстоятельств, Эдуарду III пришлось взяться за это дело от имени императора[301].

* * *

Неясно, кто посеял в голове Эдуарда III идею о создании коалиции на северных границах Франции по образцу коалиции его деда. Но все свидетельства указывают на графа Эно, Вильгельма (Гийома) д'Авена. В 1337 году Вильгельм правил своим графством уже более тридцати лет и приобрел личный авторитет, гораздо больший, чем могли бы оправдать скромные размеры и ресурсы графства Эно. На первый взгляд, он был неожиданным кандидатом на роль лидера антифранцузской коалиции. Союз с Францией был краеугольным камнем его политики на протяжении многих лет. Он поддерживал французских королей в их борьбе с Фландрией до 1322 года и привел свой контингент для сражения при Касселе в 1328 году. Небольшая часть его территории, графство Остревант на западном берегу Шельды, принадлежала ему как фьеф французской короны. Он был женат на сестре Филиппа VI и в период междуцарствия 1328 года активно агитировал его претендовать на престол. Это был человек, глубоко вплетенный в ткань французской политики, и в то же время иностранный государь, интересы которого были гораздо шире, чем интересы простого клиента Франции. Его двор был знаменитым центром рыцарских турниров, а зятьями император Людвиг IV Баварский и Эдуард III, с которыми он поддерживал тесные отношения, причем не только в те времена, когда это соответствовало французской внешней политике. В одном отношении его проблема была такой же, как и у всех правителей немецких Нидерландов. Его положение зависело от территориальной базы, которая была очень уязвима: Эно, умеренно процветающее аграрное графство с небольшой суконной промышленностью в Валансьене и его окрестностях, и болотистые пустоши Голландии и Зеландии на крайнем севере.

Вильгельм был старым человеком, страдающим от подагры и камней в почках, все еще ловким дипломатом, но уже без того бесконечного терпения, которое когда-то помогло ему справиться с ожесточением министров Филиппа VI. Французские чиновники постоянно приставали к Остреванту, несмотря на то что, король запретил им это делать. Их мысли шли еще дальше, чем дела. Французская Канцелярия приложила немало изобретательности, чтобы доказать, что юрисдикция короля Франции распространяется не только на Остревант, но и на графскую столицу Валансьен на другом берегу Шельды. Несколько совместных комиссий, которым было поручено установить границу между французской и немецкой частями владений Вильгельма, не смогли, возможно, намеренно, завершить свою работу. Неопределенность помогала более сильной державе. Беспокойство графа Эно переросло в возмущение, когда стало известно, что Филипп VI купил пять замков в Камбре. Камбре был регионом, в котором Вильгельм тщательно укреплял свое влияние в течение двадцати лет. Два из этих замков, Кревкер и Арле, представляли для него особый интерес. Когда-то они принадлежали его семье, и он уже собирался приобрести их для собственного сына, когда Филипп VI выхватил их у него из-под носа[302].

Правители Нидерландов составляли широкий кругу друзей и родственников на северной и восточной границе Франции, круг людей, чьи предки, в свое время, были союзниками и клиентами королей Иоанна Безземельного и Эдуарда I. Английские короли никогда полностью не прекращали поддерживать с ними отношения. Граф Эно был тестем Эдуарда III. Брат графа Жан (Иоганн), знаменитый паладин, воевал в Шотландии и получал из английской казны пенсию в размере 1.000 марок в год. Маркграф Юлиха, еще один пенсионер и будущий граф Кембридж, сражался в двух шотландских кампаниях. Граф Намюрский возглавлял свой контингент в Шотландии в 1335 году. Граф Гельдерна был женат на сестре Эдуарда III. И все же, несмотря на узы традиций, торговли и брака, английские государственные служащие начала XIV века мало знали о немецких Нидерландах и еще меньше — об немецких землях к востоку от них. Этот пробел в какой-то мере восполнялся за счет привлечения на службу королю незнатных людей, англичан, знакомых с Нидерландами, таких как йоркский купец Джон из Вуме, который, возможно, был фламандцем по происхождению; или различных советников и клерков, которых Эдуард III или его агенты нанимали на континенте между 1337 и 1340 годами. Главный агент Эдуарда III на континенте, Джон из Трандестона, возможно, был норфолкцем по рождению, но по усыновлению он был немцем из Кельна[303].

В середине сентября 1336 года Трандестон был отправлен с первой миссией к графам Эно, Юлиха и Гельдерна. Он отправился туда по инициативе королевского Совета, поскольку сам Эдуард III находился в Шотландии и не был в курсе событий. Поэтому маловероятно, что Трандестон привез с собой какие-то очень радикальные предложения. В конце октября 1336 года он провел две недели при дворе Вильгельма д'Эно в Валансьене. Почти наверняка именно тогда впервые были обсуждены планы на следующие три года. В течение первых трех месяцев нового года на территории империи действовало не менее трех самостоятельных английских посольств. Сам Трандестон посетил фламандские города и княжеские дворы Нидерландов, причем некоторые из них по нескольку раз. Другое посольство, состоявшее из одного из придворных рыцарей Эдуарда III и старшего клерка казначейства, охватило более обширную территорию, включая Нидерланды и Рейнланд. Третий тайный агент, монах-августинец Джеффри из Молдона, работал с княжескими дворами Шалона, Бург-ан-Брес и Савойи — имперских территорий на восточной границе Франции, которые надеялись привлечь на сторону Эдуарда III, несмотря на традиционную привязанность этих франкоязычных регионов к французской короне. Расходы на оплату и взятки приблизились к 3.000 фунтов стерлингов — огромная сумма. Эти люди путешествовали скромно, как того требовал характер их дел. Инструкции им, как правило, передавались из уст в уста, а их работа неясно упоминалась в английских записях как "некоторые секретные дела короля"[304]. Но столь бурная дипломатическая деятельность вряд ли могла остаться незамеченной. Филипп VI по понятным причинам был немногословен в отношении источников получаемой информации, но представляется возможным, что багаж английского дипломатического агента был вскрыт и исследован в восточной Бургундии, и почти наверняка доклады поступали от одного из советников Вильгельма д'Эно[305].

К весне 1337 года необходимость в секретности отпала. Вильгельм д'Эно объявил о своем намерении созвать большую дипломатическую конференцию в своей столице в Валансьене 4 мая 1337 года. На эту конференцию планировалось пригласить не только союзников и потенциальных союзников Эдуарда III, но и представителей Филиппа VI и тех князей Нидерландов, таких как граф Фландрии и епископ Льежа, которые явно находились в лагере Филиппа VI и вряд ли поддержали бы нападение на него. Вильгельм, который не был наивным человеком, не мог ожидать прибытия этих персон. Он пригласил их для того, чтобы оправдать свое собственное поведение. Если должна была начаться война, в которой Эно будет сражаться вместе с английским королем против Франции, то нужно было сделать так, чтобы ясно было видно, что именно Филипп VI отверг мир[306].

Собственные предложения Эдуарда III были сформулированы в течение апреля 1337 года. В начале месяца Трандестон вернулся с континента в компании представителей графов Эно, Гельдерна и герцога Брабанта. Они провели несколько дней в Лондоне, принимая великолепные подарки и участвуя в развлечения, пока король совещался со своим Советом. 15 апреля был объявлен состав английской делегации: Генри Бергерш, епископ Линкольна, который был ее старшим членом, и два новых графа, наиболее приближенных к королю, Уильям Монтегю, граф Солсбери, и Уильям Клинтон, граф Хантингдон. Бергерш был важным выбором. Как член королевского Совета он был вовлечен в дипломатические маневры последних шести месяцев, и теперь начинались дни его наибольшего влияния. Он был главным архитектором английской внешней политики с этого момента и до своей преждевременной смерти в конце 1340 года, достаточно долго, чтобы стать свидетелем как первоначального триумфа своих планов, так и их окончательного, катастрофического провала. Как и Стратфорд, которого он недолюбливал и сместил, Бергерш был мирским церковным политиком, амбициозным, коварным и беспринципным. Он не был человеком, на чьи суждения можно было бы положиться при взвешивании баланса между миром и войной, и это многое говорит о выборе министров Эдуардом III: пока мир с Францией оставался возможным, влияние Бергерша на внешнюю политику оставалось незначительным. Но как исполнитель военной политики, когда дело дошло до этого, Бергерш был на высоте. Он был, по меткому выражению одного современника, "гениальным советником, дерзким и гладким".

Посольство Бергерша выполняло две функции. Во-первых, он должен был в нужный момент передать Филиппу VI или его представителям ультиматум, который был подготовлен в Парламенте. Во-вторых, он должен был вооружить своего хозяина континентальными союзами, которые потребуются в случае, если Филипп VI проявит упрямство или вообще не пойдет на переговоры. Конечно, можно было надеяться, что после восьмимесячного эмбарго на экспорт шерсти граф Фландрии согласится стать одним из таких союзников. В качестве возможной приманки был предложен брак одной из дочерей Эдуарда III с наследником графа. Но Бергерш должен был завершить формирование коалиции независимо от того, войдет в нее Фландрия или нет. Средства, которые нужно было использовать, и условия, которые нужно было предложить, оставались на его усмотрение. Он и его коллеги-послы представляли собой заграничное отделение королевского Совета, способного принимать собственные решения, не советуясь с английским двором, и подлежащие лишь ратификации собственной рукой короля, когда все было готово. Эдуард III извлек уроки из дипломатических злоключений последнего десятилетия[307].

Бергерш и его коллеги-послы покинули Англию в последнюю неделю апреля 1337 года и направились прямо в Валансьен. Они не жалели ни сил, ни средств, чтобы произвести впечатление на жителей Нидерландов силой и богатством английского короля. Послам было разрешено получить 2.000 фунтов стерлингов от банка Барди за счет Эдуарда III и 1.000 фунтов стерлингов от Перуцци. В дополнение к этим огромным суммам граф Солсбери взял с собой 5.000 марок (3.333 фунта стерлингов) на случай, если они вдруг понадобятся. Прибытие посольства в Эно было отпраздновано пышными пирами и представлениями. Валансьен был небольшим городком, и его жители были действительно впечатлены. "Люди вышли посмотреть на представление, пораженные таким великолепным зрелищем, — записал Жан Лебель, — англичане не смогли бы потратить больше денег, даже если бы король лично был с ними". Это произвело впечатление не только на зевак из Валансьена. Еще до начала серьезных переговоров граф Солсбери раздал все свои 5.000 марок в виде подарков и пенсий влиятельным лицам[308].

Когда открылась конференция графа Эно, то, к всеобщему удивлению, выяснилось, что на нее явились только те, кто хорошо относился к Эдуарду III. Кроме самого графа Вильгельма и его брата, это были граф Гельдерна, граф Лимбурга, маркграф Юлиха, графы Клеве и Алста, а также ряд мелких владетелей. Герцог Брабанта, граф Намюрский и архиепископ Кельнский прислали своих представителей. Но граф и города Фландрии не были представлены вообще. Не было и представителей Филиппа VI. Тем не менее, присутствующие занялись обсуждением мира, прежде чем договориться о войне. Графы Эно и Гельдерна подготовили ультиматум для вручения Филиппу VI. Он содержал три требования. Во-первых, речь шла о Роберте д'Артуа, которого на конференции представлял рыцарь из его свиты. Это был деликатный вопрос. Как и рассчитывало французское правительство, когда решило поставить вопрос о деятельности Роберта, правители Нидерландов не хотели бросать вызов Филиппу VI из-за такого несущественного вопроса. Один из них, граф Гельдерна, представил на обозрение Бергерша документ, в котором пятью годами ранее он поклялся помочь Филиппу VI в борьбе с его смертельным врагом. Поэтому было решено предложить Филиппу VI предоставить Роберту безопасный проезд, чтобы он мог вернуться во Францию и выступить в свою защиту перед французским судом. Если безопасный проезд будет предоставлен, а Роберт будет судим и осужден, то Эдуард III, со своей стороны, больше не будет укрывать его в Англии. Второе, более спорное требование заключалось в том, что Филипп VI должен был оставить шотландцев, что вряд ли можно было себе представить. В-третьих, французскому королю было предложено назначить день, когда можно было бы разрешить или рассмотреть неприятную тяжбу между ним и Эдуардом III в Парижском Парламенте. Два графа предложили свои услуги в качестве посредников для этой цели[309]. Эмиссаром, выбранным для передачи послания Филиппу VI, была Жанна де Валуа, графиня Эно, сестра французского короля и единственная участница этого дела, чье стремление к миру было полностью лишено лицемерия. Она была религиозной, но все еще грозной пожилой женщиной, которая с отвращением относилась к перспективе войны, в которой главными действующими лицами будут члены ее семьи. Поэтому на третьей неделе мая 1337 года она отправилась в Париж в сопровождении брата графа Эно Жана, человека обходительного, который в прошлом всегда хорошо ладил с Филиппом VI.

Когда Жанна и ее деверь прибыли в Венсенский замок, они обнаружили, что французский двор наполнен суетой подготовки к войне. Министры и придворные Филиппа VI старались не замечать ее, и только после долгих уговоров она добилась беседы с братом. Это была прохладная встреча. Жанна умоляла его послать представителей в Валансьен и передала ему письменные предложения, которые составили участники конференции. Филипп VI отверг их с порога. Он знал о роли ее мужа в создании коалиции своих врагов за последние шесть месяцев, возможно, даже больше, чем она. Обратившись к Жану д'Эно, Филипп VI обвинил его в попытке "выманить меня из моего королевства". Они ушли с пустыми руками. После их ухода король немного смирился. Он послал за ними гонца с письмом, в котором сообщал, что готов рассмотреть вопрос о предоставлении Роберту д'Артуа безопасного проезда, чтобы он мог предстать перед судом во Франции. Он позволит ему выбрать себе адвоката и возражать против присутствия среди судей кого-либо из его врагов. Филиппу VI нечего было сказать о разрешении тяжб с английским королем в Парламенте. Он уже твердо решил приступить к конфискации Аквитании. Что касается шотландцев, то король заявил, что по договору обязан оказать им помощь против Англии и намерен это сделать[310].

Филипп VI уже взял на себя обязательство начать широкомасштабные военные действия. Сбор армии был назначен на 8 июля 1338 года в Амьене. Вторая армия была созвана для сбора в тот же день в Марманде, французском городе-крепости на границе герцогства Эдуарда III примерно в 50 милях от Бордо. Граф Фуа, командующий Филиппа VI на юге, вернулся из дипломатической миссии при папском дворе в середине мая, и королевский приказ был отправлен ему 20 мая. Коннетабль Франции Рауль, граф д'Э, получил его 23 мая. На следующий день, 24 мая, бальи Амьена получил приказ оккупировать крошечное северное графство Понтье принадлежавшее  Эдуарду III. Все это происходило, пока Жанна де Валуа, графиня Эно, находилась в Венсене[311].

Министры Филиппа VI уже согласовывали свои планы с шотландцами и поставляли им товары в таких масштабах, которые увеличивались по мере того, как английское дипломатическое наступление становилось все более угрожающим. Вскоре после неловкой беседы короля с сестрой, Cogge  de  Flandre, одно из самых больших торговых судов, было загружено в Кале доспехами и деньгами, 30.000 ливров серебром и сундуками с документами и корреспонденцией. Оно отплыло в Шотландию с большим количеством солдат на борту и несколькими сановниками из двора Давида II в Шато-Гайар, включая доверенное лицо шотландского короля Джона Уишарта, епископа Глазго. Это судно известно тем, что было захвачено посреди моря кораблями из Ярмута. Французы объяснили его потерю шпионажем и повесили человека, которого они в этом подозревали, ведь шпион — лучшее объяснение несчастья. Учитывая английскую слабость на море судно должно было дойти по назначению как доходили многие другие[312].

Нидерландские правители, собравшиеся в Валансьене, должно быть, ожидали ответа, подобного тому, который дал им Филипп VI. Тем не менее, им потребовалось много времени, чтобы дать послам Эдуарда III то, за чем они приехали. Все они были согласны с необходимостью оборонительного союза с Англией, под которым они подразумевали соглашение о выплате себе субсидий из английской казны в случае, если французы нападут первыми. Большинство из них были готовы рассмотреть возможность совместного нападения на французские владения в пределах границ империи. Однако существовали разногласия относительно перспективы вооруженного вторжения во Францию, чего хотели Бергерш и его коллеги. Проблема заключалась в неопределенном отношении к этому делу герцога Брабанта и императора. Поддержка герцога Брабанта была крайне необходима. Он был сильнейшей военной силой в немецких Нидерландах. Что касается императора, то, хотя английские послы возлагали большие надежды на военную силу, которую он мог привести, его поддержка была необходима главным образом по юридическим и психологическим причинам, чтобы поставить печать легитимности на любом военном предприятии против Франции. Поэтому конференция в Валансьене оказалась лишь началом, но не концом дипломатической кампании. Остальная часть кампании до предела напрягла переговорные навыки Бергерша, ведь именно в это время он лишился неоценимой помощи Вильгельма д'Эно. Старый граф страдал от сильных болей и лишь время от времени появлялся на конференции. 7 июня 1337 года он скончался[313].

В начале июня английские послы направили свою великолепную кавалькаду на север через волнистые долины северного Эно к столице герцога Брабанта в Брюсселе. Снова были пиршества и огромные взятки. Самому герцогу за его дружбу было обещано не менее 60.000 фунтов стерлингов, выплачиваемых в течение следующих четырех лет. Перед ним открывалась перспектива наладить производство сукна в Брабанте, и его изголодавшимся по шерсти подданным выдавались лицензии на экспорт. Послы были полны оптимизма. В середине июня они отправили своему господину в Англию сообщение о том, что к концу месяца будут готовы вернуться с союзами, которые позволят Эдуарду III организовать крупную военную экспедицию на континент тем же летом. Эдуард III находился в Стэмфорде в Линкольншире, где он провел большую часть июня и июля, совещаясь со своим Советом. Здесь, начиная с 22 июня, был издан поток приказов о наборе экспедиционной армии. Она должна была быть готова к отплытию из Лондона 28 июля 1337 года. Неизбежные бюрократические проволочки и ощущение изоляции от хода событий подпитывали нетерпение Эдуарда III, ожидавшего в Стэмфорде свежих новостей. Но его послы были слишком оптимистичны. В то время как комиссары по призыву начали свою работу в английских графствах, Бергерш и его спутники направлялись на восток, во Франкфурт, чтобы встретиться с императором. В конце июня в голландский порт Дордрехт прибыла флотилия из двадцати кораблей из Грейт-Ярмута, чтобы доставить посольство обратно в Англию, но его там не было[314].

До сих пор у англичан было мало прямых контактов с Людвигом IV Баварским. Они всегда осознавали, что он был человеком отлученным от церкви. Послы обращались к нему со всеми положенными ему титулами, но просили у Папы Римского отпущения грехов и в своих собственных записях по-прежнему называли его герцогом Баварским[315]. Для Людвига IV это тоже был деликатный вопрос. Уже несколько месяцев он вел переговоры с французским королем и папством в надежде положить конец своей долгой и пагубной вражде с Авиньоном. Появились признаки того, что Бенедикт XII готов рассмотреть возможность примирения. Людвиг IV знал, что военный союз с королем Англии против Франции сделает это невозможным. Его сложный выбор был обусловлен двумя факторами. Во-первых, оставался вопрос о замках Камбре, которые все еще вызывали страх и гнев в Германии. Во-вторых, и это, возможно, было более важно для этого безнадежно циничного государя, были деньги, которые предлагали английские эмиссары — 300.000 золотых флоринов (45.000 фунтов стерлингов). За эту сумму Людвига IV убедили согласиться предоставить 2.000 войска, которое будет сражаться вместе с армией Эдуарда III в течение двух месяцев. Людвиг IV надеялся, по его словам, лично возглавить свои войска. Но если он этого не сделает, то обещает, что сам Эдуард III будет уполномочен действовать в качестве наместника империи со всеми полномочиями императора. Эта основополагающая идея могла принадлежать только Бергершу. Полномочия императора, несомненно, были немногочисленны и малоуважаемыми, но они, несомненно, включали в себя право придавать публичную легитимность вторжению во Францию[316].

Уладив дела с Людвигом IV Баварским, послы быстро договорились с правителями Нидерландов. Графам Эно и Гельдерна, а также маркграфу Юлиха было обещано субсидирование в размере 100.000 флоринов (15.000 фунтов стерлингов) на обеспечение войск для предстоящей кампании. Герцог Брабанта, который уже согласовал свою оплату, заключил аналогичное соглашение. Мы не можем знать, были ли у этих государей какие-либо тайные сомнения относительно предприятия, которому они себя посвятили. Граф Гельдерна и маркграф Юлиха, конечно, не имели таковых. Они оба были людьми, которым нравилось воевать, а их графства находились далеко от Франции. Они могли надеяться заработать суммы, которые превосходили бы их обычные доходы. Но герцог Брабанта и граф Эно не могли подписать договор с большим энтузиазмом. Посягательства Франции на немецкие Нидерланды вызывали искреннее недовольство, но прямое нападение на Францию с гораздо более широкими политическими целями таило в себе опасность, по меньшей мере, не меньшую. Однако ни у одного из правителей не было особого выбора. Новый граф Эно дал отцу клятву, что он будет проводить политику старого. Герцог Брабанта не мог позволить себе, чтобы суконная промышленность не его территории остановилась из-за английского эмбарго, а его города погрузились в хаос, который быстро охватил Фландрию. К тому же, сумма, которая была ему обещана была больше, чем обещана императору, и в четыре раза больше, чем графу Эно, и вероятно, являлась хорошим аргументом в пользу преодоления нежелания заключать договор. Однако все это не беспокоило английских послов. Они поспешно перевезли договора в Англию и предоставили их Эдуарду III в Стэмфорде. И он сразу же их ратифицировал[317].

Когда более мелкие правители, прихлебатели и солдаты удачи со временем заключили свои собственные соглашения с английским королем, Генри Бергерш и его компаньоны собрали на бумаге контрактную армию численностью почти 7.000 человек:

Император ― 2.000

Герцог Брабанта ― 1.200

Граф Эно ― 1.000

Граф Гельдерна ― 1.000

Маркграф Юлиха ― 1.000

Граф Лоона ― 200

Руперт, граф Пфальца ― 150

Граф Ла-Марк ― 100

Маркграф Бранденбурга ― 100

Сеньор Фалькенбурга ― 100

Другие ― 96

Итого 6.946

Послы также обязали своего господина, с его благодарного согласия, нести тяжелое финансовое бремя. Плата, которую требовали германские правители за свои союзы, превышала 160.000 фунтов стерлингов. Кроме того, все договоры предусматривали, что английский король самостоятельно будет нести обычные военные расходы. Он должен был выплачивать фиксированное жалованье каждому поставщику войск. Обычная ставка составляла пятнадцать флоринов (2 фунта 5 шиллингов) на человека в месяц. Обычно в начале кампании выплачивалось жалованье за два месяца вперед. Люди должны были взять с собой своих лошадей и снаряжение, но король дал обычное обязательство заплатить за всех лошадей, потерянных на службе. Он также обещал добиться освобождения всех, кто попадет в плен, при необходимости заплатив за них выкуп[318].

Эти соглашения привязывали Эдуарда III к стратегии кампании, которая была не самой лучшей с военной точки зрения. Похоже, что в самом начале он думал о высадке в Нормандии. Правители Нидерландов либо присоединились бы к его армии в Англии до ее высадки на континент, либо одновременно напали бы на Филиппа VI с севера. Этот план, однако, имел серьезный недостаток, поскольку подвергал правителей в Нидерландах риску нападению значительно превосходящей французской армии, в то время как английская была еще далеко. Поэтому от него отказались в ходе конференции в Валансьене и заменили вторым планом, согласно которому Эдуард III должен был начать вторжение из Эно. Это не только защищало его союзников от нападения, но и давало им некоторую надежду на то, что кампания достигнет как их целей, так и цели Эдуарда III. Для графа Эно это означало возвращение Кревкера и Арле, а также, возможно, некоторых других мест в Камбре. Людвиг IV Баварский, в той мере, в какой он руководствовался политикой, а не деньгами, имел те же приоритеты. Поэтому послы Эдуарда III пообещали, что армии коалиции встретятся под Камбре. Была назначена дата — 17 сентября 1337 года. Императору дали немного больше времени, чтобы собрать свой контингент: он должен был присоединиться к союзникам примерно 1 октября 1337 года. Вопрос о том, как большая английская армия должна была добраться до назначенного места сбора, остался без ответа[319].

Этот вопрос, должно быть, занимал умы послов, пока они ждали в Дордрехте, пока их доставит домой флот из Грейт-Ярмута. Французский флот добился почти полного господства на море вплоть до побережья, на котором послы находились. Английское судоходство понесло серьезные потери в Ла-Манше и Северном море, возобновились набеги на Нормандские острова, южное и восточное побережья Англии. Французские галеры ждали, чтобы перехватить посольство у берегов Голландии. Из Вестминстера Эдуард III обрушился на своих адмиралов, которые, не сумев доставить послов домой, лишили его жизненно важной информации. Только после трехнедельного ожидания флоту Ярмута удалось высадить послов на английский берег и самому спастись под прикрытием сильного шторма. Некоторые из посольства добрались до Англии мокрыми и потрепанными 13 августа 1337 года; остальные, которых шторм выгнал на берег, прибыли через несколько дней без лошадей и багажа. Они высадились в стране, в которой на вершинах холмов строились маяки, берега очищались от иностранцев, а настроение тревоги усиливалось из-за непрекращающейся пропаганды войны. Послы прибыли в Лондон на третьей неделе августа и стали свидетелями полуорганизованного зарождения армии: масса людей из Уэльса и западной Англии без командиров и приказов толпилась вокруг столицы в ожидании кампании, о которой они еще ничего не знали. Король, переехавший из Стамфорда в Вестминстер, теперь мог подробно ознакомиться с масштабами предпринятого им дела. До его начала оставался ровно месяц[320].

* * *

Эдуард III был представлен в Гаскони некоторыми выдающимися военными и администраторами, что разительно отличалось от положения дел, существовавшего во времена его отца в период Войны Сен-Сардо. Сенешалем был англичанин Оливер Ингхэм, "смелый и восхитительный рыцарь", по словам хрониста Найтона[321]. Ингхэм был замечательным и изобретательным импровизатором, одним из невоспетых героев войны. Он был норфолкцем с яркой карьерой на королевской службе, принимавшим активное участие в гражданских войнах времен правления Эдуарда II и впервые посетившим Гасконь в 1325 году во время Войны Сен-Сардо. Он был освобожден из Уинчестерской тюрьмы по приказу Диспенсеров и отправлен служить одним из советников некомпетентного графа Кента. После позорного отъезда графа, Ингхэм занимал должность сенешаля в течение короткого периода, но успел привнести новый дух агрессивной предприимчивости в защиту герцогства. Это было в 1326 году, в год падения Диспенсеров. Новое правительство отозвало его в интересах мира с Францией. Но Ингхэм обладал талантом заискивать перед тем, кто находился у власти. В июне 1331 года он был вновь назначен сенешалем Гаскони и оставался там практически до конца своей жизни. По меркам современных ему англичан он был исключительно опытен в гасконских делах и, очевидно, хорошо разбирался в местной дипломатии, которая выдавалась за управление герцогством среди переменчивых и спесивых сеньоров региона[322].

В 1337 году Ингхэм был уже немолод (ему было около пятидесяти), и его здоровье не всегда выдерживало бремя ведения войны в одиночку. Его главным помощником в начале войны был гасконский дворянин Берар д'Альбре, который был капитаном Блая и Пюинормана на северной границе. Берар был младшим сыном из дома Альбре, возможно, самым способным из своего безжалостного и воинственного клана. Он неизменно поддерживал англичан даже в самые мрачные дни 1324 и 1325 годов, когда большинство членов его семьи были на другой стороне. Английское правительство высоко ценило его военные навыки и старательно поддерживало с ним дружбу. Но главными его достоинствами были его влияние и обаяние, известные в свое время, а также глубокое знание своих соотечественников. "Мы всегда находили его более энергичным, чем кто-либо другой в этих краях, в служении королю, нашему господину, — писал один англичанин во времена Эдуарда II, — и он привлек на нашу сторону больше французских союзников, чем любой другой человек"[323].

Эти люди располагали ресурсами, совершенно не соответствующими их задаче. В герцогстве не было английских войск, за исключением горстки иммигрантов и личных свит нескольких английских чиновников. Правительство Гаскони зависело в своей полевой армии от дворянства провинции и их вассалов. Судя по сохранившимся обрывочным записям, при благоприятных условиях гасконская знать могла собрать от 4.000 до 7.000 человек[324]. Но все это зависело от высокой степени лояльности и энтузиазма. Этим людям предлагалось отказаться от защиты своих владений, служить в долг, подвергаться риску пленения и выкупа в случае поражения, отказаться от надежд на покровительство французской короны и лишиться собственности, которой они владели в других частях Франции. Было не так много тех, кто чувствовал достаточную уверенность в выживании английского герцогства. Когда в октябре 1337 года Оливер Ингхэм созвал собрание верных баронов герцогства, в боковой часовне доминиканской церкви в Бордо, собрались далеко не все. Несмотря на присутствие трех членов дома Альбре, главы семьи не было. Отсутствовали и сеньоры Фронсак, Комон и Дюрас, чьи семьи должны были стать звездами при гасконском дворе Черного принца два десятилетия спустя. Все они либо твердо стояли на стороне Франции, либо (как и сеньор д'Альбре) сохраняли недружественный нейтралитет до тех пор, пока ход событий не прояснится[325].

Направление почти всех имеющихся сил в гарнизоны вынудило правительство герцогства следовать политике пассивной обороны вопреки всем личным устремлениям его лидеров. Другие факторы, порожденные слабостью и бедностью, указывали в том же направлении. Практикой правительства Бордо было обещание субсидий местным территориальным магнатам на содержание войск для обороны их собственных земель и прилегающих к ним районов. Преимущество этой практики заключалось в том, что дворянство было заинтересовано в том, чтобы делать это, и если необходимо, даже в долг. Но были и существенные недостатки. Некоторые из получателей этих субсидий становились в практических целях военными губернаторами целых регионов, осуществляя независимую политическую власть не контролируемую из Бордо. Например, Пьер де Грайи и его сын Жан, капталь де Бюш, отвечали за значительный участок территории к западу от Бордо, включая крепости Бенож и Кастильон-сюр-Дордонь, обнесенный стеной город Либурн и большую часть Антр-Де-Мер, а также за другой участок, менее значительный, в южных Ландах, недалеко от Байонны. Они укомплектовывали, укрепляли и снабжали эти места как подрядчики короля-герцога и взимали там налоги в свою пользу[326]. С помощью таких методов Ингхэм мог делать "кирпичи без соломы". Но ценой за это была потеря значительной степени контроля над размещением войск. Лишь в редких случаях удавалось сконцентрировать силы герцогства в решающем пункте. Военная организация была статичной и негибкой, и, как правило, становилась еще более статичной по мере того, как французы расширяли свои завоевания, как дворянское владение становилось все менее надежным, как они становились все более стесненными в своих обстоятельствах и более упорными в своих взглядах. До 1340 года в Гаскони не было развернуто ни одной значительной полевой армии, а до 1345 года там не было ни одной армии, способной нанести поражение французам в бою.

Сохранение герцогства зависело от замков, не только хорошо укрепленных, но и многочисленных, которые обеспечивали бы глубоко эшелонированную оборону: задерживали бы армию вторжения на каждом этапе ее похода по речным долинам и основным дорогам; препятствовали бы коммуникациям завоевателей оставшись не завоеванными у них в тылу. Нечто подобное существовало во времена правления Эдуарда I. Но замки его внука не были многочисленными. Полвека пожалований, столь необходимым союзникам, внутри герцогства и два французских вторжения свели их к хрупкой линии, едва достигающей внешних границ территории короля-герцога. Не были они и хорошо укрепленными. Доходы герцогства были недостаточно велики, чтобы оплачивать регулярную реконструкцию и ремонт, а доходы в Англии были направлены на более насущные нужды. Следите за тем, чтобы замки содержались в хорошем состоянии, говорил Эдуард III своим чиновникам за четыре года до этого, но помните, что с шотландцами тоже нужно сражаться[327].

Оборона Гасконского герцогства была наиболее сильной на южном границе с графством Фуа. Этот регион был мало затронут вторжениями Филиппа IV Красивого и Карла IV. Вдоль долины реки Адур и ее притоков располагалась линия значительных городов-крепостей: Байонна, Дакс, Сен-Север, Жон, Эр и Боннегард, а также несколько изолированных опорных пунктов, таких как пиренейская крепость Молеон, расположенная южнее. Однако это было не то направление, с которого можно было ожидать главного удара. На северной границе герцогства положение было гораздо менее удовлетворительным. Сент, большой город, стоявший на пересечении главной средневековой дороги из Парижа в Бордо, был разграблен графом Алансонским во время короткой войны 1331 года. Он разрушил стены города и замка и уже приступил к разрушению крепости, когда его отозвали. Последовавшее за этим соглашение включало обещание оплатить их восстановление. Но оно так и не было выполнено. В начале Столетней войны Сент был городом с гарнизоном, не имевшим стен ни одной из сторон. Вдоль северного берега Жиронды тянулась цепь неуверенно удерживаемых замков. Тальмон, самый западный из них, занимал сильную позицию на скалистом мысу у входа в устье реки, но удерживался слабо и после двухмесячной осады сдался местным французским войскам. Монтандр, расположенный в нескольких милях от дороги на Сент, был силен, но находился в стороне от дороги. Таким образом, единственными важными английскими опорными пунктами на северной границе оставались города-близнецы Бург, главенствующий над местом слияния Дордони и Гаронны, и Блай, расположенный в 8 милях ниже по течению. Эти два города были важны для любой схемы обороны герцогства. Однако, несмотря на их очевидную стратегическую важность, укрепления обоих находились в плачевном состоянии. Через год после начала войны жители Бурга все еще боролись против ремонта городских стен за свой счет. В Блай, более крупном городе, чьи укрепления были более обширными, Берар д'Альбре в сентябре 1337 года провел для Ингхэма и его чиновников удручающую экскурсию. Он показал им гниющие ворота, разрушающуюся каменную кладку, обваливающиеся крыши, рвы, которые были засыпаны мусором. В барбаканах были пробиты несанкционированные проемы; на северной стороне возник новый пригород, здания которого перекрывали ров и примыкали к стенам; на южной стороне, у морских ворот и вдоль берега, укреплений не было вообще. Через год работы все еще продолжались. Новое предместье было разрушено только в начале 1339 года, когда французы наступали на город[328].

Ситуация была не лучше и на другом главном подходе к герцогству, по великой артерии реки Гаронна, судоходной в XIV веке далеко за пределами Тулузы. Здесь проблема заключалась не столько в состоянии замков Эдуарда III, которое, по-видимому, было приемлемым, сколько в их небольшом количестве и неудачном расположении. Завоевания французов в 1324 году полностью подорвали оборону герцогства с востока. В Ажене, Пенне уцелел на своей большой скале, возвышающейся над долиной реки Ло. Также как и бастида Пюимироль на юге. Французы обошли их и заняли всю долину Гаронны между Ажене и Сен-Макером, включая, что было самым катастрофическим для Эдуарда II и его преемника, огромную крепость Ла-Реоль, которая была построена и часто перестраивалась именно с целью удержания долины Гаронны в случае потери Ажене. Сен-Макер стал бастионом герцогства и фактически единственным важным опорным пунктом до Бордо.

Даже такие опорные пункты, какие были у Эдуарда III, приходилось защищать в трудных условиях людям, на чью верность редко можно было рассчитывать абсолютно. Тесная осада испытывала их на прочность, а иногда и за гранью прочности. Оливер Ингхэм, командовавший в Ажене во время Войны Сен-Сардо, наверняка хорошо помнил, как горожане заставили его сдаться вместо того, чтобы выдержать осаду; жители Сен-Макера сделали бы то же самое, будь у них такая возможность. Гарнизонные командиры были людьми, чьи собственные земли часто находились в руках врага, чье жалованье постоянно задерживали, а семейные связи с осаждающими могли быть более тесными, чем с их собственной стороной. Берар д'Альбре, который хорошо знал этих людей, считал, что те места, которые были потеряны во время французской кампании 1337 года, были преданы изнутри. Такие обвинения звучали часто, и трудно сказать, насколько часто они были обоснованными. Однако в некоторых случаях имеются явные доказательства предательства. По этой причине существовала политика назначения англичан на важные должности, когда подходящие англичане были доступны. Однако, как правило, их не было. Территориальные интересы Эдуарда III в Гаскони, к лучшему или худшему, защищали гасконцы[329].

Эдуард III действительно попытался усилить их англичанами, но позже и в меньшем количестве, чем планировал изначально. 18 марта 1337 года был отдан приказ собрать армию для Гаскони, которую предполагалось переправить через Бискайский залив вместе с флотом Байонны. В тот же день Эдуард III приказал своим адмиралам реквизировать все корабли в портах южного и западного побережья Англии грузоподъемностью более 40 (позднее 30) тонн. Первоначально это должно было стать главным военным предприятием года, и Эдуард III хотел командовать им лично. В конце марта Генри Бергерш уже собирался отбыть в Бордо, чтобы заняться делами герцогства в преддверии приезда короля. Но по мере того, как весна переходила в лето, перспектива нападения на Францию с севера становилась все более заманчивой. Вместо этого Бергерш был отправлен в Валансьен. Кроме того, Эдуард III столкнулся с растущей оппозицией своим планам в собственном Совете, в основном, как кажется, на том основании, что невозможно будет быстро вернуться в Англию, если королевству будет угрожать вторжение через Ла-Манш[330].

Логистические проблемы и административные задержки дали королю достаточно времени для раздумий. Первоначальный график предусматривал, что армия для Гаскони должна была погрузиться на корабли в Портсмуте в конце апреля 1337 года — совершенно невозможная дата, которая была быстро заменена другими, лишь немного менее нереальными. Набор войск оказался медленным и непостоянным, а в начале лета его затрудняли конкурирующие требования для армии в Шотландии, которая собиралась в то же время. Наконец, после того как Эдуард III осыпал своих чиновников оскорблениями и объявил не менее трех отсрочек, дата отплытия была назначена на 7 июля. Только в середине июня в Портсмуте появились признаки того, что вся эта административная деятельность имеет какую-то цель. На прибрежных складах накапливались запасы провизии, в гавани появились первые галеры эскорта[331].

Именно в этот момент Эдуард III получил отчет Бергерша о событиях в Валансьене и окончательно отказался от своих первоначальных планов, объявив о своем намерении отправиться в Нидерланды. Эдуард III всегда был слишком оптимистичен в отношении того, чего может достичь его маленькая страна, но он был достаточно реалистом, чтобы понять, что не может одновременно содержать три английские армии — в Шотландии, Нидерландах и Гаскони. После принятия решения о высадке в Нидерландах армия Гаскони постепенно сокращалась. В июле командование было передано Джону Норвичу, человеку низкого ранга, который, как и большинство полководцев Эдуарда III, учился воевать в Шотландии. Силы, предоставленные в его распоряжение, были значительно сокращены. Некоторым из тех, кто был призван в Портсмут, было велено отправиться в Лондон для отправки в Нидерланды; другим было велено идти не дальше Уинчестера, где они могли быть направлены в любой порт для отправки в зависимости от политических обстоятельств[332].

Менее чем через неделю Филипп VI и его советники приняли аналогичное решение в Венсене. Содержание бесед Бергерша с императором было доложено им к 28 июня 1337 года, и в этот день люди, готовые отправиться в Амьен или Марманд, были направлены в северную армию. Французский король, который, как и его соперник, когда-то надеялся сам принять командование на юго-западе, решил, что новая угроза требует его присутствия на севере[333].

В Либурне 13 июня 1337 года Оливер Ингхэм уже принял предвестников французской армии вторжения, двух лейтенантов сенешаля Перигора, которые предъявили королевский указ, объявлявший герцогство конфискованным, и призвали его сдать города и замки, находящиеся под его командованием. Формальности были соблюдены. Ингхэм медлил и попросил время, чтобы посовещаться со своим Советом в Бордо, что было с неохотой разрешено. Он указал, что Роберт д'Артуа, чья деятельность была названа причиной конфискации, не находится в Гаскони и сказал, что ему потребуется несколько недель для получения инструкций из Англии. Он апеллировал к решению пэров Франции в Парижском Парламенте, ссылаясь на отсрочку исполнения приговора, которую это влекло за собой. Все это было неприемлемо для лейтенантов. Они заявили, что армия, которой поручено привести в исполнение конфискацию, уже в пути[334].

Это было правдой. Филипп VI определил основные направления своей военной стратегии в Париже в середине мая 1337 года в тесном кругу своих советников. Самым важным решением, принятым по этому случаю, было то, что Гасконь будет атакована с востока со стороны долины Гаронны, а не (как предполагали англичане) с севера со стороны Сентонжа. Это говорит о том, что кампания должна была завершиться в кратчайшие сроки наступлением на Бордо. Датой сбора армии было 8 июля 1337 года, по совпадению на следующий день после того, как английские экспедиционные силы должны были покинуть Портсмут. Армия Филиппа VI, в отличие от армии Эдуарда III, собралась вовремя. Она почти полностью состояла из контингентов южных провинций. Сенешали Тулузы, Бокера и Ажена прибыли вместе с людьми из Лангедока. Два великих южных сеньора, подчинявшихся французскому королю, графы Арманьяк и Фуа, предоставили огромные контингенты: почти 6.000 человек у Арманьяка и около 2.500 у Гастона де Фуа. Общая максимальная численность армии, вероятно, составляла около 12.000 человек, не считая гарнизонных войск. Эти цифры плохо сопоставимы с 21.000 человек, которые, как предполагалось за несколько лет до этого, потребуются для завоевания Гаскони. Но, учитывая небольшие силы, имевшиеся в распоряжении Ингхэма, они были достаточными. Главный недостаток французской армии заключался в уровне ее командования, который по праву должности достался коннетаблю Раулю, графу д'Э. Но это был человек весьма ограниченных способностей[335].

Его первой ошибкой было то, что он потратил время на нападение на некоторые из менее значительных опорных пунктов Ажене, удерживаемых Эдуардом III. Сначала он атаковал Вильнев, который англичане, похоже, заняли, чтобы преградить французам путь через реку Ло. Это место было взято около 10 июля 1337 года. Затем Рауль совершил вторую ошибку, разделив свои силы, оставив часть своей армии осаждать другие места в Ажене, а сам отправился на запад. Пенне, самый сильный английский гарнизон в Ажене, был оставлен в покое, но Пюимироль был взят 17 июля, и это было местью за оскорбление, нанесенное авторитету Парламента в начале года, и позволило Гарсии Арно удовлетворить свой иск. Неизвестно, сопротивлялся ли гарнизон, но жители точно не сопротивлялись. Они сдали нижний город осаждающим в обмен на привилегию проводить ежегодную ярмарку в день Святого Фуа. Почему они должны терпеть неудобства и разрушения ради далекого правителя, бессильного их спасти?[336] Настоящая кампания началась только в середине июля, когда коннетабль объединился с Гастоном де Фуа, и они вдвоем осадили Сен-Макер.

Сен-Макер был местом удручающей неудачи в марте 1337 года, когда магистр королевских арбалетчиков попытался застать это место врасплох и потерпел неудачу из-за отсутствия осадной техники. На этот раз был создан тщательно продуманный осадный обоз, включавший, помимо обычных машин, два больших камнеметных мангонеля, установленных на барках, пришвартованных в Гаронне. С их помощью он смог нанести большой ущерб стенам города и его цитадели. Неизвестно, как долго жители Сен-Макер упорствовали бы перед лицом разрушения их домов и выкорчевывания их прекрасных пригородных виноградников. Они не были подвергнуты такому испытанию. Необъяснимым образом 31 июля 1337 года коннетабль снял осаду спустя всего две недели и вновь разделил свои войска на два независимых отряда, которые он отправил в набеги в разные части герцогства. Целью было не столько овладение стратегическими пунктами герцогства, сколько преследование сторонников Эдуарда III. Основные силы под его собственным командованием ворвались на территорию к востоку от Бордо в междуречье Гаронны и Дордони. Большой квадратный замок Тастес возле Сен-Круа-дю-Мон, принадлежавший одному из самых горячих сторонников Эдуарда III, был взят. Еще не менее трех недель ушло на осаду Помье, большой современной крепости, одной из немногих, успешно противостоявших армии Карла Валуа в 1324 году. Эта крепость пала в самом конце августа 1337 года, после чего коннетабль отправился на север и разбил свой лагерь перед Сивраком на южном берегу Дордони. Сиврак был старым сеньориальным замком и, вероятно, не был в хорошем состоянии и капитулировал почти сразу. Это были места, имеющие определенное значение на провинциальном уровне, но они не были ключом к владению герцогством. Другие завоевания коннетабля были не более чем укрепленными поместьями[337].

3. Гасконь: кампания коннетабля, 1337 год

Второй рейдовый отряд, которым командовал Гастон де Фуа, совершил стремительный марш в южную часть герцогства и совершил набег на земли главных гасконских сеньоров, верных Эдуарду III, в предгорьях Пиренеев, в долине реки Адур и в окрестностях великого торгового города Байонна. Больших побед не было. Граф потерпел неудачу перед всеми значительными опорными пунктами, включая крупную пиренейскую крепость Малеон. При отступлении от этой крепости Гастон потерял четырех своих рыцарей и несколько хороших лошадей. Он даже не подошел к стенам Байонны и главным гарнизонам герцогства на Адуре в Даксе и Сен-Севере. Но он занял много более мелких мест и нанес значительный ущерб посевам и постройкам, что, вероятно, и было его главной целью. По этому поводу Филипп VI очень четко выразил свои пожелания. "Мы желаем, — писал он, — чтобы вы нанесли как можно больший ущерб землям сеньора Тарта и чтобы вы делали это от нашего имени и по нашему поручению". Сеньор Тарта, вероятно, слегка преувеличивал, когда после ухода Фуа говорил Эдуарду III, что его лояльность стоила ему всего дохода с его земель в течение многих месяцев[338].

Англичане предприняли единственно возможные действия, которые были им доступны. Они заперлись в своих замках и обнесенных стенами городах и ждали подкреплений. География герцогства была их союзником: все основные крепости были доступны по воде из Бордо, а скудные гарнизонные войска в случае необходимости можно было перебрасывать из одной в другую. Но перед лицом более решительной атаки такое жонглирование не могло продолжаться долго. Обещанные подкрепления оставались в портах Англии из-за политической нерешительности и бюрократической неразберихи. В течение первых десяти дней августа 1337 года из потока противоречивых приказов стало ясно, что силы, выделенные для Гаскони, должны быть еще больше сокращены. Эдуард III передал армии для Нидерландов все корабли и большую часть войск, которые предназначались для Гаскони. Собранные в Уинчестере отряды из западной Англии побрели по дороге к Лондону, а шестьдесят один корабль, стоявший в гавани Портсмута, отправился в обход побережья, чтобы присоединиться к массе судов, уже запрудивших Темзу. Вместо убывших Джон Норвич получил смешанный отряд из валлийских лучников, нескольких лондонцев и горстки латников. Порт их отправки был неожиданно перенесен в Бристоль. В течение большей части августа предпринимались судорожные попытки найти повозки для перевозки провизии и снаряжения из Портсмута в Бристоль. В конце концов, эти приказы тоже были отменены, и в последние дни августа Джон Норвич наконец отплыл из Лондона. Точный размер его войска можно только предполагать, но он, несомненно, был весьма скромным. Учитывая количество кораблей, доступных для его перевозки, в нем, вероятно, было от 300 до 500 человек[339].

К тому времени, когда англичане достигли Гаскони, наступление французской армии почти полностью сошло на нет, а граф Фуа все еще был занят разорением южных районов Гаскони. Что касается основной части французской армии, то после падения Сиврака в конце августа она была переправлена через Дордонь и двинулась на Сент-Эмильон и Либурн, крупнейшие города в пределах быстрой досягаемости. Это была демонстрация силы, а не серьезная атака. Оба города были хорошо укреплены, а жители Сент-Эмильона, действительно, с редким энтузиазмом очистили свои предместья и заблаговременно подготовили свои укрепления. Продемонстрировав свой флаг, французы ушли. Коннетабль оставил эту операцию своим подчиненным. Весь сентябрь он провел в безопасности в Ла-Реоле. Его поведение в этот момент так же трудно объяснить, как и все остальное в этой необычной кампании. Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что численность его армии сократилась не только потому, что часть ее была отведена для гарнизонной службы и периферийных рейдов, но и потому, что крупные контингенты ушли без замены[340].

В соседних провинциях на юге Франции война еще не воспринималась всерьез. Не было никакой очевидной угрозы безопасности населению, которая могла бы спровоцировать массовую мобилизацию пехоты из городов и деревень или выплату вместо нее денежной компенсации. Деньги были извечной проблемой. Французы, как и их противники, приняли практику попыток сделать юго-западный театр финансово самообеспечиваемым, насколько это было возможно. Это означало, что каждый французский командир тратил много времени и сил на выколачивание денег из местного населения. Еще в мае были введены огромные налоги: подымный налог (налог на очаг, домашнее хозяйство) и 20%-й подоходный налог с владельцев вотчин. Но сборщики натолкнулись на юридические препятствия, а в некоторых местах — на вооруженное сопротивление. Большинство общин в конце концов заплатили что-то, но меньше, чем просили, и слишком поздно. Некоторые отказались платить совсем[341].

В середине сентября 1337 года, когда Гастон де Фуа вернулся после своего разрушительного рейда и привел из Беарна не менее 6.000 человек подкрепления, в Ла-Реоле забрезжил огонек надежды. Возникла мысль о нападении на Бордо. Были разработаны некоторые предварительные планы, и войска были собраны в Поденсаке в 30 милях от столицы герцогства. Часть флота из Ла-Манша была переброшена на юг к Ла-Рошели, чтобы попытаться блокировать Бордо с моря. Это была сложная военная операция, сезон заканчивался, погода была ужасной. К тому же войска Джона Норвича наконец-то достигли Бордо. Однако решение об отмене операции было принято не командирами на юге, а правительством в Париже. Оно уже решило, что армия в Гаскони должна быть распущена, а коннетабль отозван. Эта новость дошла до него примерно 20 сентября, и он сразу же принял соответствующие меры[342].

* * *

Филипп VI и его министры вряд ли были довольны успехами коннетабля, но причина его отзыва заключалась в том, что как старший военный офицер короны он был срочно необходим на севере. Одной из неизменных стратегических трудностей французов в первые годы войны было то, что, хотя они действовали по внутренним коммуникациям, они почти никогда не хотели рисковать, проводя полевые операции одновременно на южном и северном фронтах. Очевидно, французское правительство имело такое же преувеличенное мнение о военных возможностях Англии, как и Эдуард III.

Между 18 и 26 августа 1337 года в Вестминстере состоялось важное заседание королевского Совета, на котором были заслушаны доклады епископа Бергерша и графа Солсбери. Это был первый всесторонний обзор дипломатической позиции с начала апреля. Стало очевидно, что мнения послов разделились, и не все из них были довольны проделанной работой. Некоторые советники английского короля, должно быть, хорошо помнили прецедент Эдуарда I, который выплачивал большие субсидии императору и различным немецким князьям только для того, чтобы быть брошенным ими в решающий момент. Граф Солсбери, согласно одному из рассказов, был потрясен стоимостью субсидий, которые требовали немцы. Он считал, что они слишком жадные и что они не выполнят своих обещаний, даже если Эдуард III выполнит свои, а это большой вопрос. Его мнение, похоже, заключалось в том, что от договоров следует отказаться, несмотря на то, что некоторые из них уже были ратифицированы. Эдуард III отверг этот совет. Он был доволен работой Бергерша и ратифицировал все оставшиеся договоры 26 августа 1337 года. По его мнению, проблемы заключались не в принципе, а в исполнении[343].

Существовали две основные проблемы: военная и материально-техническая, а также финансовая. Военная и материально-техническая проблема заключалась в том, что у Эдуарда III не было достаточно большой армии, чтобы с почетом явиться в Камбре в середине сентября 1337 года. У него также не было кораблей, чтобы доставить ее туда и защитить от мощного французского флота, крейсировавшего у фламандского побережья. В южной Шотландии и на границе с апреля находилась постоянная армия под командованием графа Уорика. Силы Уорика были слишком малочисленны для выполнения поставленной задачи, но даже при этом они вобрали в себя все, что могли предоставить северные графства, а также свиты многих магнатов. На западе и юге, а также в средней Англии уже была сформирована небольшая армия для отправки в Гасконь. То, что осталось, было очень разочаровывающим. Несмотря на то, что набор войск продолжался с марта, наиболее организованные регионы отправляли лишь две трети требуемого количества людей, а худшие не отправляли вообще. В армию, которая должна была быть готова к отправке из Лондона в конце июля 1337 года, через месяц собралось менее 2.000 человек. Эта не впечатляющая сила увеличилась, но не намного, поскольку в последующие недели прибывали отставшие[344].

Финансовая проблема была еще более неразрешимой. Субсидия, которую Эдуард III получил в Парламенте в марте, была быстро направлена, как это почти всегда бывает, банкирам короля на погашение прошлых займов, и ее не хватило на финансирование экспедиции в Нидерланды. По расчетам Эдуарда III, для оплаты этой экспедиции ему потребуется 200.000 фунтов стерлингов. Он предложил получить их необычным способом. Предполагалось, что почти весь сбор шерсти за год должен быть принудительно закуплен от имени короны в долг. Затем она должна была быть перевезена на континент вместе с армией и продана там по завышенным ценам, по которым английская шерсть продавалась после года, в течение которого на ее экспорт было наложено эмбарго. Эта схема была разработана в течение лета небольшой группой финансистов, главными из которых были Уильям Поул и лондонский торговец Реджинальд Кондуит. Они представляли новую породу военных финансистов, людей, которые в течении последующих двадцати пяти лет не отходили далеко от центра власти. Поул, например, хотя и был торговцем шерстью, диверсифицировал свою предпринимательскую деятельность в зависимости от потребностей короля и стал главным банкиром правительства после Барди и Перуцци. Он занялся военными подрядами, построил галеру, поставлял продовольствие для армии, а также воск, палатки, материалы для осадных машин и множество других товаров.

Поул и Кондуит собрали вокруг себя большой консорциум торговцев шерстью, которые встретились в Лондоне 26 июля 1337 года и одобрили как саму схему, так и детали ее функционирования. Консорциум получил монопольное право на экспорт шерсти. Они обязались закупить 30.000 мешков в английских графствах, что составляло около 90% от количества, обычно доступного для экспорта. Шерсть должна была приобретаться по минимальным ценам, установленным правительством, в каждом графстве, но в случае, если фермеры и местные торговцы сочтут их неудовлетворительными, консорциум будет подкреплен королевскими комиссиями для принудительной закупки  (purveyто) шерсти на основании прерогативы власти. По мере продажи шерсти своим клиентам на континенте консорциум выплачивал бы Эдуарду III половину своей прибыли и давал ему беспроцентный заем в размере 200.000 фунтов стерлингов. Для обеспечения возврата этой крупной суммы Эдуард III должен был передавать консорциуму свои таможенные доходы до тех пор, пока долг не будет полностью погашен. Более того, пока консорциум не будет полностью удовлетворен, он не должен был платить фермерам, у которых он покупали шерсть. Если кто-то из производителей шерсти осмелится предъявить иск о возмещении своих убытков, то королевские охранные грамоты не позволят судам вынести решение в его пользу. График поставок шерсти из Англии определялся отчасти восприятием правительством административного бремени (которое оно сильно недооценивало), а отчасти датой, к которой король обещал заплатить своим союзникам. Предполагалось три поставки, каждая по 10.000 мешков, первая должна была быть осуществлена почти сразу, а две другие — в первой половине 1338 года. Предполагалось, что таким образом удастся получить обещанные 200.000 фунтов стерлингов пропорциональными частями на Рождество 1337 года, на Пасху и Вознесение 1338 года. Это было элегантное решение. Монополия купцов гарантировала им прибыль. Овцеводы, хотя их доходы и пострадали бы, были защищены минимальными ценами. Король получал быстро и дешево достаточно денег, чтобы оплатить свою экспедицию. Пострадали бы только иностранцы, покупатели шерсти. Они были бы исключен из экспортной торговли и вынужден будут платить высокие цены английским монополистам[345].

По крайней мере, таков был принцип. Практика была менее удовлетворительной. Прежде всего, план был основан на простом экономическом заблуждении, что цены на континенте останутся на высоком уровне, созданном торговым эмбарго, даже после того, как на рынок начнут поступать очень крупные партии шерсти от монополистов. Более того, как и любая сложная схема, придуманная средневековыми правительствами без широких полицейских полномочий современного государства, она зависела от определенного сотрудничества со стороны заинтересованных лиц, включая многих фермеров и мелких сельских торговцев. Они были возмущены фиксированными ценами и длительными сроками погашения долгов, которые должны были быть навязаны им, а также монополией, которая оставляла их на милость королевского консорциума. Они мало что могли сделать, чтобы оспорить основные положения шерстяной схемы, но их сопротивление должно было задержать ее реализацию, а политические обязательства Эдуарда III на континенте не терпели отлагательств. Даже на тех, кто разработал схему и входил в ближайший Совет Эдуарда III, нельзя было положиться. Поул и Кондуит, а также многие их компаньоны были в той или иной степени хваткими, беспринципными и нечестными дельцами.

Уже в августе 1337 года было ясно, что если все пойдет по плану, то экспедицию в Нидерланды придется отложить. Некоторое время Эдуард III придерживался идеи высадиться на континент осенью, хотя и позже, чем он договаривался. 26 августа сбор армии был перенесен на 30 сентября 1337 года. Ожидалось, что даже этот пересмотренный график не будет выполнен. В день, когда он объявил об этом, Эдуард III договорился с Людвигом IV Баварским о переносе на два месяца сбор английской и императорской армий, назначенного на 1 октября. Теперь предполагалось выступить в поле в день Святого Андрея, 30 ноября 1337 года, когда трудно найти продовольствие для армии и провести ее маршем по засушливым полям северной Европы. Дворяне королевства и их контингенты, а также лучники и пехота из Уэльса и южной Англии продолжали медленно собираться в Лондоне, в Сэндвиче и в устье Оруэлла[346].

Войска в Сэндвиче, около 1.300 человек из которых явились к концу октября, получили свои приказы о выступлении первыми. Было решено, вероятно, для того, чтобы наиболее продуктивно использовать скудный транспорт, отправить их впереди основной армии вместе с первыми крупными партиями шерсти. Они должны были прибыть в Голландию, владение графа Эно, и были отданы под командование адмирала севера Уолтера Мэнни и погружены на суда в Даунсе в первых числах ноября 1337 года. С ними отправились епископ Бергерш и еще три члена Совета короля, чтобы объяснить союзникам странное поведение их господина и заплатить им что-нибудь, если они будут настаивать[347].

Остальная часть армии ждала, некоторые из солдат все более голодающие и замерзающие на восточном побережье, другие в своих домах, за двенадцать дней пути до пункта сбора. По мере того, как осень переходила в зиму, трудности Эдуарда III накапливались. Шотландцы начали устраивать жестокие диверсии в низинах и на севере Англии. В середине октября было совершено нападение на Карлайл и часть Камберленда. В начале ноября они осадили Эдинбург. Через Данбар и другие порты в Шотландию из Франции поступали припасы. Эдуард III уже в сентябре начал перебрасывать на север свиты знати, предназначавшиеся для его континентальной экспедиции. В начале октября он был вынужден отправить на север графа Солсбери, одного из своих главных командиров. Несмотря на это, король признал реальность только во второй половине ноября. 20 ноября 1337 года оставалось всего десять дней до того, как он должен был встретиться с императором в поле. По лучшим оценкам, силы, имевшиеся в его распоряжении в Нидерландах, составляли тогда около 1.000 человек в дополнение к тем, кто уже убыл под командованием Уолтера Мэнни. Людвиг IV Баварский денег не получил, и казна Эдуарда III была пуста. Король отменил экспедицию и отправил солдат по домам[347][348].

* * *

Филипп VI раньше Эдуарда III осознал, что английский король не сможет присоединиться к своим союзникам к назначенному дню. Благосклонно настроенные к нему люди в Германии держали его в курсе событий, а к северо-восточным границам Франции были отправлены шпионы, чтобы следить за признаками военной активности. Их доклады были обнадеживающими. Дата сбора в Амьене пересматривалась с интервалом в две недели и каждый раз откладывалась[349]. К сожалению, разведка французского правительства, которая была столь эффективна в Германии, почти ничего не могла сообщить о том, что происходит в Англии. Филипп VI не понимал трудностей, которые испытывал Эдуард III, собирая свои армии. В начале октября, когда дата сбора была назначена, она была перенесена на 15 ноября, что свидетельствовало о том, что французское правительство было уверено в том, что кризис уже наступил. Коннетабль, вместе с некоторыми важными южными сеньорами, был вызван с юга, и все серьезные военные действия в Гаскони были прекращены. В октябре 1337 года по всей Англии разразилась волна поношений по поводу того, что люди не смогли выполнить требования своего короля. Корабли, которых было слишком мало, были загружены шерстью и забиты сезонными штормами в устье Темзы. Но в Венсене паника охватила министров Филиппа VI. Посетителям французского двора король рассказывал об опасностях своего положения. Эдуард III, говорил он им, через несколько дней высадит свою армию. Необходимо было помешать ему до того, как он отправится в путь, "погасить искру до того, как она превратится в пламя". Как только король Англии прибудет на континент, он будет финансово заинтересован в войне и будет направляться жадными и воинственными немцами, и его будет не удержать[350].

В середине месяца французское правительство уверилось, что англичане намерены высадиться в Булони в течение ближайших нескольких дней. Все имеющиеся войска были переданы под командование брата короля, графа Алансонского, и его кузена, Филиппа Наваррского, и отправлены в город для обороны[351]. Они напрасно ждали, а удар был нанесен в другом месте. В Гаскони, уже почти лишенной французских войск, англичане вырвались из своих гарнизонных городов и захватили почти все замки и крепости, которые коннетабль взял ранее в этом году, за исключением Пюимироля. Похоже, что сопротивление им было незначительным или вообще отсутствовало. Затем в начале ноября англичане пересекли Дордонь и вторглись в восточную часть Сентонжа. Один из главных французских гарнизонных городов в этих краях, Паркуль на Дронне, сдался без боя. Его комендант, слабовольный человек, был вынужден капитулировать под натиском горожан, жаждавших спокойной жизни. Но англичане не были им благодарны за это. Перед отступлением они сожгли город и все деревни вокруг него[352].

Примерно в то же время флот Уолтера Мэнни с передовым отрядом армии вторжения совершил еще один рейд на побережье Фландрии. Мэнни был ярким авантюристом, уроженцем графства Эно, он прибыл в Англию в качестве пажа королевы Филиппы в 1327 году и проявил себя во время шотландских войн как человек большой личной храбрости и показной смелости, качества, которые привязали его к английскому королю и обеспечили ему полную занятость в течение следующих тридцати лет. Под командованием Мэнни было 85 кораблей, на которых находилось около 1.450 солдат и около 2.200 моряков в дополнение к грузу шерсти и толпе дипломатов, клерков и слуг. Он управлял этими силами с величайшим безрассудством. В начале ноября 1337 года он предпринял попытку напасть на порт Слейс, но был отбит. Затем, повернув на север, он высадил своих людей 9 ноября 1337 года на острове Кадсан, мрачном, болотистом месте с маленькими рыбацкими деревушками. Англичане провели там несколько дней в резне и разрушениях в надежде выманить гарнизон из Слейса. Гарнизон клюнул на приманку, и был разбит в сражении с большим потерями с обеих сторон. Мэнни не пытался занять Кадсан, и его главной целью, вероятно, был захват ценных пленных. Если это так, то он был хорошо вознагражден за свой риск. Среди захваченных пленных был фламандский полководец Ги, бастард Фландрский, единокровный брат графа, которого Мэнни позже продал королю за значительную сумму. Но память о кровавой расправе Мэнни вернулась к Эдуарду III десять лет спустя, когда его отношения с Фландрией стали более тесными, и он счел политически правильным успокоить старые обиды, основав богадельню в честь погибших[353].

Подобные рейды на территории, которые были захвачены только для того, чтобы быть брошенными, не достигали стратегических целей, но они подпитывали глубокое чувство незащищенности, которое охватило самую сильную монархию Европы. Настроение Филиппа VI переходило от беззаботной уверенности к безумной панике и обратно. Он приобрел крайний и иррациональный страх перед заговорщиками и пятой колонной. В конце года на основании признания одного из госпитальеров в тюрьме, короля убедили, что правители в Нидерландах замышляют отравить его и всю его семью. Началась регулярная серия казней по обвинению в измене, до этого обвинении очень редком, которая должна была продолжаться в течение двух десятилетий и сопровождаться показательными церемониями — волочением по улицам, повешением и четвертованием. Несчастный командир гарнизона Паркуля, который был скорее некомпетентен, чем вероломен, был обвинен в том, что обозначил слабые места своего города мелом и углем, чтобы провести туда англичан. Обвинение было надуманным, как позже признало французское правительство, но он был осужден за измену и обезглавлен в Париже. Более проницательные слуги короля знали, что безразличие представляет собой большую угрозу, чем предательство[354].

* * *

Поскольку импульс военных действий сошел на нет, неблагодарная задача примирения Англии и Франции выпала на долю двух политически неопытных кардиналов, назначенных летом Папой Римским в качестве посредников. Бертран де Монфавес, кардинал с более чем двадцатилетним стажем, был церковным юристом из Прованса, чей дипломатический опыт ограничивался коротким пребыванием в Италии за несколько лет до этого. Педро Гомес де Барросу, камергер коллегии кардиналов, был образованным кастильцем, не имевшим, насколько можно судить, никакого дипломатического опыта. Попытки этих людей решить за несколько недель проблемы четырех поколений продолжались с перерывами в течение почти двух лет и закончились неудачей. Они были беззастенчиво использованы обеими сторонами для достижения временных политических и военных целей.

Во Франции кардиналы были торжественно приняты Филиппом VI, находившимся тогда в одном из своих панических настроений, бывшим совсем не прочь заключить перемирие и склонявшимся к тому, что может его использовать в своих интересах. Кардиналы прибыли в Англию в конце ноября 1337 года, снаряженные, словно для исследовательского путешествия в дикие земли, с собственным винным погребом и огромным запасом вкусной еды. Английское правительство приняло их с большими общественными почестями и тайной досадой. Действительно, Эдуард III сначала отказался предоставить им безопасный проезд через Ла-Манш. Он не изменил своего мнения до тех пор, пока его надежды на вторжение во Францию в 1337 году не были окончательно похоронены в ноябре. С характерной театральностью он устроил им первую аудиенцию в знаменитой Расписной палате Вестминстерского дворца, стены которой были украшены сценами войн из Ветхого Завета. В этой бесперспективной обстановке кардиналы выдвинули свои предложения о перемирии[355].

Положение Эдуарда III было очень щекотливым, и его гости понимали его лишь смутно. На самом деле, король ничего не хотел больше, чем перемирия, теперь, когда его ближайшие военные планы потерпели крах. Однако, по условиям договоров с немецкими князьями, Эдуард III не мог заключить перемирие без их участия. Даже обсуждение такого вопроса могло бы свидетельствовать об ослаблении стремления к войне, что могло бы произвести самое неблагоприятное впечатление на континенте. Поэтому Эдуард III решил тянуть время. По "восхитительным обычаям Англии", сказал он кардиналам, невозможно предпринять какой-либо необратимый шаг, не посоветовавшись с Парламентом. Более того, для защиты от агрессивных замыслов Филиппа VI ему пришлось обзавестись союзниками, а без их согласия он не мог и помыслить о перемирии, и все это потребовало бы некоторого времени. Кардиналы были неудовлетворены и отреагировали гневно и бестактно. Они сказали королю, что согласие Людвига IV Баварского несущественно, поскольку он человек отлученный от церкви; что касается других союзников, то они были с королем только из-за его денег и покинут его, когда им это будет выгодно. Действительно, добавили они голословно, герцог Брабанта и граф Эно уже сделали это и принесли тайные клятвы Филиппу VI.

На следующий день кардиналы созвали столько английских прелатов, сколько удалось найти за короткое время, чтобы собраться перед ними в монастыре лондонских кармелитов на восточной окраине Темпла (района Лондона). Это была еще более неприятная встреча. Один из кардиналов открыл заседание проповедью о мире, которая, как считалось, была про-французской, и архиепископ Кентерберийский громко стал протестовать. Затем кардиналы объяснили, что если Эдуард III не согласится на предложенное перемирие, то Папа открыто заявит о своей поддержке Филиппа VI. Они продемонстрировали целый ряд папских грамот, уполномочивающих их разжаловать или лишать сана церковников ниже епископа, которые помогали военным действиям (это охватывало почти всю гражданскую службу), расторгать договоры и союзы, освобождать подданных и вассалов от их обязательств, запрещать военные походы под страхом отлучения от церкви и интердикта. Министры Эдуарда III отнеслись к этим угрозам со всей серьезностью. Почти наверняка именно из-за них в канун Рождества они согласились на любопытный гибрид, который не был похож на перемирие, но оставлял время для дальнейших переговоров и, очевидно, удовлетворил кардиналов. Эдуард III пообещал, что не будет вторгаться во Францию по крайней мере до 1 марта 1338 года, и что если его собственные подданные не подвергнутся нападению, он приостановит все военные действия на море и в Гаскони до той же даты. Тем временем 3 февраля 1338 года он проведет заседание Парламента для рассмотрения более углубленного соглашения. Созыв в Парламента уже был объявлен. Посланники срочно отправились в Нидерланды, чтобы сообщить Бергершу о случившемся и предупредить его о деликатных вопросах, которые ему теперь придется решать с союзниками[356].

* * *

Епископ Бергерш и его коллеги уже находились в крайне затруднительном положении. После тягостного морского путешествия, прерванного нападением на Кадсан, в конце ноября 1337 года они высадились в Дордрехте в Голландии. Пока шерсть выгружали с кораблей, епископ пробирался по водным путям Зеландии в Антверпен и по суше в небольшой промышленный город Мехелен в центральном Брабанте, где собрались встревоженные правители Нидерландов, ожидавшие разъяснения перемен в английской политике. Произошедшие события представили Генри Бергерша в особенно коварном свете. Он разрешил свои трудности тем же способом, что и раньше, ― пообещав больше, чем мог дать его господин. Для немецких князей момент опасности наступал весной, когда можно было ожидать появления французских армий на их южных границах. Бергерш, похоже, убедил их, что Эдуард III будет с ними к тому времени. Он, конечно, пообещал, что большая часть субсидий, которые уже были просрочены, будет выплачена к марту. Обещание должно было быть выполнено, чтобы сохранить союз, но средств для его выполнения не было. Чиновники Бергерша подсчитали, что ему потребуется собрать 276.000 фунтов стерлингов.

Когда Бергерш вернулся в Голландию, он призвал к себе торговцев шерстью в маленьком порту Гертруйденберг и потребовал, чтобы они предоставили ему 276.000 фунтов стерлингов к 22 марта 1338 года, "иначе королевство Англия и все остальные земли короля могут быть потеряны". Как и большинство аристократов XIV века, Бергерш не мог представить себе, что люди, живущие так роскошно, как Поул и Кондуит, имеют ограниченные ресурсы. Купцы были потрясены. Требуемая сумма была больше, чем они согласились выручить за все 30.000 мешков шерсти, не говоря уже об 11.000 мешков, привезенных из Англии. Они ответили, что не смогут собрать такую сумму, если продадут все, чем владеют на континенте. Самое большее, что они могли сделать, это внести 100.000 марок (66.666 фунтов стерлингов), первый взнос обещанного займа, до продажи шерсти, а не после. Бергерш и его коллеги по Совету отреагировали жестоко. Они реквизировали всю шерсть, хранившуюся в Дордрехте, на счет короля, посчитав, что купцы занижают ее стоимость, чтобы получить большую прибыль для себя. Это был серьезный просчет. Чиновники, которые теперь должны были продавать шерсть сами, не были очень умелыми продавцами. Политическое давление на них заставляло их избавляться от шерсти слишком быстро и на слишком маленьком секторе рынка. Купцы из Германии и Брабанта предлагали наличные деньги по низким ценам, и Бергерш выручил не больше, чем мог бы получить, приняв предложение купцов о предоплате. Когда расходы были оплачены, осталось всего 41.679 фунтов стерлингов, то есть менее шестой части требуемой суммы. Более того, в результате была разрушена сделка, которую Эдуард III заключил с торговцами шерстью в Англии летом предыдущего года. Должны были быть сделаны еще две поставки по 10.000 мешков каждая, но купцы теперь не хотели иметь с этим ничего общего. Векселя, которые они получили в оплату за шерсть, были дискредитированы короной и переведены в валюту с большими скидками, что стало источником скандала и жалоб в Парламенте на многие годы[357].

Именно в этих тяжелых обстоятельствах представители Эдуарда III в Нидерландах узнали о приостановке военных действий, к которой его принудили кардиналы, и о намерении короля вести переговоры с Филиппом VI. Они были потрясены. Написав из Неймегена в Гельдерн, где он проконсультировался со всеми лидерами альянса, Бергерш сообщил единодушное мнение советников о том, что перемирие будет катастрофой. Союзники Англии должны были быть официально упомянуты в нем, и некоторые из них были очень заинтересованы в том, чтобы их личности не были раскрыты. Если бы перемирие позволило отсрочить континентальное вторжение Эдуарда III, союзники получили бы право на субсидии задолго до того, как они должны были собрать свои армии. Тогда у них не было бы мотивов для выполнения своих обещаний. Даже неофициальное прекращение военных действий, которое уже было объявлено, было воспринято немецкими князьями с крайним раздражением, когда они услышали о нем. Только "прекрасные слова", с которыми Эдуард III обратился к ним, не позволили им сразу же отвернуться от него[358].

Некоторые из них, несмотря на красноречие Эдуарда III, уже начали тайные переговоры с другой стороной. В частности, герцог Брабанта начал вести двойную игру, которая периодически продолжалась в течение следующих трех лет. Он заставил епископа Бергерша подписать новое обязательство о том, что его договор с английским королем никому не будет известен. Примерно в то же время он тайно назначил дипломатического агента-резидента при французском дворе, рыцаря с сильными франкофильскими симпатиями по имени Леон де Крайнейм. Леон сообщил королю Франции, что его господин, несмотря на видимость, не имеет с ним никаких разногласий. Герцог, как утверждалось, не сделал ничего, чтобы помочь послам Эдуарда III, разве что разрешил им остановиться на своей территории, в чем он вряд ли мог отказать, поскольку Эдуард III был его родственником, а они сами оплачивали свои расходы. Сам Леон, вероятно, верил, что это правда[359].

Война без сражения — это нагрузка на моральное состояние подданных, и "красивые слова" становились необходимыми и в Англии. В течение осени в провинциях велась активная пропагандистская кампания. Дворянство, важные местные купцы и все остальные, кто мог считаться влиятельным, были созваны в города графств, чтобы услышать, как справедливость дела короля объясняют специально назначенные комиссары. Для более широкой публики по воскресеньям и праздничным дням читались патриотические проповеди, а в церквях висели объявления с перечнем уступок, на которые пошел Эдуард III, чтобы избежать войны, и которые Филипп VI отверг:

В тот же день после того, как я получил ваши инструкции [писал епископ Эксетерский Грандиссон королю в сентябре 1337 года]… я выступил перед собравшимся сообществом графства Эксетер и лично объяснил им письмо, которое вы мне прислали. Затем я объяснил его простым людям на английском языке. После этого я отдельно опросил рыцарей, управляющих манорами, бальи округов, а также всех остальных присутствующих… чтобы в Михайлов день по случаю следующего объезда шерифом подконтрольных земель все это можно было по очереди объяснить всем остальным.

На следующей неделе епископ объяснил письмо Эдуарда III и приложенный к нему пропагандистский листок прихожанам своего собора, а затем собранию духовенства епархии, на котором присутствовали граф Девон и толпа заинтересованных мирян, "убеждая и увещевая их так убедительно, как только мог, иллюстрируя свою речь аргументированными доводами, авторитетом Писания и подходящими историями"[360].

Эффект от всех этих убеждений трудно оценить. Почти сразу после прибытия в Англию оба кардинала пришли к выводу, что английский народ выступает против войны. Но правда была не столь однозначной. В Англии была широко распространена ненависть к Франции и общая готовность согласиться с тем, что французский король плохо обращался с Эдуардом III. Хронисты добросовестно повторяли самооправдательный рассказ Эдуарда III об истоках войны, иногда его собственными словами. Меньше согласия было по поводу того, как Эдуард III ее вел. Было безответственно, ворчал настоятель Кентерберийского монастыря, вести армию на континент, когда побережье Кента, расположенное так близко к его собственной церкви, находилось под угрозой вторжения. Многие придерживались того же мнения, особенно на севере Англии, где Шотландия представляла собой более серьезную опасность, чем Франция. Набеги шотландцев на север Англии в октябре 1337 года, произошедшие во время заседаний Парламента, стали потрясением. Именно подобные инциденты, а также взгляд с высоты прошедших лет, убедили рыцаря из Нортумберленда Томаса Грея в том, что континентальные союзы Эдуарда III были "чрезвычайно дорогой и невыгодной" тратой ресурсов, которые лучше было бы использовать для защиты севера и завершения завоевания шотландцев. Внутри королевской администрации инакомыслящие были оттеснены в сторону, когда Генри Бергерш и его друзья взяли на себя повседневное ведение английской внешней политики, но их так и не удалось заставить замолчать. Уильям Монтегю, граф Солсбери, высказал свои опасения на Большом Совете в августе 1337 года. Престарелый королевский священнослужитель Адам Муримут[361] изложил их на страницах своей хроники. Однако впечатляющим и полностью противоречащим английской политической традиции было то, что эти умные и внятные представители правящего класса сомкнули ряды, как только решения были приняты. Как только Большой Совет принял решение ратифицировать союзы, заключенные посольством Бергерша, оппозиция войне, по словам Томаса Грея, рассматривалась как предательство. Это произошло в августе 1337 года. В конце сентября Парламент принял решение о выделении короне удивительно щедрой субсидии в размере трех десятых и пятнадцатой части, распределенной на следующие три года. В истории английского Парламента не было прецедента периодического налогообложения в таком масштабе. Важнейшие политические и стратегические решения не были оспорены, как это было в 1297 году. Грей и Монтегю с отличием сражались во Франции и сохранили свою горячую личную преданность Эдуарду III даже после того, как произошедшие события оправдали их сомнения[362].

Когда Парламент собрался в Лондоне 3 февраля 1338 года, были высказаны жалобы на некоторые неприемлемые методы правительства по сбору денег, но по главному вопросу король получил совет, который он хотел. Перемирия не должно было быть, только добровольное воздержание от военных действий до дальнейшего уведомления. Вторжение короля на континент должно было проходить по плану, если только Филипп VI не проявит интерес к возвращению потерянных Эдуардом III территорий во Франции, и была назначена дата отправления — 26 апреля 1338 года. Контракт на поставку шерсти провалился, и Парламент разрешил правительству получить оставшиеся 20.000 мешков другими способами. Они должны были быть получены в качестве принудительного займа у населения Англии. До половины запасов шерсти у каждого производителя могло быть реквизировано и оплачено по цене, в зависимости от качества, меняющейся от графства к графству. Реальная оплата должна быть проведена через два года[363]. Что касается кардиналов, то они не стали прибегать к арсеналу духовного оружия, который они продемонстрировали в декабре. Они составили предложения по официальному перемирию, которые члены свиты кардиналов отвезли во Францию в марте 1338 года французскому королю, но тот счел их "неискренними, враждебными и опасными для нашего королевства" и отверг их с порога[364].

Филипп VI позаботился о том, чтобы причины его отказа были доведены до его подданных. Он, как и его соперник, был чувствителен к требованиям общественного мнения и финансовым последствиям его игнорирования. Во Франции, как и в Англии, проводились мессы, процессии и молебны, напоминавшие о том, как бесстрашно Филипп VI рисковал жизнью ради защиты своего королевства. На щит были подняты недавние истории, столь же пристрастно и корыстно интерпретированные, как и те, которые епископ Грандиссон излагал своим слушателям в Эксетере: вероломство короля Англии, нарушившего оммаж, его отказ подчиниться беспристрастному арбитражу, его пиратские захваты французских судов и его планы агрессивной войны в союзе с врагами Франции в Германии; все это, говорили, французский король переносил с удивительным терпением, пока провокации не стали слишком серьезными, чтобы их можно было игнорировать[365].

* * *

Англичане не стали вести завоевательную войну в Сентонже осенью 1337 года, как, возможно, от них ожидали. Вместо этого люди Ингхэма переправились через Дордонь намного выше по течению, совершив по пути набег на город Сент-Фуа-ла-Гранд. Затем они смело вторглись в Ажене с севера и пересекли реку Ло у Вильнева. Этот извилистый маршрут позволил избежать сильных французских гарнизонов, которые блокировали долину Гаронны у Ла-Реоля и Марманда. К концу года англичане осадили Ажен, столицу провинции и резиденцию французского сенешаля. История этой осады очень туманна. Известно лишь, что она продолжалась несколько недель и закончилась неудачей. Вероятно, осада была снята силой в конце января или начале февраля 1338 года. Англичане отступили на восток, подальше от врага, и исчезли в южной Гаскони[366].

Ингхэм не завоевал никакой территории, но его предприятие затронуло чувствительный нерв. Ажене был очевидным пунктом вторжения для французских армий, в долину Гаронны. Овладение ею было жизненно важным для них. Однако их завоевание в 1320-х годах никогда не было полным. В 1338 году они заняли все значимые города, но англичане сохранили союзников и влияние, а также несравненный замок в Пенне на реке Ло. Благодаря этим преимуществам они смогли осуществлять многие полномочия правительства параллельно с управлением французской короны. Эдуард III даровал земли местным сеньорам, назначал их своими офицерами и выделял им доходы. Покровительство имело огромное значение[367]. Даже в самом Ажене англичане нашли друзей и пятую колонну среди видных горожан, которые сражались в армии Оливера Ингхэма. Французские чиновники приняли жесткие меры против их имущества и семей, но нервно докладывали начальству о своих сомнениях в лояльности и безопасности этого места. Здесь, как и во многих других провинциях позднесредневековой Франции, международная политика сводилась к игре местных интересов, борьбе соперничающих сеньоров за территорию и власть, постоянным распрям городов с баронами в отдаленных районов. И французская, и английская армии зачастую воевали не только с врагом но и собственными "друзьями"[368].

Филипп VI назначил двух "генерал-капитанов" на юго-запад, чтобы они удерживал завоеванные позиции на границе в течение зимы: Этьен де Лабом, магистр королевских арбалетчиков, который уже успел побывать там в начале 1337 года, и судебный чиновник королевского дома по имени Симон д'Аркери. Их назначение 13 ноября 1337 года, вероятно, было ответом правительства на рейды Оливера Ингхэма. Филипп VI поручил им тяжелую полицейскую работу, а не полномасштабную зимнюю кампанию, и большая часть их времени была потрачена на попытки навести порядок в изменчивой преданности жителей Ажене с помощью смеси политического давления и военной силы[369].

Масштабы их проблемы, которая так и не была до конца понята в Париже, можно проиллюстрировать на примере карьеры двух выдающихся сеньоров-англофилов этой номинально французской провинции. Арно де Дюрфор, сеньор де Фреспеш, и его сын, также по имени Арно, были мелкими сеньорами в долине реки Ло, чьи амбиции стать более крупными баронами во многом зависели от дружбы с Эдуардом III. Кроме того, они владели ценными землями на юго-западе герцогства в районе Байонны — территории, прочно находившейся под английским контролем. Поэтому у них были веские причины ценить английские связи. Арно-отец много раз посещал Англию и воевал в Шотландии. Он также имел скромные деловые интересы в Лондоне, занимаясь торговлей зерном и шерстью. Эдуард III осыпал его милостями, которые становились все более пышными по мере того, как с началом войны возрастала его зависимость от таких людей. Король назначил Арно большую пенсию, выплатил огромную задолженность по военному жалованью за три царствования, а в августе 1337 года назначил его и его сына капитанами Пенне. Когда французские генерал-капитаны прибыли в Ажене в феврале 1338 года, Арно находился в Англии, лоббируя перед королем и Вестминстерским Парламентом давно желанные обширные права на отдаленные районы в округе Пенне. Ничто, кроме захвата Пенне и постоянной военной оккупации, не могло уничтожить английское влияние в долине реки Ло, пока там процветал этот человек[370]. Аманье дю Фосса, вероятно, был более характерной фигурой, чья лояльность была более тонко рассчитана, а интересы более узко ограничены границами провинции. Этот беспринципный и жестокий барон с холмов недолго был сенешалем Аквитании при Эдуарде II, пока его не уволили за неоднократное преступное насилие. Он владел удачно расположенным замком Мадайлан, недалеко к северу от Ажена, из которого в течение многих лет вел борьбу против жителей города. Аманье подписал конвенцию с французскими генерал-капитанами вскоре после их прибытия, но отказался от нее, как только высохли чернила. Он выдержал шестинедельную осаду, прежде чем сдался во второй раз 16 марта 1338 года. Но французы не могли предложить таким людям, как он, то, чего они действительно хотели, а именно права издеваться над жителями Ажена. Упорство в этих, казалось бы, пустяковых местных распрях практически гарантировало, что та или иная сторона вступит в союз с английской династией. К июлю Аманье уже вернулся в английский лагерь, а консулы города умоляли Филиппа VI покончить с ним[371].

4. Гасконь: южная граница, 1337–39 гг.

Главной военной зимней операцией стала деятельность Гастона де Фуа на южной границе Гаскони. В феврале 1338 года он вторгся в Турсан, соседний с его виконтством Беарн, с 6.400 своих людей и контингентом войск, приведенных сенешалем Тулузы. 5 февраля 1338 года граф захватил бастиду Жон, а затем двинулся на маленький городок Эр-сюр-л'Адур. Капитана этого городка уговорили сдаться за взятку в 1.000 ливров и пенсию в 50 ливров в год. Укрепления были разрушены. Казобон сдался 5 марта 1338 года, очевидно, без боя. За ним последовали другие места[372]. Кампания Гастона показала, чего можно было бы достичь в Ажене и долине Гаронны при наличии больших людских и денежных ресурсов. Его завоевания окупились, так как ему разрешили присоединить их к своему виконтству вместо жалованья[373]. Завоевание стратегически более важных регионов дальше на север не состоялось. Д'Аркери и де Лабом были вынуждены тратить много времени на выжимание денег из жителей Лангедока методами, которые не способствовали популярности войны: взимание забытых налогов, штрафов за нарушение правил чеканки монет, продажа помилований за ростовщичество и лицензий на покупку дворянских вотчин, а также сведение старых счетов с короной, за все, за что можно было получить деньги. Они собрали достаточно средств, чтобы поддерживать свою армию в боеспособном состоянии и удерживать большую часть того, что Филипп VI уже контролировал, но этом все[374].

* * *

Наиболее эффективные удары по Англии французы нанесли на море. В феврале 1338 года Филипп VI назначил адмиралом Франции одного из своих финансовых чиновников, Николя Бегюше. Бегюше был нормандцем, невысоким, толстым человеком низкого происхождения, чье назначение на должность адмирала не пользовалось популярностью при дворе. Но те, кто говорил, что он "больше разбирался в бухгалтерии, чем в военно-морском деле", сильно недооценивали этого храброго и умного человека. 24 марта 1338 года, примерно через шесть недель после своего назначения, он возглавил смешанный отряд галер и баланжье из Кале в смелом и успешном набеге на Портсмут. Его флот нагрянул неожиданно с английскими флагами на мачтах. Несмотря на важность Портсмута как военно-морской и торговой гавани, он не имел стен, и французы не встретили там особого сопротивления. Десант сжег весь город, за исключением приходской церкви и госпиталя. Затем французы безнаказанно ушли. Из Портсмута Бегюше направился на Джерси, где 26 марта 1338 года его люди высадились и уничтожили посевы и постройки на всей восточной части острова. Они почти захватили замок Гори, главную крепость острова. Эти успехи были особенно неприятны для английского правительства, поскольку его превосходная служба разведки за два месяца предупредила его о том, что планируется нечто подобное, и назвала вероятную дату с точностью до недели. Были предприняты попытки перехватить рейд в море, но они не увенчались успехом[375].

Атака на Портсмут показала, насколько уязвимым было английское побережье с его множеством небольших слабо защищенных гаваней. Флот Бегюше, хотя английские хронисты описывали его как огромный, на самом деле должен был быть весьма скромным. Такие рейды (а их должно было быть больше) имели стратегическую ценность, совершенно непропорциональную физическому ущербу, который они наносили. Поскольку на разведку нельзя было рассчитывать, а набеги происходили в непредсказуемое время и в непредсказуемых местах, огромные людские ресурсы, оборудование и деньги должны были быть направлены на охрану всего побережья. Основные черты английской системы береговой обороны восходят к 1290-м годам. Практикой было выделение полосы земли в пределах 6 (иногда 12) лиг от побережья в качестве приморской земли. Мужчины, проживающие на этой территории, освобождались от военной службы вдали от своих домов, а их продовольствие и имущество не подлежало реквизиции без специальных инструкций. Вместо этого они должны были служить в прибрежном ополчении под командованием местных магнатов, которые назначались хранителями морских берегов в своих графствах. Для их призыва на службу были установлены маяки и люди, постоянно несущие службу не только на вершинах скал, где традиционным зрелищем во время войны были большие кучи дров, но и, начиная с августа 1338 года, на холмах, простирающихся вглубь страны на значительное расстояние. Предполагалось, что во внутренних графствах люди должны были быть в готовности, чтобы быстро выступить на подмогу прибрежному ополчению. Для этого графства объединялись в группы. Например, люди из Беркшира и Уилтшира должны были быть готовы прийти на помощь Хэмпширу. Неизбежные человеческие ошибки нарушили эту аккуратную схему. Паника порождала смятение и страх. Движение по английским средневековым дорогам было медленным, особенно зимой и ночью. Служба в ополчении была непопулярной и дорогой. Эта система обороны полностью провалилась в 1338 году, а ее эффективность в последующие годы была в лучшем случае периодической[376].

Одна только попытка заставить ее работать значительно снизила способность Англии вести войну на континенте. Как объясняли люди из Девона и Корнуолла, поскольку галеры видели у каждого мыса, поскольку у них было бесчисленное множество гаваней, открытых и незащищенных, и поскольку земля, особенно в Корнуолле, была неплодородной, им нечем было внести вклад в военные усилия. Это, несомненно, был наихудший вариант. Тем не менее, верно, что армия, которую Эдуард III набрал в 1338 году для похода в Брабант, была намного меньше той, которую он планировал, и одной из главных причин этого были требования береговой обороны. Набор для континентальной экспедиции пришлось отменить в Корнуолле и Девоне, потому что люди были нужны на побережье. Хотя все прибрежные графства от Уоша до Лендс-Энд были призваны предоставить контингенты для похода короля за границу, только три — Эссекс, Кент и Дорсет — действительно сделали это[377].

Французы серьезно задумались над стратегическими целями морских операций, и заманчиво предположить, что они знали, что делали. Но, скорее всего, это было не так. Николя Бегюше подготовил меморандум для французского королевского Совета, который показал, что он прекрасно понимал экономические последствия морской войны. Мощный флот, указывал он, мог нанести ущерб прибыльной английской торговле вином, рыбой и солью, лишив английских моряков средств к существованию и затруднив Эдуарду III комплектование своих кораблей. Получив контроль над морем, французы также смогли бы оказывать более эффективную помощь шотландцам. Но Бегюше ничего не говорил о разрушительных набегах на английские прибрежные города. Вероятно, он рассматривал их как простое средство поднятия военного духа и источник грабежа для вознаграждения верных моряков[378].

Несмотря на растущие финансовые затруднения (в декабре на год была прекращена выплата жалования государственным служащим), французское правительство уже в 1338 году взяло на себя обязательство вести морскую войну в значительно возросших масштабах. В конце октября 1337 года его представители заключили контракт на аренду флота из двадцати больших средиземноморских галер у частного синдиката генуэзских судовладельцев, организованного Антонио Дориа. Чуть позже аналогичный контракт на семнадцать галер был заключен с другим синдикатом, членами которого были генуэзские изгнанники в Монако, собранные семьей Гримальди. Дориа принадлежал к одной из великих генуэзских семей гибеллинов. Гримальди и их друзья были гвельфами. Но их объединяла погоня за корыстью. Капитанам галер хорошо платили и обещали половину доли от всей захваченной добычи. Согласно контрактам, они должны были прибыть в порты французского Ла-Манша к концу мая 1338 года и прослужить не менее трех месяцев после этого. Для службы в Бискайском заливе Филипп VI нанял еще один флот у кастильцев, главной морской державы Атлантического побережья, которые заключили контракт на поставку эскадры из двадцати галер. В сочетании с собственными силами Филиппа VI прибытие всех этих кораблей увеличило бы численность французского флота примерно до восьмидесяти галер, не говоря уже о гребных баланжье и парусных судах[379].

* * *

К декабрю 1337 года экспорт английской шерсти во Фландрию был под запретом уже более года. Никаких лицензий не выдавалось, даже по дружбе или за наличные деньги. Корабли останавливали и обыскивали на предмет контрабанды. Экспортеров обязали внести залог, который был бы конфискован, если бы не было представлено доказательств того, что шерсть попала к друзьям короля. Часть шерсти, видимо, попадала во Фландрию окольными путями, но если и так, то в небольших количествах и по высоким ценам. Бедствие нарастало по мере того, как сукноделов увольняли все в больших и больших количествах, а ремесло, которое их кормило, увядало. В новом году французская корона окончательно потеряла контроль над Фландрией. Это один из немногих примеров в истории полностью успешной экономической блокады[380].

Брюгге, традиционный разжигатель фламандских восстаний, играл пассивную роль. Лидерство среди фламандцев взял на себя Гент, самый крупный из городов, самый упорный в отстаивании своей автономии и привилегий, и единственный, чьи стены не были разрушены победившими французами в начале века. Вероятно, Гент, не имевший банковских и судоходных интересов Брюгге, также больше других пострадал от английского шерстяного эмбарго.

В первые месяцы 1337 года главным фламандским сторонником соглашения с Англией был городской рыцарь по имени Сотье де Куртре, известная фигура в Генте, который был достаточно влиятелен, чтобы заслужить пенсию от обеих сторон. Согласно французским источникам, которые в некоторой степени подтверждаются английскими, он пытался убедить горожан Гента и Брюгге заявить о своей поддержке континентальной коалиции Эдуарда III и покупал друзей на английские деньги. Но Сотье был неосторожен. В начале лета 1337 года он провел несколько встреч с английскими агентами в Генте, о которых было доложено французскому правительству. В результате 6 июля 1337 года он был арестован офицерами графа и обвинен в государственной измене[381]. Дело Сотье де Куртре открыло глаза французскому правительству на слабость их позиций во Фландрии. Оно также сделало это положение еще более слабым. Ведь как гражданин Гента Сотье имел право на суд в судах города и не должен был быть арестован по приказу короля. Министры Филиппа VI были ошеломлены силой реакции на этот арест. Они хорошо понимали деликатное положение Фландрии и важность успокоения общественного мнения. Хотя они не отпустили Сотье де Куртре, они пошли на другие уступки, которые могли бы иметь еще более широкий резонанс. В августе 1337 года было решено сократить репарации за прошлые восстания, задолженность по которым составляла уже около двух лет. В Брюгге была отправлена комиссия в составе не менее пяти высокопоставленных королевских советников, чтобы объявить об этой уступке. Вскоре последовали дальнейшие уступки, и в ноябре 1337 года, после появления Уолтера Мэнни в устье Шельды, епископ Теруанский прибыл с новым посланием от короля Франции, обещавшим, что репарации будут не только сокращены, но и полностью отменены, если он убедится в лояльности фламандцев[382].

Но этого было недостаточно. В условиях экономической катастрофы, охватившей фламандские города, выплата репараций все равно не могла быть обеспечена. Что было необходимо, так это восстановление текстильной промышленности, а все, что Франция могла предложить в этом направлении, — это отказа от собственного производства шерстяных тканей, которое и так было небольшим и низкокачественным. Пока французские министры торговались за лояльность городов, неизвестные, возможно неофициальные, представители фламандцев вели тайные переговоры с английским агентом Джоном де Вумом во Флиссингене. Эти переговоры почти наверняка касались условий, на которых Эдуард III разрешил бы ввоз шерсти во Фландрию. Давление на фламандцев усилилось в декабре, когда в Дордрехт прибыл полугодовой сбор шерсти и прозвучала открытая угроза, что если фламандцы не подчинятся, то англичане организуют в Брабанте основное производство, что нанесет долгосрочный ущерб торговле Брюгге[383].

В конце декабря 1337 года во Фландрии произошло восстание. Точный ход событий проследить трудно. 28 декабря в Генте произошла большая вооруженная демонстрация на лугу у западной стены города, возле цистерцианского монастыря Бийлоке. После этого, 3 января 1338 года, было назначено чрезвычайное правительство города в составе пяти капитанов. Был введен всеобъемлющий контроль над ценами на продукты питания, комендантский час и приняты жесткие меры против беспорядков. Лица, не сочувствующие движению, многие из которых бежали в церкви или в пригородные деревни, были изгнаны. Брюгге и Ипр, два других крупных города Фландрии, последовали примеру Гента[384].

Лидером революции с самого начала, и эффективным правителем Фландрии на протяжении почти всех последующих семи лет, был выдающийся патриций и демагог Якоб ван Артевелде. Ван Артевелде ранее не играл заметной роли в делах Фландрии, и о его происхождении известно очень мало. Он был купцом из Гента не старше среднего возраста. Он был богат, но не занимал никаких государственных должностей даже в своем городе, за исключением того, что был одним из пяти капитанов чрезвычайного правительства. Однако никто не сомневался, что он был "господином и правителем" города (фраза Фруассара). Его власть основывалась на его политических навыках и силе его личности, которая ощущалась не только в Генте, но и в общинах его традиционных соперников — Брюгге и Ипра. Он был самым убедительным оратором, который оказывал гипнотическое влияние на своих коллег и на массу ремесленников и подмастерьев. Кроме того, Артевелде мог использовать более безжалостные формы убеждения, когда это было необходимо. Он ходил по улицам с телохранителем из головорезов, подавлял малейшие признаки оппозиции, а иногда избивал или убивал противников. Якоб ван Артевелде вошел в исторические легенды как выходец из простого народа и защитник свободы. На самом деле он был безжалостным самодержцем, чье правление было терпимым только благодаря отчаянному положению, в котором оказалась Фландрия в начале англо-французской войны.

Политика ван Артевелде была подытожена словами, приписываемыми ему французским хронистом. "Без доброй воли короля Англии, — якобы сказал он, — мы погибнем, так как Фландрия живет производством сукна, а сукно невозможно сделать без шерсти. Из этого следует, что мы должны стать другом Англии"[385]. Это не обязательно означало союз. По первости, пока его амбиции не выросли, Артевелде искал линию наименьшего сопротивления. Возможно, считал он, нейтралитета Фландрии будет достаточно, чтобы удовлетворить Эдуарда III, а также предотвратить месть Филиппа VI.

Обе стороны быстро отреагировали на новости о фламандском восстании. Король Франции, находившийся в Париже, призвал свою армию собраться в Амьене к 20 марта 1338 года — лучшее, что можно было сделать в середине зимы. Епископу Камбре было велено срочно отправиться во Фландрию, чтобы образумить представителей Гента, Брюгге и Ипра и при необходимости пойти им на уступки. Но агенты английского короля действовали быстрее. Генри Бергерш и остальные члены Совета Эдуарда III в Нидерландах находились в Неймегене, когда узнали о событиях в Генте. Они сразу же отправились на юг и в течение двух недель совещались с представителями нового режима в Лувене, в герцогстве Брабант. К концу января они достигли принципиального соглашения, которое в основном было принято всеми главными городами Фландрии. Города обязались, что не окажут помощи ни одной из сторон и не предоставят ни одной из армий права прохода через свою территорию. Фламандские порты больше не будут использоваться для снабжения шотландцев или для набегов на английские суда, и не будут предприниматься попытки помешать проходу английской армии по Шельде в Антверпен летом. По сути, Фландрия должна была остаться нейтральной в предстоящей войне, несмотря на свой статус части Франции. В свою очередь, английское эмбарго на продажу шерсти фламандцам должно было быть снято. Это был значительный дипломатический и стратегический успех Эдуарда III. Первые партии шерсти были доставлены из Дордрехта в начале марта[386].

Филипп VI был возмущен. Первой его реакцией был приказ о казни Сотье де Куртре, который все еще содержался в тюрьме. Этот приказ был выполнен 21 марта 1338 года. В тот же день два французских церковника, действуя как папские уполномоченные, но по поручению французского правительства, объявили об отлучении от церкви всего светского населения Гента. 23 марта было объявлено, что коннетаблю и маршалу Франции приказано проследить за разрушением стен города. Эти глупые выпады лишь подчеркивали бессилие Филиппа VI. Созыв армии для подавления фламандцев не пользовался популярностью, особенно в соседних провинциях. В Артуа банды людей разъезжали по округе, организуя насильственное сопротивление принудительному набору горожан во французскую армию. Сбор армии, который должен был состояться в Амьене в марте, пришлось отложить, чтобы сохранить ресурсы короны для противостояния более серьезной угрозе со стороны Эдуарда III летом. В результате, единственными силами, доступными коннетаблю и маршалу для принуждения Гента к исполнению воли Филиппа VI, были гарнизоны Турне и Лилля и несколько запоздалых подкреплений. Сам граф Фландрии находился в Брюгге со своими приближенными и домочадцами; кроме того, имелась воодушевленная, но небольшая и неорганизованная армия фламандских дворян, готовых сражаться за своего графа и короля.

Некоторые из этих людей появившиеся перед Гентом накануне Пасхи (11 апреля), были смыты при открытии дамб. Другие заняли маленький городок Бирвлит. Артевелде и его друзья отреагировали на эту угрозу с характерной для них энергией. В конце апреля они вместе с ополчением Гента двинулись на Бирвлит и с большим кровопролитием разгромили союзников графа. Затем люди Артевелде вошли в Брюгге, где объединились с горожанами и устроили сражение с людьми графа на улицах и рынках. Ипр, который проявлял некоторые признаки отступничества, был атакован в начале мая и приведен к повиновению. Так закончилась попытка подавить восстание. Чтобы подавить фламандцев сейчас, после событий 1328 года, потребовалась бы огромная французская армия в дополнение к той, которая была необходима для защиты Франции от Эдуарда III. 13 июня 1338 года французское правительство признало поражение. Филипп VI помиловал жителей Фландрии за то, что они вели дела с королем Англии, и официально признал их нейтралитет. Он признался, что был тронут "великими страданиями и лишениями жителей Гента из-за отсутствия у них торговли и средств к существованию". Но правда заключалась в том, что если бы Филипп VI уступил меньше, фламандцы вполне могли бы отказаться от своего нейтралитета и объединиться с его врагами[387].

Заключение договора о нейтралитете с фламандцами стало последней большой услугой, которую этот изобретательный дипломат Генри Бергерш оказал своему господину перед прибытием английской армии на континент. Оставалось только соблюсти юридические условности. Эдуард III принес оммаж Филиппу VI в 1331 году и не мог вторгнуться в его королевство, не отрекшись от него. Поэтому весной 1338 года, вероятно, в мае, Бергерш вместе со своими помощниками отправился в Париж, захватив с собой письмо о отречении, которое он привез с собой из Англии за несколько месяцев до этого. Во второй половине дня, по прибытии, епископ предстал перед Филиппом VI и его двором во дворце Сите в полном епископском облачении и вручил ему письмо. Филипп VI передал его одному из своих секретарей, который зачитал его. В документе, адресованном королю как "Филипп де Валуа", говорилось, что он занял трон Франции в 1328 году, несмотря на более предпочтительные притязания Эдуарда III. "По этой причине, — говорилось далее, — мы уведомляем вас, что намерены завоевать наше наследство собственной силой оружия". Эту сцену много лет спустя вспоминал один из придворных рыцарей Филиппа VI, присутствовавший при этом. Филипп VI был в хорошем настроении, вежлив и невозмутим. Он повернулся к епископу, улыбнулся и сказал: "Епископ, вы прекрасно выполнили задачу, ради которой приехали. Врученные вами письма такого рода, что не требуют ответа. Вы можете уехать, когда пожелаете". Бергерш уехал[388].

* * *

Угроза могла оказаться пустой болтовней. Весной и в начале лета 1338 года Эдуарду III пришлось задействовать ресурсы своего небольшого королевства для ведения боевых действий одновременно на четырех фронтах: на южном и восточном побережьях Англии, в Шотландии, в Нидерландах и в Гаскони.

Гасконь, несомненно, пострадала больше всего. Война нанесла серьезный ущерб ее экономике и подорвала ее институты власти в большей степени, чем кто-либо в Вестминстере мог оценить. В городах ощущалась острая нехватка продовольствия. В Бордо и прибрежных районах, находившихся под твердым английским контролем, производилось очень мало зерна, и в условиях военного времени было очень трудно импортировать его из глубины страны. Эта постоянная проблема обороны Гаскони (такая же была и в 1324 году) обострилась в 1338 году из-за продолжительной засухи, которая уничтожила большую часть урожая зерна, вина и масла, собранного в предыдущем году на юго-западе Франции. С начала 1338 года и далее необходимо было перевозить большие объемы зерна из Англии, что было серьезной и со временем все более опасной операцией[389]. По мере того, как французы все смелее использовали свое превосходство на море, сообщение между Англией и Гасконью становилось все более затруднительным. Порт Ла-Рошель, который французы начали развивать как военно-морскую базу в предыдущем году, был идеально расположен для перехвата английских и гасконских судов, огибающих остров Олорон. Небольшая французская эскадра, размещенная там в августе 1337 года, была быстро разбита людьми из Байонны. Но в конце года она была усилена, и с тех пор до августа 1338 года большой флот французских и кастильских галер мог безнаказанно крейсировать у устья Жиронды. 23 августа 1338 года самый большой караван с продовольствием, отправленный в герцогство, был атакован восемнадцатью галерами у Тальмона, у входа в Жиронду. Два корабля, включая один из самых больших, были захвачены, а их ценные грузы разграблены[390].

Нарушение внутренних коммуникаций было самой важной причиной усиления финансовых трудностей Оливера Ингхэма. Доходы герцогства в значительной степени формировались за счет пошлин и таможенных сборов, взимаемых на больших водных путях. Бандитизм и военные кампании уничтожали урожай и препятствовали движению товаров. В первый год боевых действий объем перевозок вина через гасконские порты упал примерно до одной пятой от уровня мирного времени. Это катастрофически повлияло на состояние правительства в Бордо. Единственный сохранившийся набор счетов за этот период показывает, что в финансовом году, который начался 29 сентября 1338 года, только около одной восьмой части жалованья, причитающегося войскам, можно было выплатить наличными. Остальное было выплачено долговыми обязательствами или натуральными субсидиями. В предыдущем году ситуация, скорее всего, была еще хуже а Эдуард III был не в состоянии помочь. В том же финансовом году правительство герцогства получило от Англии в общей сложности 9.120 бордоских фунтов (1.824 фунта стерлингов) и 196 мешков шерсти — ничтожную долю того, что Эдуард III тратил на севере. Джон Норвич, например, не получал жалованья более шести месяцев после того, как покинул Лондон. Когда король приказал Казначейству выдать ему 200 фунтов стерлингов на жалованье и расходы, оно ответило, что в казне нет 200 фунтов стерлингов. В конце концов, деньги были выданы ему банком Барди. Но люди Джона получили жалованье только в феврале 1339 года, к тому времени они находились в Гаскони уже почти полтора года. Последствия были предсказуемы. Моральное состояние войск упало, произошел бунт в Бордо. Люди разбежались или, что еще хуже, нанялись в крепости в которых служили противнику. Когда в начале 1338 года Гастон де Фуа вторгся в верховья Адура, главной причиной отсутствия серьезного сопротивления было то, что защитникам не платили жалованья. Командир Сен-Севера, самой большой крепости региона, жаловался в январе 1338 года, что он уже много месяцев содержит 500 латников и 1.000 пехотинцев за свой счет и должен огромную сумму в 11.400 бордоских фунтов. Удивительно, что он остался верным королю. Другие продали свои крепости и отступили[391].

В феврале и марте несколько видных гасконцев прибыли в Англию в надежде склонить к себе ухо короля. На ресурсы Эдуарда III оказывалось сильное давление. В Шотландии у него была армия численностью около 4.000 человек под командованием графов Арундела и Солсбери. Они осаждали Данбар с начала года. Для того чтобы собрать эту армию, пришлось привлечь свиты трех графов и многих мелких дворян, а также провести большую вербовку не только в северных графствах, которые традиционно комплектовали пограничные и шотландские армии, но и по всей Англии. Затем, 26 февраля, были изданы приказы о наборе еще одной армии для Нидерландов. Они предусматривали набор около 4.500 человек в графствах и, вероятно, примерно столько же из свит магнатов, и все они должны были собраться в Норвиче не позднее 12 мая. Все эти люди должны были быть набраны на территории к югу от Трента. Тем не менее, 1 марта 1338 года было разослано еще одно распоряжение о том, чтобы люди собрались в Портсмуте к 29 апреля для оказания помощи Гаскони. Эдуард III, похоже, имел в виду отряд численностью около 1.000 человек под командованием знатного дворянина. На эту должность был предложен Уильям Клинтон, граф Хантингдон. Это была не очень большая армия, но она представляла собой значительную дополнительную нагрузку на ресурсы южных и западных графств и Уэльса. Людям пришлось бы везти с собой продовольствие и снаряжение на значительный периода времени. Совет подсчитал, что потребуется семьдесят больших кораблей[392].

В конце марта 1338 года брат Джона Норвича прибыл в Бордо из Англии, привезя с собой радостную новость вместе с письмом, в котором король обещал своим гасконцам, что их верность будет вскоре вознаграждена. Имея на руках более сильные карты, чем те, что были у него с самого начала войны, Оливер Ингхэм принялся убеждать колеблющихся представителей гасконской знати в том, что теперь они могут рассчитывать на верность английского короля своим континентальным владениям. Даже непостижимый Бернар-Эзи, сеньор д'Альбре, которому до сих пор удавалось держаться в стороне от обеих сторон, дал ему понять, что будет выступать на стороне Эдуарда III[393].

К счастью для англичан, когда весной французские полководцы начали свою кампанию, их действия были нерешительными и не впечатляющими. По герцогству должны были быть нанести два удара: один с юго-востока — по Ажене и долине Гаронны; другой — давно запланированное наступление на Сентонж по северному берегу Жиронды. Генерал-капитаны приняли командование первой. Но проникнуть за Ажене им помешало ожесточенное сопротивление большой английской крепости Пенне. Они осадили Пенне в середине апреля 1338 года. Совершенно неясно, почему. Захват Пенне не мог быть решающим. Из всех английских крепостей на юго-западе это была крепость самая сложная для быстрого захвата. Возведенный знаменитым строителем замков королем Ричардом I Львиное Сердце и впоследствии неоднократно модернизированный, Пенне стоял на скале на высоте около 300 футов над рекой Ло. Такое положение делало невозможным подкоп под стены крепости, а их высота была недосягаема для большинства осадных орудий. Французская армия просидела под стенами более десяти недель, пока в начале июля не сняла осаду и не отошла[394].

Наступление на Сентонж было лучше задумано, поскольку министры Филиппа VI уделяли много внимания его планированию еще с осени прошлого года. Но вряд ли оно было более успешным. Командование было разделено между двумя капитанами: Савари де Вивонн был богатым местным рыцарем с долгой, ничем не примечательной военной карьерой; его коллега Жан Мутон де Бленвиль был нормандцем, почтенным королевским чиновником шестидесяти лет. Они разделили свои силы на несколько отдельных осад. Их главной целью был захват Блая в верховьях Жиронды, который стал бы большим успехом. Это амбициозное предприятие предполагало не только осаду города с суши, но и блокаду его с воды, от источника подкреплений и снабжения в Бордо. Несколько галер были переброшены из Ла-Рошели и пришвартованы в Жиронде у города.

Оливер Ингхэм и Джон Норвич проигнорировали действия генерал-капитанов и сосредоточились на более близкой угрозе. Они собрали небольшую полевую армию, из гарнизонов Бордо, Либурна и Сент-Эмильона и привлекли свиты верных дворян. Эти импровизированные силы двинулись на Монлор, замок (ныне не сохранившийся), который, вероятно, находился на Гаронне на небольшом расстоянии вверх по течению от Блая. В начале июля они прорвали французскую осаду, внезапно спустившись по реке  в лодках на осаждавших и рассеяв их. Французы отступили на север. В середине июля они обнаружили, что французы осаждают Монтендре, последний значительный английский опорный пункт в глубине Сентонжа, чей беарнский командир удерживал изолированный замок с самого начала войны. Ингхэм попытался освободить и это место. Но он был либо отбит, либо отказался от попытки, не дойдя до него. Монтендре сдался в начале августа и был немедленно разрушен. Это был единственный французский успех в кампании[395].

К этому времени должна была прибыть вспомогательная армия графа Хантингдона. Ее отсутствие должно было сильно смутить сенешаля. Но планы Эдуарда III подстерегали неудачи и просчеты. В апреле появились признаки сильного истощения ресурсов — следствие попыток достичь слишком многого сразу. Явка в армию организованная офицерами по вербовке была очень плохой, как по количеству, так и по качеству. Значительной проблемой оказалось снабжение продовольствием. Люди скрывали свои запасы и в некоторых частях Англии оказывали вооруженное сопротивление офицерам ответственным за поставки. Часть продовольствия, которое удалось собрать для Гаскони, была украдена нечестными королевскими чиновниками. Часть его пришлось продать, чтобы выплатить жалованье морякам. Остальное было переправлено в устье Оруэлла, чтобы накормить армию для Нидерландов. В начале мая ни люди, ни припасы не достигли Портсмута. Обе континентальные экспедиции пришлось несколько раз откладывать. Хотя нехватка людей и припасов в значительной степени способствовала такому исходу, именно нехватка судов в конечном итоге стала решающим фактором. Эдуард III все еще не понял, как трудно и долго реквизировать корабли и нанимать моряков. В Хартлпуле, докладывал офицер северного адмиралтейства, на запрос информации о кораблях грузоподъемностью в 30 тонн и более был получен ответ, что их нет, "но я доказал, что этот ответ ложный". В Равенсере, недалеко от Халла, бальи "не выполнил приказ короля и не предоставил информацию, которую я требовал". В Халле было реквизировано восемь кораблей, но они почти сразу же вышли в море. В Уитби было конфисковано еще восемь кораблей, но их экипажи забастовали и отказались отплывать. Объяснения задержки, все более неуклюжие, были отправлены смущенным представителям Эдуарда III в Нидерландах[396].

Еще хуже то, что в конце мая руководители армии и несколько тысяч человек все еще были заняты осадой Данбара. Гарнизон под командованием Агнессы Рэндольф, Черной Агнессы, графини Данбар, в течение четырех месяцев сопротивлялся усилиям солдат и осадных инженеров Эдуарда III, бросая угрозы и оскорбления с крепостных стен. Эдуард III отправил ее брата, графа Морея, который был его пленником, на север и пригрозил казнить его под стенами, если она не сдастся. Но она была непоколебима, и Эдуард III не выполнил свою угрозу[397].

Праздник Троицы в 1338 году выпала на 31 мая. Эдуард III отмечал его в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс, недалеко от своей армии, которая собиралась в Норвиче. Его совету предстояло провести несколько трудных обсуждений. Данбар был единственным важным опорным пунктом, который удерживали сторонники Давида II Брюса к югу от Ферт-оф-Форта, удобного пункта выгрузки товаров и людей из Франции, но от осады пришлось бы отказаться, чтобы пополнить численность армии для экспедиции в Нидерланды, не говоря уже о Гаскони. Поэтому 13 июня графы Арундел и Солсбери свернули свой осадный лагерь и ушли. Арундел остался на севере, чтобы организовать оборону границы. Солсбери присоединился к королю в восточной Англии. Планы гасконской экспедиции были оставлены, так как было очевидно, что они стали совершенно нереальными. 19 июня 1338 года, все еще испытывая нехватку кораблей, войск и, прежде всего, денег, Эдуард III отменил ее[398].

С военной точки зрения, отмена экспедиции Хантингдона имела мало последствий. К тому времени, когда весть об этом достигла Гаскони, французская кампания в регионе уже провалилась, и у них оставалось очень мало времени, чтобы исправить положение. В середине июля 1338 года в Ла-Реоле состоялось общее собрание французских командиров на юге. После этого их наступление распалось на ряд отдельных рейдов в Ажене и южные Ланды. В следующем месяце все они, включая двух генерал-капитанов, графов Фуа и Арманьяка и людей из Лангедока, срочно понадобились на севере. Силы французов на юго-западе вновь были сведены к основным гарнизонам[399].

Однако в политическом плане это была серьезная неудача. Бароны герцогства сделали свои расчеты и извлекли соответствующие уроки. Бернар-Эзи д'Альбре, несмотря на свои обещания, данные в начале года, так и не сдвинулся с места в интересах английского короля. Хотя Эдуард III назначил его 1 июля 1338 года сенешалем Аквитании, он так и не приступил к исполнению своих обязанностей, и назначение было признано недействительным. Филипп VI также призвал Бернара-Эзи присоединиться к его армии. Ответ сеньора д'Альбре не сохранился, но хотя он совершил несколько мелких набегов по поручению Филиппа VI, он не сражался в войсках французского короля, а ждал развития событий. Другие сеньоры, объявившие себя сторонниками Эдуарда III в то же время, поступили так же[400].

Глава VIII.

Камбре и Тьераш 1338–1339 гг.

Давно подготовленная армада Эдуарда III отплыла в ранние часы 16 июля 1338 года, с опозданием на семь недель. Сам король и примерно половина армии погрузились в Ипсвиче на корабли, собранные в устье реки Оруэлл. Остальные отплыли из Грейт-Ярмута. В конце месяца из Грейт-Ярмута вышел третий флот с опоздавшими и лошадьми. Это огромное скопление кораблей, всего 350, с почти 12.000 человек экипажа, перевезло на континент за две недели относительно небольшую армию. В ней было около 1.400 латников и почти 3.000 лучников вместе с их лошадьми, снаряжением и продовольствием. По большей части это была армия из добровольцев. Все воины служили добровольно, и все они, графы, баннереты, рыцари и оруженосцы, получали двойное от обычного военное жалованье. Лучники, чье участие в войне имело меньшее значение, получали обычное жалованье. Более половины из них были призваны в армию. Большинство остальных нанимались частным образом для службы в свитах знатных людей. Но не менее 445 человек из разных частей страны прибыли в порты по собственному желанию и объединились в свободные отряды. Эдуард III и его армия высадились в Антверпене 22 июля 1338 года, на виду у наблюдавшей с берега толпы зрителей, многие из которых приехали издалека, чтобы увидеть такое зрелище[401].

Примерно в то же время архиепископ Кентерберийский и епископ Даремский вместе с двумя кардиналами прибыли в Амьен для переговоров о перемирии. Это было чистое притворство. Английский король еще не забыл потрясение предыдущей зимы, когда кардиналы угрожали отлучить его от церкви и аннулировать его договоры с немецкими князьями. Некоторые из них были бы очень рады получить еще один повод для невыполнения своих обязательств. Эдуард III не мог позволить себе создать впечатление, что он потерял интерес к мирному решению. Поэтому Стратфорд и Бэри отправились из Амьена в Париж и были приняты там Филиппом VI в начале августа. Им было нечего сказать, и они дали понять Филиппу VI, что не намерены ничего предпринимать немедленно. Они хотели бы дождаться дальнейших инструкций из Антверпена. Насколько серьезно сам Филипп VI отнесся к этим предложениям, неизвестно, но он действительно назначил комитет своего Совета и распорядился, чтобы переговоры проходили недалеко от фламандской границы в Аррасе[402].

У французского короля были и другие заботы. Все лето он провел в своей столице, получая регулярные и в целом точные отчеты о трудностях своих врагов. Он знал, что возникли серьезные проблемы со снабжением английской армии: продовольствие было трудно достать как в Англии, так и в Нидерландах, а фураж для лошадей будет доступен в большом количестве только в июле или августе. Считалось, что в английской армии не хватает доспехов. Друзья в Германии сообщали Филиппу VI, что между Эдуардом III и его союзниками не все было благополучно. Очевидно, возникли определенные трудности с выплатой субсидий, и Людвиг IV Баварский угрожал выйти из союза. 26 июля 1338 года, когда Филипп VI узнал, что англичане наконец-то высадились на континенте, сбор французской армии был назначен на 8 августа. Реакция была не вполне удовлетворительной, так как за исключением пограничных провинций на севере, основной массой французского населения угроза не воспринималась всерьез даже сейчас. Ходили упорные слухи, что Филипп VI ведет переговоры со своим соперником, и многие французы предполагали, что перемирие будет заключено до наступления кризиса. Прибытие Стратфорда и Бэри делало эти слухи весьма правдоподобными.

Филипп VI мог только отрицать это и диктовать письма из Венсенского леса в выражениях, которые выдавали его растущее разочарование и, наконец, произвели некоторый эффект. К последней неделе августа французы были более или менее готовы на своей северной границе. Коннетабль, Рауль, граф д'Э, находился в Турне на границе Фландрии и Эно, примерно в 60 милях от Антверпена. С ним был сильный французский гарнизон, вооруженные контингенты города, граф Фландрии и беженцы от восстания Артевелде, большинство из которых были дворянами, обученными владению оружием. В сорока милях от него, в Камбре, епископ получил от Папы (по просьбе французского правительства) указание защищать свой город. Основная часть французской армии собралась на Сомме у Амьена и Сен-Кантена. Сам Филипп VI прибыл в Амьен к 24 августа 1338 года с Орифламмой, красной хоругвью Сен-Дени, которое великое бенедиктинское аббатство наделяло мистическим значением и торжественно вручало каждому французскому королю накануне войны: "Пусть Господь своей милостью и заступничеством вашего славного покровителя Сен-Дени дарует вам победу над всеми вашими врагами"[403].

В Аррасе Стратфорд и Бэри расположились в комфортных условиях со слугами и дипломатическим персоналом из более чем 200 человек. К концу месяца начались вялые переговоры, но два английских епископа были отвлечены более важными событиями в других местах. Дом Стратфорда стал оживленным центром сбора разведданных. В Амьен посылались гонцы, чтобы разузнать о ходе сбора французской армии, а в Париж — чтобы послушать сплетни о намерениях врага. В Антверпен регулярно отправлялись депеши с отчетами о ситуации во французских пограничных городах, о судоходстве в нормандских портах и о состоянии общественного мнения во Фландрии и Брабанте[404].

Пребывание короля в Антверпене началось с катастрофы. В свою первую ночь в городе он едва избежал смерти, когда нанятые для него дома были случайно сожжены его слугами[405]. Придя в себя, Эдуард III начал соизмерять свои ресурсы со своими обязательствами. В результате усилий епископа Линкольна он теоретически мог призвать своих союзников предоставить ему еще 7.000 человек, в дополнение к тем войскам, которые он привез с собой из Англии, и к постоянному притоку солдат удачи, которые прибывали в течение следующих трех месяцев. Но прежде чем союзники появились, они должны были получить плату и сроки выплаты им субсидий уже были сильно просрочены. К этому добавлялось жалованье их людей, которое должно было быть выплачено за два месяца вперед в начале кампании. Перспективы континентальной экспедиции Эдуарда III полностью зависели от принудительного займа в 20.000 мешков шерсти, который Парламент разрешил в феврале. Сбор этой шерсти продолжался с конца февраля, были приняты меры по ее хранению в портах восточного побережья и отправке за счет короля в Антверпен. Для того чтобы король мог выгодно продать ее, весь остальной экспорт был запрещен, если на это не было лицензии, а лицензии выдавались только самым благосклонным кредиторам Эдуарда III и подданным его важнейших союзников. Поэтому, прибыв в июле в Антверпен, король ожидал найти склады, заполненные шерстью, за которую, при умелой продаже, можно было выручить от 150.000 до 200.000 фунтов стерлингов. На самом деле склады были почти пусты. До 5 июля 1338 года, менее чем за две недели до отправления английской армии, шерсть вообще не отгружалась. К концу июля было отгружено всего 1.846 мешка. Поначалу казалось, что причина заключается в нехватке судов, что было вызвано тем, что правительство реквизировало большое количество кораблей для перевозки войск. Корабли, на которых Эдуард III и его армия пересекли Северное море, были немедленно отправлены обратно за шерстью. Но настоящая проблема, как выяснилось, заключалась в том, что всего было собрано менее 3.000 мешков. От принудительного займа люди уклонялись и сопротивлялись почти с полным успехом. Возникла внезапная и необъяснимая нехватка мешков, в которые можно было упаковать шерсть. Сборщики были нерасторопны, некомпетентны и коррумпированы. В этих эндемических пороках средневековой бюрократии нет ничего удивительного. Удивительно то, что Эдуард III не имел ни малейшего представления о случившемся, пока не прибыл со своей армией в Брабант. Он типично обвинил во всем своих слуг. "Меня плохо проконсультировали", — горько жаловался он епископу Линкольна. Это стало началом падения благосклонности короля к епископу[406].

Главные союзники Эдуарда III, герцог Брабанта, граф Эно, герцог Гельдерна, маркграф Юлиха и множество мелких князей прибыли в Антверпен, чтобы поприветствовать короля и предъявить свои счета. Эдуард III встретил их с пустыми руками на долгом и мучительном совещании. Герцог Брабанта, как самый влиятельный среди них, взял на себя инициативу. Он не только не получил плату, но и весьма неоднозначно относился ко всему этому предприятию. Так же как и молодой граф Эно, более слабая личность, чем его грозный отец, и менее воодушевленный, когда речь заходила о возвращении замков в Камбре. Эдуард III умолял их немедленно выступить против французов. Он привел свою армию из Англии, и ее жалованье было непосильным бременем, которое росло с каждым днем. Князья уклонялись. Они сказали, что взяли с собой только церемониальную свиту, что их воины еще не были призваны в должной форме, что они должны посоветоваться со своими советниками дома, и что было бы очень желательно выделить им средства. Затем они удалились. Следующая встреча была назначена на 15 августа 1338 года[407].

Пока князья советовались со своими советниками, Эдуард III скреб по сусекам в поисках денег. Он занял более 70.000 фунтов стерлингов у Барди и Перуцци под залог еще не отгруженной шерсти. Он потребовал от Уильяма Поула все, что тот мог одолжить. Он заложил свою Большую корону, а также золото и драгоценности, принадлежавшие богатым монастырям в Англии. Его агенты обшарили Нидерланды и Рейнланд в поисках кредиторов, итальянцев, фламандцев, голландцев и евреев, всех без разбора. Процентные ставки по кредитам достигали 50% годовых[408].

Между 26 июля и 2 августа 1338 года молодой наследник Эдуарда III, герцог Корнуоллский, председательствовал на Большом Совете в Нортгемптоне, на котором присутствовали прелаты и магнаты, все еще находившиеся в Англии, а также представители общин. Сразу после этого состоялось собрание купцов. Неудачи на поле боя еще не запятнали репутацию Эдуарда III на родине, и эти люди все еще были готовы поглубже залезть в свои карманы. Был отдан приказ о новом принудительном сборе шерсти, который на этот раз сопровождался безжалостными мерами. Каждая община должна была поставлять шерсть пропорционально в соответствии с парламентской оценкой. Никто не мог оправдываться тем, что у него нет шерсти. Те, у кого действительно не было шерсти, должны были ее купить. В результате новый сбор оказался гораздо более успешным, чем предыдущий, но, несмотря на непрекращающийся поток наставительных писем от короля из Брабанта, собрать его вовремя, чтобы спасти планы короля, оказалось совершенно невозможно. В итоге, почти никакая шерсть не попала в Антверпен до следующего года[409]. Когда Эдуард III встретился со своими союзниками в следующий раз, около Мехелена 15 августа 1338 года, ему удалось сделать небольшие промежуточные выплаты нескольким из них, но в остальном его положение было едва ли лучше, чем в июле. Князья не проявили сочувствия. Им нужно было больше времени, говорили они. Император, указывали они, не присутствовал на заседании. В таком серьезном деле, как нападение на Францию, они должны были получить его одобрение до начала кампании. Почему же, едко спросил их Эдуард III, они не сказали ему об этом раньше?[410]

Хотя прошло некоторое время, прежде чем английский король признал этот факт, нерешительность князей и нехватка денег у короля, чтобы заплатить им, положили конец его планам вторжения в Камбре в 1338 году. Лето уже почти прошло. До перемены погоды оставалось, возможно, шесть, самое большее десять недель. Поддержка императора, от которой теперь зависело предприятие, вряд ли была бы получена быстро или дешево. Из 400.000 флоринов (60.000 фунтов стерлингов), причитавшихся Людвигу IV Баварскому, было выплачено менее десятой части. Более того, император, который редко упускал удобный случай, начал приглашать Филиппа VI к переговорам. Встреча послов Франции и империи должна была состояться 1 сентября 1338 года[411]. В этих сложных обстоятельствах Эдуард III действовал быстро. Он отправил маркграфа Юлиха в Германию, чтобы договориться о встрече между ним и императором. Затем, не дожидаясь ответа, он отправился в Кобленц, где Людвиг IV должен был провести Рейхстаг в начале сентября. Путешествуя налегке через Брабант и Юлих с горсткой советников и телохранителей из лучников, Эдуард III достиг острова Нидерверт на Рейне к северу от Кобленца 30 августа 1338 года. Его слуги и снаряжение медленно следовали за ним на речных баржах. Через неделю прибыл Джон Монтгомери, привезший все, что удалось найти в Антверпене: повозки и седельные сумки, нагруженные 50.000 флоринов (7.500 фунтов стерлингов), и мешки с драгоценностями для залога купцам рейнских городов. Эдуарду III нужно было произвести впечатление. В Нидерверте он устроил роскошный прием, как будто деньги упали в его руки, как спелый плод, а не были взяты в долг на разорительных условиях у ростовщиков. Родственники и советники Людвига IV Баварского были осыпаны деньгами. Один важный императорский советник получил 4.000 флоринов (600 фунтов стерлингов); императрица получила 2.400 флоринов (360 фунтов стерлингов), а ее секретарь — 60 флоринов (9 фунтов стерлингов). Сам Людвиг IV получил почти 6.000 фунтов стерлингов, что составило пятую часть причитающихся ему выплат. Остальная сумма была обещана двумя частями в январе и марте 1339 года. Император был удовлетворен. 5 сентября 1338 года он послал императорское судно, чтобы доставить английского короля в Кобленц. Здесь, на великолепном публичном заседании, курфюрсты империи дали свое согласие на назначение Эдуарда III императорским викарием (наместником, представителем) и наделили его всеми полномочиями самого императора. Английский король получил абсолютные права на эту должность до тех пор, пока он не завоюет Францию "или значительную ее часть". Война Эдуарда III была объявлена войной в защиту целостности империи против узурпаций Франции, а неповиновение ему было равносильно измене. Император восседал на троне с державой и скипетром, за спиной у него висел обнаженный меч. Рядом с троном Эдуард III наблюдал за происходящим, сидя в алом одеянии между маркграфами Мейсена и Юлиха, окруженный большой толпой рыцарей и князей Германии[412].

Эдуард III приступил к реализации этих грандиозных заявлений сразу же после возвращения в Антверпен. 18 сентября 1338 года он призвал своих союзников под страхом лишения их фьефов явиться к нему, чтобы выслушать постановления принятые в Кобленце и получить его приказы. Встреча состоялась 12 октября 1338 года на крытом рынке маленького городка Херк-ин-Лун, поскольку он находился недалеко, но не во владениях герцога Брабанта. Герцог все еще старался не заявлять слишком открыто о своей враждебности к Франции. Более того, он вообще отказался присутствовать лично, прислав вместо себя представителей. Эдуард III установил свой трон на мясном прилавке, чтобы получить похвалы и клятвы верности от собравшихся князей и рыцарей и объявить о своих планах на следующий год. В Кобленце начало кампании в Камбре было предварительно назначено на май 1339 года; теперь было решено перенести его на июль. Чтобы уладить юридический момент, епископ Камбре был призван под страхом лишения сана предстать перед Эдуардом III, как императорским викарием, в Мехелене 26 октября 1338 года. Так же как и другие твердые союзники Франции, епископ Льежа и граф Фландрии. Эдуардом III было выражено некоторое недовольство поведением герцога Брабанта, а представители герцога заявили, что потребуются дополнительные консультации. Граф Эно добавил, что, хотя он с удовольствием будет воевать в Камбре, где он одобряет любые завоевания, однако он сомневается, сможет ли он воевать с Францией. Но когда в конце месяца князья вновь собрались в Мехелене и епископ Камбре с другими франкофилами предсказуемо не явился, сомнения и двусмысленности на время умолкли. Союзникам Эдуарда III все еще не заплатили, а некоторые из них все еще сомневались, но они держали свои мысли при себе[413].

В начале ноября Эдуард III перевел свой двор в Антверпен и оставался там почти всю зиму. Королева присоединилась к нему прибыв из Англии. Там же были друзья, с которыми он играл в азартные игры и охотился. Нужно было считать пенсы и тратить фунты на постоянную выплату жалованья, субсидий и счетов по хозяйству. Войска, которые уже более трех месяцев находились в Нидерландах, бездействуя, были рассеяны небольшими отрядами по городам Брабанта, Эно и Фландрии. Многие солдаты дезертировали и пытались добраться домой в Англию, "из-за отсутствия пропитания", как признался Эдуард III своему Совету. Остальные много пили, злоупотребляли гостеприимством, занимались воровством и насилием и ждали весны[414]. В Аррасе полномочные представители обеих сторон под председательством двух кардиналов занялись дипломатическими переговорами. На встрече присутствовали четыре прелата французского королевского Совета, включая двух главных экспертов по отношениям с Англией, Пьера-Роже, архиепископа Руана, и Жана де Мариньи, епископа Бове. С английской стороны архиепископ Стратфорд и Ричард Бэри, епископ Даремский, представляли Эдуарда III. Другие, включая Генри Бергерша и Уильяма Монтегю, графа Солсбери, то приезжали, то уезжали. На короткое время, в декабре 1338 и январе 1339 года, дискуссии были перенесены в Париж. Обстоятельства не были благоприятными. Кардиналы выдвинули ряд предложений. Французы или англичане, или и те, и другие отвергли их. Их мысли были заняты другими вещами[415].

Французы с опаской стояли на своих границах. Хотя большая часть войск была распущена 15 сентября 1338 года, им было велено содержать себя во всеоружии и быть готовыми вернуться в любой момент. 1.000 конных латников и 5.000 пехотинцев были оставлены на пониженном жаловании для гарнизонной службы в течение зимы. В ноябре 1338 года эти люди были распределены по четырем отрядам вдоль границы. Адемар дю Фей, способный военачальник, был назначен губернатором Турне и получил под командование левый берег Шельды и западный сектор границы с Эно. Ему был предоставлен сильный гарнизон из пикардийцев и нормандцев в самом Турне и вспомогательные силы в Мортань, Дуэ и Арле. За Камбре отвечал граф Осерский. Далее на запад, границы с Фландрией и побережье от Кале до Булони охранялись более чем дюжиной гарнизонов. Более мелкие гарнизоны были распределены по тем частям Нормандии и Бретани, которые считались уязвимыми для английских набегов. Это была схема глубокой обороны, которая выделяется, прежде всего, контрастом с теми мерами, которые англичане предприняли в довольно схожих обстоятельствах на своем юго-западе в 1337 году. Ни один из гарнизонов, за исключением, пожалуй, гарнизонов Турне и Камбре, не смог бы долго продержаться против решительного нападения, но они были достаточно сильны, чтобы задержать армию вторжения до тех пор, пока основная французская армия не будет собрана и выдвинута на помощь[416]. Филиппа VI в то время много критиковали за то, что он держал свои войска в обороне все лето 1338 года и всю следующую зиму, не пытаясь даже продемонстрировать силу на территориях союзников Эдуарда III. Но эта критика не учитывала деликатность его дипломатической ситуации перед лицом коалиции, которая, казалось, могла распасться под воздействием собственных внутренних противоречий, и с главными членами которой он поддерживал тайные контакты. Это были вопросы, которые не легко было объяснить тем, кто возглавлял контингенты в его армии, людям с ограниченным политическим кругозором, чье мнение историки иногда принимают на веру.

* * *

Филипп VI не получил большой признательности от своих соотечественников за большой французский успех осени 1338 года, агрессивную кампанию на море, которая началась в тот момент, когда опасность на сухопутном фронте миновала. Летом французам сильно помешала задержка с прибытием из Средиземноморья их наемного флота итальянских галер. Корабли прибыли в Ла-Манш только в августе, с опозданием примерно на три месяца и слишком поздно, чтобы помешать английской армии переправиться на континент. Однако они смогли перерезать морские пути между Англией и Гасконью и создать угрозу растянутым и плохо защищенным коммуникациям Эдуарда III через Северное море. Эдуард III получал по морю не только деньги и шерсть, отчаянно необходимые для оплаты союзников, но и значительную часть продовольствия и запасов для армии. Англичане были обеспокоены угрозой своим коммуникациям и приложили немало усилий, чтобы получать заблаговременные предупреждения о передвижениях вражеских кораблей. Из Бордо в Геную был послан шпион, чтобы наблюдать за оснащением галер наемного флота. Банк Барди держал агентов в портах Ла-Манша, чтобы получать известия о военных действиях там. Из Арраса Джон Стратфорд регулярно посылал гонцов в Дьепп, Руан и Гавр для наблюдения за галерным флотом после его сбора[417].

Тем не менее, англичане были застигнуты врасплох в начале сентября, когда галеры из Монако прибыли на Нормандские острова с рейдерским отрядом под командованием одного из маршалов Франции, Роберта Бертрана. Острова были очевидной целью. Они находились недалеко от побережья полуострова Котантен, важного перевалочного пункта для торговли с южной Англией, Гасконью, нормандскими и бретонскими портами, а также плацдарма для набегов на Францию. Остров Сарк, который был совершенно не защищен, уже подвергся набегу в апреле 1337 года объединенной нормандской и шотландской эскадрой. Год спустя, в марте 1338 года, Николя Бегюше совершил свой разрушительный набег на остров Джерси, когда попытался взять замок Гори, но потерпел неудачу. В результате этих набегов острова были укреплены, но, к несчастью для англичан, их войска были в значительной степени сосредоточены на острове Джерси. На острове Гернси в замке Корнет было всего шестьдесят пять человек, когда 8 сентября 1338 года он был захвачен в результате штурма. Все они были убиты. Джербург, единственный другой замок на острове Гернси, защищали всего двенадцать лучников, и он пал в тот же день. Местные моряки оказали некоторое сопротивление. Произошел бой, в ходе которого итальянцы потеряли две свои галеры. Но, несмотря на отпор, французам удалось занять весь остров, и оставаться там в течение нескольких лет[418].

Посланники, которые пытались добраться из Гернси в Англию за помощью, были пойманы на середине пролива, а их корабль сожжен. Прошла почти неделя, прежде чем весть о потере острова достигла английского королевского Совета[419]. К этому времени галерный флот повернул на север в поисках другой добычи. Он забрал генуэзские и французские подкрепления в Арфлёре и Дьеппе и направился к устью Шельды. Теперь в составе флота было около сорока галер и несколько нормандских баланжье под общим командованием двух французских адмиралов, Николя Бегюше и Гуго Кирье. Английский лазутчик заметил французские галеры у острова Кадсан. Но его предупреждение пришло слишком поздно. У острова Валхерен ждали разгрузки пять английских кораблей, груженных шерстью и провизией. Среди них были два самых больших и лучших корабля Эдуарда III, Cog  Edward и Christopher. Они были застигнуты врасплох 21 сентября 1338 года, когда паруса были убраны, их хозяева находились в Антверпене на переговорах с королем, а часть экипажей на берегу. Люди, остававшиеся на борту, оказали сильное сопротивление. Но после ожесточенной схватки, продолжавшейся весь день, они были побеждены и сдались. Отряд английских лучников, пытавшийся добраться до кораблей на баланжье из Антверпена, прибыл уже после окончания боя. Французы безжалостно расправились со своими пленными. Все они были преданы смерти по личному указанию Кирье. Что касается кораблей, то их отвели в Нормандию и поставили в строй французского флота[420].

Известие об этом поражении вызвало большое беспокойство у Эдуарда III. 27 сентября 1338 года королевский Совет приказал кораблям обоих адмиралтейств выйти в море для поиска и уничтожения врага. Приказ был беспечно проигнорирован владельцами кораблей, уставшими от постоянных реквизиций своих судов[421]. 5 октября 1338 года французский флот вошел в Солент и высадил вооруженные отряд численностью в несколько тысяч человек возле Саутгемптона. И снова англичане получили некоторое предупреждение, вероятно, основанное на сплетнях в портах Ла-Манша. Гуго Кирье, который был командующим, предлагал награду в 100 ливров тому, кто первым прорвет оборону Саутгемптона. Тем не менее, сопротивление было разрозненным и неорганизованным. Корабли западного адмиралтейства, которые должны были охранять входы в Солент, так и не появились. Хэмпширские войска еще не были собраны. Люди из Беркшира и Уилтшира, которые должны были прийти на помощь, так и не покинули свои графства. Звон церковных колоколов, поднявших тревогу, посчитали призывом к богослужению. Сам Саутгемптон был обнесен стеной лишь частично. Со стороны моря единственными защитными сооружениями были большой, но уязвимый деревянный барбакан и каменные ворота в концах улиц, ведущих к набережной. Поэтому неудивительно, что мало кто из горожан предпринимал попытки защитить свои дома. Вместо этого, услышав о высадке французов, они в панике бежали в окрестности вместе с чиновниками, которым было поручено их защищать. Несколько человек с отважным сердцем и небольшой постоянный гарнизон замка остались сражаться с захватчиками. Им удалось сдержать первый штурм, который возглавили нормандцы из свиты адмирала. Но следующая волна, в 200 человек из экипажей итальянских галер, заставила их отступить. Французы и итальянцы ворвались в город. Оказавшись внутри, они на всю ночь заняли город и смогли вывезти на галеры большое количество шерсти, вина и других товаров, а также весы, которые использовались для взвешивания товаров на таможне. Только на следующий день снаружи появились первые признаки вооруженного сопротивления. Дезорганизованные группы разъяренных сельских жителей собрались вдоль дорог, ведущих к воротам. Захватчики решили отступить, устроив пожары в пяти разных местах и оставив после себя большую часть города в огне. Вернувшиеся горожане и хэмпширские крестьяне довершили беспорядок, устроив на улицах грабеж того, что оставили после себя захватчики. Нанесенный ущерб был ужасающим. Вся южная часть города, включающая приходы Святого Иоанна, Святого Михаила и Святого Руда, была уничтожена. Торговля через Саутгемптон почти полностью прекратилась на год. Все крупные торговые дома, включая Барди и Перуцци, которые традиционно поставляли свою шерсть через Саутгемптон, покинули город. Многие из тех, кто бежал, так и не вернулись, или вернулись ненадолго, только чтобы перебраться в другие места[422].

Французские адмиралы первоначально намеревались возобновить свои рейды на южное побережье, как только они приведут в порядок свои корабли и разгрузят добычу. Но погода ухудшилась, и они не смогли этого сделать. В начале ноября 1338 года корабли были поставлены на зимнюю стоянку. Однако за короткое время им удалось посеять панику в южной Англии и деморализовать английское побережье Северного моря. То и дело приходили сообщения о планах французов атаковать остров Шеппи, побережье Кента, Лондон и порты округа Медуэй, а также склады шерсти на севере до порта Халл. В Лондоне считали, что французские рейды предвещают основное вторжение, в результате которого "все королевство Англия будет захвачено и истреблено". Городские власти приняли чрезвычайные меры, чтобы предотвратить высадку десанта на берега Темзы, вбив в дно реки деревянные сваи. В Зале гильдий (ратуше) и других местах были собраны запасы оружия, включая артиллерию, а у ворот были организованы дозоры[423].

Было совершенно непонятно, что можно сделать для предотвращения подобных катастроф. Объяснение правительства, когда эти вопросы обсуждались в Парламенте в 1340 году, заключалось в том, что Англия потерпела поражение по pur defaute d'une navie sur mer (причине отсутствия кораблей в море). После первых морских столкновений Эдуард III предпринял несколько попыток обзавестись собственным галерным флотом. В 1336 году он за большие деньги построил галеру под названием Philippa, которая базировалась в Кингс-Линне. Еще одна была построена в Уинчелси годом позже. Поулы, эти усердные военные подрядчики, также построили две галеры для короля. Одна из них, принадлежавшая Уильяму Поулу, сопровождала короля во время перехода через Северное море летом 1338 года. Его брат Ричард, занимавший должность дворецкого короля, командовал галерой под названием Le Botiller, которая была задействована у берегов Шотландии в 1337 году. Однако ни одно из этих судов не сыграло заметной роли в военных действиях последующих лет. Они были довольно малы, и есть вероятность, что, как и более ранние галеры, построенные в Англии, они были непригодны для плавания[424]. Единственными галерами, регулярно находившимися на английской службе, были галеры из Байонны, но они редко находились к северу от Бискайского залива. Очевидным решением, несомненно, было последовать примеру Филиппа VI и нанять галеры укомплектованные экипажами в Средиземном море. Николино Фиески удалось нанять для короля в Марселе две итальянские галеры, которые пробыли в Северном море большую часть 1338 года. Летом менее надежный и, возможно, нечестный итальянский агент по имени Сарзано нанимал галерных мастеров от имени Эдуарда III в портах Прованса. Но он не имел никакого успеха. Ему были предоставлены средства, которых было совершенно недостаточно, и даже они были конфискованы графом Прованса[425]. Через три дня после захвата Christopher и Cog Edward Фиески был отправлен с новой миссией, якобы к папскому двору в Авиньоне, а на самом деле, чтобы вернуть все, что он смог бы, из денег, переданных Сарзано, и попытаться самому добиться лучших результатов. Неуклюжесть этих ранних попыток объясняет их неудачу не меньше, чем отсутствие у Эдуарда III наличных денег. В одном случае (это было в 1339 году), когда агентам Эдуарда III все же удалось нанять значительное количество галер в Эге-Морте и Ницце, агенты французской короны прибыли из Парижа с большой суммой денег и перекупили их[426].

Имело ли бы это значение для безопасности побережья, если бы английский флот был сильнее — другой вопрос. Даже если бы корабли для обороны были в наличии, то без сверхточной разведки было бы невозможно перехватить их в море или убедиться, что они находятся в нужном месте, когда французы решили атаковать. Даже при наличии сверхточных разведданных это было достаточно сложно, как показало разграбление Портсмута в начале года. Когда захватчики высадились, вряд ли какая-либо система береговой обороны смогла бы успешно их отразить. Сорок таких больших галер, как у генуэзцев, насчитывали экипаж более 8.000 человек. Чтобы сконцентрировать силы, способные сразиться с ними в открытом бою, потребовалось бы много времени. Единственной эффективной защитой было наличие достаточного количества укрепленных убежищ, в которые в случае опасности можно было бы переправить людей с семьями, скотом и имуществом. Проблема в Англии, как и во Франции, заключалась в том, что для планирования, финансирования и строительства сколько-нибудь значительных оборонительных сооружений требовалось много лет. Укреплениям прибрежных районов Англии почти не уделялось внимания до 1335 года, когда французы стали осуществлять свои первые морские рейды. В том году были проведены инспекции оборонительных сооружений нескольких королевских замков, включая лондонский Тауэр, Кентербери, Порчестер и Кэрисбрук на острове Уайт. Иногда эти инспекции приводили к надлежащему ремонту, но чаще — нет. В 1336–1338 годах оборонительные сооружения лондонского Тауэра были расширены вдоль берега реки, что стало важным улучшением. Большие суммы были потрачены в Кэрисбруке. Некоторые работы, но скорее меньше, чем требовалось, были проведены в Дувре, Певенси и Порчестере. В других местах почти ничего не было сделано. Например, в Кентербери, где мост рухнул в ров, а башни и стены разрушились, на ремонт за последующие полвека было потрачено всего два фунта. По крайней мере, в случае с королевскими замками ответственность за их содержание была очевидна. В округах, где ответственность была неопределенно разделена между короной и горожанами, состояние оборонительных сооружений почти всегда было намного хуже. В Уинчестере древние стены обрушились в нескольких местах. Длинные участки городских стен Дувра были разрушены. О стенах Чичестера говорили, что они не выдерживают никакой критики из-за имеющихся в них брешей. Горожане жаловались, что не могут позволить себе расходы на ремонт. Сразу после набега на Саутгемптон произошел кратковременный всплеск энтузиазма в строительстве стен. Жители Уинчестера, которые, должно быть, чувствовали, что им чудом удалось спастись, сразу же приступили к работе. Но строительный порыв быстро угас. Портсмут, первый крупный город, разграбленный французами, оставался неукрепленным до конца XIV века. Саутгемптон, который ужасно пострадал из-за своей неготовности в октябре 1338 года, был еще более примечательным случаем. Королевский Совет дал четкое указание построить каменную стену вдоль западного и южного берегов и даже выделил деньги на эти цели. Но горожане любили свои сады и предпочитали иметь прямой доступ к своим кораблям и совсем не горели желанием нести гарнизонную службу. Когда в июле 1339 года граф Уорик проинспектировал оборону города, он обнаружил, что гарнизон крайне недостаточен как по количеству, так и по качеству, а оборонительные сооружения находятся в плачевном состоянии. По его мнению, 200 человек могли взять город штурмом в любой точке. До 1376 года в Саутгемптоне не предпринималось никаких систематических попыток строительства укреплений[427].

* * *

Зимой 1338–39 гг. моральный дух в Англии упал очень низко, чему способствовали так и не начавшаяся война на континенте и успехи французского флота. Вторая зима войны была исключительно суровой. Дожди шли непрерывно до декабря, а затем наступили такие сильные морозы, что на большей части Англии урожай зерновых и фруктов погиб. Трехлетняя субсидия, предоставленная Парламентом в сентябре 1337 года, продолжала собираться из года в год. Сбор шерсти, санкционированный Нортгемптонским Советом в июле 1338 года, оказался настолько трудновыполнимым, что продолжался и год спустя. Эти тяготы были тяжелее всех тех, которые английский народ был вынужден нести в течение XIV века. Более того, взимание налога часто было произвольным и неравномерным. Поскольку парламентские налоги взимались с движимого имущества, рента (основной источник доходов дворянства) не была затронута. Налоги платили в основном фермеры-арендаторы и крестьяне, а также городские домовладельцы. Самые богатые и сильные часто отказывались, даже если они не были освобождены от уплаты налогов, вносить взносы в бюджет своих общин. Хартфордширский рыцарь сэр Стивен Бассингборн бил сборщиков налогов плоской стороной своего меча, пока они не убежали[428].

К этим несчастьям добавились еще и последствия поставок в беспрецедентных масштабах для нужд армии и флота, принудительные закупки говядины, баранины и свинины, зерна, солода и рыбы, а также реквизиция судов, повозок и лошадей. Увеличились не только масштабы принудительных закупок, но и способ из осуществления стал более жестоким. Вместо шерифов и местных чиновников, с начала 1336 года стало практиковаться назначение купцов или королевских клерков, подкрепленных разъездными комиссиями, поставщиками, располагавшими полномочиями действовать на территории несколько графств, и применявшими драконовские меры для исполнения поставленной задачи. По мере того как требования короля становились все более настойчивыми, некоторые из этих поставщиков совсем вышли из-под контроля, силой врываясь в дома, приказывая арестовывать и заключать в тюрьму целые деревни, которые им мешали, и назначая большое количество помощников с такими же широкими полномочиями, как у них самих, и еще меньшей сдержанностью в их использовании. Они часто не платили за принудительно закупленное, либо платили векселями или счетами. В худших случаях они забирали посевное зерно, что приводило к бедствиям, которые ощущались в течение многих лет. Последствия были особенно тяжелыми в некоторых регионах, главным образом в восточной и на востоке центральной Англии, где были основные зернопроизводящие графства, находившиеся ближе всего к портам Северного моря, через которые шло снабжение армии Эдуарда III[429].

Доходы от сельского хозяйства сократились, и началась сильная дефляция, усугубленная общеевропейской нехваткой монеты и экспортом огромного ее количества для выплаты жалованья войскам и субсидий немецким князьям. Свидетельства носят анекдотический характер, но они почти полностью совпадают. Было "большое изобилие товаров и большая нехватка денег", пустые рынки, низкие цены и нищета перед лицом настойчивых сборщиков налогов. В первые годы войны возделываемые земли выходили из оборота все быстрее, и хотя причин этого явления было много, исследования, проведенные для Казначейства в 1341 году, позволили предположить, что основными из них были военные налоги, снабжение и военная служба. По мере наступления депрессии и ослабления власти после отъезда Эдуарда III заметно ухудшился общественный порядок, а вспышки беспорядков и бандитских разборок напоминали последние годы правления Эдуарда II[430].

Эти трудности вряд ли могли быть преодолены людьми, которых Эдуард III оставил управлять страной в его отсутствие. Номинальным Хранителем королевства был Эдуард, герцог Корнуолльский, будущий Черный принц, которому тогда было всего восемь лет. С королем в Брабанте находились все его самые опытные светские и церковные советники и почти все его администраторы, обладавшие какими-либо способностями. Распоряжения от имени юного принца давала группа королевских советников, которые были не более чем умеренно компетентны и обладали минимальной свободой действий. Поскольку это было хорошо известно, они имели очень мало личного авторитета. Чиновникам, которым они пытались навязать свою волю, было слишком легко апеллировать к защите влиятельных лиц находившихся в Брабанте и распространять злобные сплетни об ответственных лицах в Англии. Эдуард III, никогда не понимавший, насколько тяжела ноша его министров, искренне был готов поверить в это. В декабре 1338 года он уволил казначея Роберта Вудхауса. "Богу свидетель, я никогда больше не буду служить такому господину, который так мало интересуется моими усилиями и так мало заботится о бремени, которое я несу для него", — признался Вудхаус своему другу. Это был лишь один инцидент из того, что в следующем году стало открытой войной между королем и его чиновниками, отмеченной невежеством и злобой со стороны Эдуарда III, фатализмом и пассивностью с другой стороны. В сентябре 1338 года Эдуард III даже объявил, что в качестве меры экономии он предлагает прекратить выплату жалования государственным служащим, за исключением случаев доказанной нужды. Этот чрезвычайный приказ был проигнорирован. В мае следующего года, когда Эдуард III повторил его, ему ответили, что если он будет настаивать, то все его служащие уйдут в отставку. В итоге, они сохранили свое жалованье, но у них было мало причин хорошо служить своему королю[431].

Слабость государственной администрации была одной из причин того, что в Англии раньше, чем во Франции, появился многочисленный класс спекулянтов и растратчиков, которые нашли свою возможность в срочности нужд короля и растущем бюрократическом аппарате, который был необходим для их удовлетворения. Уильям Данстейбл, главный снабженец Эдуарда III, был обвинен в торговле товарами, поставляемыми для армии, вместе со своим братом и несколькими сотрудниками. Верховный судья Уиллоуби чуть позже был обвинен в том, что "торговал законом, как коровами или волами". Общественное мнение считало этих людей виновными и полагало, что их преступления были лишь каплей в океане нечестности. Не приходится сомневаться, что они были правы[432].

Открытая оппозиция войне все еще была редкостью. Но предвестники будущего недовольства были услышаны в Парламенте в феврале 1339 года, который собрался для рассмотрения мер по обороне королевства, но в основном был занят "огромным недовольством" по поводу снабжения армии. Это были жалобы на средства, но были и другие желающие оспорить цели. Примерно в то время, когда заседал Парламент, один замечательный анонимный поэт с горечью обрушился на правительство и великих людей страны, которые голосовали за налоги для поддержания их импровизированных планов. "Тот, кто отбирает деньги у нуждающихся без справедливой причины, — грешник", — заявил этот человек. Континентальные амбиции Эдуарда III были не справедливой причиной, а неисполнением долга, на которое нация никогда по-настоящему не соглашалась. Парламентские субсидии 1337 года были беззаконием. Крестьяне, писал поэт, сейчас продают своих коров, инструменты и даже одежду, чтобы оплатить войну Эдуарда III, но придет время, когда им ничего не останется делать, как подняться на восстание. Трудно сказать, насколько широко были распространены эти мнения. Но, видимо, они были не просто эксцентричностью их автора, поскольку правительство сочло необходимым ответить на них в своей пропаганде. Весной 1339 года, когда Совет пытался ввести в действие обременительную схему обязательной военной службы для защиты королевства, были разосланы уполномоченные, чтобы убедить провинциальные общины в угрозе исходящей от французов и успокоить их недовольство. В Парламенте был подготовлен документ с предложениями о том, какую линию они могут занять. "В намерения короля и его Совета не входит заставлять общины служить за свой счет, — говорилось в этом документе, — а за счет богатых и влиятельных людей, которые могут себе это позволить". Вполне вероятно, что после того, как Эдуард III отказался от кампании 1338 года, взгляды поэта стали более понятными для многих людей. Отдача от столь больших затрат казалась слишком незначительной. Нортумберлендский рыцарь Томас Грей был не единственным, кто считал, что король в Брабанте "всего лишь участвует в турнирах и весело проводит время"[433].

* * *

В период с ноября 1338 года по июль 1339 года, пока Эдуард III пытался собрать ресурсы, чтобы продвинуть свое вторжение во Францию, французам почти удалось избавиться от английского присутствия на юго-западе. Решения были приняты в Венсене в начале ноября 1338 года и показали некоторую ограниченную готовность учиться на прошлых ошибках. Прежде всего, было предложено выделить достаточные ресурсы для выполнения этой задачи. Это означало отправку больших армий из других частей Франции, вместо того чтобы полагаться исключительно на местные силы, действовавшие без энтузиазма, и на баронов юго-запада, таких как граф Фуа, чьи стратегические представления были продиктованы их собственными территориальными амбициями. Во-вторых, хотя эту кампанию, как и предыдущие, предполагалось финансировать из местных источников, французы не повторили ошибку, попросив своих полководцев выступить в роли администраторов и сборщиков налогов. Политическое руководство кампанией и абсолютная гражданская власть на юго-западе была доверена Иоганну Люксембургу, королю Богемии, рыцарю-изгнаннику, и примерному французу, который стал одним из ближайших доверенных лиц Филиппа VI в трудные времена. Более того, французы не собирались в этот раз распылять свои силы, а собирались сосредоточить их против главных опорных пунктов англичан, первым из которых должен был стать Пенне в Ажене. Граф Фуа был осыпан милостями, ему заплатили земельными приращениями за все его огромные прошлые заслуги и немедленно послали на завоевание этого места. С ним отправились Этьен де Лабом (один из генерал-капитанов) и еще один савойец, Пьер де Ла Палю[434].

Возможно, именно об этих решениях французского правительства узнала группа из четырех шпионов, которых Джон Стратфорд послал побродить среди толпы сплетничающих просителей и придворных в Венсене. Несомненно то, что 20 ноября 1338 года, через несколько дней после их принятия, Эдуард III попытался отвлечь внимание французов на севере. Хотя он договорился, что кампания в Камбре будет отложена до следующего лета, он внезапно издал приказ от имени императора, повелевающий всем его союзникам собраться в Эно между Монсом и Беншем 18 декабря 1338 года, откуда, как он объявил, они немедленно и в полном составе двинутся на врага. Через несколько дней Эдуард III приказал епископу Камбре явиться к нему для ответа на серьезные обвинения в измене империи под страхом конфискации, что было необходимо перед вооруженным нападением на его княжество. Во Франции возникла кратковременная тревога. Главный французский гарнизон на севере, в Турне, был усилен войсками под командованием кузена Филиппа VI, короля Наварры. Герцог Нормандский, наследник Филиппа VI, собрал еще один отряд в Пероне на Сомме. Примерно в середине декабря 1338 года Вильгельм, граф Эно, перешел границу княжества Камбре и опустошил территорию к северу от епископального города. Несколько епископских поместий и ветряных мельниц были разрушены, а два замка в долине Шельды в миле от города Камбре были захвачены врасплох. Граф оставил там гарнизоны в ожидании главной кампании, которая ожидалась летом. Затем он отошел. Больше ничего не произошло. Другие союзники Эдуарда III отказались что-либо предпринимать, и его приказы в конце концов пришлось отменить. 19 декабря 1338 года французская армия была вновь сведена к гарнизонам. Этот инцидент не принес Гаскони даже короткой передышки. Филипп VI продолжал давать указания по южной кампании, даже когда он направлялся на север, чтобы встретить новую угрозу. Король Богемии уехал в долину Гаронны в начале декабря 1338 года как ни в чем не бывало[435].

Гастон де Фуа и два савойских капитана прибыли на юго-запад в середине ноября 1338 года и разместили свою штаб-квартиру в Марманде. Иоганн Люксембург-Богемский прибыл в провинцию примерно через месяц. Их объединенные силы осадили Пенне и вспомогательную замок Кастельгайяр, который находился над подступами к Пенне. Армия осаждающих была невелика. Были скромные личные свиты командиров, около 1.200 человек, набранных в Руэрге графом Арманьяком, и осадный обоз, которым управляла небольшая группа немецких специалистов, часть большой диаспоры немецких саперов и рудокопов средневековья. Обычно гарнизон Пенне составлял 250 человек, и в 1339 году он, безусловно, был хорошо укомплектован. Однако менее чем через две недели город капитулировал, оставив замок над ним в одиночестве. Причина была очевидна. Перспектив на помощь из Бордо не было. А без помощи была вероятность того, что рано или поздно город, оборона которого была слабее, чем оборона замка, будет атакован, а его жители потеряют свое имущество, а многие из них и жизнь. Горожане отправили Оливеру Ингхэму несколько отчаянных посланий, в которых указывали на слабость своего положения и спрашивали, что им делать. В конце концов их лидер, адвокат, отправился торговаться с графом Фуа.

В нижнем городе находилось более 100 солдат гарнизона. Их командира, наемника из Беарна по имени Фортанье д'Эсгаррепак, убедили сдать французам и город, и замок. Он получил огромную взятку — более 14.000 ливров — для распределения среди гарнизона. В итоге город открыл ворота примерно на Рождество. Но, судя по всему, большинство людей Фортанье отказались присоединиться к нему. Вместо этого они отправились на усиление гарнизона замка, ворота которого оставались наглухо закрытыми. К тому времени, когда французы обнаружили обман, Фортанье успел припрятать деньги. Но наслаждался он ими недолго. 26 декабря офицеры Оливера Ингхэма нашли его недалеко от Бордо и заключили в тюрьму замка Омбриер[436].

В январе 1339 года французы наращивали свои силы на юге. В начале месяца у них было уже 5.700 человек, и эта цифра постоянно росла, пока в конце апреля не превысила 12.000. Не все из них были использованы в полевых операциях. Скрупулезно, что характерно для их военного метода, французы усердно занимались основными объектами. В 1337 году был построен сильно укрепленный деревянный мост в Сент-Фуа — месте, где через Дордонь переправлялось большинство грузов и подкреплений. В конце 1338 года были построены два понтонных наплавных моста через Гаронну в Ла-Реоле и Марманде, а третий, чуть позже, в Ле-Мас-д'Ажене, что позволило быстро перебрасывать войска и припасы как через долины главных рек, так и вдоль них. На реке был собран флот из сорока двух барок, некоторые из которых были оснащены осадными машинами и высокими штурмовыми надстройками. В то же время, для англичан, основные пути были перекрыты. Броды охранялись или делались непроходимыми для лошадей путем вбивания острых кольев в дно реки. Регион был усыпан гарнизонами, начиная от четырех-пяти солдат, размещенных в деревне на холме для устрашения местных жителей, до 700 человек, защищавших северный фланг армии на Дордони в Сен-Фуа. За первые четыре месяца года было создано сорок пять новых французских гарнизонов, из которых более половины были сосредоточены в долинах Гаронны и Дордони и на территории между ними. Эти гарнизоны не только удерживали территорию и линии коммуникаций, но и формировали резерв, из которого можно было черпать подкрепления, защиту от неожиданных контратак и щит, за которым города и замки можно было брать относительно скромными силами, не опасаясь деблокирующих армий. Административное бремя этих мероприятий и их огромные расходы (около 45.000 ливров в месяц в разгар кампании) легли на плечи растущей военной бюрократии, размещенной в замке Марманд и в филиале Счетной палаты, созданной в Ажене[437].

5. Французское наступление по Гаронне, ноябрь 1338 — июль 1339 гг.

После падения города Пенне небольшой отряд, состоящий в основном из савойцев де Лабома, был оставлен для блокады замка на время, необходимое для его сдачи, а основная часть французской армии продвигалась к Бордо. Она спустилась по течению Гаронны с осадным обозом и вооруженными барками к Комону, изолированному английскому гарнизону, единственному, оставшемуся выше Сен-Макера. Защитники этого места оказывали ожесточенное, но безуспешное сопротивление. К концу февраля 1339 года Комон оказался в руках французов. Затем настал черед Пюигильема, большой прямоугольной крепости на границе Ажене и Перигора. Здесь сопротивление продолжалось дольше. В течение марта 1339 года пришлось подвести мощные подкрепления, а также дополнительные осадные машины и корпус саперов для подкопа под стены. Эта осада является самым ранним зафиксированным случаем использования пушек в Столетней войне. 6 апреля 1339 года капитан Пюигильема потерял надежду на помощь и сдал поврежденную крепость французам[438].

Середина апреля 1339 года стала временем триумфа французского оружия на юго-западе. Армия приближалась к максимальной численности. Осажденные гарнизоны в Пенне и в расположенном за городом замке Кастельгайяр истощили свои запасы и силы. 10 апреля командир Кастельгайяра продался врагу и сдал замок. Цитадель Пенне приняла условия капитуляции неделю спустя. Теперь французы смогли водрузить на ее стенах королевское знамя, которое они заблаговременно заказали в декабре. Однако наибольших успехов французы добились на западе, в Жиронде. 20 апреля 1339 года отряд галер из Ла-Рошели под командованием адмирала Франции и сенешаля Сентонжа атаковал Блай. Со стороны реки город был лишь слегка укреплен, и нападение произошло внезапно. И город, и его цитадель были взяты быстро и с минимальными потерями. Было ясно, что защитники не успели даже вооружиться и приготовиться к отпору. Блай был отдан на разграбление солдатам и сожжен. Почти сразу после этого таким же образом был захвачен Бург. Для англичан эти события, последовавшие одно за другим в течение одной недели, были катастрофой первого порядка. Пенне, возможно, стал не более чем символом теперь, когда территория к западу от него была так надежно занята и снабжена французскими гарнизонами. Но потеря Бурга и Блайя означала, что весь северный берег Жиронды находится в руках французов, а Бордо может оказаться отрезанным от своих рынков и источника подкреплений из Англии. Кроме того, Эдуард III потерял одного из своих самых способных и преданных командиров — Берара д'Альбре, который был захвачен вместе с двадцатью пятью другими важными пленниками и доставлен в парижский Тампль. Однако произошел короткий и странный эпилог, о котором, к сожалению, почти ничего не известно. Вскоре после захвата и до того, как французы успели как следует укрепиться, Блай был отвоеван английскими войсками сенешаля, вероятно, со стороны реки. Но англичане не смогли удержать его и вскоре были изгнаны. Филипп VI в честь своей победы передал Блай семье де Мелун, которая безуспешно боролась за него в течение многих лет в парижском Парламенте и лично участвовала в его захвате. Что касается Бурга, то он отошел под руку короля и охранялся огромным гарнизоном[439].

Это было начало самого трудного периода, который пережило герцогское правительство на первом этапе Столетней войны. Поражение англичан в 1339 году положило начало замкнутому кругу, из которого невозможно было выбраться иначе, как с помощью масштабных поставок денег и войск из Англии. Людям, владевшим землями по примеру гасконской знати, рассеянной по провинции, теперь предстояло сделать тонкие расчеты, чтобы решить, что они предпочтут: потерять свои поместья на территории, удерживаемой французами, сохранив верность англичанам, или свои земли в английских районах, дезертировав к французам. Каждая потеря территории приводила к разрыву лояльности, что непосредственно вело к следующей потере. Те, кто, несмотря ни на что, оставался верен английской династии, создавали еще больше проблем, поскольку желали получить вознаграждение и компенсацию за свои потери. Однако с каждым сокращением территории ресурсы правительства Бордо уменьшались, а вместе с ними и средства для сохранения лояльности местных сеньоров. Правительство прибегало к хитроумным ухищрениям, необычным налогам и девальвации бордоского фунта, мирясь с растущей инфляцией, которая последовала за этим. Давление на сенешаля сохранялось, а в течение 1339 и 1340 годов усилилось. Беженцы, служившие Эдуарду III в городах и замках, теперь занятых врагом, влачили нищенское существование в Бордо, надеясь на помощь благодарного правительства, такие как Уильям Гордон, который потерял все при падении Бурга и обратился к Эдуарду III с просьбой о пенсии, чтобы спасти себя, свою жену и сына от голодной смерти. Для них и нескольких других людей в их положении было выделено скромное пособие. Для тех, чье положение было лучше, необходимо было начать практику пожалований земель и доходов в местах, находившихся во владении французов, чтобы они вступили в силу, если когда-нибудь, они будут вновь завоеваны. Начиная с середины 1339 года и далее очень большая часть королевских пожалований была такого рода. Через год после падения Бурга Оливер Ингхэм обратился к Эдуарду III с мольбой за некоторых просителей. Один из них служил королю с более чем с 600 воинами, не получая за это жалованья и не имея лучшей награды, чем потеря большей части своих земель захваченных французами. Другой, служивший до него отцу Эдуарда III, перевез жену и детей, а также все свое хозяйство в Бордо, когда французы захватили каждый акр его земли. Теперь он жил в унизительной нищете в Либурне. Их верность была верностью долга, а не расчета, редкой для Гаскони. "У него доброе сердце, полностью и безоговорочно преданное службе Вам". Однако Ингхэм не мог вознаградить его. По его словам, он получал ассигнации от таможен Бордо, которые французские завоевания сделали почти бесполезными. Все земли и доходы герцогства были переданы другим, и в его распоряжении не осталось ни пенса[440].

* * *

Нормандцы и генуэзцы вернулись на свои корабли, несмотря на лютые холода, в феврале 1339 года и были готовы выйти в море в начале марта. Английское правительство (согласно отчету, который его представители передали Парламенту) располагало "достоверной информацией из нескольких источников", которая предполагала, что французы планируют напасть на побережье восточной Англии. Возможно, на каком-то этапе это было правдой. Но к марту планы французского правительства стали более амбициозными[441].

Французские корабли были разделены на два независимых флота. Один из них должен был совершить набег на гавани восточной Англии по примеру 1338 года. Другой был послан снова атаковать Нормандские острова, а затем направиться в Гасконь, чтобы помочь армии действовавшей в долине Гаронны. Экспедиция на Нормандские острова, которая была самой крупной из двух, покинула устье Сены между 9 и 11 марта 1339 года. Сначала она состояла из семнадцати итальянских галер Карло Гримальди, около тридцати пяти нормандских баланжье и кога, того самого большого корабля Эдуарда III Christopher, захваченного у Валхерена в предыдущем году и теперь служившего под французским флагом. Еще пять галер присоединились к ним позже. Около 8.000 солдат и моряков были отправлены на эту армаду под командованием маршала Роберта Бертрана. После последней высадки Бертран получил титул сеньора Нормандских островов и был намерен расширить свои владения. 12 марта 1339 года он высадился на Джерси возле замка Гори на восточной стороне острова. Гарнизону был предъявлен ультиматум. Гарнизон был в полном составе, около 260 англичан и около 40 местных жителей. Они ответили, по их собственным словам, что замок "не будет сдан, пока в нем живы десять человек". Призыв Бертрана был в значительной степени блефом. Он не мог использовать флот в течении длительного времени так как он срочно требовался в Гаскони. Поэтому, разведав оборону замка, он предпринял попытку штурма, которая провалилась. 16 марта флот отплыл к Гернси, где уже находились французы. Бертран и часть его людей остались там, чтобы укрепить остров. Остальные отплыли в Ла-Рошель  сопровождая большой торговый флот. Именно этот флот захватил Блай и Бург в апреле[442].

Другой флот, состоящий из восемнадцати генуэзских галер под командованием Антонио Дориа, получил приказ идти на север к Слейсу, который, несмотря на свою близость к Брюгге, оставался под контролем Франции и использовался как база для нападения на английские суда, перевозившие шерсть, припасы и подкрепления в устье Шельды. По пути туда один отряд кораблей отделился, чтобы атаковать порты восточной Англии, где грузились эти столь необходимые англичанам товары. 24 марта 1339 года французские корабли прибыли в Харидж, рыбацкий городок, расположенный у входа в гавань Оруэлл. Это была годовщина первой высадки французского десанта в Портсмуте в 1338 году. В этот раз сопротивление местных жителей оказалось сильнее. Хотя им не удалось помешать высадке французов, они оказали ожесточенное сопротивление на окраине города. Французы разожгли костры в трех местах, но ветер отгонял их от зданий, пока они не погасли. Вскоре захватчики вернулись на свои корабли и уплыли[443].

С начала года министры Филиппа VI вели переговоры с общинами Нормандии о более масштабном плане морской войны. Она предусматривала не просто набеги на побережье Англии, а высадку армии вторжения. Нормандцы предполагали предоставить короне армию из 24.000 человек, включая 4.000 кавалерии и 5.000 лучников, а также корабли для их перевозки через Ла-Манш. Эти силы, которыми должен был командовать наследник короля, герцог Нормандский, считались достаточно большими, чтобы за десять-двенадцать недель завоевать всю Англию. Нормандцам были обещаны ценные юридические привилегии в обмен на их услуги, но главным стимулом была доля в добыче. Они должны были получить для распределения между собой все земельные богатства Англии, за исключением королевского домена, который был зарезервирован для герцога Нормандии; собственность папства, должна была остаться нетронутой; а земли с доходом на сумму 20.000 фунтов стерлингов в год, должны были быть предоставлены английской церкви для ее содержания. Эта необычная схема была одобрена большинством ведущих нормандских баронов на встрече в замке Венсен 23 марта 1339 года, примерно в то время, когда галерный флот приближался к Харвичу (Эссекс). Штаты Нормандии ратифицировал его месяц спустя. Насколько серьезно оно было воспринято одной из сторон, сказать трудно. Соглашение предусматривало, что вторжение произойдет в том же году. Однако оно также предусматривало, что его придется отложить, если Эдуард III вторгнется во Францию, что должно было произойти в июне и это не оставляло времени даже для короткой завоевательной кампании[444].

Тем не менее, французы вели практические приготовления со всеми признаками серьезности. Они составили подробные инструкции по проведению экспедиции, в которых рассматривались такие вопросы, как хранение и распределение добычи, сигнализация между кораблями флота, порядок боя на море и на суше, способ высадки и ведение арьергардных действий в случае необходимости отступления на корабли. Также были предприняты шаги по соединению разрозненных эскадр французского и итальянского флотов из Бискайского залива и Северного моря[445].

Английский Совет, узнав об этом плане, отнесся к нему чрезвычайно серьезно, что было неизбежно, учитывая публичный характер его обсуждения и утверждения. Охрана побережья была передана в руки главных дворян, все еще остававшихся в Англии. Граф Хантингдон, который был констеблем Дуврского замка, принял командование в Кенте; старый граф Суррей — в Сассексе; а граф Арундел — в Хэмпшире. Граф Оксфорд был назначен ответственным за оборону Лондона и побережья Эссекса. Внутри страны Совет собрал настолько мощную резервную армию, насколько это было возможно, и передал ее под номинальное командование молодого принца Эдуарда. Почти с самого начала правительство решило, что французы, скорее всего, попытаются высадиться в Гемпшире, и именно там они сосредоточили свои самые мощные силы. Саутгемптон получил огромный гарнизон. Гарнизоны Портсмута и Порчестера были почти такими же большими. Войска и припасы были срочно переброшены на остров Уайт. Запасы продовольствия были вывезены в Уинчестер, который при всех своих недостатках был, пожалуй, самым безопасным городом графства. Особо ценные ресурсы, такие как королевские лошади, были полностью вывезены из графства[446].

Что на самом деле планировали французские адмиралы, далеко не ясно, и, несомненно, время от времени менялось. Нормандская армия вторжения, если она все еще входила в их планы в мае, очевидно, не была готова. Транспортные суда и баланжье оставались в портах Нормандии и Пикардии. Южная эскадра прошла ревизию в портах Сены и в середине мая отплыла на север, чтобы тревожить южное побережье Англии, совершая традиционные набеги[447]. Как и предсказывал, а возможно, и знал английский Совет, галеры сначала направились к Соленту. Примерно 15 мая 1339 года они прибыли в Саутгемптон и попытались найти подходящее место для высадки. Но городские причалы были защищены временными оборонительными сооружениями, а по всему побережью Саутгемптона можно было видеть стянутые силы графских войск. Остров Уайт казался таким же неприступным. Французские командиры были обеспокоены опасностью быть запертыми в акватории, если вдруг появится английский флот. Они быстро ушли и направились на запад, где оборона, возможно, была бы менее хорошо подготовлена. Их предположения оказались верными. На длинном изрезанном побережье Девона и Корнуолла не было армии. Ни один английский флот не противостоял им. Они безнаказанно крейсировали вокруг Лендс-Энда и в Бристольском канале, останавливая и грабя торговые суда по мере их обнаружения и убивая их экипажи.

20 мая 1339 года французы прибыли к Плимуту. Плимут в начале XIV века был заурядным городом, состоящим из четырех разбросанных деревень на восточной стороне залива Саунда и бенедиктинского приорства Плимптон. Но в Саунде случайно оказалось несколько кораблей, укрывшихся от налетчиков, в том числе семь бристольских купцов. Они были захвачены и сожжены. Затем французы и итальянцы высадили своих людей на берег. Командовал девонскими войсками граф Девона Хью Куртене, тщеславный и своенравный старик шестидесяти четырех лет, но не лишенный бодрости. Он отправился в Плимут, когда до него дошли новости о набеге, и прибыл как раз в тот момент, когда французы начали поджигать дома. Произошла ожесточенная стычка, в которой обе стороны понесли большие потери. Затем французы ушли к своим кораблям, преследуемые разъяренными жителями Уест-Кантри[448], которые убили многих из них у кромки воды.

Проходя вдоль южного побережья к своим базам, галеры оставляли за собой след из горящих рыбацких лодок. 24 мая 1339 года они ненадолго высадились на острове Уайт, но были отогнаны. В течение следующей недели они предприняли несколько попыток высадиться на побережье Кента и Сассекса, но в Дувре, Фолкстоне и на острове Танет они обнаружили мощные силы, стоявшие на берегу, и были вынуждены отступить. Только в Гастингсе им удалось высадить на берег значительное количество людей. Гастингс, некогда главный из Пяти портов, был небольшим рыбацким городком, дни процветания которого прошли как раз в то время, когда в Плимуте начинался расцвет. Город не имел стен. Замок, принадлежавший коллегиальной церкви Святой Марии, был без гарнизона, не ремонтировался и с южной стороны обваливался в море. 27 мая 1339 года французы и генуэзцы нанесли Гастингсу сокрушительный удар, от которого он не мог оправиться до тех пор, пока в конце XVIII века сюда не стали наезжать отдыхающие. Французские галеры вошли прямо в гавань и высадили десант на причалах и набережных, очевидно, без сопротивления. Они сожгли большую часть города, включая три приходские церкви, вторглись в замок и разграбили церковную утварь. Горожане бежали. В начале июня 1339 года монегаски (жители Монако) Карло Гримальди, сыгравшие главную роль в этом набеге, вернулись в Кале, шествуя по улицам и демонстрируя в качестве трофеев обнаженные и изуродованные тела английских рыбаков.

Береговая оборона Англии была достаточно успешной. А вот ее военно-морские силы — нет. 16 февраля 1339 года, когда Вестминстерский Парламент еще заседал, Совет призвал к морской службе большое количество портов южной и восточной Англии. По его расчетам, это должно было привести к созданию, к 15 марта 1339 года, восточного флота из 31 корабля в Оруэлле и южного флота из 111 кораблей в составе двух эскадр в Портсмуте и Уинчелси, полностью укомплектованных и снабженных продовольствием на три месяца службы. На самом деле ничего подобного не произошло. Ни один из флотов не был готов вовремя противостоять французским рейдерам. Южный флот, похоже, так и не был создан, если не считать службы кораблей из Пяти в портов[449].

В Северном море флот другого адмиралтейства собрался к началу апреля, но его действия были весьма неоднозначными. Роберт Морли, рыцарь из Норфолка, который недавно был назначен адмиралом севера, оказался одним из самых энергичных и способных командиров Эдуарда III. Отсутствие у Морли морского опыта, никогда не считавшегося недостатком адмирала XIV века, восполнили его помощники. Джон Краббе, колоритная и неблаговидная фигура, по происхождению он был фламандским пиратом, которого в 1320-х годах заметил Роберт I Брюс и нанял в качестве флотоводца и военного инженера. Уолтер Мэнни захватил его в стычке в Нидерландах и продал Эдуарду III за 1.000 марок. Джону Краббе было все равно, на кого работать. Эти два человека вышли в море в начале апреля 1339 года с караваном из шестидесяти трех кораблей, перевозивших деньги, шерсть и подкрепления на континент. У фламандского побережья они наткнулись на торговый караван противника, сопровождаемый несколькими генуэзскими галерами. Они преследовали их на север вдоль побережья и прямо в гавани Слейса, где произошла кровавая битва. В ограниченном пространстве гавани галеры не могли использовать свою превосходную маневренность и скорость и беспомощно стояли в стороне. Англичане взяли в качестве призов многие из кораблей французского конвоя. Они также взяли на абордаж другие суда, стоявшие на якоре в гавани. К сожалению, они разграбили не только французские корабли, но и корабли Фландрии и Испании, нейтральных стран, которых им строго приказали не трогать. Среди них был и огромный испанский каррак, на который в это время грузили груз с барж-лихтеров. Один из придворных рыцарей английского короля, перевозивший деньги для казны Эдуарда III, был вынужден спасаться бегством и укрыться с деньгами в монастыре в Брюгге. Эти недисциплинированные действия вызвали серьезные дипломатические затруднения у Эдуарда III и стоили ему около 23.000 фунтов стерлингов в качестве компенсации, что намного превышало ущерб, нанесенный генуэзски галерами. Продолжение было почти столь же неутешительным. Когда англичане вернулись в Оруэлл с добычей, они поссорились из-за ее раздела, в результате чего часть флота взбунтовалась и уплыла[450].

В июле 1339 года французские адмиралы собрали все свои силы для большого набега на Пять портов, которые, возможно, как полагали романтически настроенные историки XIX века, были главной опорой морской мощи Англии. Весь галерный флот в Северном море, состоявший из генуэзской эскадры Антонио Дориа в Слейсе и небольшого количества французских галер, был отведен в Булонь. Двадцать нормандских баланжье были оборудованы в портах Ла-Манша и Сены. К ним присоединилась эскадра Карло Гримальди, теперь отдохнувшая от своих трудов. Объединенный флот из шестидесяти семи судов включал тридцать две галеры. Он отплыл вскоре после 20 июля 1339 года под командованием Николя Бегюше. Предприятие обернулось катастрофой. Первой целью был Сэндвич, но когда французы прибыли в Даунс, то обнаружили, что на побережье их поджидают кентское ополчение. Поэтому они повернули на юг к Раю, где им удалось высадить часть своих людей и нанести большой урон. Но не успели они закончить свою разрушительную работу, как их корабли были застигнуты врасплох в бухте Рай Робертом Морли с объединенными флотами северного Адмиралтейства и Пяти портов. Среди французских и итальянских моряков началась паника. Они посчитав, что настигнуты 400 английскими кораблями, что по крайней мере в три раза превышало их реальное число, погрузились на свои корабли и помчались к французскому побережью. Корабли Морли преследовали их. Два флота столкнулись друг с другом у Виссанта, но сражения не произошло. Французский флот благополучно скрылся в своих гаванях[451].

В этот момент французская кампания на море неожиданно прекратилась из-за конфликта с генуэзцами. Они находились в Северной Европе с августа 1338 года, то есть гораздо дольше, чем планировали изначально. Они были частными подрядчиками, занимавшимися бизнесом ради прибыли, и битвы, подобные тем, что могли произойти в бухте Рай или у Виссанта, были им гораздо менее по вкусу, чем грабеж портов южной Англии. Многие из них не хотели служить дальше. Более того, они начали ссориться между собой. Похоже, что в то время как французское правительство пунктуально платило Дориа, он сам не платил своим экипажам или делал это только после больших и необоснованных вычетов. Когда эскадра Антонио Дориа вернулась в Булонь, гребцы взбунтовались, требуя выплаты жалованья. Они избрали представителя, который с пятнадцатью товарищами отправился заручиться сочувствием Филиппа VI. Но Филипп VI не проявил сочувствия. Он приказал арестовать их и бросить в тюрьму. Это было ошибкой. Когда новость дошла до других гребцов в Булони, они силой захватили свои галеры и отплыли в Геную. Две галеры Гримальди дезертировали в то же время. В результате Филипп VI потерял почти две трети своего боевого флота. Остались только его собственные галеры, большая часть которых была теперь заложена; остатки эскадры Дориа, вероятно, четыре галеры, которые остались верны ему; и эскадра Карло Гримальди из Монако, сократившаяся в результате потерь и дезертирства с семнадцати галер до двенадцати. Гримальди оставался на французской службе еще два месяца, но это были зимние месяцы, за которые французское правительство получило от него мало пользы.

К концу года все итальянские гребцы, которые не взбунтовались, были отправлены домой, а их суда остались во Франции и были отшвартованы в устье Орна ниже Кана, только два из них приняли участие в великих событиях следующего года. Отношения с Гримальди оставались достаточно дружескими, но Дориа все больше озлоблялся. Через два года после мятежа, французское правительство все еще было должно ему 30.000 флоринов, по его собственным подсчетам, и он вступил в переговоры с правительством Эдуарда III в Гаскони, предлагая перейти на их сторону, сжечь свои галеры и сдать все крепости находившиеся под его контролем[452].

Не встречая реального сопротивления на море, флот Роберта Морли провел июль и август в набегах на французское побережье. Англичане крейсировали вдоль побережья Пикардии и Нормандии, сжигая корабли и деревни так же, как это делали французы и итальянцы в южной Англии ранее в этом году. Они разграбили город Ольт и разрушили гавань. В Ле-Трепор они высадили большой десант на берег под носом у жителей, которые решили, что речь идет о конвое испанских торговых судов, и не оказали никакого сопротивления. Англичане сожгли гавань и большую часть города, а также опустошили окрестности. Затем они прошли вверх по побережью и разграбили портовую деревню Мерс, после чего снова высадились на берег. Графиня д'Э, супруга коннетабля Франции, которая жила всего в двух милях от города, едва не попала в плен. Ополчение графства Э прибыло на место происшествия только после того, как захватчики ушли. Это было зеркальное отражение, хоть и в меньшем масштабе, английского фиаско в Саутгемптоне в 1338 году. Флот продолжил движение вдоль французского побережья, обогнув Бретонский полуостров и атаковав гавани на севере Пуату. За англичанами, с энтузиазмом последовали фламандцы. Вскоре после возвращения Морли в Англию фламандский флот совершил набег на Дьепп, главный торговый порт Нормандии, который, судя по всему, не был защищен. Фламандцы сожгли большую часть застроенной территории, прежде чем были изгнаны[453].

Как многого добилась каждая из сторон? С точки зрения материального ущерба результаты были примерно равны. Но, несмотря на плачевный конец своей кампании, французы использовали свой флот для решающего стратегического преимущества. В Англии они вызвали сильную панику и беспорядки. В Хэмпшире, хотя французы были отбиты, тревога, вызванная их вторым появлением в течение года, привела к повсеместному бегству людей с побережья. Многие из них забрали с собой все свое имущество и отказались возвращаться, несмотря на непреклонные королевские приказы. Попытки Эдуарда III снабдить и укрепить свою армию в Нидерландах постоянно затруднялись из-за нагрузки, которая ложилась на ресурсы Англии. Некоторые подкрепления пришлось перенаправить для несения гарнизонной службы на южном побережье. Другие были заперты в гавани Оруэлла из-за нехватки судов и опасностей переправы на континент. Английские корабли, перевозившие шерсть и припасы, должны были следовать в составе хорошо защищенных конвоев через Северное море из Оруэлла или Лондона. За безопасность оруэлловских конвоев отвечали корабли северного адмиралтейства, а лондонские конвои сопровождались из Грейвзенда кораблями Пяти портов. Эти меры были достаточно эффективны для защиты грузов от нападения, но они требовали значительного отвлечения кораблей и людей, которые Англия не могла легко выделить. Они также вызвали задержки и означали, что суда, которые могли бы перевозить войска и грузы, должны были выполнять боевые задачи. Некоторые капитаны судов, которым не терпелось вернуться к прибыльной торговле, нарушали приказы адмиралов и пытались совершить переход на континент без сопровождения. Как правило, они попадали в плен[454].

Самым серьезным последствием набегов для английских военных действий были финансовые последствия. В Антверпене Эдуард III был вынужден тратить деньги, которых у него не было, на покупку припасов, которые так и не дошли до него. В Англии его Совет был вынужден тратить очень большие суммы на береговую оборону, укрепления и судоходство, которые Эдуард III рассчитывал использовать для собственных нужд, а в некоторых случаях уже передал своим кредиторам. В какой-то момент Эдуард III пришел в ярость от сумм, которые его чиновники тратили в Англии, и запретил им тратить любые деньги, кроме как на содержание его замков в Шотландии и погашение кредитов Барди и Перуцци. Это было бесполезно. Неужели, вопросил Совет в ответ, мы должны игнорировать:

оборону острова Уайт и Джерси, гарнизон Саутгемптона, королевские замки в Англии, жалованье экипажам кораблей короля и снабжение флотов Северного и Южного Адмиралтейств, жалованье и гонорары адмиралов и их чиновников, субсидии для Гаскони, оборону городов и крепостей Шотландии, субсидии шотландскому королю [Эдуарду Баллиолу], огромные расходы на упаковку, перевозку и хранение собранной шерсти и все другие расходы, которые с каждым днем становятся все более многочисленными и неотложными и которые могут быть получены только из доходов и налогов Англии?

Эдуард III не ответил и, несомненно, не мог ответить[455].

Для сравнения, угроза и иногда реальный ущерб от английских морских рейдов во Францию приводила к гораздо меньшим разрушениям. Нападение на Ле-Трепор в августе 1339 года было первым значительным рейдом на французское побережье с начала войны. В дальнейшем должны были последовать другие, более разрушительные набеги на более важные места. Но французское правительство сохранило самообладание. Оно так и не позволило заставить себя отвлечь дорогостоящие ресурсы на оборону побережья, которые постоянно подрывали военные усилия Англии. Почему? Отчасти потому, что морская торговля была относительно менее важна для Франции. Отчасти потому, что французы защищали более короткую береговую линию — около 430 миль между Кале и Мон-Сен-Мишель. У них были другие приоритеты.

Французская система береговой обороны зародилась (как и английская) во время войн 1290-х годов. Когда в 1337 году отношения с Англией были официально разорваны, одним из первых действий французского правительства было поднять стары планы по обороне и провести их тщательный анализ. Они не были особенно эффективным ни до, ни после пересмотра. В каждой области существовало несколько стационарных гарнизонов и мобильное подкрепление под командованием местного капитана морского рубежа. На севере Франции обычно было три таких капитана. Один из них отвечал за побережье от фламандской границы до Соммы и обычно был офицером графа Артуа; второй командовал побережьем к северу от устья Сены, а третий — полуостровом Котантен к югу от него. Капитаны также периодически назначались на морские границы Пуату и Сентонжа между Луарой и Жирондой. За исключением моментов крайней опасности, силы в распоряжении капитанов были небольшими, вероятно, не более нескольких сотен человек, включая постоянные гарнизоны. Существовало несколько неопределенное право призывать на помощь крупных местных баронов и города, расположенные непосредственно внутри страны. Например, сеньоры Эстутевилль в Нормандии, чьи земли находились недалеко от моря, регулярно поставляли солдат для обороны побережья. Жители Арраса должны были подкреплять гарнизон Кале всякий раз, когда происходила высадка английского десанта. Жители графства Э должны были отправиться на помощь Ле-Трепор в августе 1339 года. В целом, помощь, оказанная внутренними городами, была ограниченной и запоздалой. Это был гораздо менее амбициозный план, чем английский, и он так и не смог предотвратить высадку десанта или даже защитить крупные порты от решительной атаки. Трудно сказать, какая политика была более разумной. В свое время французы заплатили бы тяжелую цену за отсутствие эффективной системы береговой обороны[456].

* * *

То, что Эдуард III приказал своим министрам прекратить тратить деньги в Англии и, очевидно, ожидал, что они ему подчинятся, свидетельствует о том, насколько отчаянным стало его финансовое положение[457]. С июля 1338 года он находился в Нидерландах. За первые три месяца после своего прибытия он уже занял деньги у всех у кого мог, в безуспешной попытке осуществить вторжение во Францию в течение года. К началу 1339 года некоторые из этих долгов уже были просрочены, а новые платежи по субсидиям для его союзников все время возрастали. Герцог Брабанта должен был получить 33.333 фунта стерлингов к Рождеству 1338 года, а поскольку он был самым важным из союзников Эдуарда III, то к 1 января 1339 года ему выплатили целых три четверти. Еще 30.000 фунтов стерлингов причиталось императору Людвигу IV Баварскому 6 января 1339 года, но эта сумма не была выплачена. Огромные суммы, обещанные в предыдущем году архиепископу Трирскому, так и остались невыплаченными. Ему было обещано выплатить 16.650 фунтов стерлингов в период с марта по июнь 1339 года. 27 февраля Большая корона Англии была выкуплена из ломбарда в Брюгге и передана ему в залог. Это были лишь самые крупные и насущные кредиторы английского короля, людям, которые имели больше возможностей добиться выполнения своих требований, чем масса мелких князей, рыцарей и разных подрядчиков, которые с растущей настойчивостью требовали свои деньги. Финансовые чиновники Эдуарда III, предположительно, рассказали им историю, которую они записали в своих счетах. "Из Англии до нас давно ничего не доходило, — сказали они, — и мы не можем найти никого, кто бы одолжил нам еще денег". Это было в январе 1339 года. "У короля не осталось ничего, из чего можно было бы произвести эти платежи, нечем платить своим людям и содержать двор… потому что из Англии ничего не приходило так долго, и мы все исчерпали свой кредит", — гласила другая, более поздняя запись. В своих зимних покоях в Антверпене английский король окружил себя небольшой группой личных советников: епископ Бергерш, бывший Верховный судья Джеффри Скроуп, Уильям Монтегю, граф Солсбери, маркграф Юлиха и влиятельный личный секретарь короля Уильям Килсби. Все эти люди, за исключением, пожалуй, графа Солсбери, были полностью преданы континентальной стратегии, задуманной в 1337 году. По мере того как финансовые и административные трудности продолжали мешать ее реализации, их мнения и советы все больше уводили короля от реальности.

Эдуард III явно верил, что в его королевстве есть бесконечные ресурсы, которые были скрыты от него только благодаря некомпетентности или саботажу его подчиненных. "Хотя мы раз за разом посылали им письма с гонцами, в которых объясняли им наше безденежье и умоляли их немедленно прислать нам шерсть, деньги и все, что они смогут собрать, — писал он в мае 1339 года, — мы не получили ни одной из субсидий, которые были нам назначены, ни одного из наших обычных доходов, вообще ничего"[458]. Правда заключалась в том, что Эдуард III все потратил. Налоги и доходы были назначены задолго до этого для погашения займов, которые он потратил. То же самое было верно и в отношении нового налога на шерсть, который должен был стать спасением для предприятия Эдуарда III. Приказ о его сборе, изданный в начале августа 1338 года, предусматривал, что все 20.000 мешков будут собраны в течение месяца, что было абсурдным и невозможным прогнозом. На самом деле было собрано менее трех четвертей от заявленного количества, что, как нервно объяснил Совет, стало результатом непреклонного отказа духовенства внести свой вклад и различных просчетов в оценке имеющихся средств[459]. Большая часть собранной шерсти так и не попала в Нидерланды, потому что Эдуард III напрямую передал ее своим банкирам для оплаты кредитов, полученных предыдущей осенью. Более 9.000 мешков было передано таким образом, в основном Барди и Перуцци. Остальное было отправлено в Нидерланды небольшими партиями в период с ноября 1338 года по июль 1339 года, и значительная часть этого груза ушла прямо к континентальным кредиторам. Сам король получил всего лишь 2.300 мешков, которыми расплатился со своими союзниками. Более того, Эдуард III начал страдать от естественных экономических последствий такого необычного способа государственного финансирования. На рынках Брюгге и Антверпена образовалось перенасыщение, а английская шерсть, которая осенью стоила 9 фунтов за мешок, летом продавалась по 7 фунтов. В какой-то момент Эдуард III пытался соблазнить потенциальных кредиторов обещаниями вернуть долг несуществующей шерстью по 5 фунтов за мешок.

Основные кредиторы Эдуарда III, флорентийские Барди и Перуцци, вероятно, согласились бы на меньшие деньги, если бы могли. Но крупные займы предыдущего года истощили их ресурсы и вызвали тревожные слухи об их собственной платежеспособности. Они также привели к аресту их агентов и конфискации их активов во Франции[460]. Перуцци были настолько серьезно затронуты проблемами Эдуарда III, что старший партнер фирмы приехал в Нидерланды из Италии в июле 1338 года и оставался там в течение пятнадцати месяцев. Новости о положении Эдуарда III были отправлены специальными гонцами в филиалы Перуцци вплоть до Родоса, чтобы предотвратить отток вкладов. Что касается Барди, то в последние недели 1338 года они начали не выполнять некоторые свои обязательства, что стало первым признаком краха, который произошел пять лет спустя. Обе фирмы продолжали предоставлять услуги по переводу денег и выдавать скромные кредиты. Но большего они сделать не смогли.

Итальянцев сменил в качестве главного кредитора короны настойчивый Уильям Поул. Поул был жаден, но социальное честолюбие было его самым сильным мотивом. Он хотел приобрести большое королевское поместье Холдернесс во внутренних районах своего родного Халла и поднять свою семью до уровня знатных баронов страны. Поул полагал, что короля можно заставить расстаться с этим поместьем за гораздо меньшую сумму, чем оно стоило. Итальянцы постепенно впутывались в паутину Эдуарда III, но Поул влетел в нее с хода. Он нашел очень большие суммы из своих собственных ресурсов и занял еще большие суммы в долг, который был меньше, чем у Эдуарда III. К октябрю 1339 года он одолжил королю не менее 111.000 фунтов стерлингов. Великий торговец уже был на пути к своему банкротству.

Для получения остальной суммы Эдуард III был вынужден обратиться к менее уязвимым кредиторам, которые могли заключать более жесткие сделки. Он занимал деньги под непомерно высокие проценты у купеческих синдикатов в Брюсселе, Лувене и Мехелене. Он покупал шерсть в кредит под проценты и продавал ее с убытком за наличные. Он заложил своих боевых коней. Он позволил своим главным советникам, епископу Линкольна и графам Солсбери и Дерби, стать заложниками своих кредиторов. Финансовым чиновникам короля было сказано, что они могут брать займы независимо от процентов, при условии, что деньги будут получены немедленно. Эдуард III был человеком, глубоко осознающим свое достоинство. Он считал средства, с помощью которых он боролся с банкротством, "опасными и унизительными" (его собственные слова)[461], терпимыми только для того, чтобы избежать еще большего унижения — возвращения в свою страну, не выйдя на поле боя. Он платил своим союзникам ровно столько, чтобы оттянуть момент, когда созданная им коалиция распадется.

* * *

Неуверенность в том, что Эдуард III сделает или сможет сделать, создавала свои трудности и для французского правительства. Его, несомненно, больший бюджет был сильно напряжен масштабами операций в 1339 году, требовалось распределять ресурсы между четырьмя фронтами: Гасконь, север, Шотландия и море. В начале марта 1339 года был проведен общий анализ этих ресурсов. В то время ожидалось, что король Англии будет готов к вторжению с севера в июне. До этого времени основные усилия на суше должны были быть сосредоточены в долине Гаронны, где должны были быть развернута армия в 2.000 латников и 10.000 пехоты. С середины мая планировалось сократить южную армию и нарастить северную, пока к 1 июня 1339 года на Сомме не будет 10.000 латников и 40.000 пехоты в дополнение к личным войскам короля и герцога Нормандии. Ожидалось, что численность только северной армии в четыре раза превысит совокупную силу Эдуарда III и всех его союзников. Кроме того, флот должен был действовать в полную силу в течение всего лета. Стоимость этих планов была огромной. Счетная палата определила, что с июня по сентябрь 1339 года военные расходы составят 252.000 ливров (около 50.000 фунтов стерлингов) в месяц, что почти в четыре раза превышало ожидаемые поступления в казну даже с учетом чрезвычайных налогов. Этот баланс был составлен 4 марта 1339 года. Между этой датой и началом июня предпринимались решительные попытки восполнить дефицит путем созыва провинциальных ассамблей для голосования по новым чрезвычайным налогам и отправки комиссаров для посещения епископов, монастырей и богатых людей с обещаниями будущих милостей в обмен на немедленные займы и взносы. Было запланировано проведение четырех провинциальных ассамблей, по крайней мере, одна из которых (охватывающая пограничные бальяжи Вермандуа, Амьена и Санлиса), безусловно, состоялась и принесла умеренно удовлетворительные обещания о помощи. Существенные денежные или натуральные взносы были также сделаны представителями Нормандии и Парижа. Был провозглашен арьер-бан и взимались большие суммы с военнообязанных вместо службы. Недоверие было успокоено в некоторых частях Франции предложением передать деньги в руки заинтересованных лиц, назначенных местными общинами, которые будут востребованы только в том случае, если будет подтверждено, что сам король или его старший сын отправляется в поход против врага. Эти меры были относительно успешными. Поступления французской короны от чрезвычайного налогообложения в 1339 году были столь же велики, а возможно, и несколько больше, чем в любой другой год правления[462].

Сбор армии во Франции был более простым процессом, чем в Англии, и обычно занимал около двух месяцев. Около месяца требовалось для переброски контингента любого размера между Гаронной и Соммой. Тем не менее, дата сбора северной армии не была определена до 21 мая 1339 года, когда дворянство королевства было призвано прибыть в Компьень к 22 июля. И даже эта дата считалась предварительной. Было известно, что Эдуард III находился в крайне затруднительном финансовом и дипломатическом положении. По слухам, он подумывал о возвращении в Англию с пустыми руками. Филипп VI чувствовал, что у него есть время использовать свои преимущества на других театрах военных действий, которые английский король лишил ресурсов для обеспечения своего неудачного предприятия в Нидерландах. И в Гаскони, и в Шотландии англичане оказались под невыносимым давлением[463].

В Гаскони Филипп VI приказал остановить сокращение численности южной армии. Это решение было принято весной, хотя для его реализации потребовалось некоторое время. Старший королевский советник Жан де Мариньи, епископ Бове, был назначен лейтенантом короля в конце марта. Мариньи, который был единокровным братом знаменитого камергера Филиппа  IV Красивого, был менее рыцарственным, но более эффективным лейтенантом, чем его предшественник Иоганн Богемский. Он был не только весьма компетентным администратором, но и умным дипломатом, политиком и честным стратегом, которому предстояло провести много лет, представляя интересы короля в Лангедоке и Гаскони. Мариньи прибыл к месту службы 23 апреля 1339 года сразу после взятия Бурга и Блая, когда усилия французов начали ослабевать из-за отсутствия значительных призов, которые можно было бы захватить до того, как армия разойдется и убудет север. Епископ сразу же вдохнул в нее новую силу. В конце мая 1339 года он принял командование всеми королевскими войсками в этом регионе. Примерно в это же время он объявил о своем намерении атаковать Бордо. Для этого требовалось большие подкрепления. Было решено, несмотря на угрозу северной границе, предоставить их. В их числе были видные дворяне, чье присутствие так далеко от долины Соммы говорило о высшей самоуверенности правительства: среди них были Пьер де Бурбон, родственник Филиппа VI Луис Испанский, граф де ла Серда, и кузен коннетабля Готье де Бриенн, титулярный герцог Афинский[464].

Планы французского правительства в отношении Шотландии предполагали меньшие затраты ресурсов, но демонстрировали такую же смелость замысла. Уильям Дуглас находился во Франции в первой половине 1339 года. С его приездом качество французской разведки о положении дел в стране заметно улучшилось. Сторонники Дугласа добились значительного контроля над низменными территориями. К северу от Ферт-оф-Форта, территории, номинально управляемой Эдуардом Баллиолом, владения англичан и их друзей теперь были ограничены гарнизонами Перта, Стерлинга и Купара в Файфе, которые становилось все труднее снабжать через пустынные и враждебные территории. К этому времени почти все продовольствие и подкрепления они получали по морю из Халла и Кингс-Линна. В апреле шотландцы отказались от перемирия и начали атаковать эту длинную уязвимую линию снабжения с помощью небольшого флота гребных баланжье, нанятых во Франции. Стоимость этих судов, должно быть, была оплачена французским правительством. В мае 1339 года шотландцы осадили Перт, самый северный из сохранившихся английских гарнизонов. В июне Уильям Дуглас отплыл из Франции с пятью гребными баланжье под командованием французского капера по имени Гуго Отпуль. С ним отправились не только изгнанные шотландцы, набранные при дворе Давида II в Шато-Гайяр, но и несколько французских рыцарей со своими свитами. Это были первые французские войска, сражавшиеся с англичанами в Шотландии[465].

Из Антверпена у Эдуарда III не было возможности защитить ни одну из крайних точек своих далеко разбросанных владений. Все, что он мог сделать, это создать более серьезное впечатление о враждебных намерениях, чем он делал до сих пор, в надежде привлечь французские войска на север Франции. 20 июня 1339 года Эдуард III покинул Антверпен с английской армией и двинулся в Вилворде, небольшой сукнодельческий городок в нескольких милях к югу от Брюсселя. Там он разбил лагерь у реки Сенна и ждал своих союзников. Деньги отдельными траншами продолжали поступать в казну герцога Брабанта: немного в конце марта, еще немного 9 апреля, несколько сотен флоринов 2 мая и снова 23 и 27 мая. Еще 3.300 фунтов стерлингов были найдены филиалом Перуцци в Брюгге и переправлены по суше графу Эно. Небольшой размер и большая частота этих платежей красноречиво свидетельствовали о том, с каким трудом они были осуществлены. Но одни лишь усилия не произвели впечатления на союзников. Они согласованно потребовали минимальную сумму, которая была намного больше, чем они уже получили. "Иначе, — объявили они, — мы ничего не сможем сделать для вашей войны". Смущение Эдуарда III невозможно было скрыть. "Нет денег — нет людей", — радостно балагурили между собой придворные Филиппа VI[466].

Дела с императором были особенно деликатными. Людвиг IV Баварский не мог решить, что лучше послужит его политическим интересам — вторжение во Францию вместе с королем Англии или примирение с папством. Бенедикт XII ясно дал понять, что император не может сделать ни того, ни другого. В Германии обсуждалась возможность принять все деньги Эдуарда III и ничего не делать. Возможно, именно потому, что эти слухи дошли до ушей Эдуарда III, были приняты тщательные меры по согласованию оплаты с выполнением обязательств. Людвиг IV Баварский должен был получить 200.000 флоринов (30.000 фунтов стерлингов) к 9 мая, после чего он должен был отправиться со своей армией в Кельн. Когда он отправится в путь, но еще не достигнет Франкфурта, еще 100.000 флоринов (15.000 фунтов стерлингов) должны были быть переданы кельнским тамплиерам в качестве залога. Когда эта сумма будет ему выплачена, он должен был выехать из Кельна в пункт сбора в Эно. Однако Людвиг IV не спешил выполнить этот сложный план, поскольку кроме 5.000 флоринов (750 фунтов стерлингов), собранных с величайшим трудом в Антверпене и отправленных ему в апреле 1339 года, ни одна из оговоренных сумм не была выплачена. Самое большее, на что удалось уговорить Людвига IV, это отправить пять послов скромного ранга в лагерь в Вилворде, чтобы они публично объявили, что император и его викарий по-прежнему связаны неразрывными узами договора и привязанности, и что сплетни, свидетельствующие об обратном, являются ложными[467].

Союзники Эдуарда III стали бы еще более инертными, если бы знали, что он планировал после захвата Камбре вторгнуться в Артуа в интересах Роберта д'Артуа. В течение двух лет Роберт затаился в Англии, и его передвижения были ограничены, по крайней мере, часть этого периода. Однако в феврале 1339 года он был тайно переправлен королевскими чиновниками в Нидерланды и провел начало лета в Брабанте, спрятавшись в доме одного из жителей Брюсселя. Эдуард III, по-видимому, считал, что Роберт имеет значительную поддержку в графстве Артуа, хотя он никогда не управлял им (за исключением нескольких месяцев в 1316 году), и его притязания на него были лишь плодом юридического анализа. Англичане составили заговор от его имени с заговорщиками в Аррасе, которые, как говорили, были настроены к нему благосклонно. Вероятно, таким образом тайна раскрылась. В июне 1339 года слухи о заговоре достигли даже папского двора в Авиньоне. Союзники были возмущены. Они указали послам Эдуарда III в 1337 году, что не могут иметь ничего общего с Робертом д'Артуа, и получили обещание епископа Бергерша, что король отстранится от этого человека. В июле 1339 года Эдуард III был вынужден лично повторить эти обещания и отослать Роберта ко двору его сестры, графини Намюра. Он оставался там до ноября 1339 года, когда его тайно вернули в Англию. Его час еще не настал. Филипп VI следил за событиями из Конфлана на Сене, где теперь находилась его штаб-квартира. 11 июля 1339 года он отложил сбор северной армии до 15 августа. По его словам, он был "достоверно информирован", что Эдуард III не будет готов к войне до этой даты[468].

Мариньи, епископ Бове, начал наступление на Бордо в начале июля 1339 года. Он был очень близок к успеху. От 12.000 до 15.000 человек, самая большая полевая армия, которую французы еще не собрали на юго-западе, нацелились на город с двух направлений. Основная армия под командованием епископа и графа Фуа собралась в Ла-Реоле и двинулась вверх по долине Гаронны, прибыв к городским стенам 6 июля. Вспомогательные силы, собранные в Перигоре и Сентонже, пересекли реку у Бурга и в тот же день прорвались к городу с севера. Бордо был заполнен беженцами из захваченных городов и замков во внутренних районах. Моральный дух был низок. Французские войска сразу же пошли на штурм стен. С помощью предателей они еще до начала осады высадили часть своих людей внутри города. При  приближении штурмовых колонн были открыты ворота. На башне на короткое время появилось французское королевское знамя. Последовали паника и замешательство. Стоявшие на страже горожане решили, что все потеряно, сложили оружие и разбежались по своим домам. Оливер Ингхэм, находившийся в цитадели, собрал гарнизон и столько вооруженных горожан, сколько смог найти, и двинулся на французов, сражаясь с ними на улицах города, пока те не были вынуждены отступить. Несмотря на успешное проникновение в город, атака французов не была хорошо спланирована, а подкрепления не были получены достаточно быстро, чтобы закрепить успех, достигнутый у ворот. Планирование последующей осады было еще хуже. Французские командиры не рассчитывали на длительную осаду Бордо. У них было мало тяжелой осадной техники, если вообще была. Они не накопили запасов, чтобы прокормить свою огромную армию, и не имели барж, повозок и вьючных животных, чтобы доставить припасы из других мест. В течение недели осаждающая армия голодала, и часть ее пришлось отослать в тыл. 19 июля 1339 года осада была прекращена[469].

Другая отвлекающая атака, на английские гарнизоны в центральной Шотландии, оказалась более удачной. В начале июля 1339 года Уильям Дуглас и Гуго Отпуль со своим небольшим флотом баланжье смогли заблокировать залив Ферт-оф-Тей. Это предрешило судьбу Перта и Купара, которые испытывали недостаток в продовольствии и не имели других путей сообщения с Англией. Замок Купар был сдан его комендантом Уильямом Баллоком, который принял взятку и принес оммаж Давиду II. Смена политической ориентации этого резкого, амбициозного и опытного человека, который шесть лет был камергером Баллиола, показала, в какую сторону движутся шотландский дела. В северных графствах Англии была предпринята решительная попытка предотвратить ту же участь, которая постигла Перт. В кратчайшие сроки была собрана армия численностью около 1.300 человек, которая в июне вошла в Шотландию. Но она безрезультатно застряла в осаде, предпринимая мало попыток и ничего не добиваясь. Шотландцам удалось осушить ров Перта и начать подкапываться под стены. Внутри города гарнизон голодал. Их командир, сэр Томас Утред, сдался на приемлемых условиях 17 августа 1339 года. Он и его люди получили безопасный проход и ушли из города. Шотландцы разрушили стены. Утред предстал перед следующим Парламентом, чтобы ответить за свое поведение, но он энергично защищался. По его словам, он сопротивлялся до тех пор, пока позволяло его безвыходное положение. Лорды Парламента согласились с ним. Вассальное королевство Эдуарда Баллиола практически исчезло в тот момент, когда Эдуард III приступил к реализации своего плана континентальных завоеваний[470].

В Аррасе два кардинала предприняли последнюю героическую попытку заключить мир между воюющими сторонами после почти года бесплодных дискуссий в городе. Папа уже давно отказался от этой затеи как от безнадежной. У архиепископа Стратфорда не было никаких предложений, и нет никаких свидетельств того, что министры Филиппа VI были более сговорчивыми. В июне 1339 года Стратфорд наконец покинул Аррас, чтобы присоединиться к Эдуарду III в Брабанте и представить свой отчет. Был подготовлен список из пяти предварительных условий, на которых Эдуард III согласился бы вступить в дальнейшие переговоры. Они были доставлены в Аррас в июле двумя клерками канцелярии, и при рассмотрении были признаны негодными и бескомпромиссными. Условия включали немедленное прекращение французской помощи шотландцам и отказ от всех территорий, которые полководцы Филиппа VI завоевали в Гаскони за последний год. Как заметил Папа, они больше походили на результат переговоров, чем на их предварительные условия. Филипп VI отверг их. После этого долгая конференция в Аррасе формально завершилась[471].

Всю вторую половину августа король Англии провел в Брюсселе, обращаясь к своим союзникам. Герцог Брабанта, граф Эно и его дядя Жан д'Эно, графы Гельдерна и Юлиха были там, но их люди — нет. Смелое поведение Эдуарда III в отношениях с кардиналами скрывало реальную слабость его позиции. Последние партии шерсти из Англии были проданы по жалким ценам в июле, и вырученные деньги поспешили переправить Эдуарду III. Барди и Перуцци одолжили еще 15.000 флоринов (2.400 фунтов стерлингов), чтобы выкупить из ломбарда в Брюгге некоторые королевские драгоценностей, которые тут же были отправлены под вооруженной охраной, чтобы снова заложить их в Германии. Кредиты были получены на короткий срок под высокие проценты у ростовщиков в Мехелене и Антверпене. Поул нашел еще 7.500 фунтов стерлингов, чтобы выдать аванс графам Гельдерна и Юлиха. Эдуард III убедил своих союзников принять его векселя для оплаты к сентябрю 1339 года, в противном случае он признавал, что они могут быть освобождены от всех своих обязательств перед ним. Эти векселя были выпущены 14 августа 1339 года. Однако уже через неделю Эдуард III был вынужден признать, что нет никаких шансов на то, что они будут погашены. "Наши ресурсы настолько истощены расходами на собственных людей, что мы не можем выйти на поле боя против врага", — сказал он маркграфу Юлиха 19 августа. В этой крайности Эдуард III разыграл свою последнюю карту. Он сказал князьям, что поведет свою собственную армию во Францию без них и будет противостоять французам в одиночку, а если его убьют, то он, по крайней мере, умрет с честью. Князья нехотя ответили, что пойдут за ним. Они приняли за свое жалованье и плату новые, еще более обременительные обязательства, по которым Эдуард III не только обещал оставаться в Нидерландах со всеми знатными людьми своего двора до тех пор, пока его кредиторы не будут полностью удовлетворены, но и предложил шесть выдающихся рыцарей из своей свиты в качестве заложников, а также четырех графов, шесть баронов и трех епископов в качестве гарантов на всю сумму их состояния. Чтобы защитить союзников от дальнейших неприятных сюрпризов, таких как план восстановления Роберта д'Артуа в его графстве, один из князей, маркграф Юлиха, должен был сразу же введен в состав Совета Эдуарда III. На этих условиях союзники были согласны получать свои платежи отсроченными частями в конце года и в течение следующего. Эти условия могут показаться унизительными, но в действительности они представляли собой значительный дипломатический успех. Король отложил еще на некоторое время то, что еще несколько дней назад казалось несомненным крахом всех его планов. Маркграф был должным образом принят в королевский Совет, а позднее стал графом Кембриджем[472].

Князья, за одним исключением, отправили Филиппу VI послания с отказом от своих вотчин во Франции или обещали, что сделают это, как только экспедиция начнется. Исключением был герцог Брабанта, но даже он не смог долго избегать этого вопроса. С мучительной медлительностью он начал собирать свой контингент. Было решено, что союзные армии соберутся 15 сентября 1339 года у Монса в Эно и сразу же двинутся на Камбре[473]. Вопрос о том, последуют ли князья за Эдуардом III из Камбре во Францию, возможно, не был поставлен и, конечно, не получил ответа. Филипп VI отложил сбор собственной армии до 8 сентября, за неделю до того, как его враг должен был двинуться в путь. 11 сентября он получил Орифламму от аббата Сен-Дени[474].

* * *

Эдуард III покинул Брюссель на второй неделе сентября 1339 года и прибыл со своей армией в Монс 13 сентября, его кредиторы наступали ему на пятки[475]. Там он расположился в цистерцианском женском монастыре недалеко от города и стал ждать своих союзников. Некоторые из них явились. Другие — нет. Герцог Брабанта все еще переписывался с Филиппом VI. Его намерения были настолько неопределенными, что многие французские рыцари предположили, что он не появится, и отказались от участия в сборе в Компьене. Эдуарду III герцог заявил, что он еще не готов. Он составил огромный отчет, в котором указал, какие еще суммы причитались ему с тех пор, как Эдуард III в последний раз встречался со своими кредиторами в Брюсселе месяц назад. Меньшие союзники и вассалы требовали выплатить им жалованье за два месяца вперед. Собственная армия Эдуарда III требовала жалованья, деньги на выплату которого необходимо было найти, чтобы не произошло позорного мятежа на территории дружественного князя. Военная казна была совершенно пуста. Было выпущено еще больше векселей, предложено еще больше заложников и дано еще больше обременительных обещаний. Но было много тех, кто не хотел соглашаться ни на что, кроме наличных денег, и их требования грозили остановить всю экспедицию даже сейчас. В этом новом кризисе Эдуарда III спас Уильям Поул, чьи огромные усилия по сбору средств для оплаты более настойчивых войск, по словам самого Эдуарда III, спасли его от бездны внезапного краха. Неизвестно, сколько Поул нашел и где, но за свои заслуги он был возведен в ранг баннерета — первый случай, когда это произошло с простым торговцем. Армия Эдуарда III медленно продвигалась к Валансьену. Он прибыл туда 18 сентября 1339 года[476].

Первая атака на французскую территорию была предпринята, пока Эдуард III собирался с силами в Валансьене. Пятьдесят человек, которым не терпелось действовать, двинулись на север под командованием Уолтера Мэнни, чтобы атаковать города в восточном Эно и графстве Остревант, где французское правительство разместило свои гарнизоны. Однажды на рассвете они прибыли к стенам городка Мортань и, обнаружив, что ворота открыты, ворвались внутрь и начали грабить и поджигать дома, пока их не отогнали. В результате этого бессмысленного и показного дерзкого акта был нанесен большой ущерб, а несколько горожан были убиты. Настоящая кампания началась 20 сентября, когда Эдуард III вышел из Валансьена в сопровождении всех своих союзников (кроме императора и герцога Брабанта), главных представителей английской знати и Генри Бергерша, для которого этот момент стал завершением двух лет дипломатической деятельности. Все они двинулись на юг вдоль Шельды в Камбрези.

Епископ Камбре был официально призван именем императора разрешить проход армии через его территорию. Но он отказался это сделать и намеревался оказать сопротивление, для чего у него были все возможности. Французское правительство отремонтировало стены и рвы его города и ввело туда большой гарнизон под командованием самых опытных офицеров. В первый день вторжения союзная армия подошла к Камбре с северной стороны. В XIV веке эта территория представляла собой унылую болотистую местность, охраняемую тремя замками. Два из них, в Эскодевр и Реленгесе, в миле от стен, находились во владении графа Эно после коротких вылазок в Камбрези в декабре предыдущего года. Третьим, охранявшим дорогу и подступы к реке чуть дальше, был старый замок XII века Тун-л'Эвек. Тун-л'Эвек был захвачен почти сразу. Командиром гарнизона там был фламандец, не питавший любви к своим французским хозяевам. В тот момент, когда люди Уолтера Мэнни собирались штурмовать стены, он принял взятку и покинул замок. Основная часть армии Эдуарда III обошла Камбре с восточной стороны и расположилась лагерем между стенами и дорогой во Францию по которой осажденным могла прийти помощь. Англичане и их король разбили лагерь в полях на берегу Шельды возле деревни Маркуэн "в пределах границ Франции", как величественно писал Эдуард III своим подданным.

Первое известие о нападении на Камбре Филипп VI получил после того, как французский отряд, сопровождавший груз денег для гарнизона города, был захвачен вместе с деньгами англичанами недалеко от стен Камбре. Через день после этого из города прибыл гонец с требованием сообщить, почему французская армия еще не в пути. На самом деле французская армия находилась на месте сбора в Компьене, в 65 милях к югу. Ее численность точно не известна, но по наиболее правдоподобным современным оценкам, Филипп VI имел около 25.000 человек, что более чем в два раза превышало численность армии Эдуарда III. Тем не менее, он решил не идти на помощь Камбре, а остаться на своих границах, что стало первым из череды решений, которые должны были создать ему репутацию робкого человека. Тем не менее, для его осторожности были веские причины. Одна из них заключалась в том, что освобождение города означало бы вступление на имперскую территорию и начало войны с немецкими союзниками Эдуарда III, пока еще оставалась вероятность того, что они его покинут. Папа, который теперь твердо отстаивал интересы Франции, убеждал его не делать этого, и он, вероятно, получил тот же совет от своих, приближенных[477]. Филипп VI знал, что Эдуард III из-за финансовых проблем не сможет долго вести войну. Зима, нищета и непостоянство его союзников-наемников победят его так же уверенно, как и поражение в битве. Именно Эдуард III нуждался в сражении и должен был опасаться патовой ситуации, в которой ничего не будет решено до того, как его армия развалится. Французская армия продвинулась до Нуайона, а затем до Перона, где дорога на Париж пересекала Сомму в 22 милях от Камбре.

6. Камбре и Тьераш: кампания Эдуарда III, сентябрь-октябрь 1339 года

Эдуард III был обескуражен бездействием своего врага. В последние дни сентября 1339 года осада велась энергично, в надежде на приход французской армии, с которой можно было бы сразиться в бою. Из основной армии были выделены рейдовые отряды, которые были направлены на опустошение владений епископа и замков, принадлежащих подданным и друзьям Филиппа VI. "В понедельник, в канун праздника Святого Матфея, — писал Эдуард III своему сыну, — войска начали жечь Камбрези и жгли там всю следующую неделю, так что вся территория была опустошена и полностью очищена от зерна, скота и всего остального". Опустошение было настолько велико, что четыре года спустя богатые церковные поместья региона лежали необработанными и заброшенными[478]. Против укрепленных мест результаты были менее впечатляющими. Граф Саффолк с большим кровопролитием захватил Бомец и сжег его. Но перед Уази отряд из Эно потерпел неудачу[479]. Примерно в конце сентября была предпринята решительная и почти успешная попытка взять Камбре штурмом. На берегу Шельды в самой северной точке города находились укрепленные ворота, известные как Шато де Сель (которые, перестроенные маршалом Вобаном, существуют до сих пор). Тамошний капитан, еще один фламандец, был подкуплен, чтобы опустить подъемный мост и впустить врага. Но не успели враги проникнуть на улицы, как колокола собора подняли тревогу, и ворота были закрыты. Как почувствовали на себе французы в июле в Бордо, армии было очень трудно пробиваться через узкие улочки обороняемого города.

К началу октября 1339 года стало ясно, что Эдуард III ничего не добился. Он не вызвал на бой французского короля. Он не покорил Камбре, город, от которого в любом случае было мало пользы. Вероятно, не хватало и продовольствия, несмотря на огромные запасы провизии, которые были разграблены в Камбрези. Средневековые армии обычно нуждались в движении, чтобы питаться, а армия Эдуарда III, как ни мала она была по сравнению с армией Филиппа VI, была, тем не менее, такой же большой, как население крупного города. По оценкам Эдуарда III, перед Камбре у него было около 15.000 человек, хотя есть достоверные свидетельства того, что истинная цифра на этом этапе составляла около 10.000, из которых менее половины были англичанами[480]. 30 сентября 1339 года наконец-то прибыл герцог Брабанта с еще 1.200 человек. Сын императора, маркграф Бранденбургский, пришел через три дня с дополнительным подкреплением.

Настало время задуматься. Эдуард III заставил своих союзников перенести войну во Францию и спровоцировал новый кризис среди них. Рейнские князья, чья территория находилась вдали от границ Франции, были достаточно рады перспективе грабежа и получения выкупов. Но герцог Брабанта по-прежнему имел своего постоянного агента в окружении Филиппа VI. Герцог попросил разрешения сначала отправить ультиматум Филиппу VI[481]. На этом условии его убедили сделать судьбоносный шаг — отказаться от оммажа за свои французские владения. Однако французские владения графа Эно были более обширными, чем у всех присутствующих, за исключением Эдуарда III. У графа был реальный территориальный интерес в захвате замков Камбрези, но совсем не было заинтересованности во вторжении во Францию. Вильгельм II граф Эно был впечатлительным молодым человеком, не обладавшим твердостью намерений своего отца. Он разрывался между мудрыми людьми, осторожными юристами, бюрократами и церковниками из своего Совета, и большей частью дворянства Эно, чьим представителем был Жанн д'Эно, воинственный дядя графа. В шатрах графа Вильгельма II возобладали мудрые люди. Вильгельм II заявил, что он не только выведет свои войска из подчинения Эдуарда III, но и переведет их на сторону Франции. По его словам, его долг как вассала Франции — защищать ее от вторжения. Это был мужественный жест, но почти бесполезный. Вильгельм II ушел во французскую армию, но Жанн д'Эно продолжал служить маршалом армии Эдуарда III, и большинство дворян Эно остались с ним.

Союзная армия выступила на юг 9 октября 1339 года. Их походный порядок был разработан таким образом, чтобы позволить им жить как можно дальше за счет окружающей местности и распространить разрушения на как можно более широкую территорию. Войска были распределены по всей западной части Камбрези и продвигались фронтом шириной около 20 миль, уничтожая все на своем пути, что не разграбили для собственных нужд. Восточное крыло армии следовало по дороге, ведущей на юго-восток от Камбре (соответствует современному шоссе D 960). Только в двух местах им было оказано значительное сопротивление и они были вынуждены пройти мимо. В центре Эдуард III и Генри Ланкастер, граф Дерби, следовали по главной дороге вдоль долины верхней Шельды. Единственным сопротивлением, которое они встретили, оказал отряд французских солдат под командованием коннетабля, направлявшихся в Камбре для усиления тамошнего гарнизона. Коннетабль укрылся в близлежащем замке Оннекур, который французы отремонтировали и оборудовали как передовой пост всего за месяц до этого[482]. На стены замка была предпринята яростная атака, которая продолжалась в течение всего 10 октября и была отбита с такими большими потерями, что английский король забеспокоился об истощении своих сил перед предстоящим решающим сражением. В других местах картина была такой же: разграбление и сожжение незащищенных деревень, и обход замков, на захват которых не было ни времени, ни осадной техники. На западном крыле армии графа Уорика не удалось взять Бапом, большую пограничную крепость, охранявшую дорогу из Фландрии в Париж. Комендант Бапома был перекуплен, но к тому времени, когда англичане прибыли для захвата крепости, его раскрыли и казнили. Уорик смог увидеть расчлененное тело предателя, выставленное на обозрение на крепостных стенах, а ворота были закрыты и охранялись. Затем Уорик двинулся на юг, в восточную Пикардию, планомерно опустошая окрестности и остановился в двух милях от города Перон, где находилась большая часть французской армии. Жители деревень и местные мародеры довершили картину хаоса и разрушений, присоединившись к грабежу. Год спустя два папских чиновника пошли по следам союзной армии, раздавая милостыню, и записали судьбу жителей в своих отчетах с откровенностью, гораздо более сильной, чем восторженные описания хронистов. Пятьдесят пять деревень епархии Нуайона были полностью или в значительной степени разрушены: вот деревня "сожжена", "опустошена", "заброшена"; вот рыночный город, населенный одними нищими; вот священник, потерявший сознание от голода во время мессы. Многие из тех, кто бежал в ища спасения в города, обнесенные стенами, такие как Сен-Кантен, обнаружили, что им некуда возвращаться. Осенью 1340 года они все еще попрошайничали на городских улицах.

В первый же вечер своего пребывания во Франции король Англии разместил свой штаб в женском монастыре Мон-Сен-Мартен, который находился примерно в 10 милях к северу от Сен-Кантена и чуть дальше от Перона. Здесь к нему, 10 октября 1339 года, заявились кардиналы. Они проделали путь под охраной из Арраса в последней попытке повернуть Эдуарда III назад. Это был смелый, но наивный и бесполезный жест. Когда попытка провалилась, они попытались задержать короля советами по стратегии. По крайней мере, Эдуард III должен подождать, пока его армия не получит подкрепления из Германии, говорили они. "Королевство Франция, — говорили они ему, — окружено шелковой нитью, которую не разорвет даже вся мощь Англии". Один из них, Бертран де Монфавес, был приглашен старым верховным судьей Скроупом на вершину монастырской башни. Открывшаяся взору кардинала сельская местность почти на 15 миль вокруг была освещена заревом пожаров. "Не кажется ли вам, — спросил Скроуп, — что шелковая нить Франции уже порвалась?". Кардинал чуть не упал в обморок.

Филипп VI покинул Нуайон 10 октября 1339 года, чтобы присоединиться к основной части своей армии в Пероне. Его сопровождали король Богемии и шесть герцогов вместе со своими личными войсками. К тому времени, когда король достиг города Нель, впереди виднелся дым от горящих деревень. Сам Перон был переполнен солдатами и беженцами, а также непрошеными посланцами от немецких князей, находившихся в союзной армии. Ультиматум герцога Брабанта был зачитан в присутствии его дипломатического агента при французском дворе. Этот человек был настолько удручен действием, в котором он был вынужден участвовать, что отказался от своего господина и принял пенсию от Филиппа VI. Вильгельм II граф Эно был там лично, чтобы предложить объяснения за прошлое и дать обещания на будущее. Филипп VI спросил его, не пришел ли он, чтобы предать его. Разве не он позволил англичанам пройти через свою территорию и помог им разорить Камбрези? Один из друзей Филиппа VI, граф д'Эврё, отвел короля в сторону, чтобы возразить ему. Филипп VI был невозмутим. Он сказал несчастному графу Эно, что в свое время пересмотрит свою позицию. Вильгельм II занял свое место в составе во французской армии c 400 или 500 человек и следовал за ней до конца кампании. Но король обращался с ним как с изгоем и не сказал ему ни слова[483].

Захватчики собрали свои разрозненные силы на равнине к востоку от Перона. Сам Эдуард III покинул Мон-Сен-Мартен 14 октября, чтобы присоединиться к ним. Его действия в последующие несколько дней не отличались обычной решительностью. Вечером 14 октября обе армии сошлись в миле друг от друга недалеко от Перона. Во французском лагере командиры армии решили, что атакуют противника на следующее утро. Наконец Эдуард III мог получить свою битву. Но он не был готов. Вероятно, он беспокоился о возможности отступления в случае катастрофы и не хотел оказаться так далеко на западе между основной французской армией и сильными французскими гарнизонами в Камбре, Турне и Лилле. Когда шпионы сообщили ему о решении французов, а это произошло почти сразу, он ночью свернул лагерь и быстро отступил на восток за Сен-Кантен к реке Уаза. Первыми через реку переправились англичане. Они ворвались в город Ориньи и сожгли все, включая женский монастырь и бенедиктинское аббатство[484]. Эдуард III расположился среди руин. Это произошло 16 октября. Филипп VI, узнав, что его добыча ускользнула, разразился гневной тирадой против неосмотрительности своих слуг и придворных — благодатной среды для любого вражеского шпиона. "Разве я не могу спокойно разговаривать в своем личном шатре, не будучи подслушанным королем Англии? Должен ли он всегда неизменно сидеть рядом со мной?". Затем он вывел свои войска из Перона в Сен-Кантен и стал ждать.

Обстановка в армии Эдуарда III становилась все более напряженной. На марше из Перона среди союзников возникли новые разногласия. Все больше ощущалась нехватка продовольствия. Англичане очень тщательно организовали свои припасы. У них было много скота и большой обоз с награбленными продуктами. Но у союзников ничего подобного не было. Эдуарду III пришлось купить телеги и упряжки для маркграфа Бранденбургского, который прибыл в Камбре вообще без транспорта[485]. У остальных, похоже, транспорт был, но недостаточно. Они рассчитывали на решающее сражение сразу же после вступления во Францию, а поскольку битва была отложена, им нечего было есть. Из Ориньи англичане и союзники из Эно начали рейды вглубь французской территории в поисках добычи и припасов. Графы Дерби, Солсбери и Нортгемптон, а также Жан д'Эно отправились с отрядом из 500 всадников в рейд по долине реки Серр. Они сожгли Креси-ан-Лаоннуа, предместья города Марле и по меньшей мере пятнадцать других деревень и городков. Монастырь Ла-Пэ-Нотр-Дам близ Марле был настолько разрушен, что монахини год спустя все еще просили милостыню на улицах Лаона. В Сане жители укрылись со всем своим имуществом в замке, где они погибли в огромном пожаре после того, как город был взят штурмом. Остальная армия находилась на берегу Уазы, тратя свои запасы и ропща. 17 октября союзники предстали перед королем и заявили ему, что намерены отступить, пока не умерли с голоду. Эдуард III предложил снабдить их из своих запасов. Он предложил, чтобы они посадили свою пехоту на его лошадей и быстро двинулись на новые территории, в которых еще оставалось продовольствие. Они роптали между собой и говорили, что не видят смысла идти дальше.

Эти противоречия были заглушены внезапным напоминанием о близости французов. Предводители французской армии послали Эдуарду III официальный вызов на битву в следующий четверг или пятницу, 21 и 22 октября, в "удобном месте, не стесненном реками, стенами или земляными сооружениями", битву на ровной местности и справедливое обращение к Божьему суду. Это послание достигло лагеря союзников в виде письма Этьена де Лабома своему родственнику, другому савойскому солдату удачи, служившему в английской армии. После долгих раздумий он ответил от имени Эдуарда III и всех союзников, принимая вызов.

Ориньи не был подходящим местом для битвы. Армия союзников была разбросана в широкой излучине реки Уазы, что отрезало ей возможность отступления на север. Было решено отступить в Тьераш, к границе Эно. Большие надежды возлагались на захват города Гиз, в котором можно было перекинуть мост через Уазу в сторону Эно. Этот город принадлежал зятю Жана д'Эно. Капитаны армии Эдуарда III уже поддерживали связь с комендантом гарнизона, который продавал им продовольствие и оружие[486]. Но когда Жан д'Эно прибыл со своими людьми под стены, город оказал сопротивление. Тогда он сжег предместья и прошел мимо. Армия последовала за Уазой на восток, сжигая каждую деревню, через которую она проходила. Жители деревни Монсо-ле-Вьей позже рассказали папским раздатчикам милостыни, что солдаты разграбили их дома, а затем сожгли саму деревню дотла. Это было рядовым явлением. В большинстве мест жители бежали, пока не утихла буря. Французская армия следовала по вытоптанным полям и обугленным деревням с отставанием примерно в полдня.

Вечером 21 октября 1339 года Эдуард III объявил привал между небольшим городком Ла-Капель и деревней Ла-Фламангри, где лес Нувьон граничит с возделанными полями. Французы остановились 22 октября в деревушке Бюиронфос, на опушке леса примерно в 4 милях от английского лагеря. Ранним вечером три французских шпиона, пойманные при разведке позиций союзников, дали первые достоверные сведения о присутствии французского короля. Их увели и допросили по отдельности. Все они показали, что французы намеревались атаковать на следующий день, 23 октября 1339 года.

Эдуард III с большим мастерством выбрал поле битвы. Местность плавно понижалась от Ла-Фламангри в сторону французских позиций. Лес препятствовал фланговому обходу с запада, а союзники надежно удерживали перекресток дорог в Ла-Капель, блокируя любое движение противника на восток. От лагеря Эдуарда III старая римская дорога шла на север к Авену в Эно, на протяжении 10 миль, что было его путем к отступлению. Позиция армии была согласована королем со своими командирами вечером 22 октября и занята на следующее утро вскоре после рассвета. Эдуард III спешил все свои войска, отправив лошадей в тыл а лучников разместил на каждом из флангов. Между ними, немного отступив назад, расположилась остальная армия в три линии за глубоким окопом, охраняемым валлийскими копейщиками. Сам Эдуард III командовал в центре первой линии вместе с Бергершем и Скроупом. Генри Ланкастер, граф Дерби, и граф Саффолк держали правую часть линии, а графы Солсбери, Нортгемптон и Пембрук — левую. Немцы, включая маркграфа Бранденбурга, маркграфа Юлиха и Жана д'Эно, располагались во второй линии. Герцог Брабанта командовал арьергардом. Фактически это был план сражения при Дапплин-Мур и Халидон-Хилл, а также при Креси семь лет спустя. Немцы никогда не видели ничего подобного, "но, видя, что это сильная позиция, хитро устроенная, и что король доволен, они также были довольны и заняли свои позиции, готовые победить или умереть". Герцог Брабанта пообещал 1.000 флоринов тому, кто первым принесет ему лоскут Орифламмы, даже если он будет размером не больше мужской ладони. Была произведена раздача вина. Очень многие оруженосцы были возведены в рыцари рукой самого короля, некоторым из них, как, например, сэру Джону Чандосу[487], суждено было сделать знаменитую карьеру.

7. Английские позиции при Ла-Капель, 23 октября 1339 года

Французская армия провела ночь в боевом порядке и спала очень мало. Уолтер Мэнни и другие смельчаки союзной армии неоднократно проникали к их лагерю небольшими группами, убивая дозорных и нападая на отдельные группы людей. Рано утром французский авангард выдвинулся на небольшое расстояние от лагеря и ждал приказа. Приказа не последовало. В палатке короля разгорелся яростный спор о том, стоит ли вообще давать сражение. Классический английский план сражения предполагал, что противник бросит свою кавалерию на центр английской линии, чтобы она была насажена на копья и уничтожена лучниками, стреляющими с флангов. Французские командиры должны были знать об этом. Размер и глубина траншеи перед английскими линиями были сообщены французскими разведчиками накануне днем, а точная построение всех союзных войск стало известно рано утром 23 октября от нескольких пленных немецких рыцарей. Не могла ли простая задержка нанести английскому королю столь же эффективное поражение, как и лобовая атака? Были и другие соображения. Французская армия уже несколько дней маршировала по территории, которую Эдуард III старательно разорял, ее мучили голод и жажда. Противоположные аргументы были больше связаны с эмоциями, чем с военным расчетом. "Король будет выглядеть дураком и плутом, если откажется от битвы, когда враг сжег и разорил королевство у него под носом, а его армия подошла так близко". Ближе к середине дня Филипп VI решил, что не будет атаковать, а подождет, пока это сделает противник. Авангарду французской армии было приказано отступить и окопаться. Это не стало популярным решением. Чисто оборонительная война не приносила ни выкупов за пленных, ни добычи, ни славы. Французские дворяне обвиняли советников короля в лисьем поведении и выкрикивали оскорбления. Однако с военной точки зрения это было, вероятно, правильное решение. Если бы оно не было принято, Ла-Капель мог бы стать таким же известным, как Креси, и запомниться чем-то большим, чем место заключения перемирия 1918 года.

С английских позиций сразу же заметили отступление французского авангарда. Вскоре после этого было замечено, что французы роют траншеи и выставляют колья перед своей позицией. Эдуарду III было не до смеха над нерешительностью своего врага. Он знал, что это означает провал всей его кампании. Князья и командиры его армии стали совещаться. Нападение на гораздо более многочисленную армию, стоящую на подготовленных оборонительных позициях, было немыслимо. Держать союзные войска в напряжении и ожидании было невозможно. Еды и воды уже не хватало. Князья стали проявлять беспокойство. Они заявили, что армия Эдуарда III уже одержала моральную победу, так как безнаказанно опустошила большие территории северной Франции; они осмелились сделать французскому королю самое худшее из того что могли, а он ничего не предпринял в ответ. Ближе к пяти часам, когда уже начинало темнеть, союзники сели на коней. В лагере французов возникло небольшое волнение, так как посчитали, что враги собираются атаковать. Но вместо этого союзники повернули на север и двинулись по римской дороге к Авену. Единственная стычка произошла между англичанами и некоторыми немцами, которые спорили о разделе добычи. После ухода союзников Филипп VI поспешно отбыл в Сен-Кантен. Его армия провела ночь в Бюиронфосе, а утром некоторые отправились осмотреть позицию, на которой стояли союзники. С близкого расстояния она казалась менее грозной, траншея была менее широкой и глубокой, чем ожидалось. Затем армия вернулась в Сен-Кантен и получила жалование.

* * *

Оливер Ингхэм, который организовал диверсию на юго-западе, совпадающую с вторжением Эдуарда III на севере, начал действовать с опозданием и добился не большего, чем его господин. В июле французы отозвали большое количество своих войск, чтобы противостоять угрозе на севере, включая почти всю высшую знать региона. Но там все еще оставались грозные французские силы, около 3.200 латников и 12.000 пехотинцев, набранных на месте и распределенных между густо расположенными гарнизонами в долинах Гаронны и Дордони и на юго-восточной границе герцогства. Намерения Ингхэм изменились. 12 октября 1339 года он выступил из Бордо в поход по долине Гаронны со своей небольшой армией. Сначала он попытался захватить Лангон, который находился на южном берегу Гаронны напротив Сен-Макера, на границе территории, контролируемой англичанами. Но когда они прибыли туда 13 октября, то обнаружили, что город защищает гарнизон из 340 солдат — большая сила для небольшого города обнесенного крепкими стенами. Нападавшим не удалось взять его. Через несколько дней французы начали собираться против армии Ингхэма, и к концу месяца он был вынужден отступить на юг, в Базаде. В какой-то момент его небольшой отряд сделал короткий выпад в сторону Тулузы, и город впервые столкнулся с военной угрозой. Ингхэм, похоже, имел существенную поддержку среди тулузской знати. Но, поскольку урожай был собран, а город надежно удерживался, он не мог нанести реального ущерба. К началу декабря 1339 года он вернулся в Бордо с пустыми руками[488].

* * *

Парламент Англии открылся в Вестминстерском зале 13 октября 1339 года, унылое собрание, тон которому задавали деморализованные государственные служащие и та часть аристократии, которая не была в кампании с королем[489]. Урожай зерновых был плохим. Цены на шерсть были низкими, что в значительной степени было результатом того, что Эдуард III и его магнаты поспешно выбросили ее на североевропейский рынок. Север, особенно Камберленд и Нортумберленд, находился в упадке и превратился в бесплодные пустоши, что стало результатом почти непрерывных партизанских войн и полуофициального бандитизма. Но бремя налогов и податей было столь же велико, как и прежде.

Эдуард III был предупрежден своими советниками, что сессия Парламента будет трудной, и послал трех человек, архиепископа Стратфорда, Ричарда Бэри, епископа Даремского, и Уильяма Поула из своего лагеря с уступками, чтобы удовлетворить некоторые очевидные претензии. Стратфорд выступил с длинной речью на открытии заседания. Он рассказал, как король был вынужден из-за финансовых трудностей и недостаточных поставок из Англии отложить начало своей кампании более чем на год, и как он вторгся в Камбрези в середине сентября. Он зачитал письма графа Хантингдона и агентов банка Перуцци о том, как Эдуард III вторгся во Францию и достиг окрестностей Сен-Кантена. Все это, по его словам, стало возможным только потому, что король занял огромные суммы денег на разорительных условиях, деньги, которые он не мог надеяться вернуть без щедрых парламентских субсидий. Вероятно, слушателям не сказали, насколько разорительными были условия займов, но им сообщили их сумму. Долги Эдуарда III, по словам Стратфорда, превышали 300.000 фунтов стерлингов, что равнялось примерно обычному доходу за десять лет или более чем семи парламентским субсидиям.

Стратфорд почти добился своего. Обе палаты Парламента согласились, что король нуждается в большой сумме, и лорды, над мнением которых умело поработали, предложили ввести налог в размере десятой части годового урожая зерна, шерсти и овец. Но Палата Общин была занята своей кампанией против принудительных закупок провизии и требовала уступок. В частности, парламентарии хотели принять закон о том, что в будущем все королевские поставщики должны платить за товары наличными или подвергаться аресту. Королевский Совет уступил. Нынешний главный поставщик был арестован и отправлен в тюрьму Флит по ходатайству Палаты Общин. Примерно в то же время все невыполненные ордера на поставку товаров должны были быть аннулированы. Что касается налогообложения, то парламентарии долго совещались между собой, прежде чем пришли к выводу, что их избиратели, вероятно, отвергнут их, если они согласятся. По их словам, требуемая сумма была очень большой. Они должны будут проконсультироваться со своими общинами дома. И возможно, этот вопрос будет поднят на следующей сессии Парламента. Но они надеялись, что Бог и дальше будет награждать короля победами. Палата Общин разошлась 28 октября 1339 года, слишком рано, чтобы узнать о событиях при Ла-Капель. В тот же день Эдуард III прибыл в Брюссель, чтобы посовещаться со своими друзьями и союзниками и пересмотреть общие планы. "Всегда помните, — писал ему Папа через несколько недель после этого, — сколько ваших подданных уже разорены тяготами этой войны, насколько тяжелее они будут становиться по мере ее продолжения, и насколько неопределенен исход всех войн"[490].

Глава IX.

Фламандский союз и кампании на Шельде 1339–1340 гг.

Когда 26 января 1340 года Эдуард III был провозглашен королем Франции, это событие стало неожиданностью для всей Европы. Папа Бенедикт XII в Авиньоне заявил, что он "поражен и ошеломлен" этой новостью, хотя его представители находились при английском дворе уже более двух лет. Флорентийская община в Брюгге, которая внимательно следила за делами Эдуарда III с тех пор, как он стал главным должником флорентийских банков, была ошеломлена не меньше. "Представьте себе, — писали они в ответе Республике, — какие новости мы должны вам сообщить". Это был замечательный переворот, последствия которого ощущались еще 120 лет французской и английской истории. Однако самый эффектный политический акт Эдуарда III имел своим истоком политический расчет, одновременно циничный и обыденный, и когда решение было принято, оно было принято с колебаниями и сомнениями. Сам факт того, что оно было принято так поздно, после трех лет войны, является некоторым свидетельством этого[491].

В 1329 году английский Парламент, несмотря на взгляды матери Эдуарда III, решил, что претензии Эдуарда III — это чепуха и о них следует забыть. Так оно и было, почти десятилетие. В период с 1329 по 1337 год о притязаниях Плантагенетов на французскую корону вообще ничего не было слышно. Более того, в этот период произошел ряд событий, которые сделали эти притязания еще более надуманными, чем они были вначале. Эдуард III принес оммаж Филиппу VI в Амьенском соборе в 1329 году. Двумя годами позже, в 1331 году, он согласился, чтобы его считали вассалом, т. е. феодально зависимым. Правда, в 1329 году он был несовершеннолетним, но соглашения 1331 года были его собственными, заключенными через несколько месяцев после захвата им власти в Англии. Не могло быть более полного признания королевской власти Филиппа VI или более полного отказа от своих собственных претензий, какими они были. Кроме того, существовала еще одна трудность. В мае 1332 года Жанна Наваррская родила сына Карла, которому, как Карлу Злому, предстояло сыграть столь разрушительную роль в гражданских войнах во Франции 1350-х годов. Жанна была дочерью старшего сына Филиппа IV Красивого, Людовика X. Из этого следовало, что если (как утверждали адвокаты Эдуарда III) женщина может передавать права на французскую корону, то не Эдуард III и не Филипп VI, а младенец Карл имеет больше прав. Этот момент не остался незамеченным современниками, которые размышляли над этим вопросом. Но правда заключалась в том, что лишь немногие из них задумывались над этим. Возможность того, что кто-то, кроме Филиппа VI, может быть законным королем Франции, не воспринималась всерьез даже в Англии до 1337 года, а в других странах она не рассматривалась до 1339 года.

На очень ранней стадии заслуга в возрождении претензий принадлежала королю интриганов Роберту д'Артуа. Деятельность Роберта в Англии между 1336 годом и его смертью в 1342 году почти не привлекала внимания английских хронистов. Однако на континенте его рука прослеживалась почти во всем, что делал Эдуард III, и эта навязчивая идея почти наверняка имела своим источником французскую официальную пропаганду. В течение нескольких месяцев после официального принятия Эдуардом III французской короны некто написал знаменитую легенду в стихах The  Vow  of  the  Heron (Клятва цапли), которая в той или иной форме широко распространилась в северной Франции и Нидерландах. По словам поэта, Роберт пристыдил английского короля, заставив его заявить о своих притязаниях на пиру в Лондоне. Войдя в мраморный зал Эдуарда III в разгар пиршества, он преподнес Эдуарду III блюдо с жареной цаплей, "самой робкой из птиц для самого трусливого из королей, лишенного наследства в благородной Франции, которое принадлежит ему по праву, но из-за своей трусости обреченного быть лишенным его до самой смерти". Эдуард III, как полагают, ответил, что он действительно принес оммаж Филиппу VI. "Я был молод годами, так что это не стоило и двух колосьев пшеницы. Но теперь я клянусь нести огонь и смерть во Францию и не заключать ни перемирия, ни мира, пока корона не окажется в моих руках". Остальные присутствующие на пиру, собравшем почти всех военных героев следующих двадцати лет, принесли аналогичные клятвы. "Теперь у меня свой путь, — сказал Роберт, — поскольку через эту цаплю, которую я поймал сегодня, начнется великая война". Из стихотворцев и памфлетистов деяния Роберта д'Артуа перешли в историческую ортодоксию. Писавший в начале 1350-х годов великий льежский хронист Жан Лебель, который отнюдь не был настроен антианглийски, привел как факт, что Роберт получил благосклонность Эдуарда III зимой 1336–37 годов и разжег амбиции английского короля, убедив его, что он имеет больше прав на наследство, чем Филипп VI, и что решение принцев крови в 1328 году (в котором участвовал и сам Роберт) было опорочено тем, что они не смогли должным образом выслушать представителей Эдуарда III. Полвека спустя в окончательной версии хроники Фруассара Роберт д'Артуа сидит в Парламенте в марте 1337 года, а безымянный прелат выступает с ученой и страстной речью в поддержку наследственных прав Эдуарда III, которую Роберт написал для него заранее[492].

Истинные причины для предъявления претензий на корону Франции были менее красочными. Прежде всего, существовали серьезные юридические трудности, связанные с ведением открытой войны против Филиппа VI во Франции, если Филипп VI считался королем Франции. Ведь если Филипп VI был королем Франции, то Эдуард III, несомненно, был его вассалом в отношении герцогства Аквитания и графства Понтье. Эти владения были объявлены конфискованными, и если Эдуард III захочет оспорить конфискацию, то, похоже, ему придется делать это в судах Филиппа VI. Подданный не мог вести агрессивную войну. Даже право подданного защищаться от своего суверена силой было весьма сомнительным и, конечно, не распространялось на вторжение во Францию с севера с армией англичан и немцев[493]. Более того, если Эдуард III собирался воевать с Филиппом VI, феодальная практика требовала, чтобы он сначала отказался от личных уз подданства и бросил вызов своему бывшему господину. Но тем самым Эдуард III отказался бы от единственной правовой основы, на которой он мог продолжать удерживать свои французские владения. Выхода из этой юридической головоломки не было, если только не считать, что Филипп VI вообще не был королем Франции, а значит, никогда не был сувереном Эдуарда III. Не стоит недооценивать привязанность средневековых людей к юридическим формам, и особенно такого человека, как Эдуард III. Он возглавлял бюрократическое правительство, состоящее их юристов, и ему служили дипломаты, которые всегда рассматривали международные отношения в юридическом аспекте. И Эдуард III разделял их взгляды, даже если не обладал их образованностью.

Те же соображения относились и к тем союзникам Эдуарда III (большинству), которые были французами или владели фьефами во Франции, за что были такими же вассалами французской короны, как и Эдуард III. Эдуарду III не нужно было, чтобы Роберт д'Артуа сказал ему, насколько ценным оружием военной пропаганды были сомнения, которые могли быть выдвинуты против права Филиппа VI править Францией. Угроза была достаточно очевидной, чтобы стать темой для разговоров в обоих королевствах уже осенью 1337 года[494]. Эдуард III обладал талантом обращать чужие ссоры в свою пользу и привлекать предателей и недовольных к своему делу. Как и захватчики любой эпохи, он, вероятно, имел преувеличенные представления о поддержке, которую они могли ему оказать. Роберт д'Артуа был лишь первым из них. На противоположном конце страны проживал такой бургундский сеньор, как Жан де Фоконье, который женился на кузине Филиппа VI и был вовлечен в ожесточенный имущественный спор с другими членами королевской семьи и счел естественным переписываться через доверенных слуг с королем Англии. Поддержка Эдуарда III во Фландрии, конечно, не ограничивалась революционными правительствами трех больших городов, но включала и некоторых влиятельных дворян. Генрих Фландрский, дядя графа, принес оммаж Эдуарду III в феврале 1339 года. Ги Фландрский, его внебрачный единокровный брат, который был захвачен в плен при Кадсане в 1337 году, стал сторонником Эдуарда III в 1340 году. Эдуард III выкупил его у пленителя за 8.000 фунтов стерлингов, что свидетельствует о ценности для него,  поддержки такого человека. Было бы интересно узнать, сколько еще людей было среди "различных магнатов Франции", которым Эдуард III писал за три недели до принятия короны Франции. Единственными случаями (и то редкими), когда Эдуард III называл себя королем Франции до января 1340 года, были случаи, когда он вел переговоры с такими людьми, как эти. Для них утверждение, что Эдуард III действительно был королем Франции, делало разницу, важную как для их последователей, так и для них самих, между восстанием и гражданской войной, между политикой и изменой[495].

Внутри английского правительства мнения колебались. Вполне возможно, что целесообразность притязаний на корону Франции обсуждалась в Парламенте в марте 1337 года, который санкционировал первую военную кампанию. Об этом говорит один английский хронист, помимо изобретательного Фруассара[496]. Но если это и было, результат не мог быть обнадеживающим, поскольку посольство, которое Эдуард III отправил на континент по совету Парламента, имело полномочия вести переговоры с "прекраснейшим государем, повелителем Филиппом, прославленным королем Франции". Действительно, в пропагандистском листке, который Эдуард III выпустил в конце августа 1337 года, чтобы оправдать войну перед своими подданными, не только не было никаких упоминаний о возможных притязаниях на французскую корону, но и Филипп VI упоминался под своим правильным титулом. Привычка называть его "самозваным королем Франции" возникла не в канцелярии Эдуарда III, а в канцелярии германского императора Людвига IV Баварского. Людвиг IV понял пропагандистские преимущества публичного сомнения в королевской власти своего противника раньше Эдуарда III. Папа Бенедикт XII с неудовольствием отметил это жеманство и отказался отвечать на письма Людвига IV, когда Филипп VI в них упоминался в подобном ключе[497].

Эта пренебрежительная фраза поначалу использовалась Эдуардом III только при общении с императором. Но заметное изменение произошло в октябре 1337 года во время заседаний второго Парламента того года. Вероятно, это был результат обсуждения короля с лордами. На этом этапе Эдуард III все еще ожидал вторжения во Францию в течение нескольких недель. Войска собирались в портах восточного побережья. Епископ Бергерш и другие важные члены королевского Совета собирались отправиться в Голландию с передовым отрядом армии. Теперь необходимо было направить официальный вызов Филиппу VI и решить сложную юридическую проблему отказа от оммажа без отказа от владений, за которые этот оммаж был принесен. Поэтому необходимо было решить, является ли Филипп VI королем Франции или нет, и единственная точка зрения, согласующаяся с тем, что Эдуард III продолжал владеть Гасконью, заключалась в том, что он им не является. Таким образом, территорию, которой Эдуард III все еще владел, он сохранял, а от территорий, которые он потерял из-за Филиппа де Валуа, он отрекался "не для вас, а для хранения Божьего". Письмо об отказе от вассальных обязательств было датировано 19 октября 1337 года и было переправлено Бергершем на континент в следующем месяце. В то же время Бергерш был снабжен различными дипломатическими посланиями, не всегда согласующимися друг с другом, для использования в случае необходимости. Одной из них была грамота, выданная от имени Эдуарда III как короля Англии и герцога Аквитании на "переговоры с самым прекрасным государем, господином Филиппом VI, прославленным королем Франции или его уполномоченными представителями по вопросу о праве на королевство Франция и о том, кому оно должно принадлежать — ему или нам".  Вряд ли дипломатический такт мог быть проявлен больше. Епископ Бергерш, однако, был снабжен и некоторыми менее уклончиво сформулированными документами. В них Эдуард III смело объявлялся "Эдуардом Божьей милостью королем Англии и Франции". В них говорилось, что корона Франции перешла к нему по наследству и что теперь, после многих лет, в течение которых он оставался в неведении относительно своих королевских прав, он намерен приступить к исполнению своих обязанностей. Несколько королевских лейтенантов, в том числе герцог Брабанта, граф Эно и маркграф Юлиха, были назначены действовать от его имени во Франции, объясняя прелатам и дворянам справедливые права короля и приглашая их к поддержке. Эти документы, очевидно, предназначались для использования в конфиденциальных переговорах с врагами Филиппа VI в его собственном королевстве, в частности, с фламандцами. Но случилось так, что события обошли их стороной. В течение шести недель после их составления, вторжение во Францию было отложено, и кардиналы заставили Эдуарда III объявить о временном прекращении военных действий. Поэтому письмо об отказе от вассальных обязательств было отложено в сторону. Оно было предъявлено только в следующем году. Что касается документов, уполномочивающих королевских лейтенантов разъяснять права Эдуарда III во  Франции, то, скорее всего, они никогда не покидали сундучков клерков Бергерша. Однако решение, принятое в октябре 1337 года, не было пустой формальностью. После этой даты английское правительство в своих публичных документах последовательно придерживалось линии, согласно которой Филипп VI был самозванцем или де-факто королем Франции. Вопрос о том, кто должен быть королем Франции, если Филипп VI им не является, был благоразумно проигнорирован. Очевидно, политика заключалась в том, чтобы сохранить право на предъявление претензий в случае необходимости и не предпринимать ничего, что могло бы привести к признанию титула Филиппа VI. На данный момент Эдуард III был готов ранить, но боялся ударить всерьез[498].

Английское правительство сохраняло эту двусмысленную позицию на протяжении всего 1338 года и большей части 1339 года. Во время долгих и малопродуктивных дипломатических конференций в Аррасе, длившихся с конца августа 1338 года по июль 1339 года, английская Канцелярия прибегала к сложным изворотам, чтобы не называть Филиппа VI королем Франции и не спровоцировать его уход из-за стола переговоров, открыто отрицая его титул. Полномочия английских послов были подготовлены, пока король ожидал в Уолтоне своего отъезда на континент. Все они были составлены в двух экземплярах, в одном из которых король Франции назывался своим титулом, а в другом — двусмысленной фразой "наш кузен из Франции". Когда Эдуард III прибыл в Антверпен почти месяц спустя, одним из первых его действий была отмена той грамоты, в которой к Филиппу VI обращались как к королю. Трудно не заметить в этом изменении руку Генри Бергерша, который присутствовал при втором случае, но, вероятно, не при первом. При повторном обращении в ноябре 1338 года альтернативами были "наш кузен из Франции" и "самозваный король Франции". В каждом случае послам предписывалось не делать ничего, что могло бы повредить будущим притязаниям Эдуарда III на корону Филиппа VI. Интересен вопрос: какой набор формулировок был использован на самом деле? Похоже, что это всегда была более уважительная версия. Папа, чьи агенты председательствовали на конференции и снабжали его постоянным потоком новостей, совершенно не знал о каком-либо вызове королевской власти Филиппа VI зимой 1338–39 годов. По его мнению, Эдуард III не оспаривал того, что он должен быть вассалом Филиппа VI; проблема заключалась в определении условий его зависимости. Бенедикт XII был прав. На данном этапе Эдуард III не был заинтересован в своих притязаниях на Францию, разве что как в юридическом приеме и оружии, которое нужно было держать заточенным на заднем плане на случай, если в другой раз потребуется его использовать, что вскоре и произошло. Только в самом конце конференции в Аррасе, когда переговоры были близки к краху из-за начавшейся войны, английские представители официально включили в повестку дня вопрос о притязаниях своего господина на Францию. Это был, как они объяснили, единственный оставшийся у них путь, учитывая упрямый отказ французских переговорщиков что-либо уступить. И даже сейчас они готовы были подумать еще раз, если бы от французской стороны поступило разумное предложение. Это должно было произойти примерно в июне 1339 года. В июле англичане предложили передать арбитраж в руки Папы Римского лично. Для этого они подготовили очень длинные и подробные документы, в которых претензии Эдуарда III на трон Франции обосновывались ссылками на Священное Писание, обычаи и законы. Но французы отказались принять участие в этом деле, и вся изобретательность и убедительное мастерство, потраченные на составление документа, пропали даром[499].

* * *

Мало кто сомневается, что Эдуарда III окончательно убедили провозгласить себя королем Франции фламандцы, которые настаивали на этом как на условии заключения с ним военного союза. Фламандцы, чей нейтралитет был признан обеими сторонами, поначалу наблюдали за событиями на своих южных и восточных границах с отрядом людей, принимавших в них лишь незначительное участие. Главная гавань Фландрии, Слейс, использовалась в качестве базы французскими и итальянскими военными кораблями, несмотря на договоры о нейтралитете, и была ареной небольшого сражения (уже описанного) в мае 1339 года. В остальном, напоминания о войне были немногочисленны и не драматичны: постоянная беготня гонцов, шпионы, поджидавшие на берегу конвои вьючных животных, перевозившие деньги из банка Перуцци в Брюгге в Антверпен, Брюссель и Валансьен. Эдуард III сделал все возможное, чтобы оградить фламандцев от войны, выплачивая щедрые и удивительно своевременные компенсации жертвам пьяных солдат и недисциплинированных моряков[500]. Он не отказался от своих прежних надежд, потерпевших крах в 1338 году, сделать фламандцев своими союзниками, а не нейтральными зрителями. Его интерес к изменениям общественного мнения в графстве был поразительным. Король регулярно переписывался с лидерами трех городов и льстил им пенсиями и милостивыми ответами на их петиции. Он заплатил странствующему доминиканцу за проповедь своего дела в графстве и послал капеллана верхом "почти по всей длине и ширине Фландрии", чтобы разузнать, что думают о нем ее жители[501].

Настроения во Фландрии складывались в пользу Эдуарда III на протяжении всего 1339 года и сохранялись даже после того, как его предприятие было остановлено при Ла-Капель в октябре. Война подняла на поверхность древние обиды. Филипп VI пытался успокоить антифранцузские настроения, которые, как он знал, существовали во Фландрии, но его уступок было недостаточно для Якоба ван Артевелде. В 1339 году Артевелде задумал вернуть Фландрии три замка — Лилль, Дуэ и Орши, которые были отделены от Фландрии Филиппом IV Красивым и присоединены к королевским владениям. Это было замечательное стремление. Эти три замка были отделены от остальной части Фландрии не только рекой Лис, важной естественной границей, но и своим языком, который был французским, и своими коммерческими интересами, которые были совершенно несовместимы с интересами Гента, Брюгге и Ипра[502].

О личных мотивах Артевелде можно только догадываться. Одним из них должна была быть безопасность его собственного положения. Он принадлежал к правительству узурпаторов, осуществлявших власть по собственному решению, но от имени графа. Сам граф, неэффективный и непопулярный, но обладавший аурой легитимности, боролся за сохранение свободы действий, переходя, подобно Людовику XVI во время Французской революции, от бессильного согласия со всем, что от него требовалось, к открытому, импульсивному неповиновению. В сентябре 1338 года его можно было увидеть у магистрата Гента, идущим в процессии Богоматери Турнейской. Три месяца спустя он попытался возглавить восстание в западной Фландрии и потерпев неудачу, бежал, полуодетый, посреди ночи в Артуа и большую часть оставшегося года проживал при дворе Филиппа VI, оставив графство управляться на не очень четкой конституционной основе комитетами городов. Для фламандцев Артевелде был человеком, который восстановил поток английской шерсти во Фландрию, "словно Бог сошел с небес, чтобы спасти их", как выразился один хронист. Его власть в Генте на данный момент была непререкаемой. Его друзья, родственники и союзники заполнили магистратуру. Его авторитет среди толпы был необычайно высок. Брюгге и Ипр, два других великих города Фландрии, были союзниками слабее Гента и неуклонно попадали от него в зависимость. Однако за пределами трех крупных промышленных городов Артевелде и его друзья в Брюгге и Ипре полагались на непростую смесь убеждения и силы. Менее крупные города имели капитанов и специальных комиссаров при своих правительствах, обычно назначаемых Гентом. Их функция заключалась в обеспечении соблюдения договоров о нейтралитете с Францией и Англией. Но они использовали свои полномочия в политических и торговых интересах Гента. Постановления, подавлявшие конкуренцию между промышленными предприятиями трех городов, применялись с нежелательной силой, и в некоторых местах сопротивление было подавлено с применением значительного насилия. Среди сельского дворянства, особенно в западной Фландрии, у бюргеров Гента, Брюгге и Ипра было мало друзей. За границей, в Сен-Омере, в соседнем Артуа, росла группа изгнанных и озлобленных фламандских дворян, ожидавших возможности вернуться. Враждебность к Франции имела большую политическую ценность в руках такого искусного фламандского политика, как Артевелде[503].

Эдуард III старательно поощрял территориальные амбиции фламандцев и разжигал их недовольство Францией. Зимой 1338–39 гг. он предлагал различные выгоды, чтобы склонить их к военному союзу. Они включали в себя все то, чего фламандцы тщетно добивались от королей Франции на протяжении многих лет: полную отмену пунктов договоров о  штрафах, заключенных с Филиппом IV Красивым, возвращение потерянных кастелянств валлонской Фландрии и восстановление всех древних привилегий фламандских городов. Очевидно, что все это мог дать им только король Франции. Поэтому предложения Эдуарда III были сделаны как от короля Франции и выражали надежду, что Бог скоро дарует ему владение троном. "Граф и его подданные, — сказал Эдуард III, — были лишены короной Франции того, что когда-то принадлежало им… Теперь король готов возместить ущерб, нанесенный Фландрии, лишивший ее столь значительной части территории. Ее жителям будут гарантированы их привилегии и дарованы блага, которые они и их потомки будут помнить вечно"[504].

На данный момент эти предложения не смогли привлечь фламандцев в лагерь английского короля. Они канули в Лету в условиях конституционной неразберихи и внутренних беспорядков, последовавших за бегством Людовика Неверского из Фландрии в январе 1339 года. Правители городов продолжали вести переговоры с обеими сторонами: с графом и королем Франции, которые их ненавидели, и с Эдуардом III. По мере того, как замысел англичан в отношении северной границы Франции становился все более угрожающим, они начали строить свои собственные планы по использованию трудностей Филиппа VI. Летом 1339 года фламандские войска начали собираться в долине реки Лис, готовые захватить Лилль, самый северный из трех замков. В конце июля в Париже распространились неприятные сообщения об этих приготовлениях. Французские войска были переброшены в Лилль из Турне и других мест. Фламандцы заверили Филиппа VI, что у них нет агрессивных планов. Но нет сомнений, что они были, и очень мало сомнений в том, что их планы были разработаны в сговоре с английским королем. В начале сентября 1339 года, во время похода Эдуарда III к Монсу, он провел ряд тайных встреч с братом Якоба ван Артевелде Иоганном. В конце сентября Эдуард III находился у Камбре и планировал поход на юг; Филипп VI был в Компьене, а основная часть его армии — в Пероне; фламандские войска на северном берегу Лиса все еще собирались. Филипп VI был серьезно встревожен. Он решил отправить Людовика Неверского обратно во Фландрию, чтобы восстановить хоть какое-то подобие контроля над графством. Но Филипп VI ошибся в оценке фламандцев и их лидеров. Хотя Людовик благополучно вернулся и был великолепно принят в Генте, он сразу же стал фактически пленником Артевелде и не оказал никакого влияния на его планы. Эдуард III вступил во Францию вечером 9 октября 1339 года, а 21 октября из Гента выехала депутация с несчастным графом Людовиком во главе, чтобы предъявить ультиматум Филиппу VI. Если французский король не согласится немедленно вернуть три кастелянства, фламандцы, по их словам, переправятся через Лисс и нападут на Лилль.

Однако они опоздали. К тому времени, когда депутация достигла французского двора, армия Эдуарда III отступила от Ла-Капель. Давление на Филиппа VI внезапно ослабло и он отверг требования фламандцев. Фламандцы оказались в безвыходном положении. Они порвали с Филиппом VI, но не могли выполнить свою угрозу. Действительно, если бы они не присоединились к англо-германскому союзу, то оказались бы беспомощными перед лицом мести Филиппа VI[505].

Все это постигло фламандцев в самый подходящий момент для Эдуарда III, который был вынужден перестраивать свои планы по разгрому Франции после провала осенней кампании. Эдуард III как никогда нуждался в поддержке Фландрии с ее огромными людскими ресурсами. 28 октября 1339 года, в день своего возвращения в Брюссель, он пригласил представителей трех великих городов на конференцию своих союзников. Конференция состоялась в Антверпене 12 ноября 1339 года. То, что произошло, крайне туманно, хотя результаты достаточно очевидны. На следующий день после окончания Антверпенской конференции герцогу Брабанта и шести английским королевским советникам было поручено согласовать условия союзного договора с фламандцами. Они должны были пообещать фламандцам "все древние привилегии, свободы и иммунитеты, которыми они пользовались в наше время и время наших предков, королей Франции и Англии". Они также должны были предложить восстановить Фландрию в ее древних границах, сделав все необходимые территориальные уступки. Людовик Неверский не был приглашен на конференцию, но не было оснований полагать, что он станет создавать проблемы. Людовик находился во Фландрии один, без своих друзей и приближенных, и его передвижения тщательно контролировались городскими властями Гента. Его публичные действия диктовались органом под названием Совет Фландрии, члены которого полностью состояли из друзей и союзников Якоба ван Артевелде[506].

Переговоры от имени Эдуарда III вел герцог Брабанта. 3 декабря 1339 года он присутствовал на многолюдном съезде представителей городов Фландрии и Брабанта и тех фламандских дворян, которые, как было известно, поддерживали новый режим. Был заключен наступательный и оборонительный союз между Фландрией и Брабантом. Он был воспринят как предварительный шаг к более радикальному соглашению с королем Англии. Традиционное исключение их суверена короля Франции из числа тех, с кем фламандцы были готовы воевать, было подчеркнуто опущено. Последовавшие за этим переговоры касались главным образом практических последствий присоединения к Англии[507].

Они были очень значительными. Документы, которыми сообщества Фландрии ратифицировали договор в Атис-сюр-Орж, предусматривали, что в случае его нарушения фламандцы будут подвергнуты папскому интердикту. В 1309 году Папа Климент V с некоторой неохотой стал участником соглашения, по которому король Франции мог добиться того, чтобы интердикт был наложен на Фландрию и отменен по его желанию. Кроме того, города Фландрии вложили в папскую казну крупные суммы денег, которые могли быть конфискованы в случае их восстания. Именно по этим причинам, а также по причине необходимости получения законной власти для пересмотра границ Фландрии и условий договоров, фламандцы настаивали на том, чтобы Эдуард III провозгласил себя королем Франции. Тогда, по их мнению, не будет никаких юридических оснований для интердикта или конфискации их средств в Авиньоне. Фламандцы сформулировали свои условия к концу декабря 1339 года, и Эдуард III принял их в начале нового года. Согласие английского короля, конечно, не было предрешенным. Он не питал иллюзий относительно радикального характера предложенного ему шага и тех трудностей, которые он создаст на пути к удовлетворительному соглашению с Францией. Он "прислушался к советам и рекомендациям", — сказал Жан Лебель,

Понимая, насколько это серьезное дело — взять в руки оружие и титул королевства, которое он еще не завоевал и, возможно, никогда не завоюет; но, с другой стороны, он не мог обойтись без помощи фламандцев, которые были в лучшем положении для продвижения его предприятия, чем кто-либо из живущих людей. И вот, тщательно обдумав и взвесив все соображения, преимущества и недостатки, он поднял оружие против Франции, назвал себя королем Франции и Англии и сделал все, что от него требовали фламандцы.

Рассказ Жана Лебеля в основном согласуется со всеми другими хорошо информированными современниками, оценивающими обстоятельства, при которых Эдуард III решил принять корону Франции. Как он правильно предвидел, это был поступок, последствия которого должны были быть гораздо более долгосрочными, чем его причины[508].

Граф Фландрии предвидел, как пойдут переговоры. Он отделался молчаливым согласием со всем, что делалось от его имени и поставил свою печать на договоре с Брабантом. Он даже с видимым энтузиазмом согласился с планом признания Эдуарда III королем Франции. Но он твердо решил не участвовать ни в одном договоре с английским королем. Поэтому он тайно подстроил так, чтобы его супруга, остававшаяся во Франции, написала ему, что она умирает и нуждается в его присутствии. Людовик зачитал письмо перед Советом Фландрии и получил от них разрешение на кратковременный отъезд. Затем он быстро уехал и скакал не останавливаясь, пока не достиг Парижа. Обратно он не вернулся[509].

Король Англии оставался в Антверпене в течение первых трех недель нового года, пока разрабатывались детали нового договора. Они были всеобъемлющими в своих уступках фламандцам. Эдуард III уступил им не только три кастелянства, но и Артуа (который был отделен от Фландрии более века) и Турне (который никогда не принадлежал Фландрии). Как король Франции он торжественно отказался от права наложения интердикта на графство, вместе со всеми положениями договоров и невыплаченными долгами, на вечные времена. В качестве короля Англии Эдуард III обещал фламандцам, что объявит Брюгге предпочтительным городом для экспорта всей английской шерсти на срок не менее пятнадцати лет и что фламандские купцы будут иметь полную свободу вести свою торговлю в Англии без пошлин и таких неприятных ограничений, как, например, те, которые лондонцы налагают на иностранных купцов. Военные пункты договора были тщательно проработаны. Морские пути между Нидерландами и Англией должны были защищаться от французов объединенным флотом, предоставленным в равных пропорциях Англией, Брабантом и Фландрией, но полностью оплачиваемым Англией. На суше характер операций, которые должны были быть предприняты, не был оговорен в договоре. Но неофициально было решено, что армии альянса соберутся в конце июня 1340 года и начнут с атаки на Турне. Фламандцы согласились выделить для этой авантюры 80.000 солдат, за что им будет выплачена субсидия в размере 140.000 фунтов стерлингов. Эдуард III обещал, что ни в коем случае не заключит без них мир или перемирие и даже не вступит в переговоры с Филиппом VI без их согласия[510].

22 января 1340 года Эдуард III принял в Антверпене новые знамена с изображением французского герба, соединенного с английским. Затем он отправился в Гент со своей королевой, которая находилась на последних сроках беременности, в сопровождении всех своих придворных и герцогов Брабанта и Гельдерна. Церемония состоялась в день его прибытия, 26 января 1340 года, на Пятничном рынке Гента, самом большом открытом пространстве в стенах города. Эдуард III стоял на платформе, украшенной новыми знаменами. Вокруг него находились главные сановники его двора и магистраты трех больших городов Фландрии, включая Якоба ван Артевелде. Большая часть населения Гента собралась на площади. Эдуард III громким голосом спросил их, признают ли они его королем Англии и Франции и поклянутся ли они повиноваться ему, как повиновались предыдущим королям Франции. Магистраты городов поклялись в этом. Те, кто владел вотчинами французской короны, принесли ему оммаж, начиная с Ги Фландрского, единокровного брата графа. Эдуард III поклялся на Евангелии, что будет уважать свободы своего народа, и толпе были зачитаны основные статьи договоров с их ценными торговыми уступками. Остаток дня был отдан празднованию и поединкам. Один флорентийский купец, присутствовавший при этом действе, опросил некоторых фламандцев, что они думают обо все этом и выяснил, что лучшие из них считают, что это глупость[511].

Французам не только во Фландрии, но и по всему королевству Эдуард III объявил об этом событии в серии прокламаций, выпущенных в Генте в первых числах февраля 1340 года. Он сообщил им, что восстановит добрые законы и обычаи "нашего предшественника Святого Людовика". Будет положен конец девальвации монеты, с помощью которой последующие французские короли, начиная с Филиппа IV Красивого, эксплуатировали своих подданных. Его собственное правительство будет опираться на совет и согласие дворянства и иерархов церкви[512]. Эдуард III знал слабые стороны своего противника. Как, возможно, и сам Филипп VI. Французский король приложил немало усилий, чтобы предотвратить переход Фландрии на сторону врага. Он обнародовал угрожающие письма от Папы Римского и угрожал наложить эмбарго на поставки зерна. Он сделал щедрые предложения, включая, согласно одному сообщению, два из трех кастелянств валлонской Фландрии[513]. Когда прокламации Эдуарда III были опубликованы, верные магистраты Сент-Омера получили копии и отправили их французскому королю в Венсен. При дворе Филиппа VI было много любопытства по поводу печати, на которой был изображен Эдуард III на троне со скипетром в одной руке и лилией Франции в другой, с гербами обоих королевств на лицевой стороне. 24 февраля 1340 года Филипп VI приказал своим чиновникам объявить, что любой, кто будет застигнут с копией прокламаций Эдуарда III, будет арестован и наказан как предатель. Они должны были проверить все церковные двери и общественные площади, чтобы убедиться, что копии не были там вывешены. Все найденные экземпляры должны были быть сорваны и сожжены. Французское правительство объявило тревогу среди своих офицеров в приграничных провинциях. Были приняты чрезвычайные меры для обороны границы с Фландрией. В Кале были призваны войска из соседних городов. В Эр-сюр-ла-Лис, пограничном городе с большим числом фламандцев среди населения, местные бальи взяли заложников из их числа. Филипп VI чувствовал себя очень неуверенно[514].

Самим фламандцам было не прощены. В течение нескольких дней после церемонии в Генте против них были введены жесткие экономические санкции. К концу января все перемещения товаров через границу в обоих направлениях были прекращены. Долги перед купцами Фландрии и Брабанта были заморожены, а французам было приказано их не выплачивать. 5 апреля 1340 года, как и опасались фламандские лидеры, по указанию Папы Бенедикта XII на все графство был наложен интердикт, и большинство церквей было закрыто. Гент оставался непоколебим. Но в других местах царили беспокойство, волнения и временами беспорядки. Не все малые города, от которых требовалось принести клятву верности союзу с англичанами, сделали это добровольно. Французский король обратился непосредственно к лояльности или консерватизму отдельных людей и к их стремлению к самосохранению. Тем, кто был готов оставить свое имущество при переходе на его сторону, были предложены внушительные компенсации. Среди дворян Фландрии многие так и поступили, и служили в армии Филиппа VI против своих соотечественников на протяжении 1340 года[515].

* * *

Новость о том, что Эдуард III объявил себя королем Франции, была воспринята в Англии довольно прохладно. Она воскресила воспоминания об Иоанне Безземельном, Генрихе III, Эдуарде I и других королях, которых подозревали в том, что они защищали на континенте свои личные интересы, а не интересы Англии. Эдуард III знал об этом и предпринял меры.  По его словам, в его намерения не входило, наносить ущерб традициям и свободам Англии и англичан; он был вынужден принять корону Франции по "различным неотложным причинам", которые он объяснит Парламенту в свое время. Его заявление почти никогда не фигурировало в пропаганде, с которой он обращался к своим соотечественникам[516].

Во время долгого отсутствия Эдуарда III в Англии он потерял связь с общественным мнением в своей стране, которым когда-то так умело управлял. Его мелочные и требовательные письма домой только усугубляли недовольство, вызванное бременем налогов и принудительных поставок для армии. Когда Парламент собрался 19 января 1340 года, король все еще находился в Антверпене, готовясь к новым почестям, и именно архиепископ Стратфорд открыл заседание. Главным вопросом повестки дня были деньги — дело, оставшееся незавершенным в октябре 1339 года. Но Палата Общин не была настроена на щедрость. Парламентарии заявили, что им нужно время, чтобы обдумать требования правительства, и отложили ответ на 19 февраля. В этот день состоялась язвительная сессия Палат Лордов и Общин. Эдуард III по-прежнему отсутствовал. Лорды разрешили ввести налог для своих владений в размере десятой части от зерна, шерсти и овец. Но вместо этого Палата Общин представила обширный список претензий. Парламентарии заявили, что в принципе готовы предоставить налог натурой в размере 30.000 мешков шерсти, но только при соблюдении определенных условий. И эти условия были весьма радикальными. Парламентарии не только хотели расследования растраты прошлых налогов, но и для того, чтобы предотвратить повторение подобных скандалов в будущем, они хотели, чтобы из числа пэров был назначен комитет для контроля за расходованием налоговых поступлений. И если условия не будут соблюдены, то налоги не будут выплачиваться. Среди присутствующих министров возникло замешательство. У них не было полномочий соглашаться на такое. Все, что они могли сделать, это отправить скандальный документ Эдуарду III на континент. По настоянию лордов, которые указали, что без немедленного вливания денег невозможно будет собрать флот для защиты побережья, Палата Общин нехотя проголосовала за предоставление 2.500 мешков шерсти. Это было все. После этого сессия разошлась в нерешительности и замешательстве[517].

В этот момент Эдуард III нуждался в деньгах острее, чем когда-либо. Он рассчитывал, что Парламент в октябре 1339 года проголосует за предоставление денег, которые он обещал своим союзникам в августе. Но Парламент этого не сделал, и срок выплат союзникам истекал. 22 ноября 1339 года анализ его финансов показал, что ему срочно требуется 40.000 фунтов стерлингов. Были назначены уполномоченные, которые должны были занять эту сумму везде, где они только смогли бы ее найти. Но кредитная история короля была не очень хорошей. Невозможно было достать больше, чем часть требуемой суммы. Финансовый кризис достиг своего апогея, когда Эдуард III провозгласил себя королем Франции. Лучники, сопровождавшие его в Гент, не получали ни жалованья, ни пропитания. После его прибытия пышные празднества чередовались с унизительными просьбами о деньгах, обращенными к старым и новым кредиторам[518].

Векселя, которые английский король выпустил для своих более важных кредиторов в предыдущем году, обещали, что он не вернется в Англию, пока их не погасит. Однако без возвращения в Англию теперь казалось маловероятным, что он получит парламентские субсидии, только за счет которых они могли быть погашены. В конце концов Эдуарду III все же удалось вырваться из Нидерландов, но только на самых унизительных условиях. Он был вынужден оставить в качестве заложников свою супругу и младшего сына, а также графов Солсбери и Саффолка. Союзники потребовали от него строжайших обещаний, что он вернется с деньгами и войском не позднее 1 июля 1340 года. Английский король сел на корабль в Слейсе 21 февраля 1340 года и в тот же день высадился в Харидже. В течение следующих четырех месяцев Эдуард III перенаправил всю политику своего правительства на выполнение своих обещаний[519].

В день его прибытия в Англии был созван новый Парламент, который собрался в Вестминстере 29 марта 1340 года. Двенадцать уполномоченных, все влиятельные советники, были назначены для сбора займов от его имени, и для этой цели им были предоставлены списки богатых людей. Эдуард III лично выбрал главных кредиторов. Существует наглядный рассказ об одном из таких случаев, в котором участвовала купеческая корпорация Лондона, члены которой были вызваны в Совет, где им было сказано, что их предложение в 5.000 марок является недостаточным, и им приказано было предоставить список богатых лондонцев, у которых можно было бы получить принудительный заем в размере 20.000 фунтов стерлингов. Стороны пришли к компромиссу в размере 5.000 фунтов стерлингов. Часть этой суммы было приказано немедленно передать агенту Артевелде. Парламент, собравшийся в конце марта 1340 года, потребовал более сговорчивого подхода. Эдуард III нарисовал мрачную картину того, что произойдет с ним, если не будет получено никакого займа. "Он будет навсегда обесчещен, его герцогство и королевство окажутся под угрозой завоевания, его союзники будут потеряны, а сам он должен будет вернуться в Брюссель, чтобы подвергнуться тюремному заключению со стороны своих кредиторов, пока не будут выплачены все его долги. Но если налог будет предоставлен, все эти ужасные опасности исчезнут, и предприятие, в которое он ввязался, будет доведено с Божьей помощью до достойного завершения, к миру и удовольствию для всех". Эдуард III, безусловно, верил в это. Когда Палата Общин снова выдвинула свои условия, его не интересовали их конституционные последствия. Ему нужны были деньги, и он подчинился, не оспаривая принцип. 3 апреля 1340 года Палата Общин проголосовала за субсидию в размере одной девятой от всего собранного зерна, шерсти и овец и одной девятой от доходов с движимого имущества каждого горожанина[520].

Эдуард III добился некоторого улучшения отношений своего правительства с поданными после падения осенью предыдущего года, и парламентарии, возможно, были убеждены, что еще одно усилие позволит достичь целей войны. До великих английских побед, которые были еще далеко в будущем, 1340 год был годом, когда Англия казалась наиболее сплоченной и энергичной в стремлении к общей цели. Однако оставались неопределенность и двусмысленность в отношении того, что это была за цель, и некоторые разногласия в отношении того, какой она должна быть. Эдуард III торжественно согласился с ходатайством Палат Лордов и Общин о том, что они никогда не должны подчиняться ему как королю Франции и что Англия никогда не должна быть поглощена другим королевством Эдуарда III. Были и те, кто считал это самым примечательным событием богатого событиями Парламента[521].

* * *

Во Франции, в стране, не привыкшей к тяжелому налогообложению, расходы на войну значительно превышали расходы Эдуарда III. Только в северных провинциях, где угроза безопасности Франции воспринималась налогоплательщиками серьезно, субсидии, назначенные в предыдущем году, начали поступать в феврале 1340 года. Дворянство предоставило новые субсидии, и не менее тридцати двух городов ввели налог с продаж для финансирования войны. Париж предложил субсидию в размере более 20.000 ливров. С согласия Папы с духовенства собирались значительные средства для борьбы с коалицией, лидером которой был викарий отлученного от церкви императора. Филипп VI отказался от прежней сдержанности в отношении расхищения средств, накопленных для крестового похода. Французское духовенство, тесно связанное с государственными делами, потворствовало ему так же, как английское духовенство потворствовало Эдуарду III. Продолжалось постоянное обесценивание французской монеты — скрытого налога. В провинциях Франции богатые буржуа и монастыри посещались настойчивыми уполномоченными правительства, использовавшими практически ту же смесь угроз и обещаний, что и агенты Эдуарда III в Англии в тот же момент[522].

1340 год, как и 1339-й, оказался удачным для финансов Филиппа VI. Но даже в этом случае военные казначеи испытывали нужду. Французскому правительству не хватало изобретательности соперника в финансовых импровизациях и умения манипулировать кредитами. Доходы поступали непредсказуемыми рывками от налогов, установленных задолго до этого, что мешало финансовому, а значит, и военному планированию. В январе 1340 года важный гарнизон в Турне со дня на день грозился дезертировать из-за отсутствия жалованья, несмотря на личные заверения Филипп VI, что он скоро получит средства. Французские войска получали разумное жалованье, а рыцари — щедрое, которое начинало начисляться, как только они покидали свой дом, и продолжалось до их возвращения домой. По традиции они также имели право на аванс в размере двухмесячного жалованья в начале службы, и, хотя существовала некоторая эластичность в отношении окончательных расчетов, дворяне ожидали и обычно добивались пунктуальной выплаты аванса. В мае 1340 года люди из Дуэ отказывались воевать, потому что их жалование было просрочено, а у войсковых казначеев закончились деньги. В июле бальи Макона, который привел своих людей из Бургундии в Париж, объявил, что не пойдет дальше, пока ему не заплатят. Бедные военные казначеи выражали удивление тем, как быстро расходуются их средства[523].

Филипп VI преследовал две стратегические цели. Прежде всего, он хотел отомстить графу Эно за то, что он считал вероломством. Граф не заслужил благодарности Филиппа VI, переметнувшись на его сторону в решающий момент осенней кампании, а только его еще большее презрение. Эно стал полезным уроком для других членов коалиции Эдуарда III, самым уязвимым, поскольку граничил с Францией и был политически разделен. Более того, он был воротами в Брабант, вторую цель Филиппа VI. Брабант был самым могущественным государством коалиции после самой Англии, а в политическом плане — ключом к ее целостности, как прекрасно знал Филипп VI. Он не собирался повторять деморализующую стратегию предыдущего года, ожидая возвращения Эдуарда III, прежде чем начать наступление. Цель, по крайней мере, на начальном этапе, состояла в том, чтобы выбить Брабант из войны до того, как Эдуард III сможет высадиться на континенте.

Ключом к наступательным планам Филиппа VI на севере был город Камбре на Шельде, расположенный менее чем в часе езды от территории графа Вильгельма и все еще почти окруженный цепью замков, которые войска Вильгельма заняли в 1338 и 1339 годах: Бушен, Тун-л'Эвек, Реланж, Эскодевр и Аспр. Город находился на военном положении всю зиму 1339–40 гг. В ноябре французское правительство официально оформило старые договоренности с горожанами, номинально подданными империи. Там был размещен французский отряд из 600 человек. Филипп VI взял на себя ответственность за поддержание городских укреплений и предоставил большое количество полевой артиллерии, включая десять пушек. Добровольцы были набраны из числа жителей города и жителей отдаленных районов, людей, которые после разрушения своих домов и средств к существованию в результате кампании Эдуарда III по разорению земли, естественным образом стали солдатами. Они не нуждались в поощрении, чтобы жестоко отомстить врагу. 11 ноября 1339 года брат Уолтера Мэнни, попавший в засаду недалеко от города, был линчеван толпой, когда его выводили через северные ворота. Это стало закономерностью войны, в которой мало кто делал различия между солдатами и мирным населением[524].

Набеги на владения Вильгельма графа Эно начались рано. В декабре 1339 года гарнизон Камбре, усиленный некоторым количеством горожан и вооруженный осадной техникой, совершил ряд удачных набегов на кольцо замков вокруг себя. В начале месяца они атаковали Эскодевр и, хотя старую окруженную болотами крепость взять не удалось, полностью разрушили город. Реланж, укрепленное поместье на противоположном берегу Шельды, было атаковано сразу после этого. Гарнизон этого места, восемнадцать лучников под командованием внебрачного сына Жана д'Эно, сопротивлялся до тех пор, пока не выбился из сил. Тогда они подожгли Реланж посреди ночи и ушли через болото. За неделю до Рождества был совершен особенно жестокий набег на Шиме, расположенный примерно в 50 милях, где находились основные земли Жана д'Эно. Хотя сам Шиме не был взят, французы разрушили пять небольших городов вокруг него. Граф Вильгельм не смог понять истинный смысл происходящего и заявил, что считает эти набеги стихийным бандитизмом, и попросил Филиппа VI сдержать его войска. Он предложил встретиться в Санлисе, где они оба могли бы обсудить все возникшие разногласия. Но Филипп VI не стал сдерживать своих людей. Он похвалил их, и хотя он был готов пойти на встречу с графом, его действия сделали невозможным серьезное примирение. В марте 1340 года произошла еще одна вылазка людей из Камбре, на этот раз к юго-востоку от города. 26 марта французы полностью разрушили город Аспр, где Эдуард III в сентябре прошлого года на несколько дней размешал свою штаб-квартиру. В довершение к этому они вывезли преступников из Камбре и казнили их перед стенами Эскодевра, продемонстрировав кто здесь является властью и расчетливо оскорбив графа Эно[525].

Эти действия имели цель, выходящую за рамки простого нападения и разрушения. Цель заключалась в том, чтобы очистить от враждебных сил долину Шельды между Камбре и Валансьеном и открыть путь для французской армии вторжения. Французы планировали этот удар в течение большей части зимы. Во второй половине марта рыцарство северных и восточных провинций было призвано собраться в Амьене и Компьене (позднее перенесено в Сен-Кантен) к 18 мая 1340 года, за шесть недель до того, как Эдуард III должен был вернуться на континент[526].

Раскрытие этих планов привело в ужас лидеров антифранцузской коалиции. Интересы Англии в Нидерландах весной 1340 года представлял Уильям Монтегю, граф Солсбери, выполнявший множество функций, посла, военачальника и заложника за долги своего господина. Его сопровождал граф Саффолк. Уже через две недели после отъезда Эдуарда III им стало ясно, что кризис разразится раньше, чем английская армия сможет вернуться. Их собственные силы, размещенные в южной Фландрии рядом с большим французским гарнизоном Турне, были очень скудны. Они состояли из нескольких оставшихся рыцарей и кавалерии из Брабанта и других частей Германии, горстки перебежчиков из Фландрии и Артуа и ополченцев из города Ипр, всего не более 200 человек. В Англии спешно разрабатывались планы, чтобы отреагировать на требование Солсбери о подкреплении. Под командованием графов Оксфорда и Уорика был создан флот из пятнадцати кораблей, который должен был перевезти на континент около 200 солдат. Несмотря на срочный характер этих приказов, графы прибыли только в апреле и привезли с собой лишь два десятка человек. Солсбери пришлось довольствоваться тем, что у него было[527].

В королевских покоях в Генте проходило тревожное совещание. Английская королева поправлялась после родов. Лидеры коалиции ее мужа собрались вокруг нее, чтобы обсудить свои планы: графы Солсбери и Саффолк, Якоб ван Артевелде, герцог Брабанта, маркграф Юлиха и очень напуганный граф Эно. Граф прибыл в качестве просителя, и, как грубо заявил Артевелде, для которого нынешняя угроза не возникла бы не дезертируй он прошлой осенью. Было принято решение, что штурм Турне, который планировался как главная военная операция лета, будет перенесен на более поздний срок в надежде отвлечь французскую армию от Эно. Было предложено, чтобы союзники наступали на Турне с трех направлений. Якоб ван Артевелде должен был подойти к городу с севера с людьми из Гента и фламандских городов. Князья, включая графа Эно, собирали свои силы в Эно. Они должны были пересечь Шельду и охватить Турне с юга. Тем временем английские графы собирались устроить шумную диверсию. Их план состоял в том, чтобы подойти к Турне с запада через валлонскую Фландрию, по пути нанеся удар по Лиллю. Это был неплохой план. Но он требовал тщательной координации действий трех армий с независимым командованием, что и стало его гибелью[528].

8. Боевые действия в Нидерландах, декабрь 1339 — май 1340 гг.

2 апреля 1340 года Вильгельм, граф Эно, выступил из Монса с официальным заявлением о неповиновении французской короне. Однако вместо того, чтобы сразу же двинуться на Турне, как от него ожидали, он позволил своему дяде Жану убедить себя двигаться в противоположном направлении и вторгнуться в Тьераш, где в предыдущем году произошла патовая ситуация. Причина этого замечательного решения заключалась в том, что в Тьераш, как считалось, собиралось большое количество французских войск, которые, по мнению Жана д'Эно, представляли угрозу для его собственных обширных владений в восточном Эно, а также, как он полагал, были слабы и поражение которых на поле боя могло бы сильно повлиять на планы Франции. Но правда заключалась в том, что в этом действии не было ни выгоды, ни, как оказалось, победы на поле боя. Правда, в Тьераш находились силы французского гарнизона, но они были не особенно велики, а Готье де Бриенн (титулярный герцог Афинский), командовавший этим участком границы, находился в отъезде и совещался с французским королем в Венсене. Вильгельм и Жан д'Эно прибыли со своими войсками в пограничный район около 20 апреля 1340 года. Остальные князья последовали их примеру. Однако французы, видя, что их значительно превосходят в численности, просто отступили в обнесенный стеной город Вервен в нескольких милях к югу от границы и стали ждать подкрепления. Герцог Афинский получил приказ 24 апреля 1340 года срочно вернуться к своему командованию и, должно быть, прибыл через несколько дней. Лишившись добычи, войска из Эно обратились к мести и разрушениям, а затем отступили обратно в Эно. Около сорока деревень были превращены в пепел.

Главными жертвами стали несчастные жители Обантона, процветающего города, обнесенного стеной, который находился слишком далеко на востоке и был разграблен Эдуардом III предыдущей осенью. Это место было почти не защищено. Большая часть его гарнизона находилась в Вервене с остальными французскими пограничными войсками, а остальные бежали. Осталась только группа из примерно тридцати человек, которые случайно проходили через город по дороге в другое место. Они оказали доблестное сопротивление при поддержке горожан. Но они были побеждены, а те из них, кто не был убит, были взяты в плен для выкупа. Город был разграблен, а затем разрушен с безжалостной целеустремленностью. Большая часть населения, укрывшаяся в одной из приходских церквей, была заживо сожжена в ней. Это был самый жестокий инцидент такого рода в первые годы войны. Оставшиеся в живых люди жили среди развалин своих домов, когда папские раздатчики милостыни посетили Обантон в конце года. Не менее 370 глав семейств были доведены до нищеты. Жан д'Эно, как говорят, был доволен результатами этой вылазки, но вряд ли кто-то еще был доволен[529].

Тем временем катастрофа постигла силы, возглавляемые англичанами, в валлонской Фландрии. Графы Солсбери и Саффолк пунктуально переправились через Лис в начале апреля 1340 года во главе нескольких сотен латников и, возможно, 2.000 лучников и пехотинцев, большинство из которых были новонабранными солдатами из Ипра. Армантьер на реке Лис, слабо защищенный отрядом наемных генуэзских арбалетчиков, был захвачен 6 апреля 1340 года и разграблен. Затем графы повели своих людей на восток. Эти действия произвели желаемый эффект на французов. Их командиром на этом участке границы был Годемар дю Фей, опытный государственный служащий, который всегда чувствовал себя комфортнее верхом на коне, чем в кабинете: "хороший солдат, но не судья", гласил приказ, уволивший его с должности несколько лет назад. Сейчас он был в своей стихии. Годемар предположил, достаточно обоснованно, что главной целью был Лилль. Желание Артевелде аннексировать его было хорошо известно. Один из жителей города был казнен совсем недавно после того, как его уличили в переписке с Артевелде. Город был сразу же переведен на осадное положение. Пригороды были разрушены, а население согнано за стены. Всякое движение через ворота было запрещено. Несколько сотен человек были вызваны из других мест, в том числе из Турне.

На самом деле маршрут английских графов долен был привести их далеко на север от Лилля. Однако 11 апреля 1340 года, по "дерзкой глупости" (выражение хрониста Адама Муримута), они решили разведать оборону города и немного пограбить. Оставив свою армию на берегу реки Деле, они поскакали к городу в сопровождении Ги Фландрского, французского рыцаря-перебежчика из Артуа по имени Персеваль д'Обрекен, около тридцати всадников и небольшого числа конных лучников. После того, как они прошли через пригородную деревню Маркетт, их передвижения были замечены и доложены лейтенанту Годемара, командовавшему гарнизоном Лилля. Тот организовал вылазку с северной стороны города. Графы и их отряд были отрезаны и в итоге оказались в ловушке между нападавшими и городским рвом. Они спешились и сражались в доблестном, но безнадежном бою против значительно превосходящих сил, пока к ночи их не одолели. Два графа и пятеро их спутников были взяты в плен. Ги Фландрскому удалось бежать верхом на лошади. Все остальные были убиты. Лишенная командиров армия горожан Ипра распалась и вернулась домой. Что касается пленных, то их усадили в повозку и под вооруженной охраной отправили в Париж, где Филипп VI принял их с чувством глубокого удовлетворения. Перебежчик Персеваль д'Обрекен был казнен. Согласно достоверным источникам, Филипп VI угрожал английским графам той же участью. Его отговорил только Иоганн Богемский, который был знатоком обычаев войны и указал, что они могут понадобиться для обмена на плененных французов. Поэтому они были помещены в Шатле. Эта новость, которую принесли Эдуарду III в разгар турнира в Виндзоре, стала тяжелым ударом. Солсбери был одним из самых близких доверенных лиц Эдуарда III среди английской знати и в течение трех лет был верным и эффективным инструментом военной политики, в которую он сам мало верил[530].

Из трех армий, которые договорились встретиться под стенами Турне, прибыла только армия Артевелде. Его войска, около 2.000 человек из Гента и неизвестное количество солдат, предоставленных другими городами Фландрии, достигли плоской равнины к северу от Турне между 7 и 11 апреля 1340 года и расположились лагерем на берегу Шельды. В городе колокола собора подняли тревогу, и горожане заняли свои места на стенах в соответствии с отработанным порядком. В пригороды были посланы люди, чтобы сжечь здания по обе стороны реки. Для фламандцев перспектива осады была непривлекательной. Стояла лютая, не по сезону холодная погода. Князья коалиции с самыми большими контингентами находились на расстоянии более 60 миль, бесполезно занимаясь грабежом Тьераш. Затем 12 апреля 1340 года слуга графа Солсбери принес известие о катастрофе, постигшей его господина. Артевелде призвал Турне к капитуляции, получив в ответ решительное заявление о верности Филиппу VI. Затем он двинул свою армию в обратный путь[531].

Французы воспользовались своим стратегическим преимуществом, как только Артевелде и его люди ушли. В четырех милях вниз по течению от Турне находилась деревня Антуан, важная переправа через реку, над которой возвышался внушительный замок XII века, все еще существующий поныне с романтическими украшениями XIX века. Это была единственная брешь в ряду французских крепостей, которые удерживали линию по рекам Шельды и Скарпу у Турне, Мортань, Сент-Аман и Маршьен, преграждая все основные пути из Эно. Против французов его удерживал старый и слепой дядя графа Эно (внебрачный брат его отца). Около 30 апреля 1340 года гарнизоны Турне и Лилля во главе с герцогом Бургундским, коннетаблем и маршалами Франции ворвались туда, захватили его и двинулись в поход по землям Эно по обе стороны реки, уничтожая все, что попадалось под руку, — тридцать два города, согласно официальному отчету.

Правители Эно дорого заплатили за свой переход на сторону антифранцузской коалиции. Они попытались восстановить положение. Большой отряд людей, в основном жителей Эно, но с несколькими брабантцами и немцами, поднялся по долине из Валансьена и атаковал самую важную из французских укрепленных речных переправ в Мортань. Под прикрытием этой атаки другие силы попытались захватить неукрепленный брод примерно в 3 милях ниже по течению. Обе попытки не увенчались успехом. В Мортань небольшим французским гарнизоном командовал бургундский рыцарь Жан де Вьенн, который впоследствии прославился мужественной защитой Кале от англичан. Штурм продолжался в течение четырех часов под личным руководством графа Вильгельма, пока его люди не дрогнули и не отступили. У брода произошел еще более удивительный подвиг. Десять французских солдат перекрыли переправу через реку препятствиями, сделанными из старых строительных бревен, и отбивались от врага в течение двух часов, пока не получили подкрепление. Это стало потрясением для графа Вильгельма. Он рассчитывал что брод будет захвачен, если ему придется отступить из Мортань. Вместо этого он обнаружил торжествующую десятку солдат, которую теперь поддерживали сотни хорошо окопавшихся французов из Сент-Аман и окрестностей. Произошло сражение, быстро прерванное после того, как люди из Эно и их союзники начали нести тяжелые потери. Вечером они с пустыми руками отступили в сторону Валансьена[532].

Долгожданное весеннее наступление французов[533] на Эно и Брабант началось 18 мая 1340 года. Командующим был старший сын Филиппа VI Иоанн, герцог Нормандский, неуверенный и нездоровый молодой человек двадцати одного года, зеница ока своего отца, который осуществлял свое первое военное командование. С ним отправился самый влиятельный советник короля, Миль де Нуайе, и большое количество опытных военачальников, включая графов Алансонского и Фуа. Они отправились из Сен-Кантена и 20 мая 1340 года достигли Като-Камбрези, где к ним присоединились герцог Бургундский, коннетабль и маршалы, с пограничными войска из Турне. За исключением неприятного эпизода возле Като-Камбрези, когда отряд из Эно напала на французское укрепление и убил несколько десятков солдат, когда они заснули от выпитого вина, французская армия не встретила никакого сопротивления по мере продвижения на север. Граф Эно вел себя так, как будто не ожидал французского наступления. Его армия находилась в поле, но не сделала ничего, чтобы противостоять захватчикам. Сам он бежал к герцогу Брабанта в Брюссель, чтобы просить о помощи. Там 20 мая 1340 года собралось встревоженное совещание лидеров коалиции, чтобы обсудить, что делать в этой ситуации[534]. 22 мая, через четыре дня после отъезда из Сен-Кантена, передовой отряд французской армии переправился в Эно и прибыл в окрестности Валансьена.

Здесь, однако, начались трудности. Скорость продвижения армии герцога Иоанна Нормандского была такова, что обоз с продовольствием далеко отстал. Его линии снабжения проходили по дорогам и рекам вдоль долины Шельды — длинный и уязвимый путь, который прерывался между Камбре и Валансьеном тремя сильными замками, все еще находившимися в руках противника: Эскодевр, Тун-л'Эвек и Бушен. Армия Иоанна насчитывала около 10.000 человек, и была достаточно большой, чтобы питаться за счет местного населения, а также нерегулярного подвоза продовольствия повозками и баржами. Эти припасы доставлялись в небольшом количестве, и французские войска уже начали ощущать голод, когда прибыли к Валансьену. К сожалению, Валансьен был достаточно укрепленным местом и быстрого его взятия не предполагалось. Это был компактный, хорошо обнесенный стенами город на восточном берегу Шельды с двумя укрепленными на западном берегу мостами. Противники знали от пленных, что Валансьен будет атакован[535], и имели время подготовить оборону. Здесь командовал лейтенант графа Эно, Анри д'Антуан, способный и решительный франкофоб. Ему помогали представители Эдуарда III в Нидерландах, графы Уорик и Нортгемптон.

9. Наступление в долине Шельды, май-июнь 1340 года

В день своего прибытия французская армия начала рутинную работу по разрушению и уничтожению пустынных пригородов и окраинных деревень. Все в радиусе двух миль от стен было превращено в пепел, включая большую часть зданий монастыря Фонтенель, настоятельницей которого была тетка Иоанна Нормандского. Иоанн, вероятно, намеревался начать штурм на следующее утро, 23 мая 1340 года, поскольку вечером во французском войске были посвящены в рыцари некоторые дворяне[536]. Если это так, то он был упрежден противником. Рано утром 23 мая, под звон колоколов в городе, гарнизон вышел из ворот с толпой вооруженных горожан и, застигнув французов врасплох, обратил их в беспорядочное бегство по дороге на Камбре. Армия Иоанна потеряла большое количество снаряжения и много убитых и пленных. Сам Иоанн получил первый урок военного искусства: большую армию невозможно удержать в поле, если не обеспечена безопасность путей снабжения или если она постоянно не находится в движении. Он отошел в северный Камбре и занялся сокращением крепостей, которых блокировали верхнюю Шельду. 24 мая 1340 года[537] он осадил Эскодевр.

Обе стороны до предела напрягали свои ресурсы, чтобы собрать вооруженные силы, которые могли бы быстро изменить баланс. Граф Эно хлопотал между Брюсселем, Гентом, Брюгге, Ипром, Дендермонде и Монсом, умоляя своих союзников и вассалов, в то время как армия помощи создавалась с ужасающей медлительностью. В Германии Людвиг IV Баварский суетился на восточной границе Франции, угрожая вторжением через Бургундию в надежде отвлечь французские войска. Филипп VI попытался ответить на обе угрозы, обезлюдев свои пограничные гарнизоны и призвав больше людей из северных провинций[538].

Эскодевр был быстро взят. Он имел гарнизон всего в 23 человека против армии в 10.000 человек, рассредоточенной где-то по болотам в окрестностях, так что командира гарнизона Жерара де Сассиньи можно простить за поспешную сдачу. Годемар дю Фей, его старый товарищ по оружию, на третий день осады убедил коменданта сдать замок, если в течение недели не придет помощь от графа Эно. Французы согласились позволить Жерару лично отправиться к графу в Монс, чтобы обратиться за помощью, но отпущенное время было абсурдно коротким, а приготовления Вильгельма не были завершены. 3 июня 1340 года он вернулся в Эскодевр и сдал его. За эту услугу французы заплатили ему 10.000 флоринов и стоимость огромного запаса провизии, накопленного для долгой осады. Но Жерар так и не смог насладиться своей удачей. Он был схвачен своими же солдатами, как только они покинули французский лагерь, и передан графу Эно. Вильгельм приказал казнить его на колесе.

Французы разрушили Эскодевр и продвинулись на 4 мили вниз по Шельде к своей следующей цели в Тун-л'Эвек. Моральный дух защитников там был выше. Гарнизон был больше, он защищал более сильную крепость, и было известно, что помощь уже на подходе. 6 июня 1340 года французы начали день и ночь обстреливать стены тяжелыми осадными машинами. Они пробили несколько брешей в стенах. Обе стороны подводили подкрепления. Французские войска, выведенные из гарнизонов провинций Мёз, Тьераш и Лаонне, прибыли 7 июня 1340 года. Сам король Франции прибыл во французский лагерь около 15 июня с большим отрядом кавалерии и перешел под командование своего сына. Теперь в поле находилось около 18.000 французских солдат. Силы англо-германской коалиции подошли к Тун-л'Эвек с двух сторон. Немецкие князья, собравшие свои войска, преимущественно брабантские, вокруг Валансьена, продвигались вверх по восточному берегу Шельды. Очень большой отряд фламандцев[539] под командованием Якоба ван Артевелде шел через Турне, чтобы зайти с запада.

Замок Тун-л'Эвек был расположен на западном берегу Шельды на небольшом расстоянии от реки. Французы расположились вокруг него лагерем. Рядом с ним находилось несколько понтонных мостов, которые французы навели для доставки припасов. Планы союзников, к сожалению, зависели от того, что две их армии нападут на французскую армию с противоположных сторон: фламандцы атакуют с запада, а немцы форсируют Шельду и будут наступать с востока. Но этого не произошло. Князья прибыли к Тун-л'Эвек около 20 июня. Они попытались ворваться на понтонные мосты, но были отбиты в ожесточенном рукопашном бою. Они вызвали французов на организованное сражение, но французы удержали реку и отказались. Поэтому они были вынуждены бессильно стоять на берегу реки, наблюдая за врагом на другом. Все зависело от фламандцев. Но фламандские войска, хотя и многочисленные, были неопытны и недисциплинированны. Они не смогли добраться до Тун-л'Эвек. Переправы через реку Скарп удерживались отрядом в 500 человек из гарнизона Турне. Фламандцы попытались пойти длинным обходным путем через Конде и Валансьен. Но они были еще далеко, когда граф Эно решил отказаться от борьбы. Гарнизон Тун-л'Эвек, который теперь оборонял импровизированные баррикады среди обломков крепостных стен, пришел к выводу, что дальнейшее сопротивление бесполезно. В ночь на 23 июня 1340 года было замечено пламя, поднимавшееся из зданий замка. Французы бросились к оружию и взяли штурмом внешний контур стен, чтобы не дать защитникам сбежать, но нашли замок пустым. Гарнизон покинул замок через неохраняемый пролом в стене и переправился через реку, чтобы присоединиться к союзной армии. За час до рассвета князья коалиции отступили на север, оставив врагу руины Тун-л'Эвек и всю долину Шельды к югу от границы Эно. Следующей целью французской армии должен был стать Бушен, последнее важное укрепление к югу от Валансьена.

Бушен был спасен благодаря событиям в другом месте. Когда Филипп VI и его сын покидали Тун-л'Эвек, пришло известие, что Эдуард III со своей армией отплыл из порта Оруэлл 22 июня и что английский флот находится у побережья Фландрии.

Глава X.

Слейс и Турне. Война д'Альбре 1340 г.

Основные направления английской военно-морской стратегии в 1340 году были определены 23 января в Вестминстере на встрече королевского Совета с капитанами кораблей из основных английских портов. Необычно для оперативного вопроса, что они были одобрены Парламентом, который в то время находился на сессии. По-видимому, были сделаны два, возможно, сомнительных предположения: во-первых, что французы будут тратить свою энергию на набеги на английское побережье, а не пытаться помешать переправе армии через Северное море; во-вторых, что, поскольку Франция больше не пользовалась фламандскими портами, реальной угрозе подвергалось только южное побережье Англии. Порты Уест-Кантри согласились предоставить семьдесят больших кораблей грузоподъемностью по 100 тонн и более, внеся в стоимость эксплуатации только то, что они могли себе позволить, что вряд ли было много. Пять портов согласились предоставить двадцать кораблей такого же размера, а Лондон — еще девять, стоимость которых должна была быть разделена поровну между местными общинами и королем. За исключением, пожалуй, лондонцев, все морские сообщества обещали больше крупных кораблей, чем они имели. Но правительство серьезно отнеслось к их обещаниям. 12 февраля 1340 года оно приказало всем этим судам собраться в Дартмуте и Уинчелси к 26 марта 1340 года. Позже, в апреле, обоим флотам было приказано ждать в бухте Рай, готовыми перехватить любую армаду, идущую из французских портов Ла-Манша. Таким образом, в распоряжении Эдуарда III для переправы через Северное море оставались все большие и малые океанские корабли северного Адмиралтейства и более мелкие суда из других районов Англии. 6 марта 1340 года был издан приказ об их реквизиции. Большинство из них были пригодны только в качестве транспортных судов. В качестве боевых кораблей Эдуард рассчитывал на суда из Ярмута и на небольшой контингент, предоставленный фламандцами[540].

Английское правительство предприняло еще одну решительную попытку нанять галеры в Средиземноморье. Была подана заявка в Венецианскую республику на сорок таких судов, аренда должна была быть оплачена заранее слитками серебра. Венецианцы ответили уклончиво. Николино Фиески, который теперь находился на полуофициальной основе в качестве агента Эдуарда III при папском дворе в Авиньоне, в основном занимался наймом военных кораблей на юге Франции и препятствовал попыткам Филиппа VI сделать то же самое. Чего именно он добился, неизвестно, но он был достаточно усерден, чтобы вызвать серьезное беспокойство у французских чиновников. Они решили помешать его планам смелым и незаконным способом. Однажды ночью в апреле  его похитили из его дома в Авиньоне и притащили полураздетого в форт Сент-Андре, огромный замок в Вильнев-лез-Авиньон на французской стороне Роны. Это нарушение дипломатического иммунитета привело к короткому, но серьезному разрыву между папством и французским правительством. Фиески был освобожден в начале июня, но к тому времени было уже слишком поздно нанимать средиземноморские галеры для летней кампании[541].

Однако был и утешительный приз неизмеримой ценности. В первые несколько месяцев 1340 года англичанам удалось в результате целой череды политических переворотов лишить Филиппа VI большей части его собственного галерного флота.

В сентябре 1339 года в Генуе произошло народное восстание. Великие патрицианские семьи, как гвельфов, так и гибеллинов, были отстранены от управления республикой, и власть оказалась в руках плебейского демагога Симона Бокканегро. Это событие имело неожиданные последствия для французского правительства. Главной движущей силой восстания были недовольные моряки с галер Антонио Дориа, которые вернулись домой после мятежа в Булони. Поэтому у нового режима не было причин благоволить французскому правительству или помогать ему в замене убывших моряков. Англичане быстро воспользовались этим разрывом. В течение зимы оба правительства обзавелись агентами в Генуе, интригующими от их имени. Французским агентам удалось нанять несколько арбалетчиков и небольшое количество галер. Но владельцы кораблей были перекуплены англичанами, которые заплатили им в общей сложности 1.100 марок, чтобы они ничего не делали. Деньги были получены в кратчайшие сроки из банка Барди во Флоренции. Этот замечательный (и недорогой) переворот, похоже, был делом рук Никколо Усомаре, генуэзского коннетабля Эдуарда III в Бордо, который провел в городе много месяцев, занимаясь тем, что английское правительство мрачно назвало "большими опасностями, трудами и расходами"[542].

В начале 1340 года флот галер французской постройки насчитывал двадцать два судна. Обычно они оставались на зиму в арсенале в Руане. Однако, поскольку они должны были сопровождать конвой в Ла-Рошель, как только позволит погода, их держали на берегу готовыми к использованию[543]. В начале января 1340 года английские моряки из Пяти портов захватили в море корабль из Булони и пленили для выкупа четырех купцов, которых они нашли на борту. Когда этих людей допросили в Англии, они рассказали, что в гавани Булони стояло восемнадцать галер без экипажа, охраняемых всего шестью стражниками. Около 14 января 1340 года англичане совершили набег на Булонь. Флотилия небольших судов из Пяти портов подошла к этому месту под покровом сильного тумана. Стражники не видели их до тех пор, пока они не оказались в гавани. Нападение оказалось полной неожиданностью для французов. Англичане захватили нижний город, уничтожив корабли в гавани и здания вокруг. Французам в верхнем городе потребовалось несколько часов, чтобы собрать свои силы и атаковать налетчиков. После ожесточенных боев англичане были отбиты с большими потерями. Но к этому времени они успели сжечь все восемнадцать галер вместе со всем их снаряжением — веслами, парусами и оружием, которое хранилось на складе неподалеку. Также были уничтожены двадцать четыре торговых судна[544].

Потеря этих мощных кораблей и невозможность найти ни корабли, ни экипажи в Италии стали серьезной неудачей для французов. У них осталось всего четыре собственные галеры, которые стояли в устье Сены, а не в Булони. На службе у Филиппа VI оставалось достаточно итальянских гребцов для экипажа двух генуэзских галер. Ими командовал один из капитанов Дориа, колоритный средиземноморский корсар Пьетро Барбавера (Бокканегра), которому французские командиры никогда не доверяли. Кроме того, имелось двадцать два вместительных, но менее мощных гребных баланжье. Большинство из них находилось в Абвиле и Дьеппе[545]. Этот флот не был незначительным, но он не был флотом для крупномасштабных наступательных операций. Прямым результатом Булонского рейда стало то, что французы впервые с начала морской войны в 1336 году потеряли инициативу в Ла-Манше и Северном море. Англичане могли все более уверенно проводить рейды через Ла-Манш. Дьепп был атакован в конце января 1340 года. Ле-Трепор и Мер подверглись набегу (снова) в мае[546]. Гораздо более важным было решение, к которому французов вынудила потеря галер, вести чисто оборонительное сражение против флота вторжения Эдуарда III. Вместо того чтобы пытаться блокировать его в портах Англии или атаковать его посреди моря, было решено просто преградить ему доступ к устьям главных рек к северу от Фландрии. Мобильность была менее важна для этой цели. Это можно было сделать с помощью вооруженных торговых судов, тех самых, которые англичане уже много лет использовали в качестве импровизированных военных кораблей.

Это решение, которое привело к катастрофе при Слейсе в июне, было принято в конце января или начале февраля 1340 года и было приведено в исполнение с характерной решительностью и бюрократической тщательностью. Филипп VI издал указ о создании Великой морской армии. Она должна была состоять из 200 самых больших кораблей, которые можно было найти из его собственных ресурсов или реквизированных в портах Пикардии и Нормандии. В отличие от английского правительства, французы быстро выплачивали владельцам судов достаточно щедрую компенсацию за реквизицию кораблей, включая месячный наем и зарплату вперед. Расходы, которые были огромными, должны были быть покрыты за счет взимания большого налога с провинции Нормандия. О том, какое бремя легло на один регион Франции, говорит тот факт, что корона рассчитывала получить из этого источника не менее 300.000 ливров в дополнение к кораблям и экипажам (почти три четверти от общей суммы), которые предоставляли нормандские морские общины, и к платежам, которые многие нормандские города и округа должны были делать вместо военной службы в сухопутной армии. Тем не менее, нормандцы согласились. Сбор начался 12 февраля 1340 года[547].

Эдуард III был более или менее точно информирован о масштабах ущерба, нанесенного французам в Булони. Но он не смог сделать вывод о том, что вероятность мощного французского наступления на южное побережье теперь значительно уменьшилась. Более того, хотя шпионов (как правило, фламандцев) продолжали засылать во Францию, их донесения в 1340 году почему-то были менее информативны, чем до этого, и Эдуард III понял, что планировали сделать французы, на удивление поздно. Следовательно, меры, принятые в январе и феврале 1340 года, которые предусматривали использование многих самых больших кораблей для обороны южного побережья, были оставлены без изменений.

Транспорты для перевозки армии и припасов должны были быть готовы к Вербному воскресенью, 9 апреля 1340 года. Посадка на суда должна была происходить в двух местах: в гаванях Оруэлла и в Даунсе у Сэндвича. Хотя Эдуард III впервые ввел расписание, которое допускало некоторое отставание от графика, обычные трудности и задержки были крайне неприятны на фоне быстроразвивающихся военных действий на континенте. В начале мая 1340 года начались набеги французов на Эно, и в Англию стали поступать срочные призывы о помощи. Один из рыцарей графа Эно прибыл в Англию, чтобы сообщить о происходящем и столкнулся удручающей дезорганизацией и неподготовленностью. Набор войск проходил плохо. Для прибывших в Лондон валлийцев не нашлось ни кораблей, ни провизии, и их пришлось отправить домой. Кроме флотов Ярмута и Пяти портов, ни один корабль не прибыл ни в один из двух пунктов посадки войск. Таким образом посадка на суда была отложена на 4 мая и еще раз два дня спустя. 16 мая 1340 года, как раз перед назначенным отплытием армии герцога Нормандского из Сен-Кантена, английский королевский Совет собрался в нехорошем предчувствии и мрачном настроении в монастыре кармелитов в Лондоне, чтобы рассмотреть вопрос о дальнейшей и более длительной отсрочке. К этому времени официальный срок сбора кораблей был перенесен на 12 июня 1340 года, что означало дату отплытия примерно 20 июня. Задержка казалась неизбежной, но отсрочка была отвергнута[548].

Темпы военно-морской подготовки Франции диктовались сбором денег с нормандцев. Их налоговые сборы доставлялись наличными, провинциальными казначеями в Руан и грузились на вьючных животных для перевозки в порты. За семь недель, с 1 апреля по 20 мая 1340 года, было получено 61.000 ливров и выдано авансом корабельным мастерам. Весь нормандский флот был укомплектован, снаряжен и оплачен к последней неделе мая 1340 года. 26 мая числа он отплыл из Арфлёра. Корабли из Пикардии ждали в своих портах и присоединились к нормандцам, когда те проплывали мимо. Это был впечатляющий административный подвиг. В составе флота было 6 галер, 22 гребных баланжье, 7 королевских парусников и 167 реквизированных торговых судов, всего 202 судна. На флоте находилось более 19.000 человек из приморских городов. Но опытных солдат было очень мало: менее 500 арбалетчиков и около 150 латников[549].

4 июня 1340 года король Англии снова собрал свой Совет, на этот раз в Ипсвиче, чтобы проанализировать достигнутые успехи. Задержки в апреле и мае не были восполнены. Теперь было ясно, что единственным способом уложиться в график, который он для себя составил, было пересечь море с небольшой свитой, его личными войсками, главными дворянами и их свитами на тех кораблях, которые были готовы, оставив остальные следовать за ними, как только это будет возможно. В наличии было сорок кораблей, на которые можно было посадить до 600 человек, их лошадей и снаряжение. Так и решили поступить. Англичане еще не знали ни о масштабах французских военно-морских приготовлений, ни о передвижениях французского флота, который только что прошел Кале[550].

Великая морская армия появилась у берегов Фландрии 8 июня 1340 года. Французы быстро и жестоко захватили остров Кадсан и бросили якорь в устье реки Звин напротив гавани Слейса. Весть об этом быстро распространилась по стране, посеяв панику в прибрежных городах и привлекая огромные толпы зевак на берег. До английского правительства новости дошли 10 июня 1340 года, когда архиепископ Стратфорд принял в Ипсвиче посланника герцога Гельдерна. В покоях Эдуарда III произошла череда язвительных обменов мнениями между королем и его советниками. Архиепископ Стратфорд настаивал на том, что размер и сила французского флота в Слейсе делают невозможным продолжение экспедиции. Однако последствия отказа от поддержки антифранцузской коалиции (армия которой как раз в это время собиралась для похода на Тун-л'Эвек) были не столь серьезны, как пленение или смерть короля. Эдуард III ответил, что об отмене экспедиции не может быть и речи. После этого Стратфорд покинул собрание. Были вызваны Роберт Морли и Джон Краббе, два человека, отвечавшие за организацию перевозок. Они выразили то же мнение, что и Стратфорд. Эдуард, будучи в дурном расположении духа, обвинил их в том, что они заранее согласовали свои советы с архиепископом, и объявил, что экспедиция отплывет, как и планировалось. "Те, кто боится, могут оставаться дома". Самое большее, на что удалось уговорить Эдуарда III, это отложить отплытие на несколько дней, чтобы можно было найти дополнительные корабли и принять меры по превращению торговых кораблей в боевой флот. Лошадей, которые уже были погружены на корабли, сняли, чтобы освободить место для солдат. Во все порты, до которых можно было добраться вовремя, были отправлены грозные послания с требованием немедленно предоставить все корабли грузоподъемностью более 40 тонн. Офицерам короля было приказано не принимать никаких аргументов оправдывающих отказ. Эдуард III лично встретился с моряками из Грейт-Ярмута, которые к настоящему времени предоставили менее половины кораблей, запланированных для его службы в 1338 году. Роберт Уффорд, сын графа Саффолка, сразу же вышел в море с небольшой эскадрой и сотней солдат, чтобы разведать положение дел на фламандском побережье[551].

Результат всей этой деятельности был поистине поразительным. Близлежащие гавани были опустошены. Корабли, собравшиеся в Даунсе, и флот Пяти портов были приведены залив Оруэлл. К ним присоединились крупные корабли западного Адмиралтейства. Они больше не были нужны для обороны побережья, так как французский флот ушел в Северное море. К 20 июня 1340 года был собран флот вторжения, размер которого точно не известен, но, по современным оценкам, он состоял из 120–160 кораблей с продовольствием, снаряжением и экипажами. Эдуард III разместился на борту корабля Cog  Thomas. Архиепископ Стратфорд отстранился от дел, а затем ушел в отставку[552].

Английский флот прошел мимо  мыса Харвич на рассвете 22 июня 1340 года, подгоняемый сильным северо-западным ветром[553]. Поздно вечером 23 июня англичане стояли у фламандского побережья, к западу от устья реки Звин. В устье реки виднелась масса французского флота, борта кораблей были надстроены, а носы, полуюты и мачты укреплены деревянными сооружениями "рядами башен". Включая союзников (несколько фламандских кораблей, верных короне, и несколько испанских вспомогательных судов), их численность теперь составляла 213 кораблей. На борту одного из них французские командиры собрались на совет. Барбавера, самый опытный моряк среди них, начал беспокоиться из-за тесной якорной стоянки, на которой был пришвартован французский флот. В устье реки было недостаточно места для маневрирования такого огромного флота. Ветер дул со стороны моря. Он настоял на том, чтобы адмиралы, Гуго Кирье и Николя Бегюше, вывели свой флот в открытое море вечером того же дня и атаковали англичан с наветренной стороны, когда те попытаются высадить своих людей на берег. Но Кирье и Бегюше были склонны слушать старых морских волков не больше, чем Эдуард III. Их беспокоило, что если они уйдут в открытое море, то англичане могут проскользнуть мимо них и высадить свою армию во Фландрии прежде, чем они смогут помешать им. Поэтому они выстроили корабли в три линии поперек устья реки, как сухопутную армию. В первой линии они разместили девятнадцать самых больших судов, включая захваченный ранее Christopher, который выделялся из окружающей массы кораблей как монумент. Каждая линия была соединена цепями, чтобы образовать непроходимый барьер для врага.

Англичане провели свой военный совет немного позже французов. Реджинальд Кобэм и два рыцаря были высажены на берег в Бланкенберге, чтобы разведать якорную стоянку у Слейса. Они и представили полный отчет о боевом порядке французского флота. Из их отчета англичане могли убедиться в слабости французской позиции, о которой Барбавера предупреждал своих начальников и решили подождать до следующего дня, когда можно будет атаковать при попутном ветре и приливе.

Устье реки Звин заилилось в конце XV века, и сегодня место величайшего средневекового морского сражения покрыто мелиорированными сельскохозяйственными угодьями и песчаными дюнами. В 1340 году эстуарий[554] представлял собой участок мелководья шириной около 3 миль у входа с моря и простирался примерно на 10 миль вглубь страны в направлении города Брюгге. С северо-восточной стороны он был ограничен низменным островом Кадсан, а с западной — длинной дамбой, на которой находилась огромная толпа вооруженных фламандцев. Вдоль западной стороны располагались причалы Брюгге: Слейс, Дендермонде и Дамме. Как и французы, англичане выстроили свой флот в три боевые линии. Ранним днем 24 июня 1340 года они начали наступать с севера на устье Звина.

В построении французского флота не все было в порядке. Корабли слишком долго находились на своих боевых постах, и их линии, которые первоначально располагались по всей ширине залива, отдрейфовали на восток, нагромождая корабли друг на друга у острова Кадсан. В таких условиях цепи скреплявшие корабли были бесполезны. В момент запоздалого прозрения адмиралы приказали снять их. Затем французский флот попытался отойти на запад. Отделившееся судно их передней линии, Riche  de  Leure, сцепилось с первым из английских кораблей. Эти два корабля сошлись на краю сцены сражения, в то время как первая английская линия флота врезалась во французскую.

Две линии флотов включали самые большие корабли с каждой стороны: с английской стороны — корабли Ярмута и более крупные суда Пяти портов, включая флагманский корабль Эдуарда III Cog  Thomas; с французской стороны — захваченный Christopher, St  Denis, монстр, перевозивший 200 моряков, и другие крупные корабли королевского флота и портов Сены. Техника боя заключалась в том, что каждый корабль причаливал к врагу с помощью крючьев, экипаж осыпал стрелами палубу противника с носовых башен и мачт, а затем брал на абордаж и рубил оставшихся в живых. Обе стороны также использовали небольшие камнеметы и огромные арбалеты, известные как спрингалды, но роль этих машин была скорее драматической, чем эффективной. Решающее преимущество английских кораблей заключалось в гораздо большем количестве опытных и хорошо экипированных латников и лучников. Английский длинный лук (longbow) еще раз доказал свое превосходство над арбалетом, который использовали французы и их итальянские вспомогательные войска. Он был более точным и имел большую дальность стрельбы. Кроме того, из него можно было стрелять в очень быстром темпе, стрелы сыпались на французские экипажи "как град зимой", как описал это один лондонец; в то время как арбалет приходилось довольно долго заряжать перед каждым выстрелом. В течение сражения французские стрелки испытывали дополнительный дискомфорт от того, что им приходилось целиться под слепящим солнцем.

10. Слейс и устье Звина, 24 июня 1340 года

Передовые линии сцепились в схватке примерно с трех часов дня. Примерно к семи часам французским кораблям, находившимся в тылу, стало ясно, что в авангарде произошла ужасная резня их товарищей. Они не могли вступить в бой, так как их собственная линия находилась за французским авангардом и англичанами, и у них не хватало сил, чтобы обойти их западным галсом. Их черед настал вечером, когда англичане, прорвавшись через остатки первой французской линии и обрушились на них. Поскольку меньшие французские корабли были поставлены во второй линии, у англичан появилось дополнительное преимущество — большая высота бортов, с которой можно было вести огонь. Видя, как идет сражение, фламандцы стали выходить из Слейса и других гаваней Звина на своих кораблях и присоединяться к сражению, атакуя французов с тыла, в то время как англичане делали это с фронта. С наступлением ночи третья французская линия, состоявшая из нормандских торговых судов во главе с кораблями из Дьеппа и королевскими гребными баланжье, попыталась вырваться из ловушки. Сражение переросло в серию стычек, когда англичане пытались преградить им путь. Около десяти часов вечера бой затих. Два корабля продолжали сражаться всю ночь. Saint-Jame, самый большой из кораблей Дьеппа, и корабль из Сэндвича, принадлежавший приору Крайстчерча, не смогли расцепиться, и когда на рассвете следующего дня англичане наконец поднялись на борт Saint-Jame, они насчитали 400 трупов противника.

Французы потерпели морскую катастрофу такого масштаба, равной которой не было до этого. Из 213 французских кораблей, участвовавших в сражении, англичане захватили 190, включая Christopher и Cog  Edward, отнятые у них в 1338 году, и еще несколько кораблей такого же размера. Шесть галер под командованием Барбавера использовали свою скорость и маневренность для бегства, как только стало ясно, что французская первая линия терпит поражение. Четырем из шести гребных баланжье, базировавшихся в Дьеппе, также удалось уйти[555]. Тринадцати другим удалось спастись утром 25 июня 1340 года, их безуспешно преследовал Джон Краббе с ярмутским флотом. Экипажи и войска на борту кораблей, которым не удалось спастись, были перебиты почти поголовно. При захвате корабля никого не щадили, а тех, кто пытался спастись бросившись в море, фламандцы встречали на берегу и забивали до смерти. Даже Фруассар, поэт-романтик сражений, с отвращением пишет о этой "свирепой и ужасной" бойне. "На море, — писал он, — нет ни отступления, ни бегства, ни плена, можно только сражаться и подчиняясь приговору судьбы"[556]. Эдуард III с удовлетворением писал своему сыну, что каждый прилив приносит все больше трупов на побережье Фландрии. Погибло от 16.000 до 18.000 французов, включая обоих адмиралов. Кирье был убит, когда его корабль был взят на абордаж. Бегюше был узнан и взят в плен. Но условности аристократической войны не были применены к опустошителю английского южного побережья. Эдуард III приказал повесить его на мачте корабля, которым он командовал.

Последствия для морального духа французов были очень серьезными. Капитаны морской границы, которые обычно имели в своем распоряжении ничтожно малые силы, получили подкрепления, чтобы противостоять опасности вспомогательной высадки на побережье Нормандии. Только на полуостров Котантен было направлено тринадцать сотен солдат, командовать которыми был назначен один из маршалов[557]. При дворе Филиппа VI начались препирательства и упреки. Барбавера, чье бегство в разгар битвы с горечью вспоминали оставшиеся в живых нормандцы, было приказано арестовать за измену. Он примирился с правительством только в следующем году, когда взвешенное осмысление катастрофы показало, что нормандцам было бы лучше прислушаться к его советам. Посмертно Бегюше осуждали за низкое происхождение и обвиняли в том, что он намеренно не допускал на свои корабли латников, чтобы сэкономить деньги. Так проявилась тенденция французской знати, которая становилась все более заметной по мере того, как продолжались несчастные 1340-е годы, обвинять во всех своих бедах грубость и трусость низших сословий. После этой битвы многие стали считать, что Франции было лучше без непокорных пиратов из нормандских портов и что экономия на их жалованьи была бы благом. Но Филипп VI, по крайней мере, так не считал. Он был глубоко потрясен судьбой общин нормандского побережья, которые потеряли почти все свои торговые суда и многих своих людей. Среди выживших, немногие из которых продолжали искать дорогу домой в течение июля и августа 1340 года, было много тех, кто был настолько изуродован полученными травмами, что уже никогда не смог бы работать. В 1342 году в Леур было основано благотворительное учреждение для некоторых из этих людей — вспышка сочувствия в эпоху, когда редко думали о благополучии солдат и почти никогда — о благополучии искалеченных мужчин, которые никогда больше не будут сражаться[558].

Реакция англичан была предсказуема:

Это была битва, в устье Звина.

Где многие нормандцы противостояли нам;

Уэльским воинам, вооруженным и храбрым

Но Бог и сэр Эдуард победили их.

Еще до того, как 28 июня победные реляции Эдуарда III достигли Лондона, столица была наполнена слухами о великой победе. Она означала нечто большее, чем удовлетворение национального самолюбия и радость для франкофобов. Преобладающее мнение о том, что она означала конец французской угрозы южному и восточному побережью, хотя и было ошибочным, позволило смириться со многими трудностями последних двух лет. Это стало, после последовавших за этим неудач, единственным светлым воспоминанием этих лет, событием, отмеченным на знаменитом золотом флорине Эдуарда III, отчеканенном при мрачных обстоятельствах три года спустя: "IHC TRANSIENS PER MEDIUM ILLORUM IBAT": "Иисус, пройдя среди них, пошел своей дорогой" (Лука 4:30)[559].

* * *

На последних этапах подготовки французской кампании в долине Шельды с юго-запада начали поступать тревожные сообщения. Спокойное время там было одной из предпосылок французского стратегического планирования. Но новости приходили все хуже и хуже. В течение нескольких недель с апреля по июль французские позиции, казалось, рушились не только на территориях, которые они завоевали с начала войны, но и дальше, в местах, которые они надежно удерживали в течение многих лет.

В основе этих событий лежали радикальные изменения в союзах трех великих дворянских домов юго-запада — Арманьяк, Альбре и Фуа. К началу боевых действий в 1337 году все три семьи с разной степенью твердости были союзниками Франции. Графы Арманьяк и Фуа обеспечили большую часть войск, сражавшихся с коннетаблем в кампании 1337 года, и меньшую, но все же значительную часть армий, которые были развернуты на юго-западе в последующие годы.

Графы Арманьяк и Фуа плохо ладили друг с другом. Их семьи на протяжении многих лет соперничали за влияние и территории, а также вели периодические частные войны с середины XIII века. Война между Англией и Францией озлобила и обострила соперничество. Главная причина заключалась в личности и амбициях Гастона II, графа Фуа, безжалостного и корыстного военачальника и умелого полководца, чьи владения могли в кратчайшие сроки предоставить большие отряды воинов. Он провел ряд самостоятельных кампаний на южных границах Гаскони и в процессе расширил свою власть далеко на север от своей традиционной базы в Беарне. К концу 1339 года вассалы и гарнизоны Гастона де Фуа контролировали земли, простирающиеся пятнами на карте вплоть до долины Адура и дальше. В некоторых частях этого региона, таких как верховья Адура и южных землях вокруг Мон-де-Марсан, пятна превращались в грозные территориальные блоки. Владения графа Арманьяка были сосредоточены в двух регионах, в Керси, Руэрге и Жеводане, к востоку от английского герцогства, и в полосе земель к северу от верховьев Адура, которая включала само графство Арманьяк. Именно в этом втором регионе он столкнулся с прожорливым и экспансивным Гастоном де Фуа. Последовала череда резких инцидентов. Еще зимой 1338–39 годов, когда оба барона сражались в составе французских королевских армий, граф Арманьяк строил планы и заключал союзы на тот день, когда прекращение военных действий между Англией и Францией позволит ему начать их против графа Фуа. В итоге он даже не стал ждать так долго. В конце 1339 года, вскоре после возвращения из кампании на севере, Арманьяк атаковал Мирамон, небольшой город, на который он претендовал, но который был расположен к югу от Адура на территории, где доминировали войска Гастона. В этой короткой и жестокой частной войне были совершены "огромные эксцессы". Город пришлось взять под королевскую опеку, чтобы разнять две враждующие стороны[560].

Почти в то же время Оливер Ингхэм совершил политический переворот, к которому он стремился с 1337 года, завербовав Бернара-Эзи, сеньора д'Альбре, на сторону своего господина. Д'Альбре до сих пор играл в войне крайне двусмысленную роль. Он был союзником французской короны со времен Войны Сен-Сардо, что стало результатом череды ожесточенных споров с Эдуардом II и разумного покровительства со стороны Карла IV и Филиппа VI. Но географическое положение его владений делало его естественным союзником англичан, поскольку его важнейшие земли лежали в самом сердце территории, которую они все еще контролировали: в Ландах и в нижней части долины Адура вокруг Байонны. В 1330-х годах Эдуард III и Оливер Ингхэм уладили многие ссоры времен Эдуарда II, и большая часть семьи Альбре перешла на сторону английской короны. Сестра Бернара-Эзи Мата была активной союзницей Эдуарда III. По крайней мере, два его брата сражались в войсках Ингхэм, а один из них попал в плен, защищая Блай от войск Филиппа VI. Сам Бернар-Эзи разрешил свою сложную дилемму, практически не принимая участия в войне ни с той, ни с другой стороны, — замечательный подвиг, которого мог добиться только человек его влияния и власти. Когда в 1338 году ожидалось прибытие мощной армии из Англии, Ингхэм счел себя достаточно сильным, чтобы пригрозить д'Альбре оккупацией его владений в Ландах, если он не возьмет на себя определенные обязательства. Все это сошло на нет, когда помощь из Англии так и не пришла, но в следующем году д'Альбре все еще испытывал явное беспокойство. В марте и апреле 1339 года эмиссар Филиппа VI совершил две поездки на юг, чтобы умолять его остаться верным французскому королю. Ему было обещана компенсация всего того, что он мог потерять у англичан, если бы остался на стороне французского короля. Аристократы двора французского короля писали личные письма, чтобы склонить его на свою сторону. "Мы знаем, — писал герцог Нормандский, — что в ваших силах нанести больший ущерб нашим интересам, чем любой другой человек в этих краях"[561].

Эти уговоры, в сочетании с триумфами французского оружия, сохраняли верность д'Альбре еще несколько месяцев, но осенью 1339 года он окончательно переметнулся на сторону Оливера Ингхэма. На первый взгляд, время принятия такого решения было неуместным так как совпадало с одним из самых напряженных моментов в судьбе самого Ингхэма. Почему? Некоторые из его мотивов были очень похожи на мотивы графа Арманьяка. Интересы д'Альбре также были сосредоточены в южной части герцогства, и Гастон де Фуа считался о ними не больше, чем с интересами Арманьяка. В 1338 году Бернар-Эзи уже упоминался как союзник графа Арманьяка. Эти два человека были тесно связаны браком Бернара-Эзи с сестрой графа Арманьяк и земельными интересами. В какой-то момент (который невозможно точно установить) они заключили союзный договор, который был направлен против Гастона де Фуа. Есть некоторые свидетельства того, что в августе 1339 года люди графа Фуа заняли Тарта, город в Ландах, который, хотя и удерживался войсками герцогства (и, следовательно, был подходящей целью), принадлежал Бернару-Эзи. Возможно, это стало последней каплей. Стало очевидно, д'Альбре ничего не выиграет, если английское герцогство исчезнет, а на смену ему в этом неспокойном регионе придет сильно разросшееся княжество Фуа-Беарн[562].

Однако на решение Бернара-Эзи повлиял и другой фактор. Он и его братья, хотя и были по разные стороны конфликта Англии и Франции, в течение многих лет стремились приобрести ценный комплекс земель вокруг Бержерака в южном Перигоре, центра дорожных и речных коммуникаций юго-западной Франции. Эти земли принадлежали древней династии Рудель, последний из которых, безрассудный простак, умер в 1334 году, и теперь тяжбу за его наследство вели две женщины — вдова и сестра. Сестра была замужем за графом Перигора; вдовой была Мата д'Альбре. Так началась самая желчная фаза другой давней вражды на юго-западе, между сеньорами д'Альбре и графами Перигора, людьми, которых еще десятилетием ранее называли закадычными врагами. Этот вопрос долго разбирался в Парижском Парламенте, но задолго до того, как этот орган вынес решение, обе стороны взяли закон в свои руки. Граф Перигора занял Бержерак силой, приставив меч к горлу королевского чиновника, охранявшего его. Д'Альбре захватили два важных вспомогательных замка Монкюк и Монтиньяк, а также несколько менее значимых мест. Они убили графа Перигора в сражении и продолжали вести открытую войну против его преемника. Когда началась война между Англией и Францией, Бержерак и его окрестности приобрели огромное стратегическое значение. Филипп VI, очевидно, считал графов Перигора более надежными друзьями и все чаще принимал их сторону. Граф оправдывал поддержку Филиппа. В отличие от Бернара-Эзи он приводил свои войска во французские армии и никогда не пытался улучшить свое положение, лавируя между двумя державами.

В мае 1338 года Мата д'Альбре, которая всегда была склонна поддерживать английскую сторону, продала Эдуарду III свои права на большую часть наследства Руделей, включая Бержерак, оставив за собой только те его части, которые она фактически занимала. Этот акт сделал остальные заседания Парламента практически неважными. В августе 1338 года Мата умерла. Ее права на земли, которые она удерживала, перешли к Бернару-Эзи, как ее брату. У сеньора д'Альбре и английского короля неожиданно появились общие интересы. Но Филипп VI быстро отреагировал. В конце 1338 года и в первые месяцы 1339 года его офицеры потребовали от Бернара-Эзи отдать все, что он заимел из наследства семьи Рудель. Конечная цель королевской политики была достаточно ясна. Она стала еще более ясной в начале следующего года, когда Филипп VI сначала признал претензии графа Перигора, а затем приобрел их для себя. Бернар-Эзи оказался вынужден сделать трудный выбор, которого до сих пор успешно избегал. В его расчетах, вероятно, что-то значили чувства, но гораздо большее значение имели земельные интересы его семьи на юго-западе[563].

В результате Гастон де Фуа отныне был занят защитой своих собственных завоеваний и перестал вносить сколько-нибудь существенный вклад в военные усилия Франции на юге. Граф Арманьяк же занял позицию нейтралитета в южной войне. В мае 1340 года они оба покинули Лангедок и отправились на северный фронт, каждый, несомненно, успокоенный присутствием другого вдали от дома. Оба они периодически делали предложения представителям Эдуарда III в течение следующих пяти лет[564]. Что касается д'Альбре, то он полностью отказался от своего прежнего нейтралитета, перейдя на сторону Англии с обширной сетью личных союзов, личной свитой из двух-трех сотен вассалов, которые сообща могли выставить вооруженную силу, по крайней мере, в десять раз превышающую это число, и богатством, которым ему не раз приходилось спасать хрупкое финансовое равновесие герцогства в его трудные времена. Когда осенью 1339 года Оливер Ингхэм отправился на юг герцогства и совершил набег на Тулузен, сеньор д'Альбре пошел вместе с ним[565].

Значение этих событий лучше понимали в Антверпене, чем в Венсене. Английский король прервал переговоры с фламандцами в самый ответственный момент, чтобы принять эмиссаров Ингхэма и д'Альбре. 3 января 1340 года (за день до того, как он согласился принять корону Франции) Эдуард III назначил двух лейтенантов, которые от его имени осуществляли все его полномочия в герцогстве. Одним из них был сам д'Альбре. Другим был Гуго (Юг) де Женева, крупный савойский дворянин и солдат удачи, который с 1337 года находился на службе Эдуарда III и с отличием сражался в кампании в Тьераш. Как и многие дворяне из Савойи и западных Альп, втянутые в Столетнюю войну, он был человеком отменной храбрости, чьим смыслом жизни были репутация и жалованье. Его родственники, графы Женевы и Савойи, сражались на стороне Филиппа VI[566].

Кампания 1340 года в Гаскони была самой масштабной из всех, которые англичане когда-либо вели там, и это достижение стало возможным для обанкротившегося правительства только благодаря тугому кошельку д'Альбре. Он потратил не менее 45.779 бордоских фунтов (9.156 фунтов стерлингов) наличными, из которых более половины было выдано коннетаблю Бордо, а остальное было выплачено в виде жалованья и субсидий его союзникам и вассалам, сражавшимся в армии. Это составляло примерно три четверти поступлений герцогского правительства в хороший год из всех других источников вместе взятых. д'Альбре также помогали его многочисленные друзья и союзники: сеньор Понса и Риберака, один из главных баронов Сентонжа; сеньор Мюсидана в Перигоре; Комоны из Сент-Базеля и большая часть их обширного клана. Все эти видные и влиятельные южные дворяне имели свои собственные связи, которые они могли использовать в деле Эдуарда III. Действительно, Бернар-Эзи почти совершил переворот, добившись для английского короля верности графа Арманьяка. Когда в мае 1340 года Арманьяк отправился в северную армию Филиппа VI, он сообщил Бернару-Эзи условия, на которых он был готов принести оммаж Эдуарду III как королю Франции и служить правительству Эдуарда III в Гаскони с 600 латниками и 2.000 пехотинцев. Бернар-Эзи отправил эти условия в Лондон Эдуарду III[567].

Гуго де Женева прибыл в Гасконь в начале марта 1340 года. Он вышел в поле 27 марта с армией, почти полностью состоящей из гасконцев. В то же время в долинах Гаронны и Ло происходило быстрое и хорошо скоординированное восстание друзей и союзников д'Альбре. Деревни и небольшие города, большинство из которых не имели гарнизонов, молча следовали за изменением верности своих господ, отказывая во въезде французским офицерам и конфискуя французские деньги и припасы. В больших городах с гарнизонами французские войска были вынуждены находиться за стенами для безопасности. В некоторых случаях они были блокированы в крепостях. В первую очередь пострадал западный Ажене и территория, простиравшаяся от Сент-Фуа на севере, через линию Гаронны и вниз к Базаде и Кондомуа. Эта территория включала два главных французских гарнизона на юго-западе — Марманд и Ла-Реоль. Она имела решающее значение для французской сети дорожных и речных коммуникаций, от которых зависела способность концентрировать свои разрозненные силы в нужное время. Здесь были сильны интересы д'Альбре, но главенствующей фигурой был один из его союзников, Гийом-Раймон, сеньор де Комон, семья которого была владельцем или со-владельцем нескольких важных городов региона: Сент-Фуа, Вильнев-сюр-Ло, Сент-Базель, Ла-Реоль, Базас и Кондом. Его родственник Александр де Комон был одним из командиров в армии Гуго де Женева, которая теперь ворвалась в долину средней Гаронны для поддержки восстания. 4 апреля 1340 года она обрушилась на Сент-Базель, небольшой городок на Гаронне, расположенный на полпути между Ла-Реолем и Мармандом. Сент-Базель защищал провансальский рыцарь с небольшим гарнизоном. Он вступил в сражение и проиграли битву перед воротами. Последовала короткая осада. Затем город был взят штурмом с большими разрушениями и кровопролитием. Отряды гасконских солдат разошлись по западному Ажене к северу от реки, уничтожая на своем пути беззащитные сельские общины[568].

11. Гасконь: война д'Альбре, март-август 1340 года

Старшим французским офицером в регионе был другой савойец, Пьер де Ла Палю. Это был человек скромного звания и способностей, который в предыдущем году был назначен сенешалем Тулузы и оставлен для проведения операции по удержанию завоеванного, пока на севере происходили решающие события. В начале апреля 1340 года в его распоряжении было около 7.000 человек, в основном гарнизонные войска, разбросанные по обширной территории. Быстрый сбор и концентрация этих сил были почти невыполнимой задачей. Оккупация значительной части Ажене повстанцами и врагами полностью нарушила его коммуникации. Дороги между средней Гаронной и долиной Дордони были непроходимы, за исключением больших групп вооруженных людей. Движение между монетным двором в Домм и военной казной в Ажене приходилось перенаправлять на восток через Каор, что приводило к длительным задержкам. К несчастьям Ла Палю добавились весенние дожди, которые подняли уровень воды в Гаронне, сделав броды непроходимыми и смыв три наплавных моста, которые обеспечивали переправы в Ла Реоле, Марманде и Ле-Мас-д'Ажене с первых кампаний войны. Французские гарнизоны охватила паника. Было известно, что в самом Ажене влиятельные люди города склоняются к переходу на сторону врага. Горожан, входивших и выходивших из ворот, заставляли назвать себя по именам; заложников брали из семей подозреваемых в предательстве и запирали в тюрьме; во мраке доминиканской церкви при свечах люди приходили к комиссарам Пьера де Ла Палю, чтобы присягнуть на верность короне. И тем не менее, в Ажене была сильная традиция верности короне. Вряд ли в других местах положение могло быть лучше[569].

Июнь 1340 года стал самым опасным временем для французов. Восстание начало распространяться за пределы долины Гаронны. В начале месяца произошло мощное наступление англичан к югу от Ажене в Кондомуа и Габардане. Это были неплодородные, слабо заселенные районы, не имевшие большого стратегического значения. Нападение на них, вероятно, было связано с тайными переговорами, которые велись между представителями Эдуарда III и графом Арманьяком. Он не хотел выступать на стороне английского короля, если ему не будет гарантирована существенная компенсация за земли, которые он потеряет во Франции. Главной компенсацией, которую он требовал, была передача Монреаля, Мезена и Кондома, главных городов в регионе между Гаронной и его собственным графством Фезенсак. Все они находились на территории, принадлежавшей королю Франции. Монреаль был атакован первым, вероятно, в начале июня. В нем не было гарнизона. Жители оказывали ожесточенное сопротивление. Но их город был взят[570].

Столкнувшись с этой новой угрозой, Пьер де Ла Палю отреагировал более энергично, чем раньше. Сократив близлежащие гарнизоны до опасно низкой численности и приведя подкрепления из-за границы провинции, он смог отвоевать Монреаль, кажется, во второй неделе июля[571]. Это ненадолго восстановило положение к югу от Гаронны, но не успело это произойти, как основы французской власти начали давать сбои на севере. Большинство войск, с которыми Ла Палю отвоевал Монреаль, были собраны в Перигоре, провинции, до сих пор неизменно лояльной короне. Пока они отсутствовали, в долинах рек Иль и Дронна произошла согласованная серия восстаний.

Главным действующим лицом восстания в Перигоре был Раймон де Монто, сеньор Мюсидана. Во время Войны Сен-Сардо этот человек был охарактеризован королю Англии как "один из злейших врагов, которые есть у вас во всем вашем герцогстве". Всего за год до этого он привел свою свиту во французскую армию. Но он также был главным союзником и ставленником д'Альбре в провинции, злейшим врагом графа Перигора и человеком с множеством неудовлетворенных претензий. Д'Альбре обещал ему значительные территориальные приращения и компенсацию из собственных земель в Гаскони за то, что он потеряет, присоединившись к восстанию. Раймон был назначен капитаном Перигора для Эдуарда III. К началу июля 1340 года южный Перигор стал недосягаем для французских чиновников. В августе отряды Раймона де Монто продвинулись вдоль реки Иль. Сен-Астье был взят 21 августа с помощью его жителей. В начале сентября они достигли пригородов Периге[572].

Ла Палю отправился на север и в середине июля переправился через Гаронну, чтобы противостоять новой угрозе. Как только он это сделал, англичане снова нанесли удар в Кондомуа по Мезену, небольшому рыночному городку, второму из тех, которые надеялись передать графу Арманьяку. Мезен был взят штурмом 23 июля 1340 года. Неделю спустя англичане появились перед Кондомом, третьим из желанных Арманьяком мест и главным рыночным городом региона. Осада Кондома оказалась главной военной операцией года на южном фронте и тем, что оборвало предприятие герцогского правительства после его многообещающего начала. Французы вывели свой гарнизон из Кондома в мае для службы в других местах. Но англичане медлили после взятия Мезена и упустили свой шанс. Бертран де Л'Иль, который проявил себя как самый энергичный командир с французской стороны, 30 июля 1340 года по собственной инициативе ввел в город более пятидесяти человек и принял командование обороной. Англичане подошли к стенам города 1 или 2 августа, но не в достаточном количестве, чтобы штурмовать или полностью его блокировать. Пьер де Ла Палю, который находился в Ажене, узнал о нападении англичан 3 августа и начал собирать войска со всего Лангедока. Первые подкрепления подошли к Бертрану де Л'Иль в Кондоме 9 августа, прорвав английские осадные линии, и в дальнейшем прибывали ежедневно. К 23 августа в Кондоме находилось не менее 1.365 французских солдат, а также множество добровольцев из числа жителей города. Более крупные силы были уже на подходе. Англичане признали свое поражение и ушли[573].

12. Французские гарнизоны в долине Гаронны и южном Перигоре, август-сентябрь 1340 года

К этому времени французы восстановили равновесие и значительно увеличили свои силы. В течение августа и сентября восстания методично подавлялись город за городом. Но не все места, занятые англичанами, были отвоеваны. Они удержали Мезен в Кондомуа. В Перигоре, хотя наступление Раймона де Монто в сентябре не увенчалось успехом и большинство его завоеваний было потеряно, англичане продолжали владеть Сент-Астье. Обе стороны понесли большие потери. Англичане еще раз продемонстрировали, что они не могут добиться ничего постоянного без значительного вливания живой силы и денег из Англии. Граф Арманьяк так и не перешел в их лагерь и, в конце концов, получил от Филиппа VI некоторые преференции, которые ему ранее предлагали англичане. Для французов подавление восстания потребовало огромных затрат сил и средств. В течение лета они создали более семидесяти новых гарнизонов. В конце сентября число солдат, состоящих на довольствии, достигло пика — более 20.000 человек (включая гарнизонные войска). О серьезности угрозы их положению говорило то, что это было самое большое количество войск, которое они когда-либо размещали на южном театре войны, превышающее даже то количество, которое участвовало в великом наступлении 1338–39 гг. Это было не намного меньше сил, которые Филипп VI в то же самое время развертывал для борьбы с гораздо более опасной угрозой его безопасности на севере. Это значительное отвлечение ресурсов было тем более серьезным, что оно было неожиданным и незапланированным. Войска из Лангедока, предназначенные для усиления северной армии, пришлось перераспределить в результате череды путаных приказов для проведения в основном оборонительных операций в долине Гаронны. Рауль, граф д'Э, коннетабль Франции, и Луис де ла Серда Кастильский, один из самых способных капитанов, были вынуждены поспешить на юг, в Сентонж, чтобы удержать северный берег Жиронды. Они все еще находились там, когда Эдуард III высаживал свою армию во Фландрии. Невыносимое дополнительное бремя было наложено на ограниченные ресурсы французской короны в самый сложный момент войны. Переписка военных казначеев в Ажене говорит сама за себя: мучительные, часто повторяющиеся требования о предоставлении монеты, адресованные главным монетным дворам в Домм и Сен-Пурсен; ответы, что нет слитков, из которых можно было бы ее изготовить; срочные обращения к сборщикам и получателям доходов; предупреждения Ла Палю и командирам гарнизонов о том, что авансы для их людей не могут быть выплачены; обращение к ресурсам казначейства в Париже; молчание в ответ[574].

* * *

Эдуард III, раненный стрелой в бедро, оставался на борту Cog  Thomas в течение двух недель после битвы при Слейсе и проводил свои Советы в надстройке на юте корабля. Якоб ван Артевелде и ведущие люди Гента прибыли к нему на лодке 30 июня, и между англичанами и фламандцами были выработаны основные направления предстоящей кампании. Достоверных данных о численности армии, находящейся в их распоряжении, не существует. По лучшим оценкам, которые можно сделать, Эдуард III имел при себе не более 2.000 английских солдат, из которых около двух третей были лучниками. Лошади, снаряжение и продовольствие были в дефиците, и их пришлось переправлять через море в течение следующих нескольких недель. Вместе с ними прибыло и некоторое подкрепление. Английский король рассчитывал на своих союзников. Он считал, что получит в свое распоряжение не менее 150.000 фламандцев в дополнение к армиям Англии и немецких княжеств. Эти цифры были сильно завышены, но несомненно, что Эдуард III действительно имел под своим командованием очень большие силы, даже если основная их часть была наспех набрана на улицах промышленных городов Фландрии и была не обучена, неопытна и не оснащена.

Главная опасность, как казалось людям, собравшимся на борту Cog  Thomas, заключалась в том, что пока они будут пробиваться во Францию занимая город за городом в долине Шельды, французская армия обойдет их с фланга и захватит Фландрию. Этому опасению способствовало известие о том, что через несколько дней после битвы при Слейсе очень крупные французские силы начали собираться в Артуа. Поэтому было решено разделить союзные войска на две отдельные армии. Большая армия под личным командованием Эдуарда III должна была двинуться в долину Шельды и осадить Турне в соответствии с планами, разработанными в январе. Вторая армия должна была собраться в южной Фландрии и атаковать Сент-Омер на западе Артуа. Возможно, что эта армия в случае победы должна была пойти дальше и захватить Кале, давнее стремление фламандцев и очевидную цель для англичан. Командующим этой армии Эдуард III назначил Роберта д'Артуа — решение, принятое в последний момент и неожиданное даже для самого Роберта, который оставил в Англии большую часть своих лошадей, снаряжения и слуг. Причины назначения были политическими. Эдуард III все еще был убежден, что в Артуа у Роберта много сторонников, которые поддержат его лично. Тем не менее, это было неудачное решение. Правда заключалась в том, что у Роберта в Артуа не было никаких сторонников. Он был пожилым человеком, полным воспоминаний и иллюзий. Как полководец он был храбр, но некомпетентен. Он должен был взять с собой большую часть английских лучников, все отряды немецких князей и 5.000 человек из южной Фландрии, включая отряды из Брюгге и Ипра. Сам Эдуард III готовился идти на Турне с английскими латниками, численностью около 1.000 человек, и 10.000 человек из Гента и северной Фландрии. На северном, как и на южном фронте, английский король стал главным действующим лицом в гражданской войне во Франции[575].

План кампании Филиппа VI был разумно задуман, но плохо выполнен. Как только он узнал о результатах битвы при Слейсе, он отрядил 4.000 человек для Камбре и продолжения набегов в южном Эно. Остальная часть французской армии двинулась на запад в Артуа. 4 июля 1340 года на севере Франции был объявлен арьер-бан для Артуа. Каждой французской общине было предложено отправить своих мужчин призывного возраста в Аррас до конца месяца или выплатить вместо них деньги. 6 июля Филипп VI сам прибыл в Аррас и организовал там свой штаб. Аррас был центром системы дорог северо-запада, из которого можно было наблюдать за всем 80-мильным участком между Кале и Камбре. Оборонительные мероприятия французов были грозными. Их полевая армия, которая с мая вела бои в Эно и Камбре, расположилась лагерем на равнине к северу от Арраса вдоль дороги на Ланс, которая намного позже стала одним из величайших полей сражений Первой мировой войны. Подкрепления увеличили численность армии до 24.000 человек в течение июля. Семь восьмых этих людей были конными латниками — удивительно высокая доля, которая давала французам преимущество в мобильности и подготовке над своими противниками, но делала их весьма слабо управляемой силой на поле боя. Вдоль границ Фландрии и западного Эно были размещены сильные гарнизоны в Эре, Сен-Венан, Лилле, Дуэ, Мортань, Сент-Аман и Камбре. Кроме того, герцог Бургундский в качестве правителя Артуа держал собственные гарнизоны в западном и прибрежном секторе границы[576].

Французы не ожидали нападения на Сент-Омер. Но медленная подготовка к походу Эдуарда III дала им достаточно предупреждений о готовящемся нападении. Примерно 15 июля герцог Бургундский вошел в город с несколькими тысячами войска и приступил к разрушению пригородов[577]. Роберт д'Артуа все еще находился в 15 милях от города в Касселе, ведя переговоры со своими войсками. Их было недостаточно: возможно, 1.000 английских лучников под командованием сэра Томаса, барона Угтреда, и от 10.000 до 15.000 фламандцев — менее трети от ожидаемого числа. Их боевой дух был низким, а дисциплина — слабой. Большинство из них были выходцами из небольших городов южной Фландрии, и у них не было причин разделять политические амбиции Гента и Артевелде. Они больше беспокоились о безопасности своих домов и совсем не были убеждены, что нападение — лучшая форма защиты. Роберт уговаривал их. У него были друзья, сказал он, которые прислали ему письменные обещания поддержки. Они откроют ворота при его появлении. Все закончится очень быстро. Примерно 16 июля 1340 года армия Роберта достигла грязного рва между реками Лисом и Аа, который обозначал границу, и в беспорядке перешла в графство Артуа. Некоторые продвигались вперед небольшими группами, но были отрезаны и перебиты французами. Другие оставались позади, чтобы грабить и жечь. Большая часть дня была потрачена на разрушение города Арк, в то время как в миле от него граф Арманьяк провел свежие войска в Сент-Омер для подкрепления герцога Бургундского. В течение следующих нескольких дней англо-фламандская армия расположилась на восточной стороне Сент-Омера. Основная часть армии Филиппа VI начала медленно продвигаться к ним с юго-востока.

26 июля 1340 года Роберт д'Артуа понял, что ему грозит опасность быть раздавленным между французскими войсками в Сент-Омере и значительно превосходящей армией под командованием Филиппа VI. Он предложил гарнизону сражение. Ранним утром Роберт тщательно выстроил своих людей на открытой местности между Сент-Омером и руинами Арка. В первой линии он расположил лучшие части своих войск: английских латников и лучников, а также войска из Брюгге. За ними в трех баталиях слева стояли люди из Ипра, в центре — люди из Фюрне и Берга, а справа — контингент из округи Брюгге. Остальные фламандцы оставались в тылу, чтобы служить резервом и охранять лагерь. По всему фронту армии и вдоль ее левого фланга Роберт построил линии рвов и валов, с тщательно замаскированными ловушками. Окопавшись таким образом, он ждал врага.

Ожидая подхода большой французской армией из Арраса, герцог Бургундский, очевидно, решил проигнорировать вызов Роберта и отсидеться за своими стенами. Король приказал ему поступить именно так, но его подчиненные взяли инициативу в свои руки. Примерно в середине дня, когда люди Роберта уже четыре часа стояли на своих местах, несколько горячих голов вырвались из юго-восточных ворот Сент-Омера, ведя за собой большую часть свиты герцога и большое количество местных ополченцев, и бросились на обороняемые укрепления на левом фланге англо-фламандской армии. Они были отбиты и вынуждены отступить. Однако, по глупости, люди из Ипра, защищавшие полевые укрепления, перепрыгнули через них и бросились в погоню за своими противниками по открытой местности. За ними последовали все остальные части второй линии. Видя, что фламандцы больше не защищены своими укреплениями, французы развернулись и контратаковали. Начался жестокий бой, который продолжался почти всю вторую половину дня. Герцог Бургундский, который мог видеть все это со стен, больше не мог этого выносить. Он и граф Арманьяк вывели свои свиты, около 850 человек, за городские ворота. Это произошло в конце дня. Граф Арманьяк и его люди галопом поскакали к южному краю поля боя, чтобы присоединиться к сражению, которое продолжалось с середины дня. Прибытие этих сил, включавших 300 человек тяжелой кавалерии, стало решающим. Люди из Ипра и другие фламандцы, которые когда-то составляли вторую линию армии Роберта д'Артуа, были отброшены назад с большими потерями и в конце концов бросились в бегство. Бежав через открытый лагерь англо-фламандской армии, они посеяли панику среди ожидавших там людей из арьергарда. Французы ворвались в лагерь вслед за ними и, загнав бегущих фламандцев в ловушку в излучине реки Аа, перебили многие тысячи из них.

13. Битва при Сент-Омере, 26 июля 1340 года

Пока все это происходило, в другом месте разворачивалось отдельное сражение. Герцог Бургундский не последовал за графом Арманьяком на южный фланг. Вместо этого он поскакал прямо по дороге на Арк к передовой линии англо-фламандской армии. Здесь Роберт д'Артуа с англичанами и брюссельцами весь день неподвижно стояли за своими полевыми укреплениями. Когда они увидели приближающиеся к ним знамена герцога Бургундского, они бросились в атаку. Всадники герцога оказались неготовыми к такому повороту и были подавлены численностью противника. Они отступили в юго-восточные пригороды Сент-Омера, где оказались зажатыми в узких улочках, не имея возможности бежать и отступить через закрытые городские ворота. Одной из самых сложных задачей средневекового гарнизона было удержать ворота открытыми достаточно долго, чтобы впустить возвращающийся отряд, а затем закрыть их перед преследующими его врагами. Лучники на стенах сосредоточили огонь на преследователях, пока герцог Бургундский и его люди медленно протискивались в город и закрывали за собой ворота. В спускающихся сумерках герцога встречали на улицах с факелами и приветственными возгласами. Но он понес большие потери и потерпел унизительное тактическое поражение.

Ни герцог Бургундский, ни Роберт д'Артуа не знали, что в полутора милях от них основная часть англо-фламандской армии была уничтожена графом Арманьяком. На дороге на Арк произошла сюрреалистическая встреча. Победоносные войска Роберта д'Артуа, шедшие на восток к своему лагерю, наткнулись на победоносные войска графа Арманьяка, шедшие на запад к Сент-Омеру. Пока они не оказались на расстоянии броска копья, ни одна из сторон не опознала другую в темноте. Они прошли мимо друг друга, завязав лишь несколько отчаянных и неорганизованных схваток. Обе стороны были измотаны. Только когда Роберт добрался до места своего лагеря, он к своему ужасу обнаружил, что случилось с остатками его армии. Лагерь был опустошен, палатки пусты, лошади без присмотра на привязи. Когда 29 июля рассвело, стали видны тела около 8.000 фламандцев разбросанные по земле на протяжении нескольких миль вдоль дороги на Кассель. Фламандцы не стали дожидаться возвращения французов и бежали в Кассель и Ипр. Сам Роберт, после некоторого колебания, последовал за ними. Французы захватили англо-фламандский лагерь в целости и сохранности, забрав множество боевых коней, 600 повозок, все палатки, огромное количество запасов и большую часть фламандских штандартов.

Кампания Эдуарда III в 1340 году началась неудачно. Но потеря нескольких тысяч фламандцев была терпимой. Уцелевшие, включая почти всех ценных английских лучников, в конце концов, присоединились к нему под Турне. Но поражение имело более серьезные стратегические последствия. Оно подвергло южную Фландрию опасности мести со стороны Филиппа VI и позволило французам сконцентрировать свои силы против главной армии коалиции в Турне. Это подкосило престиж коалиции и подорвало ее сплоченность. В течение нескольких дней после битвы представители Ипра и Брюгге, а также враги Артевелде в Генте установили контакт с французским двором, чтобы выяснить, на каких условиях они могут пойти на мир с французским королем[578].

* * *

Пока первая армия Эдуарда III шла к своему поражению, он изо всех сил старался собрать вторую, более многочисленную, которая должна была атаковать Турне. Английский король сошел с корабля Cog Thomas 8 июля 1340 года и прибыл в Гент вечером 10-го числа. Там он впервые за шесть месяцев встретился с союзниками по коалиции. Эта встреча не была простой[579]. Решение Эдуарда III атаковать Сент-Омер было представлено им как свершившийся факт. Об отношении союзников к этому решению можно судить по тому, что никто из них не выступил в составе армии Роберта. Герцог Брабанта фактически распустил армию, которую он собрал для помощи Тун-л'Эвек три недели назад. Его энтузиазм по поводу войны заметно уменьшился по мере того, как Эдуард III сближался с фламандцами. Он лично недолюбливал Якоба ван Артевелде и был не высокого мнения об городских правительствах Фландрии. Его подданные завидовали экономической мощи Фландрии и были возмущены переводом поставок английской шерсти из Антверпена в Брюгге. Между такими людьми, как Артевелде и граф Эно, имевшими сильные политические мотивы для продолжения кампании, и другими, такими как герцог Брабанта и некоторые немцы, которым нужно было сохранить веру в своих партнеров и уберечься от гнева Филиппа VI, была непреодолимая пропасть, но кроме получения обещанных денег им больше ничего не светило. Если бы Эдуард III не заплатил им, у них не было бы даже денег.

Финансовое положение Эдуарда III на этом этапе было тяжелым и постоянно ухудшалось. Сбор Парламентской субсидии начался в апреле 1340 года. Но она должна была начисляться по совершенно новым принципам. Девятая часть всего зерна, шерсти и овец должна была собираться в графствах, а девятая часть всего движимого имущества — в городах. Все это собиралось в натуральном виде, а затем продавалось за государственный счет. Эта необычная форма налогообложения была создана по образцу церковной десятины. Она была предложена правительству в Парламенте (вместо традиционных десятой и пятнадцатой долей в денежной форме) из-за сильной сельскохозяйственной депрессии, в результате которой товары было трудно продать, а деньги — найти. Но по той же причине доходность сбора была небольшой и медленно поступала. К ноябрю 1340 года было собрано всего 15.000 фунтов стерлингов. Положение правительства было бы не намного лучше, даже если бы сбор налога оправдал его надежды. Оно рассчитывало собрать 100.000 фунтов стерлингов к 1 ноября 1340 года и еще 100.000 фунтов стерлингов в следующем году. Но за шесть недель до отъезда короля из Англии весь первый сбор и почти весь второй пришлось отдать главным банкирам и командирам английской армии в счет частичной выплаты долгов, за 1339 год. В результате Эдуард III прибыл в Нидерланды без гроша в кармане. Он не мог оплачивать даже ежедневные расходы своих придворных, разве что за счет снисхождения своих кредиторов. 24 июля 1340 года графы Нортгемптон, Дерби и Уорик, которые гарантировали некоторые из прошлых долгов короля, были арестованы в Брюсселе и помещены в тюрьму для должников в Мехелене. Они были освобождены для участия в кампании только в обмен на четырех рыцарей за каждого и твердые обещания вернуться в тюрьму позже. Эдуард III обращался к своим чиновникам с настойчивыми требованиями о деньгах. Он был твердо убежден, что деньги каким-то образом будут найдены в Англии и отправлены с ближайшим кораблем. Предположительно, именно это он сказал немецким князьям в Генте. Но это была иллюзия[580].

12 июля 1340 года, когда князья все еще находились в Генте, Парламент вновь собрался в Расписной палате Вестминстерского дворца. Во вступительной речи канцлера и последовавших за ней искренних мольбах звучали знакомые слова. Два графа и рыцарь от имени Эдуарда III прибыли 15 июля из Фландрии, чтобы подогреть энтузиазм собрания. Они привезли с собой официальный отчет о битве при Слейсе и письмо Эдуарда III, в котором объяснялась его военная стратегия на летнюю кампанию. Они излагали доводы короля в стиле, который, по крайней мере, показался присутствовавшим министрам короля наиболее убедительным. В них говорилось об ужасных опасностях, которым король подвергался во Фландрии и северной Франции, и о муках, которые он испытывал вместе со своей королевой и дворянами своей армии. Но все это будет напрасно, если он не найдет способа получить сбор последней парламентской субсидии. Если его союзники не получат денег, они заключат сепаратный мир с Филиппом VI, и Эдуард III останется на милость своих врагов. "Я и моя страна, мои дети, дворянство и весь мой народ будут уничтожены". Правительство хотело получить принудительный заем натурой, который должен был быть погашен в течение 1341 года за счет второй части субсидии. На Палату Общин это не произвело большого впечатления. Только 24 июля 1340 года после особенно долгих обсуждений они согласились на принудительный заем в размере 20.000 мешков шерсти, и даже тогда были установлены жесткие условия, призванные обеспечить, чтобы деньги не попали в руки финансистов войны, которые нажились на предыдущих сборах. Докладывая королю, его министры объяснили, что для получения займа необходимо будет провести сложные административные мероприятия, и что переговоры с торговцами шерстью уже ведутся. Правительство не собиралось само выступать в роли продавцов шерсти, как оно это сделало с такими плачевными результатами зимой 1337–38 гг. Вместо этого оно имели дело с рядом купеческих синдикатов, которые согласились покупать шерсть и выплачивать деньги непосредственно военному казначею Эдуарда III в Брюгге. 13 августа 1340 года члены Совета сообщили королю, что они ожидают, что очень скоро смогут посылать ему значительные суммы. Эдуард III серьезно отнесся к этому обещанию[581].

Но с каждым днем министрам в Вестминстере становилось все труднее выполнять его. Первое потрясение пришло в конце июля с возрождением французской морской мощи, которое, возможно, следовало предвидеть. Несмотря на победу при Слейсе, выяснилось, что французы по-прежнему способны совершать пиратские набеги на одинокие торговые суда в Северном море и даже переправлять подкрепления и припасы в Шотландию. Периодические захваты кораблей у восточного побережье Англии давали министрам Эдуарда III некоторое представление о происходящем. Шпионы начали сообщать о возобновлении активности в портах Французского канала в течение десяти дней после битвы. Французское правительство назначило Роберта де Худето, энергичного нормандского рыцаря, адмиралом вместо неудачливых Кирье и Бегюше. Он сразу же направился в порты Сены и начал реквизировать корабли и оборудование. В последнюю неделю июля Худето вышел в море с небольшой эскадрой: тремя галерами и семью вооруженными баланжье, большинство из которых были уцелевшими при Слейсе; а также с важным контингентом вооруженных испанских судов, нанятых в портах Бискайского залива[582].

Это произошло в самый неподходящий момент для планов английского правительства. Полагая, что они полностью устранили военно-морскую угрозу со стороны Франции, англичане вывели из строя большинство кораблей западного Адмиралтейства, на которые ранее была возложена задача обороны побережья. Через Северное море без конвоя шли грузы с продовольствием и снаряжением, а также мешки шерсти, принадлежавшие банкирам короля и магнатам его армии. В проливе Ла-Манш важные военные действия велись с начала июля, когда сэр Томас Феррерс отплыл из Саутгемптона для отвоевания островов Гернси, Олдерни и Сарк. Феррерс высадился на Гернси 12 июля 1340 года и установил контроль над всеми необороняемыми частями острова. 17 июля он осадил замок Корнет с отрядом в 330 человек. Для захвата замка, без которого завоевание остальной части острова было бы бесполезным, требовался постоянный приток подкреплений и снабжения из портов южного побережья[583].

Роберт де Худето начал решительные действия 26 июля 1340 года. Его эскадра застала врасплох английский конвой в Ла-Манше и захватила тридцать торговых судов, груженных шерстью. Их экипажи были перебиты. Затем, повернув на запад, он направился к Соленту и высадил своих людей на острове Уайт около 1 августа 1340 года. В конце концов, местные ополченцы загнали десант обратно на корабли, но не раньше, чем он причинил большой ущерб острову и нанес тяжелые потери его защитникам, включая командующего сэра Теобальда Рассела, который был убит. Следующей целью Худето был остров Портленд, который был разгромлен на следующий день. Тинмут также был неожиданно атакован и сожжен. Далее Худето попытался сделать то же самое в Плимуте, в одном дне пути на запад, но к этому времени он потерял преимущество внезапности. Французы сожгли предместье и взяли несколько пленных, но не смогли прорваться в город. К 5 августа 1340 года эскадра Худето вернулась на свои базы, чтобы провести ревизию и разработать планы для еще одной вылазки в Солент[584].

Англичане были шокированы. Флот западного Адмиралтейства пришлось вызывать на помощь и прибегнуть к новым реквизициям судов. Корабли Лондона, Ярмута и Пяти портов были спешно собраны в Даунсе. Роберт Морли был отправлен с другими кораблями северного Адмиралтейства к Нормандским островам, чтобы помешать французам освободить от осады замок Корнет по морю. Вдоль всего южного побережья было мобилизовано ополчение береговой охраны, а для всех отходящих судов была вновь введена система конвоев. Этих энергичных, но запоздалых мер оказалось достаточно, чтобы парировать угрозу со стороны небольшой эскадры де Худето. Его второй поход, начавшийся 29 августа, был неудачным. К тому времени, когда он покинул Сену, английский флот собрался с силами и стоял у Уинчелси. В сентябре флот Морли смог перейти в наступление, крейсируя у устья Сены и Нормандских островов и совершив разрушительный набег на Брест (нейтральный порт), где множество груженых торговых судов укрывались от враждующих флотов. В числе трофеев были шесть торговых галер из Генуи с грузом на сумму более 10.000 фунтов стерлингов[585].

Возобновление войны на море, хотя ее исход был достаточно удовлетворительным для англичан, было дорогостоящим и разрушительным, и оно совпало с другими требованиями к ресурсам английского правительства. В низменных районах Шотландии местные партизаны взяли под контроль открытую местность и вели войну "вплоть до ворот города", по словам старосты Бервика. Они совершали рейды по угону скота вглубь Нортумберленда. В середине августа 1340 года лидеры шотландцев решили предпринять осеннюю кампанию против Стерлинга, теперь самого северного форпоста английских сил. Это заставило королевский Совет отдать приказ о наборе новой армии в северных графствах и потратить деньги на доставку продовольствия и подкреплений по морю в свои изолированные гарнизоны в центральной Шотландии[586].

Когда английское правительство начало собирать принудительный заем в размере 20.000 мешков шерсти на своем недовольном и небезопасном острове, оно столкнулось с яростным сопротивлением. В конце июля каждому графству были выделены квоты, а стоимость была установлена в соответствии с Ноттингемской схемой 1337 года. Повсеместно были назначены комиссары графств. Но к 20 августа 1340 года, когда должны были быть собраны большие объемы, они не собрали почти ничего. 21 августа торговцы шерстью предстали перед Советом в Лондоне, чтобы договориться о покупке собранной шерсти, но покупать им было нечего. Из 20.000 необходимых мешков в распоряжение правительства поступило всего 854, две трети из которых были собраны в Лондоне. В других местах сбор был полностью провален. Совет, получавший частые и все более истеричные письма от короля из под Турне, не знал что делать. Он призвал чиновников графства в Вестминстер, чтобы те отчитались за свои действия. Он заменил одних и пригрозил другим худшими последствиями. Чиновники в свою очередь ополчились на население. Периодически происходили вспышки насилия. В Линкольншире шерсть свозили в укрепленные склады, чтобы защищать их от сборщиков. В Эссексе было оказано вооруженное и организованное сопротивление. В Сомерсете на сборщиков напали, ранили и оставили умирать. Совет явно терял контроль над ситуацией. Он серьезно считал, что эти инциденты перерастут во всеобщее восстание. Менее чем через месяц после того, как Совет сообщил королю, что он скоро получит необходимые средства, он посылали королю самые тревожные отчеты. "Мы не смеем делать больше, чем делаем, — говорили они, — потому что скоро мы получим гражданскую войну; население скорее будет сражаться с нами, чем отдаст нам свою шерсть"[587].

* * *

Датой нападения на Турне было назначено 29 июля 1340 года. 18 июля Эдуард III покинул Гент и медленно двинулся вверх по долине Шельды в сопровождении своих людей и фламандцев под командованием Артевелде. 23 июля они остановились в Шен, небольшой деревне в 3 милях к северу от Турне, где был мост через реку. Люди из Эно и большинство немцев присоединились к ним в течение следующей недели. О герцоге Брабанта, который должен был предоставить большую часть кавалерии, по-прежнему ничего не было слышно. 26 июля, не дожидаясь подкреплений, Эдуард III  решился на взятие города. Он выступил с напыщенным вызовом, объявив себя законным королем Франции и предложил Филиппу де Валуа решить дело в личном поединке или, если это было бы для того невозможно по причине немощи и преклонного возраста, устроить сражение между 100 отборными рыцарей с каждой стороны. В противном случае, сказал он, он вернет свое наследство силой. Французский король дал отрывистый ответ. По его словам, он видел письмо, адресованное некоему Филиппу де Валуа, но поскольку оно явно предназначалось не ему, он не придал ему значения и в свое время он изгонит Эдуарда III  и его союзников из своего королевства. Это послание дошло до Эдуарда III 31 июля 1340 года. В тот же день английский король двинул свою армию вниз по течению от моста Шен и осадил Турне[588].

Турне не имел для Эдуарда III особого стратегического значения[589]. Его захват расширил бы границы Фландрии, но не открыл бы ворота во Францию. Тем не менее, его потеря стала бы серьезным ударом по престижу Филиппа VI. Это был важный церковный и промышленный город, стоявший по обе стороны Шельды на границе Фландрии и Эно. Он контролировал дорогу на Антверпен и таким образом торговое сообщение между Францией и Нидерландами, а также имел небольшое суконное производство. Город славился на всю Европу резьбой по мрамору и производством металлических доспехов. Хотя он далеко не принадлежал к тому же классу, что Париж или Гент, его население в 1340 году, вероятно, составляло около 20.000 человек, что делало его одним из крупнейших провинциальных городов Франции. Стены Турне были современной постройки (строительство началось в 1295 году) и выглядели очень грозно. Их обвод, который примерно соответствует внутреннему кольцу бульваров современного города, имел длину около 3 миль и был защищен семьюдесятью четырьмя башнями[590]. Помимо постоянного гарнизона под командованием Годемара дю Фея, в Турне находились коннетабль и оба маршала Франции со своими контингентами. 23 июля 1340 года, в день прибытия Эдуарда III в Шен, граф Фуа, который был направлен Филиппом VI из основной части его армии под Аррасом, вошел в город с более чем 3.000 солдат. Теперь в Турне находилось почти 5.800 французских войск, две трети из которых составляли латники, а остальные — пиренейская легкая пехота, отличавшаяся известной свирепостью. Номинальными командирами были коннетабль Франции по праву старшинства и капитан города. Но фактически руководителем обороны стал граф Фуа. Он был самым умелым военачальником, не терпел возражений и большая часть гарнизона была его людьми.

14. Осада Турне, июль-сентябрь 1340 года

Король Англии разбил лагерь у западного сектора городских стен. Его собственная армия состояла из свит английских магнатов и ранее побитых англичан и фламандцев, выживших в битве при Сент-Омере, которые присоединились к нему в конце июля. Они были распределены так, чтобы перекрыть дороги на Лилль и Дуэ, по которым можно было ожидать прихода любой армии спасения. На другом берегу реки, напротив северного сектора стен, находился обширный открытый луг, известный как Пре-о-Ноннен, по имени небольшой монастырской церкви, стоявшей посреди него. Якоб ван Артевелде и остальные фламандцы расположили здесь свой штаб. С колокольни церкви они могли наблюдать за действиями осажденного гарнизона. Граф Эно и (когда он, наконец, прибыл) герцог Брабанта прикрывали юго-восточный сектор, включая Валансьенские ворота, далее располагались немецкие князья. Чтобы поддерживать связь между лагерями союзников и перекрыть подходы к городу по реке, через Шельду, к северу и югу от города были наведены понтонные мосты.

На возвышенностях недалеко от стен, союзники разместили свои осадные машины — огромные камнеметы, требюше, установленные на деревянных рамах и собранные на месте специалистами-плотниками. Эксперименты, проведенные с реконструкциями этих машин в XIX веке, показали, что они могли бросать 25-фунтовый каменный шар почти на 200 ярдов, чтобы разрушить верхнюю часть стен и башен. Действия требюше были полезны для поднятия морального духа осаждающих, но в остальном они ничего не дали. Стены Турне были построены так, чтобы выдержать такой обстрел. С начала и до конца осады от обстрела из требюше погибло только шесть защитников, меньше чем по одному на каждую машину. Граф Эно экспериментировал с более сложными устройствами, которые могли бы бросать в город разрывные бомбы, но эта затея оказалась еще менее успешной. Инженер, которому было поручено изготовить бомбы, скрылся прихватив выданный ему аванс, и больше его не видели.

Учитывая численность гарнизона, штурм стен был бы дорогостоящей и опасной операцией. До четвертой недели осады союзники не предпринимали никаких попыток. Вместо этого они ждали, когда Турне перейдет в их руки в результате предательства или голода, или когда их каменные снаряды разрушат достаточно большой участок стены. Они пытались вызвать на сражение основную французскую армию традиционным методом — разоряя окрестности. Первой жертвой этого жестокого процесса стал город Орши, расположенный в 12 милях по дороге на Дуэ. Он подвергся нападению 1 августа 1340 года. Лучшие люди города Орши вышли на переговоры, но пока они происходили, солдаты ворвались в город и разграбили его. Здесь было захвачено большое количество добычи, а самые богатые горожане были взяты в плен для выкупа. Перед рассветом 3 августа граф Эно повел своих людей против Сент-Аман, расположенного в 10 милях к югу на границе его собственных владений. Войска из Валансьена атаковали одновременно с другой стороны. Из Сент-Аман, где был сильный гарнизон, французы  вышли из города и вступили в затяжное сражение с нападавшими за пределами города, а когда их отбросили назад, они продолжали сражаться со стен. Но все же они были подавлены численным преимуществом нападавших. Многие из защитников были убиты, а остальные взяты в плен. Граф приказал полностью разрушить Сент-Аман. Люди графа обрушили стены и разрушили знаменитый монастырь, забрав оттуда за выкуп тех горожан, которые нашли в нем убежище. В добычу досталось большое количество золота, скота и семнадцать колоколов[591]. Десять дней спустя отряд осаждающей армии уничтожил большое бенедиктинское аббатство близ Маршьена и небольшой городок вокруг него. В тесных переулках и деревянных постройках, из которых состояли средневековые города и деревни, огонь распространялся очень быстро. На протяжении 15 миль от стен Турне ничего не осталось. На юго-западе рейдовые отряды подошли к воротам Дуэ.

Гарнизон и жители Турне стойко оборонялись. Из монастырских садов под стенами их собственные требюше вели непрерывный, и более или менее успешный обстрел вражеских лагерей. Они добились большего, чем осадная техника союзников. Один из их снарядов разрушил колокольню монастыря в Пре-о-Ноннен, тем самым лишив фламандцев наблюдательного пункта. Другой уничтожил фламандскую осадную машину в нескольких ярдах от палатки Якоба ван Артевелде. Третий попал в главного инженера графа Эно и оторвал ему голову. Оборона стен и ворот находилась в руках горожан, которые распределили между собой дозоры и посты. Гарнизон держали в резерве для отражения штурма и вылазок из ворот. Небольшие отряды добровольцев пробирались со стен, чтобы напасть на отдельные группы осаждающих, захватить ценные вещи и повозки с провизией. В одной смелой вылазке группе людей во главе с оруженосцем Годемара дю Фея удалось захватить часть добычи, которую граф Эно вез с собой из Сен-Аман. Во время другой вылазки, шестьдесят всадников ворвались в английский лагерь и кто-то из них, даже проник в палатку епископа Бергерша, когда тот ужинал. Французский рыцарь набросился на него с копьем. Бергерша спасла только преданность оруженосца, который встал на пути нападавшего и принял удар на себя. Эти приключения, хотя и способствовали поднятию настроения в городе, были очень дорогостоящими с точки зрения потери людей и лошадей и не привели ни к каким реальным результатам. Кроме того, существовала серьезная опасность, что преследующий враг прорвется через ворота, когда они открывались, чтобы впустить вернувшихся с вылазки. Это едва не произошло после нападения на палатку епископа Бергерша. В связи с подобными инцидентами городские власти приняли жесткие меры по пресечению несанкционированных вылазок. В какой-то момент они стали отбирать ключи от ворот, чтобы поумерить чрезмерных энтузиастов.

Главная опасность, грозившая городу, заключалась в том, что начинало подходить к концу продовольствие. В Турне не было времени накопить большие запасы, как это сделали французы в Камбре в 1339 году. Защитники оказались в затруднительном положении уже в самом начале осады. Стояло жаркое засушливое лето. Продовольствие невозможно было долго сохранить. Пастбища в пределах стен быстро истощались, а скот, выведенный на ночной выпас за стены, захватывался врагом. Зерна было много, но муки катастрофически не хватало, потому что помол зерна в Турне зависел от ветряных мельниц в пригороде, которые находились в руках врага. Сама численность гарнизона, равного четверти населения и обремененного несколькими тысячами лошадей, добавляла проблем. На ранней стадии осады из города были изгнаны старики, женщины и дети, бедные и слабые, все бесполезные рты. Цены на продовольствие выросли до астрономических высот. Любопытно, что не было предпринято никаких попыток ввести осадное положение с принудительным регулированием цен. Гарнизонные войска должны были покупать провизию у горожан из своего жалования по любой цене. В начале сентября они оказались в необычной ситуации, когда группе солдат пришлось ночью с большой опасностью для себя доставлять через осадные порядки врага в город деньги, чтобы их товарищи не умерли с голоду[592]. Граф Фуа, который в какой-то момент вместе со всеми своими домочадцами ужинал одной буханкой хлеба и одной рыбой, пригрозил покинуть город, если ничего не будет сделано, чтобы как-то поправить ситуацию. Ему удалось получить от городских властей старую и неиспользуемую переносную мельницу, которую его люди отремонтировали и установили в здании аббатства Святого Мартина. Это принесло некоторое облегчение. Но только в последние дни осады городские власти установили строгий контроль над запасами и ценами. Командиры французских гарнизонов, должно быть, часто испытывали искушение принять безжалостные меры против корыстных горожан, которых они должны были защищать. Но они никогда этого не делали. Город размером с Турне мог быть легко сдан врагу горсткой недовольных горожан, каким бы многочисленным ни был гарнизон.

Осаждающие не испытывали трудностей с обеспечением себя продовольствием. Вокруг них располагались одни из самых плодородных сельскохозяйственных районов Северной Европы. Баржи, груженные продуктами, регулярно прибывали по реке. Но у армий коалиции были другие трудности. Длительная осада всегда скучна, деморализует и с каждым днем приносит все меньше добычи. На третьей неделе августа среди осаждающих появились признаки нетерпения и требования смены тактики. Вместо того чтобы ждать сдачи города из-за начинающегося голода, было решено штурмовать его силой оружия. Первая важная попытка произошла 26 августа 1340 года. Штурмовой отряд из 2.000 фламандцев и неизвестного числа англичан попытался взять стены у ворот Сент-Фонтен на северной окраине города. Но штурмующие были отбиты с большими потерями. 2 сентября 1340 года в том же месте была предпринята еще одна попытка. Большое количество связок хвороста было доставлено к городским деревянным воротам и зажжено. Пока ворота горели, осадные машины били по ним камнями. Однако штурм, продолжавшийся почти весь день, снова был отбит. За свою храбрость защитники ворот Сент-Фонтен получили бочонок бургундского вина.

Эти попытки усугубили напряжение в отношениях между союзниками не только потому, что они провалились, но и потому, что в них участвовали только англичане и фламандцы. На другом конце города войска из Эно совершали свои великие дела, но немцы и брабантцы не сделали ничего. Это не осталось незамеченным. Фламандцы открыто обвинили брабантцев в предательстве. Произошел неприятный инцидент, когда трубача из армии Брабанта застали в английском секторе у стен за разговором с одним из защитников. Артевелде подверг его пытке, чтобы заставить сказать, что он действовал по приказу своих начальников[593]. Чуть позже Артевелде выступил с тирадой против трусости и бездействия герцога Брабанта, на собрании союзников в палатке короля Англии. Один из рыцарей герцога посоветовал ему вернуться и варить пиво в Генте. Артевелде ударил этого человека своим мечом. Все дипломатические способности Эдуарда III понадобились для того, чтобы не дать герцогу немедленно покинуть армию.

У брабантцев и немецких князей не было причин проявлять энтузиазм при осаде. Наемники соглашались действовать только тогда когда получат обещанную оплату. Эдуард III оправдывался и указывал на энергичные меры по сбору денег, которые его министры принимали в Англии. Но его мысли были не столь оптимистичны, как его слова. В середине августа, когда осада продолжалась всего две недели, он уже сделал первые предварительные шаги к переговорам с французским двором. Когда наступил сентябрь, а деньги из Англии не поступили, Эдуард III был вынужден занять их у ростовщиков под 20%, чтобы прокормить себя и свои войска[594]. К концу первой недели сентября 1340 года стало очевидно, что если переговоры с французами провалятся, то у него останется очень мало времени, чтобы захватить Турне или заставить своих противников сражаться до того, как его собственная армия покинет его.

* * *

Летом 1340 года у Филиппа VI была прекрасная возможность уничтожить притязания английского короля. Под его командованием находилась большая армия. Силы противника, хотя и более многочисленные, чем его собственные, включали в себя очень мало английских лучников, которых он опасался, и неоправданно большую долю плохо подготовленных фламандских горожан. Нерешительность в действиях Филиппа VI казались непонятными. Его армия оставалась в лагере под хребтом Вими до 22 или 23 июля, когда она начала медленно отходить в направлении Сент-Омера, прибыв слишком поздно, чтобы принять участие в сражении. Вечером 29 июля 1340 года Филипп VI подошел к Эр-сюр-ла-Лис на границе с Фландрией. Здесь  из армии был выделен отряд численностью около 2.000 человек, передан под командование герцога Афинского и отправлен в погоню за остатками армии Роберта д'Артуа. Пока этот отряд, не сумев взять Кассель, занимался бесполезными разрушениями на фламандской границе, остальная армия ждала своих приказов.

В монастыре Сент-Андре под Эром собрался французский королевский Совет. Перед ним предстали два францисканских монаха из Турне, которые пробрались через ряды осаждающих с письмами от командира гарнизона. Он сообщал о положении в городе и о состоянии крепостных стен. Обсуждались два возможных пути: армия могла вторгнуться и разграбить Фландрию, свергнуть режим Артевелде и, возможно, отвлечь фламандцев от Турне; или она могла отправиться в поход, чтобы освободить Турне от осады. Решающим был голос графа Фландрии. Людовик Неверский страстно противился вторжению в свое графство, понимая, что уничтожение его французской армией навсегда лишит его шансов на примирение с подданными. Поэтому было решено вместо этого идти под Турне.

Два францисканца поспешили вернуться в осажденный город с новостями. Однако Филиппу VI потребовалось не менее пяти недель, чтобы добраться до Турне. Эта задержка лишь отчасти объяснялась неорганизованностью. В Бетюне состоялись длительные переговоры с представителями врагов Артевелде из трех больших городов Фландрии. Это был слишком многообещающий признак разногласия в лагере противника, чтобы им пренебречь. Но переговоры ни к чему не привели и задержали Филиппа VI на неделю. В Дуэ, куда Филипп VI прибыл на третьей неделе августа, были другие послания о мире, возможно, неискренние, на этот раз от самого Эдуарда III. Французский двор, казалось, очень хотел избежать решающей битвы и оставался в Дуэ почти две недели. В Турне медленное продвижение французской армии усугубляло бедственное положение жителей и гарнизона. В ночь на 10 августа 1340 года два гонца были тайно выведены из города, чтобы доложить французскому королю о состоянии обороны и наличии припасов. Он принял их с плохо скрываемым раздражением. Их задача, сказал он, заключалась в том, чтобы держаться, а он позаботится о том, чтобы они были вознаграждены после окончания кампании.

Наконец, 7 сентября 1340 года французская армия добралась до Бувина и разбила там лагерь, примерно в 10 милях к западу от города. Бувин был местом воспоминаний о великой битве 1214 года, в которой Филипп II Август победил немецких союзников английского короля Иоанна Безземельного, поставив точку в разрушении Анжуйской державы. Это была крошечная деревушка рядом с узким каменным мостом через реку Марк. Старая римская дорога из Турне в Эстер тянулась на восток и запад. По обе стороны река разливалась, превращаясь в непроходимое болото. За этим естественным препятствием остановилась французская армия. Несколько добровольцев пробрались через болота к городским стенам, принеся с собой мешки с сыром, мясом и другими деликатесами. Внутри города гарнизон готовился к большой вылазке в решающий момент предстоящего сражения. Командиры собрались на совещание в ратуше вместе с главными бюргерами. Им нужны были добровольцы из числа горожан. Бургомистры хотели получить обязательства, что те кто будет участвовать в вылазке оплатят свои счета до этого и вернутся защищать город после окончания сражения. В сумерках по улицам прошли глашатаи, призывая людей к оружию.

15. Бувин, сентябрь 1340 года

Эдуард III перераспределил свои войска вокруг города. Оставив лишь небольшие силы прикрытия у ворот, все княжеские армии и большинство фламандцев перешли на западный берег Шельды, чтобы встать между городскими стенами и врагом. Герцог Брабанта держал южный фланг перед деревней Шерк; граф Эно и его дядя стояли на севере; сам Эдуард III поднял свой штандарт в центре. Перед ними простиралось огромное пространство открытой, ровной местности, на которую должна была выйти французская армия.

Сражения так и не произошло. Французы занимали свои позиции, но не выходили на открытое поле, где их ждал враг. Провокации на флангах не привлекли их внимания. Рано утром 8 сентября 1340 года несколько добровольцев из Эно и других частей союзной армии под руководством местного разбойника, хорошо знавшего местность, провели разведку в направлении французского лагеря. В предрассветном тумане они столкнулись с большим отрядом фуражиров из контингента князя-епископа Льежского, который находился в составе французской армией. Произошла кровавая стычка на болотистых тропинках к югу от моста, после чего разведчики были отбиты. Чуть позже в тот же день отряд из войск графа Эно попытался обойти французские позиции с северной стороны у моста через Марк в Трессине. Здесь произошел еще один короткий, ожесточенный бой, в котором люди графа Эно потерпели поражение. Это был неважный результат не смотря на все их усилия.

Как только напряжение, вызванное прибытием Филиппа VI, спало, командиры союзников начали шумно ссориться в своих шатрах, а их армия начала распадаться. Неизбежность битвы сосредоточила мысли людей на отсутствии жалованья. За что им было умирать? Первый ропот недовольства исходил не от князей, а от их людей. В армии герцога Брабанта инициативу взяли на себя ополчения Брюсселя, Лувена и Антверпена, в состав которых входила большая часть пехоты герцога. Они угрожали уйти из армии "с согласия или без такового". В армии Эно были влиятельные люди, которые придерживались того же мнения. В течение нескольких дней после прибытия французов к Бувину между союзниками Эдуарда III и союзниками Филиппа VI велись предварительные переговоры. Эдуарду III сообщили об этих переговорах и он разрешил их. Но он сам не принимал в них никакого участия. Это было отмечено французскими переговорщиками. Они доложили Филиппу VI, что нервы врага не выдержали и возможно, удастся добиться больших уступок[595].

Французский король придерживался мнения, как и перед Ла-Капель в предыдущем году, что сражения следует избегать. Но у него было сильное чувство личной обиды на Эдуарда III, которого он считал неверным вассалом, и он не хотел вести официальные переговоры на французской территории с представителями человека, который вторгся на нее. Он также не хотел иметь никаких дел с восставшими и отлученными от церкви фламандцами. Только 22 сентября 1340 года, когда Филипп VI уже две недели находился в Бувине, его уговорили пойти на поблажки его брат граф Алансонский и его сестра Жанна де Валуа, аббатиса Фонтенель и вдовствующая графиня Эно. Эта смелая и строгая дама ночью с небольшим эскортом пересекла болота и явилась в шатер своего зятя, короля Англии. Эдуарда III не тронули ее обращения к тонким вопросам морали, но заинтересовала возможность заключить соглашения со своим врагом по более расчетливым причинам. Он очень хотел захватить Турне и спасти свою честь и считал, что город находится на грани капитуляции. Генри Ланкастер захватил гонца, отправленного  из города во и французский лагерь. Этот человек рассказал на допросе то, что, по его мнению, от него хотели услышать: гарнизон сократился до 200 человек, а продовольствия осталось меньше чем на две недели. Но у Эдуарда III не было в запасе двух недель. Он знал, что большая часть его армии не будет сражаться и что кампания фактически проиграна. Ему нужен был только достойный выход из сложившейся ситуации. Лидеры коалиции были вызваны в его шатер. Роберт д'Артуа и Якоб ван Артевелде были против любых предложений о переговорах. Артевелде сослался на договоры коалиции и клятвы присутствующих лидеров. Герцог Брабанта решительно высказался за компромисс, и настроение большинства собравшихся, несомненно, было на его стороне. Без людей из Брабанта перспективы в битве были не очень хорошими и Артевелде, хоть и неохотно, но согласился.

Примерно на полпути между двумя армиями, за деревней Эсплешен, находилась небольшая часовня. Здесь 23 сентября 1340 года встретились полномочные представители: с французской стороны — Иоганн, король Богемии, епископ Льежа, брат короля граф Алансонский, графы Фландрии и Арманьяка; с английской стороны — Генри Бергерш и четыре главных союзника Англии — герцог Брабанта, Жан д'Эно, герцог Гельдерна и маркграф Юлиха. У французов была сильная позиция, и по мере продолжения переговоров она становилась все сильнее. Все в лагере союзников знали, что происходит. Трудно было сохранить энтузиазм в продолжении осады, которая уже практически закончилась. Брабантские войска вокруг Турне ослабли перед лицом вылазок из города. Фламандцы, боявшиеся за свое будущее, толпами прибывали во французский лагерь, чтобы смиренно броситься в ноги к Филиппу VI и просить его о помиловании[596]. Французы умело использовали раскол среди своих врагов. К концу 24 сентября 1340 года было достигнуто соглашение.

Перемирие на девять месяцев до 24 июня 1341 года должно было действовать не только на севере Франции, но и в Шотландии, в Гаскони, на море и на Нормандских островах. Все стороны должны были сохранять существующие позиции, какими бы ни были завоевания. Все военнопленные должны были быть освобождены условно-досрочно, чтобы вернуться в плен в случае возобновления военных действий. Все это очень устраивало союзников английского короля. Перемирие защищало их от мести короля французского достаточно долго, чтобы попытаться заключить с ним постоянное соглашение. Те, кто добился территориальных завоеваний (на практике только граф Эно), могли пока их удерживать. Фламандцам были сделаны значительные уступки. Филипп VI обязался, что на время перемирия он не допустит возвращения изгнанников, бежавших от режима Артевелде. Он обещал, что добьется отмены церковных санкций против Фландрии и не будет больше использовать пресловутую папскую привилегию, благодаря которой короли Франции могли налагать отлучение и интердикт на эту провинцию. Что касается Эдуарда III, то было бы неправильно сказать, что он ничего не выиграл от Эсплешенского перемирия. Огромная армия, которую Пьер де Ла Палю и Бертран де Л'Иль собрали на юго-западе и которая была готова захватить то, что осталось от английских владений в долине Гаронны, была остановлена и распущена. Шотландцы отменили свои планы нападения на Стерлинг, который они, вероятно, захватили бы. Но взоры Эдуарда III были прикованы к северной границе Францию, и его неудача там была полной. Все, что он получил, — это свободу изящно уйти. На следующее утро, 25 сентября 1340 года, перемирие было официально скреплено, и герольды в обоих лагерях провозгласили прекращение военных действий[597]. Брабантцы сразу же ушли. Княжеские армии тоже исчезли. Англичане и фламандцы два дня собирали свои вещи, а затем отправились на север.

Эдуард III был сильно разгневан. Он считал, что находился на пороге великой победы, когда земля ушла у него из-под ног. Он не винил своих союзников, как это делали многие его последователи и большинство хронистов. Он был слишком смущен своими собственными нарушенными обещаниями, чтобы делать это. Он винил своих министров в Англии, праздных, некомпетентных, вероломных или нелояльных, которые не прислали ему денег в трудную минуту. "Воистину, — писал он им в октябре, — если бы в нужный момент у нас был хоть грош, мы могли бы осуществить наше великое предприятие и добиться славы выше всех других государей"[598]. Это было нереально и абсурдно. Эдуард III был настолько обязан своим союзникам, что никакие деньги, которые могли бы предоставить его министры, не заставили бы их продолжать войну, из которой они хотели только безопасно и с честью выйти. Гарнизон Турне, конечно, находился в тяжелом положении, но его положение не было таким безнадежным, как это представлялось в преувеличенных рассказах захваченного англичанами гонца. Моральный дух в городе был высок, и некоторые проблемы с распределением продовольствия решались. Возможно, они могли продержаться еще несколько недель. А если бы все же город пал? Турне, по крайней мере временно, отошел бы к Фландрии, и Эдуарду III пришлось бы отступать на север или направить не проявлявших энтузиазма союзников против мощной французской армии. Скорее всего, он потерпел бы поражение. Однако этот вопрос так и не был решен, поскольку Филипп VI находился на безопасной позиции и не собирался рисковать в битве тем, что он, несомненно, мог бы получить и без нее. Это была бесславная и непопулярная политика и упущенная возможность покончить с притязаниями Эдуарда III. Но она достигла главной цели: английская коалиция распалась, и английский король ушел.

* * *

Эдуард III прибыл в Гент 28 сентября 1340 года якобы как король Франции, а на самом деле как заложник за свои огромные долги. Он участвовал в состязаниях и пировал с князьями коалиции и графом Фландрии, обменивался с ними великолепными подарками, в то время как со всех концов Нидерландов и немецкого Рейнланда собрались его кредиторы, чтобы предъявить свои требования. Королевский Совет в Англии с растущим отчаянием и страхом пытался удовлетворить их. В Вестминстере 2 октября 1340 года в ответ на императивную повестку перед Советом предстал целый сонм шерифов, мэров, бальи и сборщиков, чтобы объяснить, почему не была собрана шерсть. Они смогли предложить лишь "легкомысленные отговорки", например, что вся шерсть была тайно вывезена из графства до прибытия уполномоченных по сбору. Эти мрачные новости были быстро доставлены Эдуарду III во Фландрию. Он был не в состоянии оплачивать свои повседневные расходы в Генте, не говоря уже о долгах, накопившихся за время его походов. По прибытии туда он смог занять 100 фунтов стерлингов, чтобы оплатить питание своих лучников. После этого никто из торговцев уже не давал ему никаких кредитов. Он не мог даже купить корм для своих лошадей и вынужден был отправить большую их часть домой, чтобы они кормились в Англии. Очевидное бедственное положение короля, должно быть, затрудняло блеф пред его кредиторами. Они были очень настойчивы. Банковские синдикаты Мехелена и Лувена держали трех английских графов в качестве заложников. Барди и Перуцци обязались выплатить эти долги не позднее 12 ноября 1340 года в обмен на уступку шерсти. Но когда шерсть не прибыла, итальянцы объявили дефолт. Большая английская корона оказалась в руках наемников архиепископа Трирского, который грозился ее разрезать на части. Этой участи удалось избежать благодаря другому синдикату банкиров, который взял на себя залог. Но и они предполагали разрезать корону, если им не заплатят в течение года. Неоплаченные союзники Эдуарда III были рассержены и в некоторых случаях грубы. Сеньор Фалькенбурга написал "самое кислое" письмо (по выражению Эдуарда III). Беспомощность и разочарование подпитывали гнев этого немецкого князя. Другие были в гораздо более лучшем положении. В августе 1339 года Эдуард III пообещал некоторым из них, в том числе герцогу Брабанта, что ни он, ни знатные люди его двора не покинут Нидерланды до тех пор, пока их долги не будут полностью погашены. В конце октября 1340 года английский король предстал перед своими княжескими кредиторами на совещании по этому болезненному вопросу. Он предложил им в качестве частичной оплаты 12.000 мешков шерсти в два приема, что по хорошим рыночным ценам равнялось примерно 100.000 фунтов стерлингов. Но князья настаивали на выплате наличных[599].

Из Англии не пришло никаких денег, а только новости о бюрократической инертности и зарождающемся восстании подданных. Примерно в это время Эдуард III принял неизвестного чиновника из Англии, который привез с собой самый неутешительный отчет об обстановке в стране. Совет, по его словам, не только не подавлял оппозицию против взимания налога на шерсть, но и потворствовал оппозиции и способствовал агитации, обвиняя Эдуарда III в тяготах обрушившихся на нацию. Согласно этому источнику, советники умышленно игнорировали указания Эдуарда III и брали руководство политикой в свои руки. Это была чистая клевета. Но она оказала сильное воздействие на английского короля и небольшую группу чиновников и военачальников, которые были рядом с ним. Разочарование переросло в страх и гнев. "Я верю, — писал король Папе Римскому, — что архиепископ хотел, чтобы меня предали и убили из-за нехватки денег". Некоторые из придворных Эдуарда III открыто помышляли о казни архиепископа Стратфорда за измену.

В течение первых двух недель ноября 1340 года Эдуарду III чрезвычайными усилиями удалось занять около 9.000 фунтов стерлингов. Он получил 2.100 фунтов от Генри Ланкастера, который заложил свои драгоценности, и 44.000 флоринов (6.600 фунтов) до апреля следующего года от ростовщика, который получил личные гарантии от графа Нортгемптона, герцога Гельдерна и банков Барди и Перуцци и взял в заложники четырех рыцарей и партнера каждого банка. Считалось, что этого достаточно, чтобы обеспечить возврат долга даже от обанкротившегося короля. Это позволило Эдуарду III выторговать у герцога Брабанта разрешение вернуться в Англию, где в одиночку он смог бы собрать достаточно денег для выплаты долгов. Но даже тогда разрешение было дано неохотно и на условиях, что вместо него придется оставить заложников[600]. C администрацией Гента, в чьей власти находился Эдуард III, такой договоренности заключено не было. Но рано утром 28 ноября 1340 года Эдуард III написал гентцам письмо с извинениями, а затем сделал вид, что отправился верхом на прогулку в предместья города. Он взял с собой восемь спутников, включая графа Нортгемптона, Уолтера Мэнни и своего личного секретаря Уильяма Килсби. Когда они выбрались из Гента, то поскакали в Слейс и там сели на небольшое судно, чтобы отправиться на один из Зеландских островов, где был найден корабль, который доставил их в Англию.

Королевский отряд прибыл по Темзе 30 ноября 1340 года и достиг водных ворот лондонского Тауэра в полночь. О его прибытии никто не был предупрежден. Констебля Тауэра не было в городе. В крепости царила кромешная тьма. Королю пришлось пробираться через неохраняемые ворота. Его прибытие было подобно удару грома. Заместитель констебля приветствовал короля, стоя на коленях. Для его размещения сразу же были освещены комнаты. Мэр Лондона, главные финансисты войны, советники и высшие чиновники правительства были подняты со своих постелей. Канцлер (брат Джона Стратфорда, Роберт) и казначей прибыли на рассвете. Они были немедленно уволены с занимаемых должностей. Остальные были задержаны по мере их прибытия и помещены в отдельные комнаты для допроса. Во Франции сенсация, вызванная этими событиями, была первым достоверным сведением о том, что Эдуард III действительно покинул континент. 14 декабря 1340 года в Париж прибыл гонец из Амьена с вестью, полученной от путешественника, что Эдуард III находится в Лондоне и заключил в тюрьму большинство своих министров. Это было правдой. Почти все главные министры и чиновники (кроме епископов), финансисты Уильям и Ричард Поулы и Джон Полтни, главный судья и четыре других судьи были заключены в тюрьму. Двое из судей были схвачены, когда они председательствовали на Кембриджских слушаниях. Старший офицер палаты по внутренним делам сбежал из тюрьмы и был объявлен преступником. Архиепископ Джон Стратфорд укрылся в своем соборе, как обычный преступник ищущий убежища[601].

* * *

2 декабря 1340 года в Генте умерли, вероятно, от дизентерии, подхваченной при Турне, два человека, которые были наиболее тесно связаны с планами Эдуарда III в Нидерландах: сэр Джеффри Скроуп и Генри Бергерш, епископ Линкольна[602]. Их планы полностью провалились. Более того, они провалились не из-за военного поражения, а из-за недостатков замысла и вполне предсказуемых недостатков исполнения. Распад коалиции после ноября 1340 года последовал как само собой разумеющееся. От союза с императором Эдуард III не получил ничего, кроме юридической санкции на свои действия, скромного количества войск в 1339 году и украшенной церемониальной колесницы в 1340 году, которая была захвачена французами. Император, который так и не получил всех своих субсидий и нашел в союзе еще одно препятствие для своего примирения с Авиньоном, начал постепенно выходить из него в начале 1341 года. В марте он уладил свою ссору с королем Франции. В июне 1341 года он объявил об отмене полномочий Эдуарда III как императорского викария. За этим последовало дезертирство большинства немецких князей Рейнланда[603]. В Нидерландах союз с англичанами продолжал теплиться, он все еще юридически признавался, но практических не использовался для военных целей, пока немецкие князья полностью не отпали от него между 1343 и 1347 годами. Осталась только Фландрия. Но хотя Фландрия была ценной занозой на французской границе, ни одна значительная английская армия не воевала там до 1380-х годов.

Трехлетняя увлеченность Эдуарда III Нидерландами привела к катастрофическим территориальным потерям на всех остальных театрах военных действий. Из своих владений во Франции он потерял графство Понтье и большую часть остатков герцогства Аквитания (Гасконь), которыми он владел в 1337 году. Все герцогство к северу от Жиронды отпало, оставив северный путь через Сентонж открытым для врага, а Бордо — пограничным городом. Последний стратегический плацдарм в Ажене пал. Почти все к югу от Адура было либо потеряно, либо находилось в цепких руках графа Фуа. На Нормандских островах был потерян остров Гернси, и хотя большая его часть была вновь завоевана англичанами в 1340 году, осаду замка Корнет пришлось прекратить после известия о перемирии. Однако самые серьезные потери Эдуард III понес в Шотландии, где его успехи 1333–36 годов были в значительной степени сведены на нет. В начале французской войны англичане контролировали всю низменную Шотландию к югу от Форта и Файф к северу от него. К концу 1340 года они удерживали пограничные крепости Бервик, Роксбург, Джедбург и Лохмабен, а за границей — только Стерлинг и Эдинбург. Ни одной из них не суждено было долго оставаться в руках англичан. В апреле 1341 года сторонники Уильяма Дугласа застали Эдинбург врасплох и захватили его. В начале июня 1341 года Давид II высадился со своим двором и несколькими французскими советниками в Инверберви, положив конец своему семилетнему изгнанию в Нормандии[604].

Возможности восстановления положения были ограничены банкротством английского короля. Он исчерпал свой кредит и финансовые возможности своих подданных. Двухлетняя экспедиция Эдуарда III в Нидерланды была, безусловно, самым дорогостоящим военным предприятием, предпринятым средневековым английским королем. До конца мая 1340 года (время окончания сохранившихся счетов) она обошлась в 386.546 фунтов стерлингов, а в целом, вероятно, приблизилась к 500.000 фунтов стерлингов[605]. Это, конечно, была лишь часть расходов на управление государством, о чем так часто напоминали Эдуарду III его чиновники в Англии. За три года король занял около 400.000 фунтов стерлингов и обложил подданных налогами в таких масштабах, что некоторые районы страны оказались на грани восстания. Финансовая история последующих лет была историей беспорядочных выплат тем из кредиторов, которые были обеспечены или слишком влиятельны, чтобы опасаться их обиды. Графы Дерби и Уорик оставались в заложниках в Мехелене до мая 1341 года. Большая корона Англии была выкуплена только в 1345 году. Некоторые из континентальных кредиторов Эдуарда III, такие как банк Бартоломеи в Лукке, все еще выплачивали долги в 1360-х годах. Долг Уильяму Поулу так и не был полностью погашен. Что касается Барди и Перуцци, которые одолжили Эдуарду III больше, чем кто-либо другой, то после некоторых колебаний долги им были аннулированы. Банк Перуцци потерпел крах в 1343 году, Барди — в 1346 году, что, по мнению Джованни Виллани, стало результатом их "великой жадности и глупости". Это был конец первой великой эпохи флорентийского банковского дела и тесной связи между английской короной и итальянскими финансистами, которая продолжалась семьдесят лет[606].

К своим трудностям Эдуард III добавил самовнушение. Он позволил своему разочарованию и гневу, вызванному неудачей под Турне, взять верх над своими политическими суждениями и спровоцировал короткий, но опасный конституционный кризис, который практически парализовал его правительство в течение первых четырех месяцев 1341 года. Он не удовлетворился тем, что очистил центральную администрацию от козлов отпущения. Он взял все бразды правления в свои руки и в руки небольшой клики советников, которые были с ним на континенте в 1340 году и разделили худшие из его унижений там. Были даны инструкции подсчитать все недоимки 1340 года и незаконно возложить их на духовенство, которое предоставило свою собственную субсидию и во многих случаях честно выплачивало ее. Против провинциальных чиновников, вплоть до самых скромных местных приставов, таможенников, лесничих, и даже их клерков и слуг, была начата мстительная и беспорядочная кампания возмездия. Комиссары trailbaston (разъездной судебной комиссии) объезжали графства, проводя объединенные суды и налагая крупные штрафы не только на провинившихся чиновников за их расхлябанность, но и на население в целом за давние нарушения спокойствия и пустяковые провинности. Достаточно объективный хронист сообщал, что ни один человек, представший перед trailbaston, не избежал наказания, каким бы безупречным ни было его поведение; все должны были платить большие штрафы, чтобы не попасть в тюрьму. По словам другого хрониста, по всей Англии царила "великая сумятица". В Лондоне произошли беспорядки на Тауэрском холме. Архиепископ Стратфорд, которого Эдуард III и его друзья определили в качестве объекта своей особой мести, воспользовался растущим недовольством, чтобы начать непрерывную атаку на правительство из святилища Кентерберийского собора. Как Бог наказал Генриха II за его преследование и убийство архиепископа Бекета, лишив его большей части его континентальных владений, сказал Стратфорд, так и Эдуард III пострадает и потеряет остальное, если не исправится. Архиепископ разразился проповедями и памфлетами, в которых выступал против произвола властей, чрезмерного налогообложения и королевских фаворитов, тщательно рассчитанными, чтобы вызвать все те эмоции, которые настраивали английское политическое сообщество против короны во время кризисов трех последних царствований. Хотя Эдуард III сохранил лояльность большей части аристократии, радикализм Стратфорда вызвал достаточно сильную реакцию, чтобы показать, насколько близко эти эмоции все еще находились на поверхности английской политической жизни через пятнадцать лет после низложения Эдуарда II. Джон де Варенн, граф Суррей, назвал врагов Стратфорда в королевском Совете, таких как Уильям Килсби и королевский камергер сэр Джон Дарси, придурками: "Те, кто должен быть первыми среди нас, брошены в тюрьмы, — сказал он Эдуарду III в лицо, — в то время как такие люди, как эти, занимают места, принадлежащие по праву лордам страны, которые одни могут поддержать вас в вашем великом предприятии"[607].

* * *

Положение французской короны было не намного лучше, хотя ее проблемы были менее очевидны, а распри менее публичны. Филипп VI не был банкротом. Он отразил вторжение на севере. Он получил территории на юго-западе. По праву его правительство должно было уверенно смотреть в будущее. Но этого не произошло.

Основной потерей стала Фландрия, которая фактически отделилась от французского королевства. Уступки, которые король сделал фламандцам в Эсплешене, оставили провинцию под эффективным контролем городских правительств и обещали отмену папского интердикта. Будущая политическая лояльность Фландрии не упоминалась. Филипп VI, вероятно, полагал, что сможет восстановить свое влияние после поражения Эдуарда III. Однако этот тактичный компромисс был сорван упрямством Бенедикта XII. Папу раздражало откровенно политическое использование церковных наказаний, и когда делегаты фламандцев явились в Авиньон, чтобы обсудить вопрос о примирении, им сказали, что они должны поклясться оставаться верными подданными графа и короля. Поскольку они этого не сделали, наказание осталось в силе. Филипп VI громко протестовал. Бенедикт XII одним махом лишил его единственного козыря, отвратил фламандцев от короны и заставил его нарушить свои обещания. Во фламандских городах враги Филиппа VI, потрясенные провалом кампании при Турне, восстановили равновесие и контроль над территорией. Граф, Людовик Неверский, оставался в изгнании до своей гибели при Креси в 1346 году, а Фландрия оставалась в политической орбите Англии до 1360-х годов. Это означало потерю самой богатой провинции Франции и значительное дополнительное бремя для французской обороны. Большие гарнизоны теперь должны были находиться в готовности на северо-западной границе даже тогда, когда английская угроза была в другом месте[608].

Внутри страны, Франция в первые четыре года войны испытывала не меньшие трудности, чем Англия. Оборонительная война обходится дорого. Только агрессор может выбирать время и место начала войны. Французское правительство потратило гораздо больше средств на сопротивление Эдуарду III, чем Эдуард III на нападение на Францию. Французы содержали армии и флоты в несколько раз больше, чем у Эдуарда III, в течение более длительного времени. Налоговое бремя в 1339 и 1340 годах было тяжелее, чем в любой другой год правления Филиппа VI. В 1340 году северные провинции Франции одновременно выплачивали крупные единовременные суммы за то чтобы не служить в армии, налог с продаж в размере четырех пенсов с фунта, налог в размере 2% на имущество знати и десятину на церковные владения. Помимо этих открытых налогов существовали и скрытые: принудительные займы, произвольные реквизиции товаров и манипуляции с чеканкой монет. Серебряная монета была обесценена в феврале 1337 года, декабре 1338 года и трижды в 1340 году, что в общей сложности составило 60% от ее номинальной стоимости. Моннаж (доля стоимости серебра, которую король забирал в качестве платы за чеканку) весной 1340 года вырос до 25%[609].

Реквизиции, правда, не проводились во Франции с такой же регулярностью и в таких же масштабах, как в Англии, и выплаты жалования обычно производились более быстро и щедро. Поэтому они не вызывали такого всеобщего и яростного сопротивления. Но когда армия находилась в поле, эффект был разрушительным в тех районах, через которые она проходила. Требовалось огромное количество повозок, традиционно по одной на каждые пятьдесят солдат; колеса, инструменты и тягловые животные, средства заработка их владельцев, могли быть изъяты в обмен на долговую расписку; амбары и склады лишались фуража и провизии. Клюнийского приора Элинкура и его отряд стащили с лошадей по дороге в Париж, чтобы снабдить ими свиту графа Алансонского. Приор начал кампанию судебных тяжб. Но не все имели возможность жаловаться[610].

Бремя требований французского короля ложилось на разные провинции неравномерно, а на некоторые — с сокрушительной силой. Война, источник ужаса на севере и юго-западе, все еще оставалась предметом относительного безразличия на востоке и в центре. Ее начало увеличило центробежные тенденции во Франции и замкнутость провинций, удаленных от военных действий. Вторжение не стало для французов тем объединяющим фактором, каким были для англичан набеги на их побережье французских рейдеров. Наиболее пострадавшими провинциями были Нормандия, которая поддерживала Великую морскую армию людьми и деньгами; крупные и густонаселенные королевские бальяжи Амьен, Вермандуа и Санлис, а также графство Артуа, включавшее в себя северную часть Франции, которое лежало на пути вторжения и платило пропорционально наибольшую долю налогов. Эти же провинции несли основную тяжесть от военного ущерба и реквизиций, а также огромные расходы на военные работы, в основном на фортификацию.

Именно в этих провинциях находилась шелковая нить укрепленных городов, которую, по словам кардиналов, Эдуард III в 1339 году не сможет разорвать. Но эта линия укреплений была гораздо менее прочной, чем предполагали кардиналы. Регион не подвергался угрозе со стороны захватчиков со времен фламандского кризиса 1290-х годов, и это был последний случай, когда систематически уделялось внимание его обороне. В начале войны события развивались примерно так же, как и в Англии, хотя масштабы были более значительными. В 1335 году было предпринято общая инспекция французских крепостей, которая проходила довольно медленно. Результаты были неутешительными, но до начала военных действий мало что было сделано. Филипп VI был потрясен, проезжая через Нуайон во время кампании 1339 года, когда увидел плачевное состояние стен и рвов. Сен-Кантен и Реймс были открыты для атак с одной стороны, что стало результатом прекращения строительных работ, начатых к конце XIII века. Прибытие Эдуарда III в Антверпен в 1338 году произвело такой же каталитический эффект, как разграбление Саутгемптона в Англии. В панике была начата программа работ, плохо скоординированная, плохо выполненная и почти во всех случаях незавершенная, когда Эсплешенское перемирие дало еще один повод для расслабленности. Только в провинции Артуа в период с 1337 по 1340 год крупные работы были проведены по меньшей мере в семи городах и замках. Некоторые из них были очень масштабными. Бремя этих работ тяжело и неожиданно легло на тех, кто должен был их оплачивать, как правило, на сеньора города (если таковой имелся), епископа, горожан и отдаленные деревни в пропорциях, которые были неопределенно предписаны традицией и приводили к ожесточенным спорам и тяжбам. Работы в Реймсе между 1337 и 1340 годами, какими бы неудовлетворительными они ни были, обошлись в 10.000 турских ливров. В Аррасе за тот же период был проведен капитальный ремонт семи ворот, очищен и углублен городской ров и построены внешние укрепления с одной стороны, общей стоимостью 1.900 турских ливров. Расходы такого масштаба представляли собой огромные государственные инвестиции. Что это означало для Арраса, видно из того факта, что налог в 25% на доход от собственности собрал чуть больше половины того, что требовалось для оплаты счетов. Остальное пришлось собирать с помощью различных финансовых мер, таких как продажа аннуитетов, что стало бременем для жителей на целое поколение. Некоторые города оказались финансово несостоятельными. Ремонт стен Сен-Кантена, который в значительной степени финансировался за счет аннуитетов, привел к таким "огромным притеснениям" горожан, что в середине 1340-х годов в течение четырех лет с них не могли собрать налоги для центрального правительства[611].

К этому добавился прямой ущерб, нанесенный войсками. Ужасающее опустошение Тьераш Эдуардом III осенью 1339 года и Жаном д'Эно весной следующего года оказало глубокое влияние. Масштаб и система этих разрушительных экспедиций были относительно новыми для западноевропейской войны. Летом 1340 года провинция Артуа потеряла два пограничных города, Эр и Арк, оба были стерты с лица земли фламандскими войсками. Три значительных города возле Турне были разрушены во время семинедельной осады Турне, один из них (Сент-Аман) — ради показательного примера, остальные — ради грабежа и развлечения. Эти места находились в эпицентре военного землетрясения. Меньшие толчки распространились на большие расстояния: от Слейса до Дьеппа и других нормандских городов, потерявших многих взрослых мужчин в морском сражении; от Обантона, разрушенного людьми из Эно в апреле 1340 года, до Реймса и других северных городов, где весть об этом событии вызвала панику, беспорядок и бегство; от Ла-Капель, сожженного англичанами в 1339 году, до аббатства Сен-Дени, которому он принадлежал. Не все разрушения были делом рук врага. Такие города, как Сент-Омер, Эр и Лилль, были вынуждены уничтожать свои собственные пригороды при приближении врага. Часто это были самые новые и богатые районы. Когда в 1338 году король Англии высадился в Антверпене, всем французским чиновникам было приказано разрушить все речные мосты и дамбы в пограничных провинциях, по которым могли пройти захватчики[612].

В настроении, вызванном этими событиями, политика Филиппа VI по избеганию сражений, какой бы разумной она ни была со стратегической точки зрения, была серьезной политической ошибкой. Она серьезно подорвала его престиж, который был главным политическим активом любого французского короля и единственным объединяющим фактором среди разнообразных провинций Франции. Более того, из-за этого королевские налоги и цели, для которых они собирались, стали казаться неважными, расточительным отвлечением ресурсов от защиты собственной общины каждым человеком. Когда королевская армия, единственный национальный инструмент обороны, казалось, ничего не делала, почему бы людям не мыслить локальными категориями? Для рыцарей и дворян, шедших вместе с армией, бездействие короля было предательством убеждений, которые делали битву на поле боя высшей формой ведения войны, а ее избегание — равносильным поражению. Каждый из этих людей унес с собой домой свой собственный вид диссидентства и сплетен у костра. Мы не можем знать, сколько людей согласились с оруженосцем из Орлеана, который присоединялся к армии каждый год, начиная с 1337 года, и рассказывал своим друзьям, что Филипп VI был слишком напуган, чтобы напасть на Эдуарда III при Турне. Возможно, Эдуард III потерпел стратегическое поражение, но для оруженосца из Орлеана он был "самым доблестным из христианских королей". Смелость Эдуарда III снискала ему других поклонников, чья помощь оказалась в будущем очень эффективной. Французский кастелян Эстамбурка не только сдал город англичанам во время их похода на Турне, но и присоединился к армии Эдуарда III. Хоть это были незначительные фигуры, их поведение показательно. Нет сомнений, что некоторые более значительные, но более сдержанные люди придерживались того же мнения. Жан, граф Арманьяк, один из полномочных представителей, заключивших Эсплешенское перемирие от имени Филиппа VI, всего за четыре месяца до этого тайно предложил Эдуарду III перейти на его сторону. Графиня Эно сказала Филиппу VI в его палатке под Бувином, что при его дворе есть много тех, кто с радостью предаст его королю Англии. Много? Несомненно, это заявление было гиперболой. Но Филипп VI, чей страх перед предательством был навязчивым, воспринял это достаточно серьезно, чтобы выйти из себя.

Не верьте всему, что вам говорят

Везде мошенники и мошенничество

написал однажды французскому королю один стихотворец. Филипп VI вовсе не чувствовал себя победителем[613].

Глава XI.

Бретань 1341–1343 гг.

Иоанн III, герцог Бретонский, мягкий нерешительный человек, мирно управлявший своим герцогством почти тридцать лет, заболел в Кане возвращаясь домой после снятия осады с Турне и умер там 30 апреля 1341 года. "Добрый герцог Иоанн" был лучшим другом Филиппа VI, чем большинство его предшественников. Он сражался вместе со своими вассалами, за свой счет, во французских армиях, вторгавшихся во Фландрию в 1314 и 1328 годах, и, несмотря на тесные связи с Англией, сражался в тех, которые противостояли англо-германской коалиции в 1339 и 1340 годах. Он сохранил независимость своего герцогства без эксцессов, которые были характерны для ситуаций во Фландрии и Аквитании. Но он совершил "преступление" против собственной династии: он умер бездетным и не оставил бесспорного наследника. "И вот мы подошли к эпопее Бретани, — писал Фруассар, — к великим приключениям и прекрасным подвигам, которые произошли там и озарят страницы моей книги"[614].

Истоки этой жестокой гражданской войны, длившейся почти четверть века и разорившей Бретань на целое поколение, лежали в неясности бретонского наследственного права и в семейных раздорах. После смерти Иоанна III, его наследниками объявили себя племянница, Жанна де Пентьевр, и единокровный брат, Жан де Монфор, сын предыдущего герцога, Артура II, от второго брака. Кто из них имел больше прав — вопрос хороший. Сторонники Жанны утверждали, что поскольку ее отец Ги был полнородным братом умершего герцога Иоанна III, он имел бы неоспоримое право наследовать ему, если бы был жив. Они также утверждали, хотя, возможно, с меньшей убежденностью, что по обычному праву Бретани Жанна, как единственная наследница своего отца, имела такое же право на наследство, как и он. К сожалению, обычному праву Бретани никогда ранее не приходилось отвечать на подобный вопрос, и его положения были гораздо менее ясными, чем утверждения адвокатов Жанны. Кроме того, Бретань была одним из пэрств Франции, и более правильным было мнение, что ее передача регулируется не обычным правом бретонцев, а тем же законом, который регулирует наследование короны Франции. По этому закону женщины были исключены из наследования короны. Доводы Жана де Монфора были очень просты: он был ближайшим кровным родственником последнего герцога и единственным кандидатом мужского пола. Вероятно, он был прав[615].

Несмотря на то, что к спору было приложено много юридических выкладок, его исход был определен политическим маневром. Покойный герцог не испытывал никакой привязанности ко второй семье своего отца. Он считал, что финансовое обеспечение для них было слишком щедрым, и однажды он потратил много лет на недостойную и безуспешную попытку аннулировать задним числом второй брак своего отца и признать своего единокровного брата внебрачным. На протяжении большей части своего правления Иоанн III был твердо намерен, отстранить Жана де Монфора от наследования. В 1334 году он даже предложил лишить наследства обоих кандидатов и продать герцогство Филиппу VI. Этот замечательный план, который должен был окончательно уничтожить независимость герцогства, был уже почти согласован, когда натолкнулся на сопротивление бретонской знати, ловко подстрекаемой самим Жаном де Монфором. Результатом неудачи стало то, что Жанна де Пентьевр стала единственным доступным средством предотвращения наследования герцогства Монфором. Герцог знал, что женщина уязвима в суровом политическом климате Бретани, поэтому в 1337 году он выдал ее замуж за Карла де Блуа, младшего сына из дома Шатильон, человека знатного рода, имевшего большие владения на северо-востоке Франции и тесно связанного с домом Валуа. Его мать, Маргарита де Валуа, была сестрой короля Филиппа VI. Карл был человеком необычным, в то время ему было восемнадцать лет и он был строгим и очень набожным, но в то же время прекрасным наездником, храбрым и умным воином, который всегда мог добиться от окружающих сильной личной преданности. Вряд ли можно было найти лучшую гарантию престолонаследия Жанны. Мало сомнений в том, что именно это и было целью Иоанна III. Хотя в брачном контракте ничего не говорилось о наследовании герцогства, похоже, что вскоре после бракосочетания Карл Блуа был принят в качестве наследника Бретани на торжественном заседании при дворе Иоанна III. Его заставили поклясться, что после смерти герцога он будет носить оружие Бретани и соблюдать ее обычаи[616].

В начале 1340 года герцог Иоанн III, похоже, по какой-то непонятной причине примирился со своим единокровным братом и изменил свое мнение о престолонаследии. После длительного обсуждения со своими ближайшими советниками он составил новое завещание, в котором, к большому удивлению для всех, кто узнал об этом, объявил Жана де Монфора своим наследником. На смертном одре его последние слова по этому поводу соответствовали его смятенному духу: "Ради Бога, оставьте меня в покое и не тревожьте подобными вещами"[617].

16. Бретонское наследство, 1341 год

Это вряд ли имело значение. Позиция Карла Блуа была слишком прочно закреплена прошлыми распоряжениями Иоанна III. Жан де Монфор претендовал на поддержку простых людей и городов, но не было сомнений в том, что те, с кем приходилось считаться в Бретани, считали само собой разумеющимся, что Карл Блуа станет преемником герцога. Вскоре после смерти Иоанна III состоялось собрание бретонской знати. Епископы признали притязания Карла большинством голосов, семь против двух; дворяне в подавляющем большинстве высказались в его пользу. В этом не было ничего удивительного. Это просто иллюстрация того, как французское герцогство может быть практически автономным, но при этом являться частью большого сообщества. Духовенство Бретани принадлежало к архиепархии Тура; оно, как и вся французская церковь, было привязано к закону и к понятию, которое делало французскую корону высшим источником политической легитимности; более образованные из них учились в Анжере (в Бретани не было университета), а более амбициозные смотрели на службу во французской гражданской администрации как на перспективу продвижения по карьерной лестнице. Что касается высшей знати, то их браки, земельные владения за пределами герцогства, их язык, их рыцарство и их амбиции — все это определяло их как представителей французской аристократии. Как бы ни были эти люди преданы герцогству и его правителям, для них было естественно обратиться к французскому политическому сообществу, чтобы заполнить возникшую вакансию герцогского престола. Таким образом, Карл Блуа был официальным кандидатом[618].

По сравнению со своим соперником Жан де Монфор был аутсайдером в Бретани. Он владел вотчиной Геранд в устье Луары, на территории которой находились одни из самых крупных залежей соли в Европе[619]. Но в остальном его земли были располагались в Иль-де-Франс, в долине Луары и в Артуа. Поскольку Монфор был оттеснен от власти во время правления своего единокровного брата, у него было мало возможностей для создания союзов в герцогстве. Мы не знаем, насколько хорошо он использовал бы свои возможности, если бы они у него были лучше. Его действия говорят о том, что он был предприимчивым и сообразительным человеком, но в тоже время политически некомпетентным, неправильно оценившим как переменчивость своих друзей, так и безжалостность своих врагов. Главенствующей же личностью в его лагере был не он сам, а его супруга. По словам Фруассара, у нее был "дух мужчины и сердце льва". Жанна де Дампьер-Фландрская, графиня Монфор, была жесткой, богатой и амбициозной женщиной, сестрой графа Фландрии и крупной землевладелицей в графствах Артуа и Невер. Она была совершенно чужой в Бретани, но за свою короткую карьеру военного лидера она внушила своим сторонникам такую же экстравагантную преданность, как и Карл Блуа со своей стороны. Нет причин сомневаться в утверждении хорошо осведомленного хрониста, что она была главным автором планов своего мужа летом 1341 года[620].

Старый герцог был похоронен в кармелитском монастыре Плоэрмель в начале мая 1341 года[621]. Когда бретонская знать разъехалась по своим домам, Жан де Монфор с 200 воинами прибыл к городу Нант и совершенно бескровно овладел им. Нант был главным городом Бретани, важным административным и экономическим центром, живущим за счет торговли солью и вином и пошлин с судоходства по Луаре. Его жители не знали, что делать. Жан де Монфор, похоже, был единственным претендентом на герцогство, который решительно отстаивал свои права; Карл Блуа пока ничего не предпринимал. Поэтому горожане принесли ему оммаж, но с оговорками. По их условиям, они будут сражаться за Монфора, если король не провозгласит Карла Блуа герцогом Бретани. Они тоже считали корону Франции источником всей законной власти. Чета Монфор расположилась в герцогском замке Нанта, который был главной резиденцией бретонского правительства, и созвала все баронство Бретани и представителей городов, чтобы они явились к ним для принесения оммажа. Три дня были посвящены празднествам. Пока ждали ответа бретонцев, Жан де Монфор и его супруга наложили руки на все, что смогли найти из казны Иоанна III. Часть ее была изъята из ризницы собора в Нанте, где она была помещена на хранение. Большая часть остального хранилось в Лиможе, отдаленном владении герцогов Бретани, расположенном примерно в 200 милях, в центре Франции. В середине мая Жан с горсткой вооруженных людей предпринял дерзкий набег на Лимож. Жители Лиможа были так же растеряны и податливы, как и жители Нанта. Они приняли Жана как своего нового сеньора, приняли с щедростью и отдали герцогскую казну.

Первые признаки сопротивления появились только после того, как Жан де Монфор вернулся, нагруженный деньгами, из Лиможа в Нант. Это произошло, вероятно, в конце мая 1341 года. Когда наступил назначенный день, когда бароны и города герцогства должны были принести оммаж, почти все значимые лица герцогства не приехали. Единственным важным бретонским феодалом, который был готов встать на сторону Жана де Монфора, был Эрве де Леон, глава дворянского дома округа Финистер, корыстный интриган, который решил, что Жан — это человек будущего. Это мнение оказалось ошибочным, и Эрве придерживался его недолго, но его союз, пусть и кратковременный, для Жана был ценным. У Эрве были местные связи, которых не хватало Жану де Монфору, и он был проницательным политическим советником. Пока люди из Нанта и дворянство юго-восточной Бретани вкушали угощения на пиру, устроенном по этому случаю, Жан подавил свое разочарование и задумал смелую демонстрацию силы. Цель заключалась в том, чтобы завладеть как можно большей территорией герцогства до того, как возникнет серьезная оппозиция его власти.

* * *

Бретань — это большой полуостров, вдающийся на 160 миль в Атлантику от границы с Францией до западной оконечности Финистера. Несмотря на объединяющую власть герцогского правительства, это было раздробленное общество, с заметными местными особенностями. Восточная Бретань, примерно соответствующая современным департаментам Иль-и-Вилен и Луара-Атлантика, была плодородной и густонаселенной равниной, отданной в основном под виноградники и животноводство и имевшей в Нанте и Ренне единственные действительно важные торговые центры Бретани. Это была Галло-Бретань, говорящая по-французски и тяготеющая к Франции так же, как соседние провинции Мэн, Анжу и Пуату, на которые она очень похожа. К западу от этого региона располагалась Нижняя Бретань, Бретань Бретонская, явно отличающаяся от него и в подавляющем большинстве бретоноязычная. Главной географической особенностью Нижней Бретани является цепь гранитных и песчаниковых холмов, идущих с востока на запад от гор Менез до гор Арре, не особенно высоких, но покрытых густым непроницаемым покровом леса. Ненасытные морские верфи XVII и XVIII веков еще не успели оголить их и создать ту мрачную пустоту, которая существует сегодня. Западная Бретань в XIV веке состояла из негостеприимного центрального региона с возвышенностями, холодными и почти невозделанными землями, окруженного узкой кромкой прибрежных земель, мало пригодных для возделывания, где большинство населения зарабатывало на жизнь разведением свиней и коз, выращиванием овощей, рыбной ловлей и добычей соли, а также пиратством.

Были очевидные причины, по которым восточная Бретань должна была естественным образом достаться любому кандидату, поддерживаемому Францией. Это был франкоязычный регион, широко открытый для вторжения из Нормандии или провинций по Луаре. Но Бретонской Бретани, чья верность определялась сложными географическими особенностями и феодальной зависимостью дела обстояли по другому. На крайнем западе и прибрежной равнине юга Ванн был единственным крупным городом, а семья де Леон — единственной значительной аристократической силой. Лорьяна еще не существовало. Брест был маленькой деревней. Это был регион маленьких гаваней и мелких сеньорий без единства и очевидной естественной лояльности. В остальной части западной Бретани главенствовали могущественные местные династии, решительно настроенные против амбиций Жана де Монфора. На южном склоне центрального массива находились владения виконтов де Роган. Главными центрами их власти были укрепленные города Роан, Понтиви и Ла-Шез. Это был самый могущественный дворянский дом Бретани, а также самый последовательный франкофил. На северной стороне массива до самого моря располагались великие владения Трегье и Пентьевр, которые охватывали большую часть территории, входящей в современный департамент Кот-дю-Нор. Это были личные владения супруги Карла Блуа, удел, который делал ее отца самым значительным человеком в Бретани после герцога. Это были не те регионы, которые Жан де Монфор мог надеяться захватить, разве что используя подавляющую силу, которой у него не было.

Все, на что он мог надеяться, это завладеть восточной равниной и подступами к Франции, тремя главными городами — Нантом, Ренном и Ванном, а также большей частью герцогских владений на юге и западе, из которых финансировалось повседневное управление герцогством. Примерно в начале июня 1341 года Жан де Монфор выступил из Нанта под знаменем герцога Бретани. Его первой целью был Шамптосо, большой замок, принадлежавший герцогам, расположенный на отроге на левом берегу Луары и охранявший подступы к Нанту со стороны долины реки. После того, как он разместил там гарнизон и обеспечил безопасность основных подступов к своей столице, Жан двинулся на Ренн, второй по величине город Бретани.

При его приближении жители Ренна впали в жестокие раздоры. Город был защищен сильным гарнизоном и кольцом стен, но большинство населения было настроено против сдачи. Более знатные граждане призывали к сопротивлению. Командир гарнизона сопротивлялся до тех пор, пока не был пленен во время вылазки. Город оказал еще некоторое сопротивление, а затем сдался. Эффект от этого для дела Жана был волшебным. Сен-Обен-дю-Кормье, большая круглая крепость, построенная герцогами в конце XIII века для охраны дороги из Парижа в Ренн, пала, не оказав сопротивления. Город Динан, также открыл свои ворота. Теперь Жан владел всеми основными опорными пунктами восточной Бретани, за исключением Витре и Фужера, сильных крепостей, которыми владели враждебно настроенные дворяне и которые было разумно пока оставить в покое. В начале июля он вернулся в Нант.

Южное и западное побережья были захвачены в течение июля и августа. За исключением Ванна и Энбона, которые имели мощные оборонительные сооружения, города и гавани Бретани были защищены только рвами и палисадами или, в лучшем случае, старинными сеньориальными замками XII века. Эти места охраняли люди не имевшие приказов, растерянные и не уверенные в своей преданности. Ни один из них не оказал сопротивления, за исключением Ла-Рош-Перио (который был обойден) и Бреста (который был взят штурмом). К середине августа Жан де Монфор владел большей частью своего герцогства и, несмотря на отсутствие поддержки в бретонском истеблишменте, начинал выглядеть более сильным претендентом.

* * *

Филипп VI пассивно реагировал на эти события. Ход его мыслей нелегко проследить. Он, конечно, как и все остальные, предполагал, что Бретань достанется Карлу Блуа, но то, что он поддержит своего племянника, как только Жан де Монфор фактически вступит во владение герцогством, не было предрешенным фактом. До сих пор Жан был верным подданным короны. У него были сильные притязания с точки зрения закона. Перспектива вытеснить его силой не могла быть привлекательной. Более трех месяцев после смерти Иоанна III Филипп VI ничего не предпринимал. Первые призывы Карла о помощи были восприняты, согласно сообщениям, с холодным смущением[622]. На каком-то этапе, который невозможно определить, но, вероятно, в начале лета 1341 года, спор о престолонаследии был передан в Парижский Парламент, чьи взвешенные процедуры могли затянуться надолго. Мотивы Филиппа VI — предмет для догадок, но главным из них должно было стать непростое состояние отношений с Англией. В то время, когда Жан де Монфор занимал большую часть Бретани, перемирие в Гаскони уже нарушалось, и существовали все перспективы нового английского вторжения в Нидерланды.

На юго-западе произошли два события, которые показали хрупкость мира и незащищенность позиций французского правительства. Первое событие произошло в результате, казалось бы, мелкой ссоры между Филиппом VI и Хайме II, королем Майорки. Этот импульсивный арагонский государь управлял целым рядом территорий на средиземноморском побережье Франции. В некоторых из них он был суверенным монархом, но в других, включая крупное средиземноморское владение Монпелье, он был вассалом французской короны. Таким образом, в Монпелье Хайме II был в таком же положении, как Эдуард III в Гаскони, и он рассчитывал, что английский король поможет ему избавиться от суверенитета Франции. Насколько сильно он был воодушевлен, неизвестно. Осенью 1340 года его агенты посетили Эдуарда III в Генте, а в начале следующего года английские чиновники в Бордо договорились о проведении осторожных переговоров. В марте 1341 года Хайме II провел турнир перед большой толпой зрителей вопреки королевскому указу и прямому приказу королевского наместника в Лангедока. Один из оруженосцев Хайме II на коне покрытом попоной в английских гербовых цветах с криком Guyenne!, боевым кличем английского герцогства, проскакал по ристалищу. Вскоре после этого Хайме II отказался от подданства короля Франции. В этот момент лейтенантами Филиппа VI на юге были епископ Бове Жан де Мариньи и Луи де Пуатье, граф Валентинуа. Они начали стягивать войска к Тулузе в апреле 1341 года, а в июне силой заняли Монпелье[623].

В это время англичане захватили Бург, восполнив таким образом самые серьезные потери, понесенные ими в период между 1337 и 1340 годами. Этот захват, по-видимому, был частным предприятием трех членов семьи Ла Мотт, большого разделенного внутри себя клана, членов которого можно было встретить по обе воюющие стороны. В первую неделю июня 1341 года Ла Мотты набрали отряд из шестидесяти человек, что составляло менее половины гарнизона Бурга. Они прибыли под стену города со стороны реки на судне незадолго до рассвета. Два сообщника впустили их в город через окно здания аббатства Сент-Винсент, которое было встроено в оборонительные сооружения в самой слабой части городских стен. Оказавшись внутри, они подняли горожан на восстание и ворвались в цитадель. Гарнизон, был застигнут врасплох и оказался зажат между городскими стенами и цитаделью. Солдаты гарнизона находившиеся в городе были пленены, а те, кто находился в цитадели, успели закрыть ворота и вооружиться. Они отбились от нападавших и продержались еще три недели, прежде чем тоже были вынуждены сдаться. Командир гарнизона был обвинен французским королем в измене, но он вряд ли мог сделать что-то больше. Это было серьезное нарушение перемирия, которое, должно быть, произошло при попустительстве герцогского правительства. Оливер Ингхэм, несомненно, потворствовал этому. В итоге кастелянство города было передано Аманье де Ла Мотту, а главные действующие лица получили хорошее вознаграждение[624].

Этот инцидент продемонстрировал фактическую невозможность соблюдения перемирия, когда война между государствами накладывалась на множество частных войн. Местные дворяне, особенно с английской стороны, потеряли слишком много, чтобы устоять перед соблазном быстрого возврата потерянного: горстка людей, собранных на рассвете, телега, застрявшая в воротах, неосведомленный, недоукомплектованный, полусонный гарнизон, быстро побежден, и владения предков отвоеваны у давнего соперника или какого-то parvenu (выскочки), которому их недавно пожаловал епископ Бове. И не только владения предков. Английская практика выдачи пожалований на территории, которые еще предстояло завоевать, была приглашением нарушить перемирие, которое очень часто принималось. Падение Бурга стало сигналом к взрыву партизанских военных действий на границах Гаскони. Отряды лишенных собственности англо-гасконцев хлынули через Жиронду, чтобы грабить и жечь в Сентонже. Серьезные бои шли в Ажене, в долине Дордони вокруг Бержерака и дальше на север, вплоть до стен Периге. К концу июня 1341 года к партизанам присоединились правительственные войска с обеих сторон. Ингхэм поспешно собрал людей и 29 июля выступил в поле. Французские королевские лейтенанты объявили отказ на перемирия во всех южных провинциях. "Перемирие здесь ничего не значит", — писал один из них Филиппу VI[625].

В Англии правительство Эдуарда III медленно выходило из паралича, вызванного жестокой административной чисткой и конституционным кризисом. Парламент начал собираться 23 апреля 1341 года и заседал до последней недели мая. Король ловко отступил перед бурей протеста против его поведения в течение последних четырех месяцев. Он отказался от судебных комиссий и попытки взыскать с духовенства девятую часть налога 1340 года. Он подчинился статутам Великой хартии вольностей, предусматривающим подотчетность назначенных им министров и государственных чиновников Парламенту. Он согласился на аудит использования его правительством налоговых поступлений, начиная с начала войны. Взамен он получил новую парламентскую субсидию в натуральной форме, 30.000 мешков шерсти, что позволило облегчить некоторые из наиболее серьезных проблем, с которыми столкнулся его бюджет. Эдуард III соображал быстрее, чем это делали в такие моменты его отец или дед. Он расширил круг своих советников и уладил свою ссору со Стратфордом, позволив обвинениям против него быть спокойно забытыми и вернув ему большую часть его прежнего влияния. Стратфорд, со своей стороны, забыл о радикализме своих памфлетов и стал таким же роялистом, каким был всегда. В течение нескольких месяцев после роспуска Парламента король достаточно восстановил свою власть, чтобы отменить принятые им нежелательные статуты королевским ордером. Они "противоречили закону и разуму" и были навязаны ему по принуждению. Никогда больше, вплоть до лет своей дряхлости и упадка, он не ошибался в политических настроениях своих подданных так полно, как в 1340 году. Отступление Эдуарда III от резкой манеры поведения предыдущего года позволило ему хоть и отстраненно, но подумать о возобновлении войны, когда в конце концов истечет срок Эсплешенского перемирия[626].

Он должен был истечь 24 июня 1341 года. Условия перемирия предусматривали проведение переговоров о заключении прочного мира, но Эдуард III не проявил никакого интереса к серьезным переговорам с французским правительством. Его поражение и банкротство в 1340 году только укрепили его решимость. "Моя воля еще не настолько ослабла, а рука Бога еще не настолько слаба", — писал он Симону Бокканегра в апреле, — чтобы я не смог по Его милости одержать победу над моим врагом". В том же месяце он сообщил Парламенту, что война теперь может затянуться на долгие годы, и получил согласие Палаты Лордов на еще одну морскую экспедицию на континент. Подготовка к этой экспедиции, которая велась с февраля, должна была завершиться к концу мая. Она была задумана в амбициозных масштабах. Планировалась армия численностью около 13.500 человек. Почти две трети должны были составлять лучники[627]. Только когда приготовления короля столкнулись с неизбежными препятствиями и задержками, англичане проявили интерес к возобновлению дипломатических контактов с французами, и то лишь для того, чтобы добиться кратковременного продления перемирия по явно стратегическим, а не дипломатическим причинам. 9 июня 1341 года, за две недели до истечения срока перемирия, три принца французского королевского Совета встретились с лидерами англо-германской коалиции во Фландрии и согласились продлить перемирие до 29 августа, якобы для того, чтобы можно было начать серьезные переговоры. Мирная конференция была созвана в Антуане, замке с видом на Шельду на границе Фландрии и Эно. Но малое время, отведенное для ее проведения, вряд ли предвещало хорошие результаты. Она должна была состояться 1 августа 1341 года. В Англии Эдуард III приказал, чтобы корабли флота вторжения были готовы в портах к 15 августа, а войска — неделей позже[628].

Оглядываясь назад, можно увидеть, что планы короля Англии были обречены на провал из-за нежелания его союзников продолжать войну и слабости его финансового положения. Но Филипп VI и его советники отнеслись к ним так же серьезно, как и их автор, и были заняты военными приготовлениями. С апреля по ноябрь 1341 года сильный французский флот, включающий двадцать одну галеру, в основном французские, но с некоторыми испанскими и португальскими вспомогательными судами, курсировал между Ла-Рошель и бискайскими портами Кастилии на случай, если англичане попытаются высадить свою армию в Гаскони. Все торговые суда между Кале и Жирондой были обследованы для несения военной службы. Отношения с генуэзцами были налажены достаточно хорошо, чтобы можно было нанять гребцов и арбалетчиков на уцелевшие суда Дориа и Гримальди. Планировалось усилить гарнизоны на северной границе, которые были недостаточно укомплектованы. В мае был издан общий приказ о сборе армии в Аррасе за неделю до истечения срока перемирия.

На юго-западе в ответ на английские нарушения перемирия уже развертывалось все большее количество войск. В конце июня 1341 года французские королевские лейтенанты в Лангедоке имели 4.500 человек под оружием; месяц спустя их было чуть меньше 6.000; 7.000 в конце августа; 12.500 в конце сентября[629]. Большинство из этих людей использовались для несения гарнизонной службы. Однако к концу лета были проведены значительные полевые операции. В августе 1341 года граф Валентинуа двинулся на запад вдоль северного берега Дордони в Сентонж. 25 августа ему даже удалось вновь занять Бург, хотя, вероятно, только город, а не цитадель. Его успех, во всяком случае, был недолгим. Англо-гасконские войска под командованием Гуго де Женева перешли Дордонь у Либурна. 26 августа 1341 года Гуго застал французов врасплох под стенами старого бенедиктинского аббатства Гюитр и преследовал их на протяжении нескольких миль к северу. Обе армии, вероятно, были очень малы. У Гуго было не более 1.200 человек, у противника — гораздо меньше. Схватка не была ожесточенной, и французы отступили вверх по долине Дордони, а их люди в Бурге, чье положение теперь стало бесперспективным, разбежались через неделю. Хотя в течение сентября французы значительно увеличили свою полевую армию, они растратили ее в череде мелких осад в южном Перигоре и полицейских операциях, направленных против англофилов и бандитов, закрепившихся в изолированных городах и замках. В приграничных регионах эти события расценили как значительное поражение французского оружия. Ряд городов выгнали свои французские гарнизоны и приняли к себе английские[630].

17. Гасконь: сражение при Гюитре, 26 августа 1341 года

Усилия, которые скрывались за всей этой активностью, не только завораживали французского короля и его советников, но и поглощали все их финансовые ресурсы. Известно, что французские налогоплательщики не желали платить во время перемирия, когда очевидная опасность миновала, и их не впечатляли расходы на погашение прошлых займов или подготовку к будущим сражениям. В большей части Франции поступления от налогов иссякли в 1341 году. Филипп VI прибегнул к изобретательности своих чиновников для сбора денег. Прибыль, получаемая от выпуска монет, выросла до небывалого уровня. Налог на соль, габель (gabelle du sel), впервые появился в некоторых частях королевства и вызвал яростное сопротивление везде, где предпринимались попытки ввести его в действие. Служащие Счетной палаты отправлялись в поездки по провинциям, уговаривая богатых дворян и церковников подчиниться налогу на доходы их владений. Результаты стольких усилий оказались весьма плачевными. Поступления в казну сократились почти наполовину[631].

В условиях такого стечения проблем Филипп VI меньше всего желал гражданской войны в Бретани, и если бы события приняли иной оборот, Жан де Монфор мог бы остаться герцогом. Однако в начале августа 1341 года появились упорные слухи о том, что Жан собирается вступить в союз с англичанами. Филипп VI считал, что Жан готовится принести оммаж Эдуарду III, и, возможно, он даже слышал более дикие сообщения о том, что это уже произошло. Перспектива нападения на Бретань флотов, собравшихся в Уинчелси и Оруэлле, была ужасающей. Точный момент, когда эта возможность осенила Филиппа VI, определить невозможно, но, вероятно, это было в середине августа 1341 года, когда были предприняты первые военные меры для ее предотвращения. 13 августа был объявлен арьер-бан по всей Франции. Шестнадцать оставшихся галер Дориа и Гримальди были выведены со стоянки и отправлены курсировать у бретонского побережья. Примерно в это же время были разработаны планы вторжения в Бретань с востока и вытеснения Жана де Монфора силой. Отношение французского правительства к бретонскому престолонаследию изменилось[632].

В Антуане мирная конференция проходила с мучительной медлительностью, которая, казалось, подтверждала худшие подозрения французов. Английская делегация во главе с графом Хантингдоном прибыла только 6 августа 1341 года, почти через неделю после открытия конференции. 10 августа англичане согласились продлить перемирие всего на две недели — с 29 августа по 14 сентября 1341 года. Обсуждение дальнейшего продления продолжалось, но 19 августа граф Хантингдон внезапно уехал в Англию за дальнейшими инструкциями, и в его отсутствие конференция была приостановлена. Известие о том, что перемирие продлено до середины сентября, достигло Англии примерно 18 августа 1341 года, в результате чего был отдан приказ о том, что армия должна быть готова к отправке на следующий день после истечения срока перемирия. В настоящее время в портах южного и западного побережья Англии находилось от 200 до 250 судов, ожидавших приказа следовать к месту сбора в Уинчелси; еще меньшее число судов было собрано в Оруэлле; тридцать огромных кораблей, включая десять галер, должны были прибыть в Англию из Байонны. А в Париже Филипп VI уже запустил процедуру отстранения Жана де Монфора от власти. Разбирательство в Парламенте было ускорено. В Нанте королевский офицер вручил Жану королевский приказ, а 20 августа 1341 года он спешно отправился в Париж[633].

В Парламенте решение принималось не обычным судом, а пэрами Франции, которым помогали профессиональные юристы и отчет комиссии, которой было поручено изучить доказательства обеих тяжущихся сторон. Как только стала ясна неотложная политическая необходимость, процесс ускорился. Обе стороны представили длинные письменные меморандумы. 27 августа комиссия, состоящая из двух епископов, начала заслушивать свидетелей. Жан де Монфор прибыл в Париж и увидел, что город напряженно готовится к войне. Жан был удостоен Филиппом VI прохладной аудиенции в королевском дворце, которая не оставила ни у кого сомнений в симпатиях короля. Филипп VI прямо заявил ему о слухах о его изменнических связях с англичанами, которые Жан отрицал. В конце беседы ему было строго-настрого приказано не покидать Париж до вынесения приговора Парламентом. Подтекст был очевиден. Когда герцогство будет присуждено его сопернику, Жан будет удерживаться в качестве заложника за его мирную передачу. В начале сентября 1341 года Жан тайно покинул Париж и бежал в Нант. Все его гарнизоны в Бретани были приведены в боевую готовность.

Когда его бегство было обнаружено, судебное разбирательство сначала было приостановлено в замешательстве, затем быстро завершилось и было отложено для вынесения решения. 7 сентября 1341 года Парламент собрался в Конфлане, королевском замке под Парижем, и вынес решение в пользу Карла Блуа. Против Жана же было возбуждено дело о государственной измене и король приказал немедленно конфисковать принадлежавшее Жану графство Монфор-л'Амори в Иль-де-Франс до выяснения обстоятельств. Придворные разошлись собирать свои свиты. Армия была призвана собраться в Анже 26 сентября 1341 года[634].

* * *

Спорный вопрос о наследовании Бретани, естественно, представлял большой интерес для английского правительства. Кажется удивительным, что советникам Филиппа VI потребовалось так много времени, чтобы осознать это. Враждебная держава, контролирующая Бретань, могла прервать сообщение между Англией и Гасконью, разрушить торговлю вином в Жиронде и сделать острова в Ла-Манше непригодными для жизни. Дружественная власть в Бретани не только обезопасит морские коммуникации Англии, но и даст ей плацдарм в северной и центральной Франции. Еще до смерти Иоанна III, в 1336 году, Эдуард III пытался добиться руки Жанны де Пентьевр (которую он называл наследницей Бретани) для своего младшего брата. После начала войны с Францией англичане продолжали относиться к Бретани с величайшей осторожностью. К бретонцам не относились как к французам, когда речь шла о применении законов против иностранцев. Более того, Иоанну III, почти единственному среди французских дворян, было позволено сохранить свои обширные поместья в Англии. Когда известие о его смерти достигло Англии в мае 1341 года, были предприняты немедленные шаги, чтобы выяснить, чего можно ожидать от его преемника[635].

Слухи, которые дошли Филипп VI в августе 1341 года, оказались правдой. Жан де Монфор не окончательно перешел на сторону Эдуарда III, но он определенно вел с ним обмен мнениями, который не соответствовал его статусу вассала французской короны. Инициатива принадлежала Эдуарду III. В начале июня 1341 года он послал одного из своих придворных рыцарей, Гэвина Кордера, в Бретань, чтобы установить контакт с претендентом на герцогскую корону. К сожалению, Кордер надолго задержался в Англии из-за встречных ветров. Наконец, 1 июля 1341 года он отплыл из Дартмута в сопровождении вооруженного эскорта и 7 июля высадился в маленькой гавани Геранд на юго-востоке Бретани. 10 июля он встретился с Жаном де Монфор в Нанте с глазу на глаз. О сути их беседы приходится судить по косвенным упоминаниям и последующим событиям. Похоже, что Жан был очень откровенен. Он сказал, что, по его мнению, Филипп VI рано или поздно попытается изгнать его из Бретани, и выразил заинтересованность в заключении какого-либо союза с Эдуардом III. Сложилось впечатление, что если Эдуард III будет готов помочь ему, то он рассмотрит возможность признания его королем Франции. Однако Жан не хотел брать на себя официальные обязательства, пока еще оставалась хоть какая-то перспектива получить Бретань без такой опасной помощи. Поэтому он заставил английских агентов ждать официального ответа в течение шести недель. Они еще не получили его, когда Жан был внезапно вызван в Париж. Итак, 21 августа 1341 года, на следующий день после отъезда Жана, англичане тоже уехали. Они доложили Эдуарду III о положении в Бретани, в Лондоне 12 сентября[636]. Почти сразу после этого пришло известие о бегстве Жана из Парижа, решении принятом Парламентом в Конфлане и конфискации графства Монфор Л'Амори.

Когда Жан де Монфор вернулся в Нант, одним из первых его действий было послать двух своих доверенных лиц в Англию со своими официальными предложениями. Они в целом отражали суть беседы с Гэвином Кордером. Ему срочно нужна была военная поддержка против Филиппа VI и когда он ее получит, но не раньше, он был готов принести оммаж Эдуарду III за Бретань[637]. Однако посланники Жана прибыли слишком поздно. В последнюю неделю августа 1341 года граф Хантингдон вернулся из Антуана, чтобы сообщить, что союзники Эдуарда III, в частности герцог Брабанта, не поддержат еще одну кампанию во Франции, начатую с их территории. Они настаивали на продлении перемирия. При отсутствии новостей из Бретани и неблагоприятных известиях из Нидерландов Эдуард III ничего не мог сделать, кроме как уполномочить своих агентов в Антуане продлить Эсплешенское перемирие на следующий год. Это решение было принято на расширенном заседании английского королевского Совета около 2 сентября 1341 года. Корабли, реквизированные на южном побережье, были освобождены; байоннские галеры были отведены; войска были отправлены по домам. 12 сентября 1341 года, когда Кордер докладывал Эдуарду III о Бретани, полномочные представители в Антуане продлили перемирие до 24 июня 1342 года. Чтобы помочь бретонцам сейчас, необходимо было бы сдать назад и отказаться от уже принятых решений[638].

Эдуард III действительно предпринял некоторую попытку сделать это. Оммаж за Бретань был большой наградой, и нужно было что-то сделать, чтобы произвести впечатление на представителей Жана де Монфора. Вероятно, в начале октября 1341 года английский король заключил договор о военном союзе с двумя бретонскими агентами. Из доходов от шерстяной субсидии было выделено 10.000 фунтов стерлингов на выплату военного жалованья. 3 октября был отдан приказ реквизировать все торговые суда в портах между Лондоном и Бристолем и собрать их в Портсмуте. Корабли должны были быть готовы доставить передовой отряд в Бретань к концу октября или началу ноября 1341 года; основная часть флота должна была быть собрана к 18 ноября. Командование кораблями было поручено Роберту Морли, адмиралу севера, а войсками — всегда готовым к авантюрам Уолтеру Мэнни и Роберту д'Артуа. После того как приказы были отданы, оба бретонских агента вернулись домой[639].

Предприятие Эдуарда III было задумано в скромных масштабах. Численность войск была небольшой, и большинство из них было набрано из личных свит участников экспедиции. Не было попытки собрать войска в графствах. Тем не менее, это была безнадежная затея. Еще никому не удавалось собрать флот любого размера из реквизированных кораблей менее чем за четыре месяца. Большинство кораблей южной Англии только что освободили от реквизиции для неудачной экспедиции в Брабант. Это был сезон великих гасконских винных флотов. Многие из кораблей покинули свои гавани для торговли. Другие ожесточенно сопротивлялись офицерам адмирала. К середине ноября 1341 года вдоль южного побережья Англии было реквизировано восемьдесят семь кораблей для перевозки передового отряда в Бретань, и некоторые из них прибыли в Портсмут. Вскоре после этого, из-за событий в Бретани, экспедиция была отменена[640].

* * *

Французская армия собралась в последние дни сентября 1341 года в Анжере на Луаре, примерно в 50 милях вверх по течению от бретонской границы[641]. По самой ненадежной оценке современников, она состояла из 5.000 французов и генуэзцев, вероятно, около 2.000 человек, набранных из экипажей галер. Имелся мощный обоз осадной техники. Командование армией было поручено Иоанну, герцогу Нормандскому, но он находился под строгим надзором ближайших доверенных лиц короля, министра Миля де Нуайе и шурина Филиппа VI, герцога Бургундского. Наставления Филиппа VI своему сыну глубоко раскрыли характер этого осторожного, обеспокоенного человека. Ему не нравились военные опасности, и Иоанну было сказано, что он ни в коем случае не должен рисковать. В частности, он не должен был нападать ни на один город, если разведка не покажет, что его можно быстро захватить. Если появлялась возможность избежать войны путем компромисса, ею следовало воспользоваться. Филипп VI был готов к тому, чтобы Жан де Монфор получил щедрую компенсацию в виде земель в других частях Франции и даже гарантировал ему наследование герцогства, если Жанна де Пентьевр умрет без наследников. Главной задачей было не допустить англичан в Бретань. Филипп VI должен был получить извещение сразу же после высадки, в какое бы время ночи или дня это ни произошло. Было еще одно интересное указание. Когда принц писал своей супруге находившейся при дворе, он ни в коем случае не должен был умалчивать, насколько велика была его собственная армия и насколько слаба неприятельская: "Она слышала о короле Англии вещи… которые ее ужасали".

Первоначальный план заключался в том, чтобы немедленно двинуться на Ванн, который был ближайшим важным портом к Нанту и очевидным местом высадки английской армии. Но от этой идеи быстро отказались. Для этого пришлось бы проникнуть вглубь Бретани, оставив гарнизоны Жана де Монфора в Нанте и Ренне в опасной близости к линиям снабжения французской армии. Герцог Нормандский убедился в неразумности такой стратегии во время прошлогодней кампании в Эно. В итоге большинство стычек развернулось вокруг Шамптосо, который был первым препятствием на пути любой армии, вошедшей в Бретань через долину Луары, и был снабжен Жаном де Монфором гарнизоном из наемников под командованием нескольких немцев из Лотарингии. Карл Блуа вышел из Анжера с передовым отрядом французской армии в начале октября 1341 года и осадил этот замок около 10 октября. Герцог Нормандский последовал за ним 14 октября с основной частью армии и большинством высокопоставленных лиц: его воспитателем Миле де Нуайе, герцогами Бургундским и Бурбонским, братом Филиппа VI графом Алансонским, коннетаблем, маршалами армии и адмиралом французского флота Луисом де ла Серда Кастильским. Это была внушительная демонстрация. Жан де Монфор предпринял смелую попытку освободить от осады Шамптосо с совершенно недостаточными силами. Он вывел их из Нанта и, следуя по южному берегу реки, прибыл к укрепленному фермерскому дому под названием Л'Юмо примерно в 3 милях от места осады. Жан ожидал, что это место будет удерживаться его собственными людьми. На самом деле, он нашел там Карла Блуа и был очень близок к тому, чтобы захватить его. Но после двухдневных боев вокруг башни фермерского дома монфористы (сторонники Жана де Монфора) были отброшены герцогом Нормандским с большими потерями. Шамптосо пал около 26 октября 1341 года[642].

Это оказалось поворотным пунктом кампании, так как Жан де Монфор стремительно бежал в Нант. Армия герцога Нормандского прибыла к городу через несколько дней после него, в конце октября. Нант должен был сопротивляться долгое время. Он хорошо снабжался по реке, а его стены с сухопутной стороны были слишком высокими, чтобы французы могли его с ходу захватить. Но у горожан не было энтузиазма в обороне города. Они знали о поражении монфористов при Л'Юмо. Французы с особой жестокостью расправились с защитниками небольших замков в районе Нанта и обезглавили пленных перед стенами города. Горожане напомнили Жану де Монфору об оговорках, которые они сделали, когда приносили ему оммаж и отказывались сражаться. В конце концов, их удалось убедить поддержать его, но только на условиях, что если через месяц не придет помощь, претендент должен покинуть город и попытать счастья за его пределами. Не имея времени и новостей из Англии, Жан организовал ряд отчаянных и дорогостоящих вылазок, некоторые из которых он возглавил лично, проявив при этом большую храбрость. Последняя из этих вылазок, целью которой был захват обоза с продовольствием, закончилась поспешным бегством наемников Жана и резней большого числа поддержавших его горожан. Это также вызвало ожесточенную ссору между Жаном и Эрве де Леоном, который возглавил бегство. С жителей Нанта было достаточно. Они созвали большое собрание и, несмотря на недавнее соглашение с Жаном, решили, что если он немедленно не начнет переговоры с осаждающими, они сделают это сами. Жану ничего не оставалось, как согласиться. Он отправился в лагерь герцога Нормандского и согласился сдать Нант своему сопернику. Вероятно, это произошло 2 ноября 1341 года[643]. Осада продолжалась менее недели. Сразу после этого Карл Блуа вступил в свою столицу, которая приняла его с теми же торжествами, что и Жана де Монфора шесть месяцев назад.

Оставался сложный вопрос о личном положении Жана де Монфор. При всей слабости своей позиции он не был готов сдать Нант без некоторых гарантий для себя. Поэтому герцог Нормандский предложил ему перспективу переговоров с королем и, предположительно, некоторую надежду на компромисс. Взамен Жан должен был передать все свои гарнизоны в Бретани в руки Филиппа VI и подчиниться любому дальнейшему решению по рассмотрению его претензий. Для этого Жану был предоставлен безопасный проезд в Париж и обратно. В течение нескольких недель он оставался в Нанте вместе со своими врагами. Затем, в конце декабря 1341 года, он сопровождал герцога Нормандии в Париж. Когда он прибыл к королевскому двору, действительно состоялись некоторые переговоры. Жану было предложено подписать договор со своим соперником, отказавшись в обмен на пенсию и земельный надел во Франции от всех своих притязаний на герцогство и всего, чем он там владел. Он отказался. Тогда Филипп VI отозвал свои гарантии безопасности для Жана и приказал заключить его в Лувр[644]. В Бретани бывшие сторонники Жана уже начали покидать его. Эрве де Леон возглавил этот процесс. Он стал одним из главных советников Карла Блуа вскоре после падения Нанта и начал писать своим родственникам и друзьям, призывая их к покорности. Огромная крепость Сент-Обен-дю-Кормье на северо-восточной границе сдалась сразу же. Многие из самых важных капитанов Жана сдались в течение января 1342 года и получили помилование от короля. К февралю 1342 года Карл Блуа контролировал все франкоязычные регионы восточной Бретани, за исключением Ренна[645].

* * *

Когда Нант пал, графиня Монфор находилась в Ренне, примерно в 70 милях к северу. С ней была большая часть герцогской казны, которая все еще оставалась главным достоянием монфористов, и гарнизонные войска. Военная мощь ее мужа вряд ли долго могла продержаться когда он находился в плену. Но на данный момент она все еще была существенной. Основная часть армии не была с Жаном в Нанте, а стояла лагерем в Сен-Ренан в Финистере, ожидая прибытия англичан. С той же целью на западном побережье, в частности в Ле-Конке и Бресте, были размещены гарнизоны. Этими силами командовала группа мелких бретонских сеньоров, главными из которых были Таннеги дю Шатель, капитан Брестского замка, и Жоффруа де Малеструа, который, судя по всему, командовал полевой армией. Эти люди находились под сильным эмоциональным давлением со стороны противника. У некоторых из них были земли на территории, которую теперь контролировал Карл Блуа, и их семьи заключили с ним мир а корона предлагала им помилование за переход на ее сторону, и они колебались[646].

Графиня приняла ряд неотложных решений. Первое — отправить свою казну в безопасный Брест. Второе — оставить Ренн, город сильно укрепленный, но с сомнительной лояльностью, в глубине страны и вдали от помощи. В конце года она объединила свои силы с Жоффруа де Малеструа. Оставив в Ренне достаточно людей, чтобы удержать его, она пробилась на юг, взяла штурмом город Редон и заняла полуостров Геранд в устье Луары. Оттуда она двинулась на запад и основала свой штаб в Энбоне. Энбон был небольшим обнесенным стеной городом в устье реки Блаве на побережье Морбиана в Бретани. Он имел крепкие стены, построенные в конце прошлого века. Вероятно, его было легче оборонять, чем любое другое место в западной Бретани. Отсюда Жанна утвердила свою власть над всеми уцелевшими полевыми и гарнизонными войсками своего мужа. Их двухлетний сын был провозглашен номинальным главой их партии и законным наследником, если Жан будет предан смерти в Париже[647]. В качестве его опекуна графиня назначила самого способного и выдающегося из своих советников, Амори де Клиссона, члена знатной бретонской семьи, чей старший брат Оливье уже тогда сражался на стороне Карла Блуа.

В феврале 1342 года Амори де Клиссон прибыл в Англию с самыми широкими полномочиями для проведения политики партии графини и сундуками с деньгами из герцогской казны. Английский король провел зиму в бесплодной демонстрации силы в низинах Шотландии, которая ничего не дала и закончилась раньше времени. 11 и 12 февраля 1342 года он участвовал в самом зрелищном и дорогостоящем турнире в Данстейбле, сражаясь как простой рыцарь почти со всей благородной молодежью Англии. Серьезное рассмотрение возобновившейся гражданской войны во Франции началось лишь несколько дней спустя. На третьей неделе февраля дворяне собрались в Лондоне, чтобы наметить планы ведения войны. Эдуард III с энтузиазмом откликнулся на приглашение графини. Договор, который он заключил с бретонскими агентами в октябре прошлого года, был возобновлен. Были подготовлены планы интервенции в Бретань, которые сводились к немедленному установлению контроля, английским правительством, над территорией удерживаемой монфористами от имени графини и ее маленького сына. Все города, гавани и замки на побережье монфористской Бретани переходили под контроль англичан. Командовать ими поручалось Уолтеру Мэнни, который должен был в начале марта доставить в герцогство достаточное количество людей. В апреле 1342 года под командованием графа Нортгемптона и Роберта д'Артуа должен был отплыть гораздо более крупный отряд, состоящий из 1.000 латников и 1.000 лучников. Чтобы сохранить видимость соблюдения перемирия, эти люди, вероятно, должны были сражаться под знаменами Жана де Монфора. Но когда срок перемирия истечет, в июне, Эдуард III намеревался лично прибыть в герцогство, чтобы "поддержать герцога и восстановить свое право на корону Франции". Для финансирования этого предприятия Амори де Клиссон пообещал передать английскому королю всю герцогскую казну в качестве займа. Эдуарду III сразу же выплатили сумму, эквивалентную 1.000 фунтов стерлингов золотом, серебром и драгоценностями из сундуков, которые Амори имел при себе. Эта сумма предназначалась для покрытия первоначальных расходов войска Уолтера Мэнни. Еще 68.000 ливров (13.600 фунтов стерлингов) должны были быть выданы после прибытия Нортгемптона и Роберта д'Артуа. Оставшиеся средства из герцогской казны должны были быть перечислены, когда Эдуард III сам высадится на берег летом. Эдуард III назначил английского чиновника вернуться в Бретань вместе с Амори, чтобы взять на хранение сундуки с герцогскими драгоценностями, хранившимися в Бресте, и команду ремесленников, чтобы отчеканить их содержимое в деньги. Эти договоренности были более или менее завершены 21 февраля 1342 года, когда бретонцы поставили свою печать на договоре[648].

Последующие восемь месяцев были историей упорной борьбы перед лицом административных и дипломатических препятствий, чтобы оказать помощь Жанне де Монфор, прежде чем она уступит подавляющей военной силе Франции. Жанна умело маневрировала в течении некоторого времени. В какой-то момент в феврале 1342 года она переехала из Энбона в Брест. 24 февраля с ней встретился там эмиссар Филиппа VI Анри де Малеструа. Анри, старший судебный чиновник королевского двора, был бретонцем и братом военачальника графини. Его инструкции заключались в том, чтобы потребовать подчинения от сторонников графини, включая его брата и Таннеги дю Шателя, и потребовать сдачи Бреста в руки короля в соответствии с договоренностями, достигнутыми между Жаном де Монфором и герцогом Нормандии после падения Нанта. Первым побуждением друзей графини было сопротивление. Таннеги ответил, что он встал на защиту истинного господина Бретани и будет защищать его до смерти. Но более мудрые советы возобладали. Французы требовали лишь формальной капитуляции, которая оставила бы графиню и ее друзей в фактическом владении тем чем они владеют. Не лучше ли в момент слабости не провоцировать их? Графиня уступила. Пять дней спустя, 1 марта 1342 года, она заключила с Анри перемирие, которое законсервировало положение до 15 апреля и оставило за ней фактический контроль над западом. Примерно в этот день ожидалось прибытие графа Нортгемптона из Англии[649].

Помощь из Англии прибывала с ужасающей медлительностью. Первая, неофициальная и довольно неэффективная помощь пришла в виде каперов из Пяти портов, Уэст-Кантри и Байонны, которые получили патенты с правом нападения на французские суда в обмен на третью часть от захваченной добычи. Их набирал англичанин Оливер Стретфорд, который был назначен в администрацию графини в замке Энбон и назывался лейтенантом герцога. Эти каперы были очень активны ранней весной 1342 года, но были неразборчивы в выборе жертв и не слишком щепетильны в отчете о добыче[650].

Передовой отряд экспедиционных сил, который должен был отплыть под командованием Уолтера Мэнни для обеспечения безопасности мест высадки, собрался в Портсмуте в марте 1342 года, но был задержан из-за обычных трудностей с реквизицией судов. Из шестидесяти средних судов, которые были затребованы, к концу месяца офицеры-реквизиторы нашли только сорок четыре. Некоторые из них прибыли с грузом, который пришлось с трудом разгружать; большинство же пришло с опозданием; одна группа судов бросила якорь на рейде и отказалась войти в гавань, пока им не заплатят; семнадцать вообще не явились. Уолтер Мэнни начал закипать от нетерпения. Он был не тем человеком, который сносит бюрократические проволочки[651].

Задержки с отправкой основной армии Нортгемптона и Роберта д'Артуа, похоже, не были вызваны действиями чиновников, которые в этом случае превзошли самих себя. К концу первой недели апреля в Ярмуте имелось сто крупных судов; в гаванях между Портсмутом и Бристолем, где реквизиция началась только 1 апреля 1342 года, в течение месяца было найдено 117 судов. Это было впечатляющее достижение по меркам последних пяти лет[652]. Но сбор армии, которая должна была их заполнить, намеренно откладывался. Основные причины, по-видимому, были политическими. Эдуард III давал амбициозные обещания бретонцам очень поспешно, слишком поспешно, чтобы посоветоваться со своими союзниками. Главным пунктом договора, который он заключил с Амори де Клиссоном, была отправка армии в одну из провинций Франции за два месяца до истечения срока действующего перемирия. Реакция его союзников в Нидерландах, когда им сообщили об этом, не известна, но о ней можно догадаться. Эти люди были участниками перемирия, которое Эдуард III предлагал нарушить, и они были потенциальными жертвами французского контрнаступления. Они совершенно не были заинтересованы в Бретани. Отношения Англии с князьями Нидерландов к этому времени были напряженными и усугубленные воспоминаниями о прошлом тупике и невыплаченных долгах. Но Эдуард III не мог игнорировать этих людей. У него все еще были причины ценить их способность сковывать крупные французские силы на протяженной и открытой границе на севере. Ход рассуждений английского правительства неясен. Известно лишь, что в конце марта Эдуарда III убедили срочно назначить представителей для участия в очередной мирной конференции между французскими министрами и князьями Нидерландов, которая должна была открыться в Конде в Брабанте 14 апреля 1342 года. В Париже внимание также было приковано к Нидерландам. Филипп VI медленно осознавал, что впервые за полвека они перестали быть решающим театром войны. 11 апреля 1342 года он призвал свою армию, собраться в Аррасе 24 июня, в день, когда истекал срок перемирия[653].

В южной и западной Англии войскам было приказано к началу мая быть готовыми к отправке в Бретань[654]. А французы со своей стороны не стали ждать. Как только 15 апреля истек срок местного перемирия между графиней Монфор и французской короной, они атаковали самый восточный форпост монфористов в Ренне. В этот раз командование принял сам Карл Блуа. Его главными лейтенантами были старший брат Людовик, граф Блуа, и Луис де ла Серда Кастильский. Последний был из тех принцев-авантюристов, которые всегда процветали при дворах капетингской Франции, человеком, который мог бы стать королем Кастилии, если бы не государственный переворот, который оттолкнул его отца от трона много лет назад, так же как Иоганн Богемский мог бы царствовать в Германии, а Готье де Бриенн в Греции или Флоренции. Поскольку Филипп VI все еще стремился сохранить перемирие, Карлу Блуа и его соратникам пришлось собирать собственные войска, и по этой причине число доступных им воинов, вероятно, было небольшим и состоящим из его собственных сторонников и бретонских сеньоров из верных ему областей. Основную массу армии составляли итальянские и испанские моряки. Антонио Дориа к этому времени, несомненно, находился на службе у Карла, и, вероятно, также и Карло Гримальди. Они оставили свои корабли в Нормандии и использовали две или три тысячи членов экипажа в качестве арбалетчиков и пехотинцев. Испанцы были набраны из экипажей эскадры галер, нанятых Луисом де ла Серда в Кастилии. Эти люди создали базу для стоянки своих кораблей в небольшой гавани Бовуар-сюр-Мер в южной части залива Бурнеф в Вандее. Все они собрались в армии Карла в полном составе, начиная с мая[655].

Карлу не составило труда взять Ренн, который находился слишком далеко от владений монфористов, чтобы его можно было освободить, и был слишком велик, чтобы его гарнизон мог эффективно обороняться. В начале мая горожане решили, что сопротивление безнадежно. Они призвали командира гарнизона сдаться. Когда он отказался, они арестовали его и открыли ворота. За этим событием последовало подчинение почти всех оставшихся сторонников Жана де Монфора во франкоязычных районах восточной Бретани[656].

Вскоре после того, как Карл Блуа вошел в Ренн, Уолтер Мэнни наконец-то прибыл с английским передовым отрядом в Брест на противоположный конец Бретани. Его отряд был очень мал — 34 латника и 200 конных лучников, и его функции были ограничены. Он был нужен для охраны прибрежных городов, главным образом, самого Бреста. Возможно, Мэнни было приказано не нападать на войска французской короны, пока действует перемирие. Во всяком случае, по какой-то причине он этого не сделал. Вместо этого он обратил это событие в свою пользу, совершив короткий грабительский рейд против изменника Эрве де Леона, единственного значительного сторонника Карла Блуа на дальнем западе. Вскоре после своего прибытия англичане напали на укрепленное поместье Трегарантек в северном Финистере, где остановился Эрве. Они напали на рассвете, взломали ворота и почти без кровопролития захватили ошарашенных жителей. Среди пленников был не только сам Эрве, но и еще шесть дворян, за которых можно было получить выкуп, а также множество людей более низкого происхождения, которые, несомненно, были чем-то ценны для соратников Мэнни. Хроники полны рассказов о сказочных деяниях Мэнни и дерзких нападениях на французскую армию летом 1342 года, но это были рыбацкие байки, почерпнутые из его старческих воспоминаний. Правда заключалась в том, что ни у него, ни у монфористов не было сил атаковать Карла Блуа в полевых условиях, и большую часть мая и июня 1342 года они ничего не предпринимали. Карл Блуа игнорировал присутствие Мэнни в своем герцогстве. Он послал своего брата захватить Ванн. Сам он вместе с большей частью своей армии двинулся на Энбон, где находилась графиня де Монфор[657].

Эдуард III все еще боролся со своими союзниками и мирился с существованием перемирия с Францией. Поэтому в Англии наступила пауза в самый разгар французской кампании в Бретани. Эдуард III устраивал великолепные развлечения для графа Эно в Элхэме и был свидетелем того, как тот был ранен на турнире. Он послал епископа Лондонского и графа Уорика объяснить ситуацию другим немецким князьям на очередной большой конференции коалиции в Мехелене. Войска получили свои приказы только 20 мая, а корабельщики — пять дней спустя[658].

Армия Карла Блуа прибыла к стенам Энбона в конце мая 1342 года и встретила самое ожесточенное сопротивление. Замок и город были забиты продовольствием и защищались гарнизоном, полностью преданным делу графини. Почти сразу после прибытия французы потерпели унизительное поражение. Часть генуэзских и испанских войск бросилась вперед без приказа и расположилась у ворот и стен, вступая в спорадические перестрелки с группами защитников. Чтобы помочь им, пришлось предпринять полномасштабный штурм города, прежде чем армия к нему подготовилась. В результате произошла резня, за которой последовало неорганизованное отступление. Лагерь Карла Блуа был разгромлен монфористами, и большинство палаток было сожжено. По словам Жана Лебеля (чей рассказ об этой кампании, к сожалению, очень неточен), графиню можно было видеть проезжающей по улицам и пригородам Энбона и подбадривающей своих людей с повозки. Французы предприняли еще несколько попыток взять город штурмом, но все они закончились дорогостоящими неудачами. Поэтому, вероятно, в начале июня, они остановились на блокаде. Во второй половине месяца импульс их завоевания был в значительной степени ослаблен, и их армия разделилась на отдельные отряды вдоль побережья Морбиана. Луис де ла Серда и виконт де Роган остались у Энбона с небольшим отрядом, состоящим в основном из испанцев. Они упорно били по стенам из осадной техники, пока, вероятно, в конце июня, не сдались и не сняли осаду. Сам Карл Блуа перебрался в Оре и расположился за городом с основной частью своей армии. Дальше на восток Ванн все еще держался. Небольшие отряды расположились вдоль дорог на внутренних холмах, убивая и грабя. Это было начало самого жалкого периода в истории средневековой Бретани[659].

Карл Блуа был щедр в своих обещаниях тем, кто смог отказаться от дела графини ради его собственного. Но заточение Жана де Монфора произвело здесь глубокое впечатление. Филиппу VI и его друзьям и ставленникам не доверяли, им противостояли люди, чьи интересы давно могли бы привести их к покорности. Как долго продлится их сопротивление — другой вопрос. Уолтер Мэнни, не любивший уклоняться от трудных дел, был настолько пессимистичен в отношении перспектив монфористов на выживание, что когда основные английские экспедиционные силы не прибыли в конце июня, он предложил Карлу Блуа перемирие до 1 ноября 1342 года, то есть на весь сезон кампании того года. Примерно 8 июля Мэнни вернулся в Англию, чтобы разместить своих пленников в безопасном месте и донести эту идею до Эдуарда III. Но Эдуард III не был заинтересован в этом и быстро отказался от его услуг в качестве военачальника[660].

* * *

На континенте политический баланс быстро менялся в пользу французского правительства. Папа Бенедикт XII, этот строгий и независимый человек, умер 25 апреля 1342 года. Он не испытывал симпатии ни к одному из участников войны, а его отношения с Филиппом VI стали особенно прохладными в результате сближения французского короля с отлученным от церкви Людвигом IV Баварским. К нескрываемому удовольствию Филиппа VI, 7 мая конклав кардиналов избрал преемником почившего Папы Пьера Роже, бывшего архиепископа Руана и одного из главных министров и советников Филиппа в 1330-х годах.

Пьер Роже был самым способным, но, возможно, наименее назидательным из авиньонских Пап до Великого раскола. Он был уроженцем Корреза, следовательно, подданным Эдуарда I. Но его становление было связано с бенедиктинским аббатством Ла Шез-Дье в восточной Оверни, где он был посвящен в монахи в возрасте десяти лет. Самые величественные части папского дворца в Авиньоне являются главным сохранившимся памятником этому человеку. Они также свидетельствуют о его личности. Роже был человеком с поистине королевскими вкусами и мирскими взглядами, церковным политиком широкого стиля. Он также был приверженцем интересов Франции. Это не означает, что он был креатурой Филиппа VI. Однако расцвет своей жизни он провел на светской работе в правительстве Франции, и хотя он не принадлежал к англофобам из окружения Филиппа VI, у него были взгляды утонченного и умного французского придворного. Он искренне верил, что интересы Франции — это интересы христианства и мира в целом, а Эдуард III — мятежник и агрессор. Это была для французов приемлемой точкой зрения. Пьер Роже принял имя Климента VI. Он был коронован 19 мая 1342 года в огромной церкви францисканцев в Авиньоне в присутствии толпы французской знати, включая герцогов Нормандского, Бургундского и Бурбонского, чьи вассалы в тот момент шли вместе с Карлом Блуа против Энбона. Герцогу Нормандскому выпала честь держать поводья лошади Папы и сидеть по правую руку от него за обедом. Наблюдатели не замедлили отметить это[661].

Климент VI сразу же начал проявлять интерес к войне. В течение двух недель после своей коронации он назначил двух кардиналов посредниками между Филиппом VI и его соперником. Эдуард III получил известие об этом назначении в середине июня 1342 года. Он расценил это как прозрачную попытку отсрочить его экспедицию в Бретань до тех пор, пока графиня Монфор не будет побеждена, и отказался сотрудничать. Кардиналы находились во Франции в течение июня и июля 1342 года и были хорошо приняты при дворе Филиппа VI. Но когда они попросили разрешения пересечь Ла-Манш для переговоров с королем Англии, то получили едкий ответ. Эдуард III сказал, что, поскольку он собирается посетить "наше королевство Францию", они могут избавить себя от некоторых проблем, посетив его там[662].

Климент VI тем временем усердно занялся увеличением раскола между королем Англии и его союзниками в Нидерландах. 12 июня 1342 года он уступил Филиппу VI то, в чем ему упорно отказывал Бенедикт XII. Он согласился отменить интердикт на графство Фландрия, который был источником столь сильной вражды между фламандцами и французским правительством. Из Авиньона на север был отправлен еще один эмиссар для обсуждения условий с фламандцами. Предложенные условия не сохранились, но они, несомненно, включали требование, чтобы фламандцы воздержались от активного участия в войне. Фламандцы, должно быть, поддались искушению. Они хотели снять отлучение от церкви и отменить интердикт, но еще больше они хотели сохранить поставки английской шерсти и получить большие суммы денег, которые английское правительство все еще было им должно. Их ответ был неоднозначным. В итоге они не заключили никакого официального соглашения с Францией. Но они прислушались к предложениям Папы и тем временем не предпринимали никаких шагов для разжигания войны на своей южной границе. Герцог Брабанта и граф Эно пошли дальше. Они встретились с кардиналами в Антуане на третьей неделе августа 1342 года и заключили то, что было равносильно сепаратному перемирию. Они обязались, что если Филипп VI не вторгнется во Фландрию, они не будут вести с ним войну, не уведомив его об этом по крайней мере за месяц. Фактически это был конец англо-германской коалиции[663].

Военные успехи французов были поразительными. Они смогли сохранить и даже увеличить свои силы на юго-западе, которые в противном случае были бы выведены к середине лета, и сконцентрировать войска в Бретани, которые могли бы бездействовать, охраняя уязвимую северную границу.

На границах Гаскони большая французская армия, набранная на месте, вновь заняла английские анклавы к северу от Жиронды, в Сентонже и Ажене, вытеснив английские гарнизоны которые были там расквартированы в предыдущем году[664]. В долине Гаронны епископ Бове и его брат Роберт де Мариньи занялись возвращением городов, из которых ранее были выбиты французские гарнизоны. Они зачистили один за другим почти все изолированные форпосты англо-гасконцев в западном Ажене и Базаде. Большинство из них сдались после номинальной осады. Дамазан, важная бастида на левом берегу Гаронны напротив Эгийона,  продержалась три недели, дольше, чем большинство других мест. 21 августа 1342 года в Лангедоке был объявлен сбор войск для завершения осад, и численность епископской армии постепенно возросла до 10.000 человек. К счастью для англо-гасконцев, епископ Бове использовал собранные войска очень осторожно. Оставшуюся часть кампании они провели в лагере под Сент-Базелем, который в начале года изгнал французский гарнизон. Сент-Базель оказывал ожесточенное сопротивление, но в конце концов был захвачен в начале октября 1342 года, что стало четвертым случаем за последние два года, когда этот важный город на Гаронне переходил из рук в руки. Только в конце октября епископ начал сворачивать свои военные операций и готовиться к возвращению на север[665].

Армия, созванная в Аррас 24 июня 1342 года, собралась там должным образом, и хотя сохранившиеся записи не позволяют нам оценить ее численность, список основных участников позволяет предположить, что она насчитывала не менее 10.000 человек, а возможно, и больше. На севере был оставлен отряд прикрытия, командование которым со временем приняли на себя граф д'Э и герцог Бурбонский. Большая часть французской армии была перенаправлена в Бретань для подкрепления Карла Блуа. На море наблюдался всплеск новой активности. В последние дни июня, когда северная армия перебрасывалась в Бретань, генуэзцы были отозваны и отправлены для закупки и аренды новых кораблей. Теперь у двух генуэзских капитанов было четырнадцать мореходных галер. В июле они обогнули остров Уэсан у побережья западной оконечности Бретани, чтобы поддержать сухопутную армию. В дополнение к ним французы имели двадцать одну свою галеру и гребные баланжье. Они были вновь спущены на воду в Лере на Сене и получили приказ крейсировать у южного побережья Англии с целью блокирования английских экспедиционных сил в портах[666].

Подкрепления для Карла Блуа прибыли в Бретань в первой половине июля 1342 года и не встретили серьезного сопротивления. Из обещанных Эдуардом III армий графиня Монфор пока увидела только 230 или около того человек, оставленных в Бретани Уолтером Мэнни. В течение июля 1342 года монфористы были безжалостно оттеснены в свои замки и крепости на западе полуострова. Гарнизон Оре, которому оставалось только съесть своих лошадей, покинул город, проскользнув ночью через французские ряды и укрылся во внутренних лесах. Ванн сдался на условиях после штурма главных ворот. В Гемене-сюр-Скорф, важном укрепленном селении на главной дороге на запад, комендант был вынужден сдаться под давлением жителей. Графиня Монфор бежала из Энбона и укрылась в Бресте. Здесь в середине августа 1342 года она оказалась осажденной огромной французской армией с суши и блокированной генуэзскими галерами с моря[667].

* * *

Логистические трудности английского правительства при организации морского вторжения в Бретань были гораздо более существенными, чем в 1338 и 1340 годах. Хотя бретонская кампания была задумана в меньшем масштабе, Англии в этом случае пришлось меньше ожидать и от своих союзников. Требования, предъявляемые к живой силе и морским перевозкам страны, были самыми высокими за всю войну. В 1342 году в Бретани сражалось около 5.500 английских войск, а также около 1.400 подкреплений, которые были собраны в Англии, но так и не достигли континента. Вероятно, это было меньше, чем Эдуард III предполагал изначально. Несмотря на это, было задействовано не менее 440 кораблей, большинство из которых совершили более одного рейса.

Англичане кое-что усвоили из своего прошлого опыта, связанного с переполненными портами и бесконечными задержками, пока флотилии транспортов собирались вместе из своих дальних гаваней, а скучающие, голодные и вороватые солдаты бесчинствовали в сельской местности. В данном случае было предложено отправить несколько отдельных армий, каждая под командованием своего военачальника, из полудюжины портов между Кентом и Девоном. В окончательном варианте планы предусматривали три основные армии, за которыми следовали меньшие контингенты для их усиления. Первая армия должна была отплыть из портов Солента, Саутгемптона и Портсмута. Уильям Богун, граф Нортгемптон, участник государственного переворота Эдуарда III в 1330 году и многих кампаний в Шотландии и Нидерландах, отважный человек в возрасте около тридцати лет, получил командование над этой армией и был назначен лейтенантом короля в Бретани и Франции с широкими полномочиями вести войну от его имени. Корабли, доставившие его людей в Бретань, должны были затем вернуться в Сэндвич и Уинчелси, чтобы объединиться с вновь реквизированными судами и высадить другую армию под командованием короля и графа Уорика. Осенью третья армия, набранная в Уэльсе и Уэст-Кантри под командованием графов Глостера и Пембрука, должна была отправится на реквизированных судах из Дартмута и Плимута. В последствии собранные подкрепления будут отправляться партиями из гаваней Уэст-Кантри[668].

Пока осуществлялись эти тщательно продуманные перемещения, было предложено начать операцию в Гаскони, чтобы отвлечь как можно больше французских войск от Бретани. Летом 1342 года Оливер Ингхэм находился в Англии. Небольшой отряд английских лучников и латников, всего около шести десятков человек, был предоставлен в его распоряжение под командованием Хью Диспенсера, сына казненного фаворита Эдуарда II. Ингхэму была обещана субсидия. Более насущные долги по военному жалованью гасконскому дворянству были погашены. Ингхэм и Диспенсер отплыли из Дартмута во второй половине июля 1342 года. Однако, когда их корабли зашли в Сен-Матье на юго-западной оконечности Бретани, традиционный порт захода на пути в Бордо, они были настолько встревожены слабостью позиций графини в Бресте, что Диспенсер согласился остаться, чтобы усилить ее гарнизон. Ингхэм был вынужден вернуться в Гасконь ни с чем[669].

Армия графа Нортгемптона серьезно задержалась. К 8 июля 1342 года, дате, которая в итоге была назначена для его отплытия, в Портсмуте не было ни одного корабля, а через неделю туда прибыло всего сорок пять судов. Затем, когда флот все же был подготовлен, его отплытие задержали неблагоприятные ветра. Армия Нортгемптона не только запоздала с отплытием, но и была небольшой по численности: всего 1.350 человек, в соотношении латников к лучникам примерно один к одному, разместились на 140 транспортных судах. С учетом переоборудованных торговых судов Ярмута и северного Адмиралтейства, а также нескольких галер их Байонны, флот насчитывал 260 судов[670].

Тем не менее, граф сразу же добился впечатляющего успеха. Французские галеры и баланжье, посланные на его перехват, прибыли слишком поздно, чтобы помешать ему покинуть Солент. Они получили удовлетворение от того, что второй раз за пять лет сожгли Портсмут и несколько дней простояли у Саутгемптона, повергнув ужас жителей Хэмпшира. Но это было все. Английский флот отплыл 14 и 15 августа 1342 года. 18 августа, после трех дней в море, они прибыли в бухту Бреста. Великолепный брестский рейд похож на внутреннее озеро, соединенное с Атлантикой на западе узким каналом шириной чуть более мили и разделенное на две части полуостровом Плугастель, вдающимся с востока. Сам Брест расположен на северном берегу. В 1340-х годах это была рыбацкая гавань, над которой возвышался старый каменный замок. Река Пенфельд, протекавшая под стенами замка, была не более чем узким мелким ручьем, вытекавшим из болота на севере. Четырнадцать генуэзских галер стояли на якоре в пределах видимости из города у устья Пенфельд. Они были застигнуты врасплох и почти сразу же окружены медленными и плохо управляемыми, но гораздо более многочисленными кораблями англичан. Единственный путь отхода в открытое море был перекрыт. При Слейсе французы также разместили галеры таким образом, что лишили их главного преимущества ― мобильности. Только три из них смогли уйти вверх по реке Элорн. Остальные одиннадцать отступили в устье Пенфельд, где сели на мель и оказались между силами захватчиков и гарнизоном замка. Их экипажи выбрались на берег и бросили свои корабли на сожжение англичанам. Так погиб последний остаток великого генуэзского галерного флота, который сражался под французскими знаменами с 1338 года. Реакция французской армии, расположившейся вокруг Бреста, была необычной. Они не могли осознать, какую маленькую английскую армию несет флот из 260 парусных кораблей и быстро сняв осаду отступили. Карл Блуа отступил с основной частью своей армии и генуэзскими моряками Гримальди во владения своей супруги в северной Бретани. Луис де ла Серда и Антонио Дориа отвели свои испанские и генуэзские вспомогательные войска быстро отступив через южную Бретань к испанским кораблям, стоявшим в заливе Бургнеф. На данный этапе западная Бретань была оставлена англичанам и их друзьям[671].

Через несколько дней армия графа Нортгемптона была усилена прибытием Роберта д'Артуа с примерно 800 человек. Они задержались в Саутгемптоне из-за нехватки оружия, а также пандусов и стойл для погрузки и перевозки лошадей на кораблях, и отплыли позже[672]. С этими людьми и горсткой англичан, которые находились в Бретани с весны, в распоряжении Нортгемптона было около 2.400 англичан и неизвестное количество бретонцев. После снятия осады с Бреста его главной задачей было захватить гавань на северном побережье Бретани. Эта задача должна была стать постоянной заботой английских командиров в Бретани на долгие годы. Монфористы не удерживали надежно ни одной территории на северном побережье, и пока они этого не сделают, кораблям с припасами и подкреплениями из Англии придется совершать опасный переход через рифы у Финистера и Уэсана. Нортгемптону посоветовали идти на Морле, небольшой обнесенный стеной город с хорошей естественной гаванью в 30 милях к северо-востоку от Бреста. К сожалению, похоже, что он начал это предприятие только в начале сентября, и к тому времени защитники Морле уже были готовы к его приходу. 3 сентября 1342 года англо-бретонская армия предприняла штурм этого города, который был отбит с большими потерями для штурмующих. Англичане приступили к утомительной и длительной осаде[673].

Флот, доставивший Нортгемптона в Брест, покинул Бретань сразу после высадки армии, и если бы все прошло хорошо, он доставил бы Эдуарда III и графа Уорика в Бретань в первой половине сентября 1342 года. Но все пошло не так хорошо. Владельцы кораблей, суда которых находились под реквизицией уже три месяца, были на грани мятежа. Они уже потеряли лучшее время в году для торговых перевозок а теперь могли пропустить традиционную осеннюю перевозку винна из Гаскони. Поэтому, когда 22 августа основная часть флота Нортгемптона достигла Англии, оказалось, что многие из кораблей дезертировали. Среди них было не менее сорока пяти кораблей из Дартмута и весь флот из Халла. Вторая армия для Бретани должна была отплыть 1 сентября 1342 года. К середине сентября около 840 латников и чуть менее 2.200 лучников ожидали посадки на корали у берегов Кента и Сассекса. В наличии имелось менее половины необходимого количества судов, и дезертирство усиливалось с каждым днем. Офицеры, ответственные за сбор флота, носились из порта в порт, чтобы наскрести по сусекам. Рассматривались даже двадцатитонные суда. Важные контингенты из Уэльса пришлось перенаправить в Плимут, чтобы присоединить к армии графа Глостера, поскольку не было никакой надежды найти для них место на юго-востоке[674].

По иронии судьбы, то что армия Эдуарда III застряла на побережье юго-восточной Англии было почти так же выгодно для графа Нортгемптона, как и ее прибытие в Бретань. Причина заключалась в том, что сбор разведданных французским правительством с 1337 года неизмеримо улучшился, и о масштабах приготовлений в Сэндвиче и Уинчелси, в течение сентября, ему сообщили, вероятно, с некоторым драматическим преувеличением. Юго-восточные порты казались маловероятными местами для отплытия английских кораблей в Бретань. Расстояние и преобладающие ветры были бы против них. Филипп VI и его советники пришли к выводу, что настоящим намерением Эдуарда III должна быть высадка в Па-де-Кале, пока лучшая часть французской армии будет занята в Бретани. Зловещие приготовления фламандцев к северу от реки Аа указывали в том же направлении. В результате большое количество войск было выведено из Бретани в тот самый момент, когда они были там наиболее необходимы. Вместо этого они были сосредоточены вокруг Булони, Кале и вдоль северной границы. Карл Блуа остался с сильно сократившейся полевой армией, основными силами которой были около 3.000 кавалерии, 1.500 генуэзцев, с погибших у Бреста галер, и разношерстные отряды бретонской пехоты. Эти цифры были получены от английских разведчиков и вероятно были сильно завышены[675]. К тому времени, когда французское правительство осознало свою ошибку, Карл потерпел незначительное, но унизительное и подрывающее моральный дух поражение.

Он выехал из своего штаба в Гингаме в последнюю неделю сентября 1342 года с очевидным намерением снять осаду с Морле. Днем 29 сентября он достиг окрестностей Ланмера, примерно в 7 милях к северо-востоку от города, когда его движение было обнаружено и доложено графу Нортгемптону. Чтобы не оказаться между гарнизоном Морле и французской армией, граф снял большую часть своих людей с осады и в сумерках  двинулся навстречу врагу. На рассвете 30 сентября англичане окопались на позиции, примерно в 2–3 милях от Ланмера. С одного фланга их прикрывал густой лес, а с другой — окопы и ямы, скрытые зеленью кустов. Французы подошли к месту сражения по открытой местности с запада от Ланмера тремя баталиями. Первая баталия состояла в основном из франко-бретонской конницы под командованием Жоффруа де Шарни, знаменитого бургундского рыцаря-паладина. Баталия Жоффруа атаковала английские позиции и была отброшена назад. Вторая французская баталия после некоторого колебания попыталась атаковать с фланга и попала прямо в ямы-ловушки. Потери французов только среди рыцарей составили около 50 убитых и 150 пленных, включая самого Жоффруа де Шарни. Они совершили классическую французскую тактическую ошибку, которая повторялась почти в каждом сражении десятилетия, включая Креси: бросили свою кавалерию против пехоты стоявшей на подготовленных позициях и практически не использовали свою пехоту. Насколько англичанам стоило опасаться умело развернутой пехоты, видно из запутанного продолжения битвы. Вместо того чтобы противостоять французской кавалерии, которая все еще находилась на исходных позициях, люди Нортгемптона, прихватив пленных, отошли в лес, где их осаждали в течение нескольких дней и они терпели большие лишения. Таким образом, битва при Морле закончилась безрезультатно. Более того, она была стратегически незначительной. Город, правда, не был освобожден от осады, но и не был взят[676].

* * *

В октябре Оливер Ингхэм начал кампанию в Гаскони. К сожалению, она была плохо обеспечена, и сенешаль не смог отбить у французов ни один из крупных гарнизонных городов. Вместо этого он пересек Жиронду и вторгся в Сентонж. Его первоначальной целью, по-видимому, был захват Блая, жители которого планировали изгнать французский гарнизон, как только Ингхэм появится рядом. Это был бы большой успех. Но заговор провалился из-за слишком большого количества участников. Кто-то выдал заговор командиру гарнизона, и зачинщики были арестованы. Англо-гасконский отряд прошел дальше к Ангулему, причинив много вреда, но захватив мало ценного. Их единственным известным успехом был Бланзак, замок на границе Сентонжа и Ангумуа, который был взят штурмом[677].

Самые значительные английские успехи осенней кампании были в Ажене, и они были достигнуты (как и большинство других успехов) скорее политическими махинациями, чем военной силой. Жители бастиды Дамазан изгнали французский гарнизон вскоре после отъезда епископа Бове и приняли вместо него английский. Кассеней, крепость, нависавшая над одной из переправ через реку Ло, сдалась англичанам в конце ноября. Любопытно, что французы проигнорировали потерю Дамазана, хотя они потратили три недели летом на его осаду и несмотря на его выгодное расположение у слияния рек Ло и Гаронны, двух главных рек юго-запада. За Кассеней же шла ожесточенная борьба. Наместникам Ингхэма удалось ввести туда 60 человек кавалерии и 500 пехоты, прежде чем французы смогли собрать свои силы, что было значительным достижением, поскольку это место находилось более чем в 80 милях от Бордо. В течение следующего месяца герцогское правительство смогло с некоторым риском для своего положения доставить в Кассеней свежие подкрепления, сняв войска из гарнизона Бордо и границы с Беарном. К началу нового года в осаде Кассеней участвовала французская армия численностью около 5.000 человек. Однако все эти войска были набраны на юге и, скорее всего, в любом случае не стали бы сражаться в Бретани. Диверсия Ингхэма не помогла даже удержать епископа Бове на границах Гаскони[678].

* * *

Эдуард III взошел на свой флагманский корабль George, в Сэндвиче 4 октября 1342 года и после трех недель штормов и крайнего дискомфорта достиг Бретани 26 октября[679]. После высадки английский король сразу же отправился в Брест, где встретился с лидерами монфористов и командирами английских войск, уже находившихся в герцогстве. На этом этапе было решено, что главной целью кампании должно стать взятие Ванна. Ванн, писал Эдуард III своему сыну, был "лучшим городом Бретани после Нанта и лучшим местом, откуда можно привести эти земли к нашему повиновению; ибо совет, который мы получили, гласит, что если бы мы попытались проникнуть за Ванн, не взяв его, то потеряли бы все наши завоевания". Это был разумный совет. Ванн был обнесенным стеной городом, лежащим пути между устьем Луары и прибрежной равниной южной Бретани, где были сосредоточены силы монфористов. Здесь также была хорошая защищенная гавань, через которую Эдуард III мог получать, если потребуется, снабжение и подкрепление из Англии. Итак, пока Эдуард III наслаждался охотой в лесах Корнуай на оленей, кабанов, лис, медведей и других зверей, "изобилующих сверх меры", Уолтер Мэнни и еще два рыцаря получили задание исследовать стены Ванна. К концу первой недели ноября они доложили, что обнаружили в стенах слабые места, которые позволят взять город штурмом. Английская армия начала выходить из своих лагерей вокруг Бреста 7 ноября 1342 года. Флоту было приказано следовать вдоль побережья.

Поход флота был более насыщен событиями и начался с мятежа. Причины можно было предугадать: недостаток жалованья, отчаяние от перспективы неопределенного срока службы государству, во многих случаях реальный страх, что после нескольких месяцев службы по реквизиции корабли были в плохом состоянии и могли пострадать в зимние шторма. Когда пришло время покинуть Брест, оказалось, что половина флота, 186 кораблей, игнорировали приказы адмиралов и попросту уплыли. Остальные были отданы под командование Роберта д'Артуа. Вероятно, он взял с собой войска, которые привел из Англии, около 800 человек. Выбор командующего этой армией был явно неудачным. Роберт не утратил безрассудства, которое он проявил при Сент-Омере в 1340 году, и так и не научился полководческому искусству. Он быстро продвигался вдоль побережья и где-то на второй неделе ноября прибыл в залив Бурнеф. Там он решил атаковать кастильскую эскадру галер у Бовуара. Возможно, это было его собственное решение приведшее к жестокому поражению. Испанцы и генуэзцы встретили его во всеоружии. Они не только не позволили Роберту высадиться вблизи города, но и успели сесть на свои суда, чтобы напасть на него первыми. Англичане потеряли несколько крупных кораблей и понесли большие потери.

Не успокоившись, Роберт повел оставшихся в живых людей обратно вдоль побережья в залив Морбиан. Не дожидаясь основной армии, он попытался взять Ванн с теми войсками, которые были у него были с собой. И ему это почти удалось. Гарнизон Ванна неразумно решил атаковать его на открытой местности за стенами города. Когда он это сделал, англичане ловко развернули свой фланг и захватили ворота, через которые французы вышли из города. К сожалению, у людей Роберта не хватило сил, чтобы продолжить наступление. На следующий день они были выбиты объединенными силами гарнизона и горожан, включая толпу разъяренных женщин. В ходе боя был ранен и сам Роберт. Рана оказалась не смертельной, но лечение было сложным. Роберта лечили в его лагере, где он заболел дизентерией и его пришлось переправить в Лондон где вскоре он и умер. Сперва его похоронили в лондонской церкви Блэкфрайарс, хотя сейчас его могила находится в соборе Святого Павла. Так закончилась жизнь великого смутьяна, возглавившего в итоге иностранную армию. "Не молитесь за него", — писал хронист Сен-Дени[680].

Англо-бретонская армия под личным командованием английского короля пронеслась через южную Бретань, не встретив значительного сопротивления. Единственный важный гарнизон Карла Блуа в западной Бретани, который находился в Рош-Перио, сдался без боя. Все главные города юга Бретани открыли ворота перед английским королем. Но под Ванном произошла осечка. Неудачная атака Роберта д'Артуа устранила всякую возможность неожиданного нападения на город. Французы усилили гарнизон, доведя его численность до 300 человек, и передали его под командование Луи де Пуатье, графа Валентинуа, человека медлительного, но уверенного и опытного. В заливе Морбиан английский флот стоял на якоре, лишенный руководства и готовый к мятежу. Еще двадцать девять судов бес спроса ушли в море. Обоза с осадной техникой не было и англичане были вынуждены отойти от города. В результате 22 ноября 1342 года Эдуарду III пришлось сделать остановку в Гран-Шане, в 12 милях к северу от Ванна, пока изготавливались новые осадные машины[681]. Это заняло целую неделю, досадная и дорогостоящая задержка. 29 ноября 1342 года англичане и их бретонские союзники, наконец, прибыли под стены Ванна и предприняли штурм, который закончился полным провалом. Эдуард III был вынужден встать лагерем за городом, что стало значительной стратегической неудачей.

Английский король использовал время вынужденного простоя, как только мог, и сделал это с определенным успехом. Из осаждающей армии были сформированы крупные рейдовые отряды, которые были направлены с целью привести как можно большую часть восточной Бретани в повиновение Эдуарду III, прежде чем французы организуют сопротивление. В конце ноября англичане захватили три довольно крупных города, Редон, Малеструа и Плоэрмель. Два последних сопротивлялись, но тщетно. Им пришлось откупиться деньгами, чтобы избавить себя от ужасов разграбления[682]. Далее на запад граф Нортгемптон вторгся во владения виконта Рогана, который с самого начала сражался на стороне Карла Блуа. Понтиви был взят, а сам город Роан сожжен дотла. В начале декабря 1342 года Нортгемптон вместе с графом Уориком, Хью Диспенсером и 400 воинами отправился на штурм Нанта. Они разрушили мост через Луару, обошли город с северной стороны и навели ужас на жителей Нанта. В середине декабря еще один рейдовый отряд под командованием графа Солсбери появился в дальнем северо-восточном углу Бретани, куда еще не проникли ни англичане, ни даже монфористы. Здесь они сожгли предместья Динана и деревни вокруг Доль, а также недолго угрожали Понторсону и Мон-Сен-Мишель. Не все эти рейды достигали стратегически важных целей, но их воздействие на моральный дух французов было сокрушительным. Бретонские знатные люди постоянно дезертировали в ряды монфористов.

Главной слабостью англичан была малочисленность их армии. На этом этапе у Эдуарда III было менее 5.000 английских солдат. Некоторые из валлийских войск под его командованием согласились служить в течение определенного срока. Четыреста человек из них ушли 17 декабря 1342 года. Имелся контингент бретонских баронов, который, по словам французских шпионов, был большим, но неважного качества. Нехватка пехоты и лучников, которые могли прибыть только из Англии, была острой, и как только французы вышли бы в поле, чего они до сих пор явно не делали, недостаток этого рода войск был бы остро ощутим. Свежая армия под командованием графов Глостера и Пембрука должна была отплыть из Англии в течение нескольких недель из Плимута и Дартмута, но так и не прибыла. Причины были самые обычные. К 3 ноября, когда, наконец, была назначена дата отплытия, для них было найдено всего пятьдесят шесть кораблей, которых хватило бы, чтобы доставить в Бретань только 600 человек. И даже они добрались не дальше архипелага Силли. Атлантические шторма заставили их причалить к берегу, и в декабре им пришлось вернуться в Фалмут и Лоствитиел, чтобы дождаться хорошей погоды. Остальные, около 800 человек, ждали в Плимуте до февраля, когда их отправили по домам. Только два графа и их личные свиты добрались до Бретани. 14 декабря 1342 года те магнаты, которые остались в Англии, собрались в мрачном настроении в Лондоне и решили, что в середине зимы нецелесообразно посылать за границу дополнительные подкрепления. Вместо этого графы Арундел и Хантингдон обязались отплыть с новой армией в 6.000 человек, четыре пятых из которых были валлийцами, в самый ранний реальный срок, который они определили, возможно, слишком оптимистично, на 1 марта 1343 года. Скорее всего, это было слишком поздно[683].

Французы передвигались по суше, но их логистические трудности не следует недооценивать. Зимняя грязь — грозный враг для передвижения армий, и их снабжение требовало организации в огромных масштабах. Неопределенность в отношении цели Эдуарда III и, возможно, надежда на то, что он вообще откажется от похода, затрудняли заблаговременную подготовку. Когда весть о высадке Эдуарда III достигла французского двора в начале ноября 1342 года, пришлось собирать новую армию с нуля. Припасы должны были быть собраны на передовой базе в Анжере. Несмотря на катастрофы, происходившие в Бретани, французская армия не могла выступить в поход до 14 декабря 1342 года. Командование, как и в предыдущих случаях, было отдано герцогу Нормандскому. Размер войск, находившихся в его распоряжении, невозможно даже предположить, но они, несомненно, были намного больше англо-бретонской армии[684].

Кампания была короткой и бесславной, и закончилась она неожиданным компромиссом. Иоанн Нормандский вошел в Нант около Рождества как раз вовремя, чтобы предотвратить сдачу города графу Уорику. Восемнадцать человек из Нанта были арестованы и преданы смерти, чтобы научить верности город, который больше всего хотел, чтобы его оставили в покое. Люди Уорика были вынуждены быстро отойти в сторону основной армии, стоявшей под Ванном. В январе 1343 года французы продвигались на запад, захватывая последовательно Редон, Малеструа и Плоэрмель. В Плоэрмеле они остановились. Теперь две армии разделяло около 18 миль леса и болот. Но в третий раз за три года они избежали сражения.

Два кардинала, которым Эдуард III дал отпор летом, наблюдали за событиями из Авранша, кафедрального города на границе Бретани и Нормандии. Английский король достаточно хорошо чувствовал слабость своего положения, чтобы найти время для них сейчас. Им было разрешено приехать в герцогство и приблизиться к армии Эдуарда настолько близко, насколько это возможно ― в Малеструа. Вероятно, они находились там, когда французы отбили это место у англичан спустя некоторое время после 10 января 1343 года. В течение второй и третьей недель января штаб кардиналов передавал предложения и контрпредложения между французской и английской армиями и двором Филиппа VI, который находился в Редоне. Эдуард III тщательно скрывал свои слабости. Папским чиновникам, которых он подозревал в том, что они на стороне французов, никогда не позволялось приближаться к его армии. 19 января в церкви при монастыре Святой Марии Магдалины в Малеструа было заключено перемирие. Условия были удивительно благоприятны для короля Англии. Ванна он не получил. На время перемирия город переходил под управлении папства как незаинтересованной стороны. Более того, было решено, что кардиналы передадут город офицерам Филиппа VI по истечении срока перемирия. Однако остальная часть Бретани должна была остаться в руках ее нынешних владельцев. На большей части юга и запада это означало власть Эдуарда III и его друзей. Не только территориальные приобретения английского короля, но и верность, которую он обрел среди подданных Филиппа VI, должны были остаться нетронутыми. Сам Жан де Монфор должен был быть освобожден из Лувра, где он все еще томился. Во Фландрии, Гаскони и Шотландии оба короля должны были сохранять свои нынешние позиции[685]. Под Кассеней на реке Ло большое французское войско, собравшееся для захвата этого места, повернуло вспять и разошлось по домам.

Перемирие должно было продлиться до 29 сентября 1346 года. Его целью было дать возможность обоим правительствам направить своих уполномоченных в Авиньон для переговоров о заключении постоянного мира под эгидой Папы. В этом была своя доля нереальности. Эдуард III не собирался заключать постоянный мир, разве что на условиях, которые французское правительство не собиралось ему предлагать. Перемирие было целесообразным решением, которое обе стороны оценивали по его сиюминутным преимуществам. Публично обе стороны выразили полное удовлетворение. В письме королю Арагона через два дня после его подписания Филипп VI сообщил, что англичане отступали везде, где приближалась французская армия. Эдуард III "ушел, к нашей чести, не завоевав ничего для себя". Со своей стороны, Эдуард III назвал это соглашение "почетным перемирием, достойным его самого и его союзников". На первый взгляд, легче понять Эдуарда III, чем Филиппа VI[686].

Главные потери Эдуард III понес в Шотландии. С тех пор как Давид  II Брюс вернулся в свое королевство в июне 1341 года, он стремился проявить себя как король и доказать ценность своего союза с французами. В феврале 1342 года он совершил дикий набег на Нортумберленд, пока Эдуард III вел переговоры с бретонцем Амори де Клиссоном. Роксбург, одна из главных пограничных крепостей англичан, был захвачен в конце марта 1342 года группой солдат, которые на рассвете приставили лестницы к стене и неожиданно обрушились на гарнизон. Стерлинг, последний английский оплот к северу от границы, сдался через несколько дней после длительной осады, пока английское правительство пыталось собрать людей и корабли для вторжения в Бретань. В интересах главной цели Эдуарду III пришлось смириться с этими потерями, и перемирие закрепило их. Эдуарду III наскучила Шотландия, он был "наполнен в меланхолией", как описал его состояние сэр Томас Грей, когда король зимовал на севере за год до этого[687].

Потери Филиппа VI были гораздо серьезнее. Прежде всего, перемирие подтвердило, что Фландрия должна была оставаться, как это было на протяжении последних трех лет, провинцией вне французского политического влияния, признающей сувереном, главного врагом Франции. В конце ноября 1342 года, в разгар бретонской кампании, фламандцы собрались в Дамме, чтобы торжественно подтвердить свой союз с английским королем[688]. Лояльность Артевелде и его друзей была вознаграждена условиями перемирия, которые признавали их фактический контроль над провинцией. Граф Фландрии не должен был возвращаться туда без разрешения своих подданных. Его сторонники из числа изгнанных фламандских дворян во Франции вообще не должны были туда возвращаться.

Бретань теперь была добавлена к регионам Франции, где Эдуард III мог претендовать на роль короля, но с той важной разницей, что если он никогда не осуществлял прямого административного контроля во Фландрии, то он делал это в тех частях Бретани, которые занимали монфористы: на крайнем западе, на южном побережье до окрестностей Ванна и на полуострове Геранд к западу от Нанта. Жан де Монфор, несмотря на обещание французского короля в Малеструа, оставался в тюрьме в Лувре. Графиня де Монфор, чье мужество поддерживало дело ее мужа, уехала в Англию вместе с Эдуардом III. Вскоре после этого она якобы сошла с ума. В октябре 1343 года ее со всем личным имуществом отвезли в мрачный нормандский замок Тикхилл в южном Йоркшире. Она прожила там более тридцати лет, но больше не принимала никакого участия в событиях. Ее малолетние дети были поселены в лондонском Тауэре, где для них был организован небольшой двор под руководством королевского клерка[689]. В Бретани в течение 1343 года постепенно формировалась гибридная администрация, которая контролировалась частично английскими чиновниками, а частично неустойчивой группой бретонских дворян. Граф Нортгемптон, лейтенант Эдуарда III в герцогстве, уехал в Англию весной 1343 года вскоре после своего господина. Его сменил первый из целой серии лейтенантов-резидентов Джон Хардшалл, пожилой английский рыцарь, который, как и другие после него, занимал должность совместно с одним, а иногда и двумя бретонскими дворянами. В распоряжении Хардшалла находился небольшой отряд английских гарнизонных войск, который регулярно пополнялся и иногда усиливался подкреплениями из Англии. Также, по крайней мере, в течение первых двух лет, существовала небольшая военно-морская эскадра из четырех кораблей, предоставленных городом Байонна, которая более или менее постоянно находилась у южного побережья герцогства. На крайнем западе герцогства, стратегически наиболее важном для их целей регионе, англичане создали отдельное военное губернаторство под командованием капитана Бреста. Этот офицер был практически независим от лейтенанта короля в герцогстве и управлял своей территорией как придатком Англии, не обращая внимания на то, что делает это за счет герцога. Первый капитан, Джон Гасдейн, был назначен в декабре 1343 года и осуществлял прямую власть над Брестом, Сен-Матье и всем виконтством Леон вместе с прибрежными островами. Под английским господством Брест превратился из небольшого рыбацкого порта в большой город-крепость со значительным населением, последний оплот англичан в Бретани, который оставался в их владении более тридцати лет после окончания войны за бретонское наследство[690].

Расходы на все это были покрыты, насколько это было возможно, за счет ресурсов Бретани. Англичане привезли с собой королевского клерка по имени Коупджорж, который, возможно, был бретонцем по происхождению. Герцог Иоанн III ранее нанял его для управления своими владениями в Англии. Этот человек был назначен генеральным приемщиком Бретани. Он вел финансовые операции бретонской администрации от имени герцога, но по инструкциям, которые поступали к нему из Англии. Прибыльная продажа товаров оказавшихся на бретонском побережье в результате кораблекрушений, была передана в руки чиновников английского короля. В бретонских городах взимались принудительные займы для английского короля. На движимое имущество налагались довольно суровые налоги. Собранные деньги перечеканивались в монеты, с характерным дизайном, заимствованным из Англии и Гаскони[691].

Такие люди, как Хардшалл и Гасдейн, занимали трудные и ответственные должности, которые, тем не менее, были слишком незначительными для знатных дворян, традиционно командовавших армиями. Они представляли собой новый тип солдата: профессионал-карьерист, как правило, скромного происхождения, служивший долгое время за жалованье и военную добычу, а иногда и за славу. Они вели себя не только по меркантильным, но и по политическим соображениям, в точности так, как в XX веке ожидали бы от поведения солдат оккупационной армии, а их правление часто характеризовалось "возмутительным воровством и вымогательством, плохой администрацией и жадностью": эти слова принадлежат одному из более поздних лейтенантов Эдуарда III[692]. По мере того, как война становилась все более сложной, все более постоянной и все более широко распространялась по провинциям Франции, ее ведение все больше зависело от именно таких людей.

Глава XII.

Перемирие в Малеструа 1343–1345 гг.

Филипп VI и его министры не предполагали, что английская оккупация южной и западной Бретани останется надолго, а также не ожидали высокой степени организации, которая будет задействована для ее поддержания. Они полагали (как Филипп VI однажды сказал королю Арагона), что как только Эдуард III лишится возможности продолжать борьбу, он просто уйдет со всеми своими людьми, как он сделал в 1340 году. Это был поединок, в котором французская корона, находящаяся совсем рядом и имевшая огромные ресурсы, вряд ли могла потерпеть поражение. Но это был серьезный просчет. С ним был связан и другой, не менее серьезный. Когда Филипп VI сказал арагонскому королю, что Эдуард III не завоевал ничего "нашего", он, похоже, рассматривал бретонское герцогство как остров, не связанный с его королевством. На самом деле, оказалось совершенно невозможно сдержать волнения бретонской гражданской войны в пределах герцогства. Советники французского короля не понимали, как много бретонцев перешло на сторону Эдуарда III во время его победоносного шествия по герцогству даже в тех областях, которые он не завоевал силой оружия. Они не представляли, насколько влиятельными были некоторые из них за пределами Бретани. Они не знали, насколько дорого обойдется в политическом плане амнистия этих людей на время перемирия.

Самым значительным из перебежчиков был Оливье де Клиссон, человек, который, безусловно, принадлежал как Франции, так и Бретани. Он был главой знатного дворянского дома северо-западного Пуату. Огромные замки Клиссон и Монтегю, которые до сих пор стоят над дорогой из Пуатье в Нант, являются наглядным свидетельством богатства и силы его семьи. Его доход, получаемый не только от бретонского баронства, но и от владений по всей западной Франции, от железных рудников южной Нормандии до окрестностей Ла-Рошели, оценивался в 20.000 ливров в год — весьма значительное состояние. Мотивы, по которым Оливье де Клиссон покинул французский королевский дом, трудно определить. Вряд ли в Бретани можно было найти человека с более прочными связями с королевским двором. Он воевал вместе с Филиппом VI в Италии до его воцарения и получил рыцарское посвящение из его рук, когда оба были намного моложе. Он сражался за Филиппа VI в Гаскони. Действительно, хотя другие члены его семьи, особенно его младший брат Амори, были видными монфористами, Оливье сражался в армии короля в Бретани зимой 1341–42 гг.[693].

Тем не менее, в ноябре 1342 года, когда Эдуард III находился под Ванном, Оливье заключил с ним тайный союз, который, по-видимому, включал признание его претензий на корону Франции. Он привел с собой в подданство Эдуарда III большую часть своей огромной сети вассалов, протеже и друзей. К нему присоединилось практически все баронство северо-западного Пуату, включая Жерара Шабо, сеньора де Ре, и его родственника Жерара де Машкуль, сеньора де Ла-Бенасте. Эти два молодых человека владели землями к югу от Луары и к западу от Нанта, включая линию замков вдоль границы Франции и южной Бретани. Они тоже были людьми, принадлежавшими в равной степени как к королевству, так и к герцогству. Сеньор де Ре был зятем одного из маршалов Филиппа VI. Однако, когда в декабре 1342 года графы Нортгемптон и Уорик начали свой разведывательный рейд в Нантскую область, все эти бароны и их многочисленные вассалы пересекли Луару и присоединились к ним. В самой Ла-Рошели командир гарнизона, который был вассалом Оливье, пытался сдать свой город англичанам, но его раскрыли. Супруга Оливье де Клиссона, еще одна из грозных воинственных женщин этого периода войны, вела самостоятельную разбойничью кампанию в Пуату и на побережье. Эдуард III не упустил стратегической важности этих событий. Как он указал своему сыну, Пуату соединял Бретань с Аквитанией[694].

Жоффруа д'Аркур был предателем меньшего масштаба, но с более длительными и разрушительными последствиями. Он был сеньором Сен-Совер-ле-Виконт, сеньории средней значимости на полуострове Котантен в южной Нормандии, и начал короткую и неудачную войну против французской короны в начале 1343 года[695]. Это была его личная война, а не война Эдуарда III, порожденная его собственной злобой и амбициями и в этом смысле совершенно отличная от войны Оливье де Клиссона. Но она показала, как легко король Англии, захватив часть Франции, может восприниматься баронами как альтернативный правитель, как стимул к восстанию, а после восстания — к дальнейшему неповиновению. Непосредственная причина восстания Жоффруа д'Аркура была типично личной: спор с Робертом Бертраном, сеньором де Брикебек, по поводу брака с местной наследницей. К 1341 году ссора достигла такой степени ярости, что оба барона стали призывать своих сторонников к войне, "что не почетно и не подобает в то время, когда мы сами находимся в состоянии войны", как сказал Филипп VI, запрещая им воевать друг с другом. В сентябре 1342 года, когда они встретились при дворе, в присутствии короля были обнажены мечи. Это оскорбление королевского достоинства привело к тому, что оба барона были вызваны в Парламент. Жоффруа отказался явиться. Вместо этого он начал военные приготовления в своих владениях на юге Нормандии. Во время зимней кампании в Бретани шпионы, следившие за замком Сен-Совер, докладывали о накоплении там оружия и сборе союзников. Не все союзники были приближенными и зависимыми от Жоффруа: некоторые из них были влиятельными представителями нормандской знати со своими собственными обидами и амбициями.

Вскоре после перемирия в Малеструа, слишком поздно, чтобы объединить свои действия с действиями Эдуарда III, Жоффруа д'Аркур собрал своих сторонников в лесу близ Мортена и повел их в поход на разорение владений епископа Байе. Епископ был братом Роберта Бертрана. Два его поместья подверглись нападению. Одно из них было разграблено и сожжено. Правительство отреагировало энергично. Замок Сен-Совер, который от имени Жоффруа защищал один из его единомышленников, был осажден, а когда его взяли, то сравняли с землей. Восстание было полностью подавлено в течение марта 1343 года. Сам Жоффруа бежал в Брабант.

Измены 1343 года были поразительными признаками внутренних разногласий на западе Франции и падения престижа короны. Филипп VI, всегда чувствительный к угрозе предательства, отреагировал жестоко. В июле Оливье де Клиссон имел неосторожность посетить турнир в Париже. Он не мог не знать, что король  осведомлен о его делах; но должно быть, он рассчитывал на амнистию, обещанную в Малеструа. Однако он был арестован и обвинен в сделках с Эдуардом III. Он признался в них и 2 августа 1343 года был казнен в Париже. Правительство приложило все усилия, чтобы сделать из его смерти зрелище. Его притащили на волокуше  на парижскую рыночную площадь Ле-Аль и обезглавили. Отрубленную олову отправили в Нант, чтобы выставить над главными воротами. Его супруга, также призванная к ответу за свои преступления, скрылась, и заочно была приговорена к изгнанию из королевства. Огромное состояние Клиссона было конфисковано королем[696].

Отношение правительства к деятельности Жоффруа д'Аркура поначалу было довольно мягким. Инцидент рассматривался как крупномасштабная полицейская операция, но никаких более далекоидущих выводов из него сделано не было. Сам Жоффруа был осужден в заочно за лжесвидетельство и изгнан из страны с конфискацией всего имущества. Большинство его сторонников были довольно быстро освобождены из-под стражи, а некоторым из них даже вернули их земли. Однако осенью 1343 года и в начале 1344 года это дело приобрело более серьезное значение в сознании Филиппа VI в результате упорных слухов о том, что Жоффруа согласовал свое восстание с англичанами. Согласно сообщениям, он признал Эдуарда III королем Франции в обмен на обещание, что тот сделает Жоффруа герцогом Нормандии вместо старшего сына Филиппа VI. Скорее всего, эти сообщения не соответствовали действительности. Но они, получили косвенное подтверждение, когда в начале 1344 года трое нормандцев, бывшие соратники Жоффруа, были захвачены в плен, сражаясь на стороне англичан в Бретани. Этим людям не было оказано никакой пощады. Они были осуждены королевским указом в апреле 1344 года и обезглавлены на рыночной площади Ле-Аль, как только указ достиг Парижа. Их тела повесили на виселице в Монфоконе, а головы отвезли на Котантен, чтобы выставить на рынке в Сен-Ло[697].

Повстанцы Котантена не были знатными баронами как Оливье де Клиссона, но некоторые из них были людьми значительными в провинциальном масштабе. Король, как сообщалось, "был сильно обеспокоен тем, что вокруг него было обнаружено столько изменников, так широко разбросанных по провинциям его королевства. Герцогства Бретань и Нормандия казались ему кипящими мятежниками, возглавляемыми теми самыми дворянами, которые обещали служить ему до самой смерти. Он был потрясен и озадачен. Он даже созвал собрание знати королевства, чтобы обсудить, что можно сделать с этим злом и как утихомирить вражду, разделяющую его королевство".

Какой совет могло дать это собрание, нигде не зафиксировано, но тот факт, что Филипп VI решил посоветоваться с более широким кругом людей, достаточно показателен. Более того, после того как собрание разошлось, он предпринял несколько осторожных шагов к более открытому стилю правления, отказавшись, например, от использования своей личной печати для удостоверения государственных актов. Но круг доверенных советников Филиппа VI оставался очень узким, что вызывало недовольство. Даже из своего изолированного положения Филипп VI должен был знать, что говорят люди. С середины 1330-х годов власть была неоправданно сосредоточена в руках нескольких родственников и чиновников, главными из которых были Миле де Нуайе, чрезвычайно жесткий старик; шурин короля Эд, герцог Бургундский; Жан де Мариньи, епископ Бове, способный и давний представитель Филиппа VI на юго-западе; и принцы крови, герцог Бурбонский (до своей смерти в феврале 1342 года), король Наварры и наследник престола, Иоанн, герцог Нормандии. Тайный совет короля — название тогдашнего правительства, впервые появляется в 1342 году, и оно вполне уместно. Была еще злая королева Жанна Хромоножка-Бургундская, которая была особенно близка к своему мужу и чьи суровые взгляды, как считалось, имели большой вес. "Мстительная женщина, отягощенная ненавистью", — назвал ее Фруассар. Окружение короля не пользовалось популярностью[698].

В глазах французской аристократии против этих людей сыграли роль две вещи. Первое — это их поведение во время войны, которое считалось пассивным и дискредитирующим. Это было несправедливо по отношению к людям, которые тщательно и разумно продумывали стратегию и с определенным мастерством противостояли дипломатическим шагам Эдуарда III. Но их достижения были менее очевидны, чем тот факт, что король трижды сталкивался со своим противником на поле боя и отказывался от сражения. Вторая причина недовольства была более сложной — растущие финансовые трудности аристократии, возникшие в результате депрессии в сельском хозяйстве и усугубленные факторами, которые можно было справедливо возложить на правительство. Дворянам не удавалось полностью избежать налогообложения, даже если они боролись с ним. Они больше других страдали от манипуляций с чеканкой монет. Они платили налоги с продаж, как и все остальные. В 1340 году во многих частях Франции с них взимался налог на имущество в размере 2%. Военное жалованье, заработанное французскими рыцарями, хотя и было щедрым по европейским меркам, покрывало только их расходы на войну, если оно выплачивалось быстро и в полном объеме, чего часто не происходило. Бережливость не была аристократической добродетелью во время войны, как и в мирное время. Возможно, Раулю де Бриенну, графу д'Э и коннетаблю Франции, не нужно было тратить целое состояние на то, чтобы красоваться на свадьбе канцлера Филиппа VI, но, учитывая масштаб войны, должность и ранг этого человека, большинство его огромных расходов в 1330-х и 1340-х годах были неизбежны: содержание большой свиты и огромной конюшни боевых коней, большие расходы на постоянные путешествия со всем своим семейством, большая часть которых возмещалась ему с большим опозданием или не возмещалась вовсе. Несмотря на солидные пенсии, подарки и пособия от короны, его долги превысили доходы от его имущества, и он умер банкротом в 1344 году. Граф д'Э был крайним случаем, но его проблемы в меньшем масштабе испытывала почти вся военная аристократия. Аристократы продали значительную часть своих земель, которые, как правило, были разбиты на мелкие участки или перешли к церковным корпорациям или юристам и государственным служащим, чье благосостояние, казалось, не уменьшилось. Они заложили то, что осталось, чтобы обеспечить кредиты, взятые у ростовщиков под разорительные проценты, значительно превышающие установленный законом максимум в 21%. Масштабы, с которыми дворяне продавали землю в начале 1340-х годов, были настолько велики, что покупателей беспокоила возможность того, что после заключения мира их могут заставить вернуть свои приобретения. Личный секретарь короля, который был занят покупкой земли и знал мысли Филиппа VI, как никто другой, принял меры предосторожности и получил королевские гарантии на тот день, когда "король или его преемники могут милостиво разрешить дворянам своего королевства вернуть свое наследство и владения, проданные простолюдинам из-за бремени наших войн, заплатив не более чем полученные деньги за продажу"[699].

Эти два фактора недовольства были тесно связаны между собой. Неудачные действия французских командиров и оборонительные доктрины короля лишили войска большинства традиционных средств, позволяющих сделать войну прибыльной. Луис де ла Серда, когда он служил адмиралом у бретонского побережья в 1342 году, взимал большие суммы в качестве платы за защиту с торгового флота. Кто-то (неясно кто), должно быть, хорошо заработал на выкупах за графов Солсбери и Саффолка. Коннетабль очень хорошо заработал на трофеях после взятия Бурга и Блая. Но это были редкие возможности. Война велась на французской земле, которую нельзя было грабить. Кроме Бурга и Блая, французские войска не взяли штурмом ни одного значительного города. Без сражений было мало возможностей взять пленных с целью получения выкупа[700].

За тридцать лет до этого хронист Жоффруа Парижский[701] описал разочарование и гнев дворян, которые заложили свои земли, чтобы купить боевых коней для фламандской кампании 1314 года, а затем были распущены по домам в результате заключения убогого мира:

Добрые господа пострадали

Купив боевых коней

Оплаченных золотом[702].

Король Франции не мог забыть, что именно такое же сочетание экономических трудностей и уклонение от сражений спровоцировало дворянство поколения его отца на самое опасное восстание того времени.

В этих условиях покровительство правительства приобретало все большее значение как средство покупки лояльности и преодоления разрыва между растущими расходами аристократии и их сокращающимися доходами. Филипп VI хорошо понимал это. Он щедро одаривал своих друзей и сторонников. Формулировки из его хартий, говорят сами за себя: этому человеку — пенсия, чтобы он мог поддерживать свой благородный статус; тому — взнос на выкуп из плена; другому — подарок, чтобы помочь ему заменить потерянное снаряжение. Однако у короны не было ресурсов, чтобы избавить всех их от финансовых трудностей, которые испытывала и ее собственная казна. Посторонним людям щедрость короны неизбежно казалась капризом, а контраст между теми, кто пользовался покровительством короля, и теми, кто им не пользовался, непростительным. Последствия такого положения дел ощущались далеко за пределами королевского двора. Дарственная на завоеванное или конфискованное имущество, доходная государственная должность, разрешение на проведение ярмарки или взимание пошлин, ценный земельный пай, освобождение от того или иного вида налогов или от посягательств на сеньориальную юрисдикцию — все эти блага создавали разницу между процветанием и относительной бедностью. Конкуренция за них была острой, и в провинциальных сообществах Франции опасность потерять королевскую благосклонность имела большое значение.

В Котантене семья Бертран когда-то на более или менее равных условиях соперничала за влияние и богатство с семьями Аркур и Таиссон. К началу 1340-х годов респектабельная, но не особенно выдающаяся карьера на королевской службе позволила Роберту Бертрану полностью затмить своих соперников. В 1343 году доходы семьи оценивались в 3.000 ливров в год на каждого, что было вполне прилично, но, конечно, не соответствовало их притязаниям. Доход Роберта от одних только королевских пожалований должен был значительно превышать эту сумму. Щедрое жалованье, ярмарки в Онфлёре и Маньевиль, чрезвычайно выгодные привилегии в лесах, находящихся под строгой охраной, и, возможно, богатая наследница для его второго сына — все это были плоды королевской благосклонности. Помимо пожалований, приносивших ему доход, он пользовался покровительством для своих вассалов, мог добиваться привилегий для своих друзей и имел статус, вытекавший из его капитанства на близлежащем побережье и владения недавно завоеванными Нормандскими островами. Если бы Бертран не был маршалом, вряд ли его брат стал бы в 1338 году епископом Байе, одной из самых богатых епархий Нормандии. Внезапное нарушение местного баланса сил, вероятно, стало основной причиной восстания Жоффруа д'Аркура и причиной того, что семья Бертран стала его главной мишенью. К восстанию присоединился и глава дома Таиссон. Однако Роберт Бертран был далеко не самым главным из слуг Филиппа VI к которым тот проявлял свою благосклонность[703].

* * *

Положение в Нормандии хорошо иллюстрирует возникшие политические проблемы от высоких налогов, которые, должно быть, имели для сторонников Жоффруа даже большее значение, чем возвышение маршала Роберт Бертрана. Как и другие провинции Франции, Нормандия пользовалась налоговыми льготами в течение нескольких лет до начала войны, что делало начавшееся тяжелое налогообложение еще более невыносимым. Нормандцы следующего поколения считали войну Жоффруа д'Аркура восстанием против налогов и девальвации. Тем не менее, Нормандия была богатой сельскохозяйственной провинцией. Кроме того, это было автономное герцогство, принадлежавшее наследнику короля, с сильным представительским собранием и древними привилегиями закрепленными в хартиях. В других провинциях, особенно на севере и в центре, дела обстояли хуже[704].

Выгода для короны становилась все более разочаровывающей. Поступления правительства от налогов достигли пика в 1340 году, а затем неуклонно снижались перед лицом растущего сопротивления. Только в 1341 и 1342 годах удалось создать ощущение опасности для королевства, что принесло некоторые деньги, но по мере того, как по стране распространялись новости о перемирии в Малеструа, поступления почти полностью прекратились. Налог с продаж в размере четырех денье с ливра стало трудно, а в некоторых местах и невозможно собирать. Уполномоченные Филиппа VI изо всех сил пытались убедить отдельных магнатов продолжать платить его в своих владениях, но соглашались на это только самые близкие к королевской семье. Многие налоги, которые были с трудом согласованы с местными общинами, пришлось официально отменить; другие просто не выплачивались. Процесс поэтапного согласования налогов с подданными оказался катастрофически неуместным в условиях военного времени. Альтернативные схемы, менее подверженные влиянию местных особенностей, могли быть введены только сильным правительством, пользующимся большим престижем, чем правительство Филиппа VI. Это было еще одним печальным следствием тупиковой ситуации на полях сражений. Некоторые попытки были предприняты. Но они только усилили непопулярность правительства, что неизбежно привело к сокращению доходов[705].

В августе 1343 года Генеральные Штаты всего королевства собрались в Париже, чтобы рассмотреть вопрос о том, что к тому времени стало серьезным финансовым кризисом. Меры, которые Генеральные Штаты рассмотрели и утвердили, имели под собой политическую подоплеку. Они включали в себя обещание правительства отказаться от политики девальвации денег, которая теперь приносила мало пользы короне, и восстановить легендарную стабильную монету Людовика Святого. Взамен правительству было разрешено продолжать взимать налоги с продаж 1340 и 1342 годов, несмотря на то, что война уступила место перемирию, что было важным принципиальной уступкой и отходом от прошлых предрассудков. Правительству также было разрешено распространить эти полезные налоги на юг страны, который традиционно предпочитал выплачивать подымный налог. Все это было утверждено при условии согласия каждой местной общины. И согласие было получено почти везде. Это было значительным политическим достижением[706]. Однако фактические результаты оказались плачевными. Переоценка чеканки монет привела к снижению номинальной стоимости серебра на три четверти и очень сильной дефляции. Она была проведена одновременно в октябре 1343 года. Цены упали, но не так сильно и не так быстро, как хотелось бы. Несмотря на условную привлекательность монеты времен Людовика Святого, ревальвация 1343 года оказалась столь же непопулярной, как и девальвации предыдущих лет. Правительство не смогло сделать ничего путного. Что касается налогов с продаж, то их влияние на королевские финансы, похоже, было недолгим. Урожай в 1343 году был плохим. Отдельные налогоплательщики оказались более стойкими, чем их представители в Генеральных Штатах. Переоценка монеты заставила их почувствовать себя обедневшими и обиженными. В 1343 году корона вновь прибегла к целому ряду острых финансовых мер, чтобы в результате собрать скудные суммы денег[707].

Хотя финансовый кризис привел к пересмотру численности гарнизонов и военно-морских учреждений[708], его влияние на оборону страны на некоторое время было скрыто тем фактом, что те же симптомы истощения затронули и Англию. Хроническая девальвация монеты, конечно, не была провалом английской королевской политики, но переоценка английской монеты и манипуляции с торговлей шерстью были почти столь же пагубны, а бремя налогообложения относительно больше. Англии требовалось время для восстановления как по политическим, так и по финансовым причинам. Парламентские субсидии на шерсть, утвержденные в 1340 и 1341 годах, продолжали взиматься до 1342 года, но затем последовал двухлетний период, в течение которого король не требовал никаких обычных военных налогов. Это был реализм, а не щедрость. То, что было доступно, пошло на погашение тех долгов короля, от которых было нелепо отказываться. Итальянские банкиры вернули небольшую часть своих выданных займов; Поул, поскольку он был незаменим, с годами вернул себе больше; по дипломатическим причинам немецкие и фламандские банкиры и более важные князья Нидерландов пользовались приоритетом и получили большую часть того, что им причиталось, в течение 1344 и 1345 годов. Символические моменты отмечали этапы этого длительного процесса. Ганзейские банкиры сдали контроль над таможней в июне 1343 года; Большая корона, заложенная в 1339 году за сиюминутный заем, вернулась в Англию в 1344 году и была окончательно выкуплена в следующем году. Однако все это не восстановило кредит короля настолько, чтобы он мог заключать новые банковские договоры; и это оставило очень мало средств для финансирования новых военных предприятий. Бретонская кампания 1342 года была относительно короткой и дешевой, это был первый из быстрых набегов, которые в будущем должны были стать отличительной чертой английской стратегии. Она обошлась менее чем в 40.000 фунтов стерлингов, что было вполне приемлемой ценой по сравнению с непомерно дорогими и неудачными кампаниями 1339 и 1340 годов. Но даже в этом случае она была эквивалентна более чем стандартной парламентской субсидии, и в итоге ее пришлось изыскивать из английской казны, а не из бретонского герцогства. На это не было выделено никаких средств. Некоторые из дворян, которые привели свои свиты в армию, получали жалование за счет ассигнований из субсидий на шерсть. Другие были вынуждены служить в долг. На данный момент о дальнейших авантюрах такого рода не могло быть и речи[709].

Таким образом, истощение, а не добрая воля сохраняли видимость мира с января 1343 года по июнь 1345 года, два с половиной года, в течение которых не было проведено ни одной крупной кампании. Но это был напряженный, нестабильный мир. Периодически возникали тревожные сигналы о реальных или мнимых угрозах вторжения, чаще, теперь уже во Францию, чем в Англию. Сообщения о том, что личный штандарт Эдуарда III был замечен на судне, стоящем у Кале, все еще могли вызвать панику при дворе французского короля и поиски войск для охраны побережья[710]. Юго-запад погрузился в бандитизм, почти столь же разрушительный, как и официальная война. В Бретани, несмотря на перемирие, почти без перерыва продолжались боевые действия между сторонниками Монфора и Блуа, война в миниатюрном масштабе, но достаточно упорная, чтобы поддерживать политическую ненависть.

* * *

Гасконь имела проблемы, свойственные только ей. Географические расстояния и невежество жителей, а также отсутствие какого-либо представительского органа для объективного совета с ними были серьезными препятствиями на пути попыток английского правительства понять их чаяния. С момента возвращения короля с континента, в конце 1340 года, его завалили прошениями пострадавшие города, лишенные собственности землевладельцы, неоплаченные солдаты и разочарованные люди с обидами и нереализованными амбициями. Некоторые из них прибыли в Англию, чтобы лично склонить его ухо к себе. Большой турнир короля в Лэнгли в феврале 1341 года, первый после его возвращения, был переполнен гасконскими дворянами, многие из которых имели большие неоплаченные долги по военному жалованью, требования о благосклонности и проекты возрождения английской власти на юго-западе. В частном порядке советники Эдуарда III находили требования этих людей очень утомительными. Тем не менее, рассказы гасконцев при английском дворе были, вероятно, главным источником информации правительства о делах герцогства[711].

Оливер Ингхэм был стар и болен, и с ним становилось все труднее иметь дело. Он отказался приехать в Англию в начале 1341 года, когда королевский Совет хотел провести общий обзор дел герцогства. Сеньор д'Альбре, который все еще был лейтенантом Эдуарда III, приехал в Англию несколько месяцев спустя и пробыл там больше года. Но его совершенно справедливо считали честолюбивым самодуром. Правительство не доверяло ему. На заседании королевского Совета, посвященном гасконским делам, в декабре 1341 года Бернар-Эзи нарисовал мрачную картину состояния герцогства и пообещал совершить великие дела, если ему заплатят достаточно. Но Совет отказался одобрить его планы. Его главный вывод заключался в том, что необходимо как можно скорее привезти Ингхэма в Англию[712]. Ингхэм нанес короткий визит в Англию в 1342 году, но в трудный момент, когда бретонский кризис был в самом разгаре, а внимание и ресурсы короля были заняты другими делами. Какое-то подведение итогов, очевидно, все же имело место быть. Но результаты оказались плачевными, и какие бы решения ни были приняты, они, по мнению Совета, не были выполнены год спустя. В результате Эдуард III окончательно расстался со своим многолетним сенешалем. В апреле 1343 года Ингхэм получил письмо с требованием вернуться в Англию. Вместо себя он отправил коннетабля Никколо Усомаре со знакомой историей: все доходы герцогства были распределены между прошлыми кредиторами или потрачены на военное жалованье, а казна пуста. Совет был недоверчив. Вестон, казначей гасконской армии, был вызван из Бордо для объяснений. Когда он прибыл в начале июля 1343 года, он привез с собой одного из клерков Ингхэма с очередным мрачным докладом и просьбой дать инструкции. 20 июля Ингхэм был отстранен от должности и умер в 1344 году. В монастыре Ингхэм в Норфолке до сих пор можно увидеть каменную гробницу и надгробное изваяние этого великого, но не заслуженно забытого слуги английской монархии, чья деятельность сделала возможными более известные деяния Генри Ланкастера и Черного принца[713].

Ингхэму пора было уходить, но причины его ухода говорят о том, что английское правительство все еще не осознало, что проблема заключалась в недостаточности ресурсов, а не в плохом управлении. Примечательно, что хотя герцогство подверглось нападению французских армий численностью до 20.000 человек, английских войск там почти не было, за исключением небольшого количества, привезенного Джоном Норвичем в 1337 году. Планировавшаяся экспедиция в Гасконь 1338 года была перенаправлена в Нидерланды а экспедиция 1342 года в Бретань.

Английское правительство было лишь незначительно более щедрым в финансовой помощи своим жадным чиновникам в Бордо. Бернар-Эзи д'Альбре, чьи услуги были незаменимы и который, возможно, угрожал отказаться от них, предъявил претензии на сумму 21.725. фунтов стерлингов и 600 экю. В 1341 и 1342 годах он получил огромные суммы: более 8.000 фунтов стерлингов из субсидии английского Парламента и обещание выплаты остальной суммы из английской казны в надлежащее время. Результатом этих сделок стало то, что, несмотря на плачевное состояние английских доходов, они были использованы для оплаты большей части, если не всех расходов на кампанию 1340 года в Гаскони, которую Бернар-Эзи финансировал в первую очередь из собственного кармана. Это все еще рассматривалось в Англии как неизбежное исключение из политики, направленной на то, чтобы Гасконь сама финансировала свои военные усилия. Но оно становилось все менее исключительным. В июне 1344 года пришлось выделить еще одну крупную сумму, 100.000 бордоских фунтов (20.000 фунтов стерлингов), чтобы выплатить задолженность по военному жалованью, часть которого датировалась еще 1336 годом. Деньги были одолжены у итальянской банковской фирмы под залог прибыли английского монетного двора. Помимо этих выплат, которые обычно были результатом одного из периодических кризисов в отношениях правительства с гасконской знатью, чаще производились выплаты небольших сумм на особые цели, которые король не мог оставить без внимания: субсидия на кампанию Ингхэма осенью 1342 года; еще одна сумма на оборону Бурга, когда стало очевидно, что коннетабль Бордо не может позволить себе должным образом содержать гарнизон и снабжать его провиантом[714].

За смещением сенешаля в июле 1343 года в течение нескольких недель последовала смерть коннетабля — возможность перетасовать администрацию в Бордо, которая была в значительной степени упущена. Новым сенешалем стал Николас де ла Беше, чиновник принца Уэльского. Коннетаблем стал Джон Уолвейн, старый чиновник казначейства, который недолго был казначеем Англии при Эдуарде II. Джон Шордич, который был главным юридическим и дипломатическим советником правительства по делам Гаскони в 1330-х годах, был призван из отставки, чтобы стать старшим апелляционным судьей. Никто из этих людей, за исключением, возможно, последнего, не был выдающимся политиком или много знал о Гаскони; никто из них не обладал статусом или репутацией, достойной преданности; никто из них не входил во внутренний доверенный круг людей короля. Назначения носили временный характер. Возможно, предполагалось, что роль королевского лейтенанта в Гаскони вновь возьмет на себя Гуго де Женева, но даже он был не более чем наемником[715].

Николас де ла Беше, по крайней мере, был достаточно проницателен, чтобы понять некоторые из основных административных проблем, хотя и не внес существенного вклада в их решение. Его предложения включали в себя общее расследование деятельности получателей королевских пенсий и отзыв тех пенсий, которые не были явно заслуженными; отмену всех королевских грамот, обещавших выплаты привилегированным должникам; пресечение бесчисленных мелких махинаций, с помощью которых люди завышали свое военное жалованье или получали чрезмерную компенсацию за имущество, завоеванное французами. Его самым радикальным предложением был амбициозный план взимания налога с продаж во всех крупных торговых городах герцогства по очень высокой ставке в шиллинг с фунта, что было в три раза выше, чем в городах северной Франции. И королевский Совет согласился на все это. Предположительно, была предпринята попытка воплотить все это в жизнь, но если это так, то она не удалась. Большинство административных пороков, которые выявил Беше, так и остались проблемами для его преемников. Нет никаких следов систематического пересмотра ранее назначенных пенсий. Налог с продаж, похоже, на каком-то этапе был тихо похоронен[716].

Беше совершенно не удалось восстановить гражданский мир в герцогстве. Частные войны, давняя привилегия гасконской знати, продолжали разрушать целые регионы, разобщать и ослаблять союзников Эдуарда III. Так Гийом-Раймон, сеньор де Комон, который был одним из главных действующих лиц английской кампании 1340 года, два года спустя перешел на сторону французов, и сделал это вероятно в результате частной войны с д'Альбре. Он так и не примирился с Эдуардом III. Переписка английского правительства со своими чиновниками в Гаскони в этот период наполнена жалобами на гражданские споры между дворянами и предписаниями примирить соперников, пока один из них не перешел на сторону врага. В южной части Ландов и Байонны последние остатки контроля со стороны центральной власти исчезли в начале 1340-х годов. Арно де Дюрфор, получивший владения в баскской провинции Лабурдан за участие в войне против французов и наваррцев, на протяжении всего этого периода вел здесь частную войну с кланом д'Альбре, и обе группировки вели упорную партизанскую войну против жителей Байонны. Эдуард III сначала послал главного судью гасконского апелляционного суда (предшественника Шордича) для восстановления порядка, а затем попытался навязать свою волю путем конфискации владений Дюрфора в Лабурдан. Эти меры оказались совершенно неэффективными. Арно вновь занял свои земли, устроив "резню, хаос и разрушения". Купцы Байонны продолжали подвергаться нападениям и грабежам на дорогах и водных путях вокруг города. По всей округе появились каменные башни, вокруг которых разбойники разбивали свои лагеря. За два года, по сентябрь 1343 года, герцогские доходы Байонны не принесли в казну ничего. Из-за царившей там анархии, записал клерк в своей книге, это было quasi tota destructa (полным разрушением). Это был крайний, но не уникальный случай. Николас де ла Беше в эти дни передвигался с эскортом из сорока человек, что было вдвое больше, чем требовалось его предшественнику. Не было смысла винить его в этих трудностях. Его деятельность требовала больших полномочий, чем те, которыми мог обладать простой администратор[717].

Самым значительным вкладом Беше в благополучие герцогства было соблюдение перемирия в Малеструа, гораздо более эффективное, чем его более воинственный и склонный к заговорам предшественник смог осуществить во время перемирия в Эсплешене. Во времена Беше в Гаскони было много полуофициального бандитизма, но с февраля 1343 года по июнь 1345 года там не было ни одной кампании. Эта передышка в почти два с половиной года от крупных военных расходов стала столь необходимой для восстановления управления герцогством и должна была позволить хотя бы частично погасить задолженность по военному жалованию. Никто, однако, не мог себе представить, что перемирие продлится долго или что война, когда она возобновится, будет вестись так, как англичане вели ее раньше. Когда завеса оборонительных крепостей была так тонка, политика пассивной местной обороны должна была в какой-то момент потерпеть неудачу. Стены гасконских городов и замков нуждались в программе ремонта, рассчитанной на более длительный срок и стоили гораздо дороже, чем англичане могли себе позволить. Нападение стало единственным средством защиты, а военная добыча — единственным средством оплаты. Лояльность гасконского дворянства покупалась большими пожалованиями земель, которые еще предстояло отвоевать у Филиппа VI. Эти обещания не могли быть отложены на неопределенный срок. К 1345 году условием выживания герцогства стало большое наступление на юго-западе под руководством короля или кого-то, кто мог бы убедительно его представлять.

Англичане, естественно, были лучше знакомы со своими собственными проблемами, чем с проблемами Филиппа VI. Однако стало очевидно, что трудности французского правительства на юго-западе были еще более серьезными. Действия французских армий там в начале 1340-х годов были весьма невпечатляющими, несмотря на их численное превосходство. Ни кампания графа Валентинуа в 1341 году, ни кампания епископа Бове в 1342 году не принесли ничего, кроме возвращения нескольких замков, которые англичане захватили в нарушение перемирия. Финансовый кризис французской короны особенно тяжело отразился на управлении на юге. В Лангедоке не существовало налога с продаж, который все еще неумело собирался в главных городах севера, а отказ южных налогоплательщиков продолжать платить подымный налог во время перемирия был абсолютным. Епископ Бове, возобновивший свои функции в качестве лейтенанта короля примерно через месяц после перемирия в Малеструа, почти сразу же столкнулся с широко распространенным и порой жестоким сопротивлением своим уполномоченным, которое он не имел возможности подавить. В период с марта по май 1343 года епископ был вынужден отменять сбор налогов в одном округе за другим. Кроме налогов, согласованных с Генеральными Штатами в августе 1343 года, корона не взимала никаких налогов на юге в 1343, 1344 и 1345 годах[718].

Симптомы кризиса лояльности и серьезного нарушения общественного порядка стали очень заметны с конца 1342 года, когда экономические трудности усилились, а оставшиеся не у дел солдаты начали стекаться в Лангедок. В некоторых случаях источниками беспорядков стали частные войны, но в более широком масштабе и с большим ожесточением. Банда в 400 кавалеристов, разорившая Альбижуа в 1345 году, делала это с развернутыми знаменами и под звуки труб. В походах на Гасконь частная война была фактически узаконена французской короной во время мира или перемирия на том основании, что эти регионы когда-то входили в состав герцогства Аквитания, где обычаи позволяли это делать. Появление первых самостоятельных компаний наемников-рутьеров было более зловещим событием. Это были большие банды вооруженных людей, организованные как военные подразделения с формальной структурой командования, эмблемами и названиями. Банда под называнием Société de la Folie (Веселая компания) терроризировала район Нима в течение восемнадцати месяцев, пока ее главарь не был схвачен и повешен в июне 1344 года. Как и большинство ему подобных, он принадлежал к мелкому провинциальному дворянству, которое больше всего пострадало от экономических проблем того периода. Подобные инциденты, а их было немало, подрывали престиж короны и снижали ее способность собирать налоги, а также способность жителей платить их. Более того, они побуждали жителей юго-запада думать о местной, а не о коллективной обороне. Возможно, выбор был невелик. В 1341 году город Ажен получил привилегированные грамоты, ограничивающие его военные обязательства предоставлением 200 сержантов на сорок дней, и то только для защиты границы с Гасконью во время войны. Город Кондом заключил очень похожее соглашение. Оба города находились в регионах, страдающих от разбойничьих нападений и частных войн[719].

Разрушение гражданского порядка постепенно слилось с войной. Мятежным местным баронам было слишком легко превратить разбой в политику и сделать свои частные интересы интересами Эдуарда III в надежде получить его поддержку. У чиновников Эдуарда III не было причин быть избирательными. В Ажене это была давняя проблема. Провинция с ее многочисленными сеньориальными замками и непрерывными частными войнами имела давнюю традицию гражданского насилия, более древнюю, чем война, и долгое время укрывала англофилов по разным причинам. Появление таких же условий в других провинциях, где воспоминания об английском управлении были более слабыми, было более поздним событием с более серьезными последствиями для будущего хода войны. Наиболее серьезно пострадала провинция Перигор, но и в Ангумуа и Керси возникли серьезные проблемы.

18. Гасконское пограничье, январь 1343 — май 1345 гг.

В Перигоре смена настроений была очень разительной. За исключением долины Дордони, англичане не пользовались там большим влиянием даже в период расцвета своего правления. В первых кампаниях Столетней войны дворяне Перигора почти в полном составе сражались в войсках Филиппа VI. Внутри провинции, однако, раздоры все сильнее разделяли дворянство, что рано или поздно должно было открыть дорогу агентам английского короля. Талейраны, графы Перигора, хотя и оставались главенствующей семьей региона, представляли собой ослабевающую силу. Род Рудель, сеньоров Бержерака и главных властителей долины Дордони, угас в 1334 году в кипучей борьбе и частных войнах. Его место заняли агрессивные и жадные соперники из соседних областей Аквитании, прежде всего, семейства Альбре и Комон, а также множество буйных мелких сеньоров, очень похожих по своим взглядам и амбициям на горных баронов из Ажене. Граф Перигора, который был твердым союзником Франции, был естественной целью их оппозиции. Восстание некоторых из этих людей в 1340 году, к которому в значительной степени привели происки д'Альбре, стало переломным моментом в истории провинции, начав длительный период анархии и гражданской войны, которым правительство Бордо воспользовалось в полной мере. В августе 1340 года англичане разместили гарнизон в Сент-Астье в долине Дордони, который оставался там в течение года, пока осенью 1341 года город не был взят штурмом. Бунтовщики и враги, занявшие Монтенеш от имени Эдуарда III в то же время, выдержали более чем шестимесячную осаду в следующем году и были вытеснены только в 1342 году. Постоянно открывались новые язвы. Примерно в то время, когда епископ Бове разрушал башни Монтенеш, англичане разместили еще один гарнизон в Мюсидане при содействии его сеньора и начали восстанавливать стены города. Этот город оставался в руках англичан более пяти лет. Граница между бандитизмом и войной никогда не была точно проведена. Французское правительство, однако, называло столицу провинции Периге пограничным городом[720].

Ко всем этим постоянно вторгающимся в Периге людям официальные документы и местное население без разбору применяли название англичане, и в этой книге мы придерживаемся этой традиции, хотя почти все они на самом деле были гасконцами, беарнцами или наемниками на английском жаловании, пришедшими из-за Роны или Пиренеев. Длительная гарнизонная служба, прерываемая партизанской войной, вооруженным грабежом и угоном скота под началом мелких командиров, не была привлекательна для горожан и мелких землевладельцев, которые традиционно составляли основную массу средневековых армий. Вместо этого в дело вступили добровольцы, набранные из растущего военного преступного мира, состоявшего из разрозненных дворян, беженцев и бродяг, недовольных и мелких преступников. Судебные протоколы и решения о помиловании того периода наполнены историями их жизни. История Арно Фуко очень похожа на истории многих из них. Он был родом из небольшой деревни Клион в Сентонже. Его семья, по-видимому, была богатой крестьянской семьей. Арно научился сражаться верхом на лошади и умел обращаться с копьем. Когда Арно было около четырнадцати или пятнадцати лет, он ввязался в деревенскую свару и в поединке убил одного из своих противников. Это было в 1337 году, в первый год войны, когда французы захватывали оккупированный англичанами Сентонж. Когда офицеры сенешаля пришли арестовать его, он бежал в ближайший английский гарнизон, который находился в Монтандре, анклаве герцогства примерно в 15 милях от его дома. Командир гарнизона, мелкий дворянин из Беарна, нанял Арно в качестве солдата. Его жизнь в Монтандре заключалась в несении караула и периодическом грабеже и сожжении деревень. Когда замок был захвачен французами в июле 1338 года, Арно Фуко получил охранную грамоту как часть условий капитуляции и вернулся домой. В 1340 году, после двух относительно спокойных лет, он отправился в Жонзак, ближайший рыночный город, и встретил двух родственников человека, которого он убил. Завязалась драка. Сам Арно был тяжело ранен, но оба его противника были убиты. Через пять недель после этого инцидента, когда он все еще лечил свои раны, его арестовали. Но он так и не предстал перед судом. Сенешаль хотел только избавиться от него. Поэтому он позволил ему выйти на свободу при условии, что он навсегда покинет провинцию. Арно отправился в Бордо. Здесь он поступил на службу в дом Жана Колома, богатого городского рыцаря, который нанял его в качестве кавалериста и взял с собой в несколько походов с армией Оливера Ингхэма. В июне 1341 года другой солдат на службе у Колома уговорил Арно присоединиться к небольшой вооруженной группе, которая формировалась для какого-то частного предприятия семьи Ла Мотт. Этим предприятием оказалось дерзкое взятие Бурга, безусловно, самое дерзкое из нарушений Эсплешенского перемирия правительством Бордо. Арно Фуко храбро сражался в этой компании и служил в гарнизоне города после его взятия. Но его награда была скудной. Ему не выплатили жалованье, а его доля в добыче составила не более десяти ливров. Более того, он поссорился с командиром гарнизона, который заподозрил его в симпатиях к французам и пытался выбить из него признание, подвергая пыткам. К 1342 году Арно вернулся в Бордо, пытаясь найти службу в качестве наемного солдата. Он присоединился к отряду из 100 человек, набранному сеньором Помье для совершения дальних рейдов в Сентонж, но добыча от этого предприятия составила всего пятьдесят ливров и была разделены между всеми участниками. Позже Арно сражался в армии Ингхэма в кампании в Сентонже и Ангумуа осенью 1342 года, участвовал в захвате Бланзака и получил десять ливров наличными в качестве своей доли от добычи. На каком-то этапе в 1343 году он, по-видимому, получил помилование от епископа Бове, французского королевского лейтенанта на юге. Но к осени 1344 года Арно вернулся в Бордо. Согласно показаниям, которые он дал под пытками (и от которых он пытался отказаться), в Бордо его нанял беарнский дворянин, чтобы вместе с двадцатью пятью другими людьми принять участие в налете на небольшой монастырь недалеко от города. Он и шесть человек стояли на страже снаружи, а остальные ворвались внутрь, связали настоятеля и его слуг и забрали золото, серебро, лошадей и все ценное. Но капитан отряда забрал большую часть добычи себе. Доля Арно составила всего двадцать флоринов. Этот налет стал для него гибельным, поскольку он не подпадал под помилование. Неясно, как он попал в руки французов. Возможно, он пытался вернуться домой. В мае 1345 года он был доставлен в Париж и заключен в тюрьму Шатле для ответа на обвинения в измене, грабеже и убийстве. Он был осужден 27 мая и обезглавлен на рынке Ле-Аль на следующий день. Арно Фуко было двадцать три года. Для таких, как он, добыча была случайным бонусом, но не добыча влекла их на войну, и большинство из них получали очень мало. Они были просто отчаявшимися людьми[721].

Даже небольшое количество этих наемных бандитов, размещенных в качестве гарнизонных войск в центре удерживаемой французами территории, оказывало каталитическое воздействие, ускоряя разрушение общественного порядка, подстрекая местных жителей, знавших, что помощь близка, перейти от недовольства к восстанию. Эти наемники воровали и убивали на обширной территории, создавая пространства невозделанной земли и дороги, слишком опасные для проезда. Никто не описал нам, какой была жизнь в окрестностях Мюсидана после 1342 года, но это нетрудно представить. Весной 1343 года клюнийские монахи, объезжая с инспекцией владения ордена на западе Франции, смогли увидеть положение дел в южных частях Сентонжа и Ангумуа. Большинство тамошних монастырей были заброшены или неспособны прокормить своих обитателей. "У них достаточно еды на сегодня, — сообщали инспектора об одном из таких мест, — но они не знают, будут ли они сыты завтра". "Войска и наемники, размещенные здесь, съедают все богатство ордена". Это было в Монбрене, в 15 милях к востоку от Ангулема и на некотором расстоянии от границы с Гасконью. Гарнизон Бланзака превратил в пустыню всю округу. Эта территория была оккупирована французами уже более полувека, но репутация французской короны здесь, должно быть, была невысокой. Население, охваченное фатализмом и бессильное перед лицом череды катастроф, стало безразличным к политическим целям любой из сторон[722].

Поразительным, и это становилось еще более очевидным по мере продолжения войны, было то, что местные бароны были готовы бросить вызов французской короне от имени Эдуарда III даже в провинциях, которые даже номинально никогда не были частью континентальных владений английского короля и находились слишком далеко от Гаскони, чтобы оттуда можно было получить какую-либо военную помощь. Возможно, они были слишком оптимистичны, эти деревенские бароны. Скорее всего, подобно оруженосцу короля Майорки и его многочисленным подражателям в более поздние годы XIV века, они вступали в партию сторонников Эдуарда III, не столько по политическим мотивам, сколько для связи и объединения с такими же как они. "Guyenne! Гиень!" — кричали налетчики, вторгаясь в собственность своих врагов для осуществления своей личной мести. Было бы интересно узнать, кем были люди из Тулузена, "как дворяне, так и простолюдины", которые спонтанно пришли на помощь армиям Эдуарда III осенью 1339 года; кто были те многочисленные люди "английской партии", которые в июне 1341 года заняли замок Белькер в сердце Руэрга в 150 милях от Бордо; или что скрывалось за делом в Менде, маленьком городке в Жеводане в 200 милях от Бордо, который пришлось штурмовать французским войскам осенью того же года. У нас есть только мимолетные, случайные и отрывочные упоминания в сохранившихся записях французских провинциальных администраций, чтобы сказать нам, что в таких местах вообще что-то происходило[723].

В пограничной стране, расположенной ближе всего к Бордо, где война нанесла наибольший ущерб, а замки, вольные разбойники и бывшие солдаты были наиболее многочисленны, французская корона находилась в особой зависимости от неопределенной верности и изменчивости корыстных интересов жителей. Здесь было много сторонников французской короны в 1330-х годах, когда быстрая победа Франции казалась вероятной, а капитуляция — дорогой к миру. Теперь, в 1340-х годах, настроение было иным: казалось, что французы упустили свои возможности. Что означала власть французского королевского правительства в военное время, было описано в каталоге жалоб, представленном короне Генеральными Штатами Лангедока в 1346 году: поток специальных комиссаров и сержантов, взимающих с недворян плату за владение вотчинами; обязывающих деревни на ремонт дорог и мостов; принудительно взыскивающих давно забытые долги; предъявляющих нереальные требования к военной службе; увольняющих с должностей людей по надуманным или необоснованным причинам, а затем взимающих вместо них штрафы. Очень похожие жалобы поступали и во времена Филиппа IV Красивого. Все это было не ново. Но это было ново для завоеванных областей, отделенных от английского герцогства с 1324 года. За два года французского правления с 1339 по 1341 год Бургу пришлось содержать французский гарнизон, численность которого никогда не была меньше 100 человек, а иногда доходила до 500. Пригороды и отдаленные деревни были настолько разграблены, что аббатство Сент-Винсент и многие жители города были доведены до нищеты. Предположительно, именно поэтому монахи в 1341 году впустили отряд Ла Мотта, а горожане спонтанно поднялись на его поддержку. Когда Сент-Базель перешел на сторону англичан в том же году, жители города оценили ущерб, нанесенный им французской оккупацией, в 24.000 ливров. После первых кампаний 1330-х годов англичане никогда, даже в самые тяжелые для себя времена, не испытывали недостатка в друзьях в захваченных французами городах, готовых открыть ворота ночью или поднять мятеж[724].

Возможно, эти люди были правы, полагая, что жизнь под английским владычеством будет более приятной. Претензии Эдуарда III на титул короля Франции вряд ли вызвали бы большую эмоциональную симпатию, но его правительство вынуждено было править более легкой рукой, чем правительство епископа Бове, а английские чиновники придерживались более мягкого административного управления. Чиновники Эдуарда III прекрасно понимали, что им нужны друзья. Кроме того, французское правительство было более очевидно иностранным. Сержанты, чиновники и иммигранты, следовавшие за каждым французским продвижением, получали преференции от французских королевских лейтенантов за счет местных дворян, чья верность была более сомнительной. Даже на местном уровне представители французской короны на юго-западе включали удивительно высокую долю иммигрантов из других провинций юга, а также северян, провансальцев и савойцев. Для сравнения, местная администрация герцогов Аквитании традиционно была гасконским делом. Арно Фуко говорил следователям в камерах тюрьмы Шатле, что король Франции пострадает за высокомерие своих чиновников на юге. Эдуарду III достаточно было послать человека своей крови представлять его в Гаскони, чтобы замки и города распахнули перед ним свои ворота. Фуко был казнен всего за несколько недель до того, как его пророчество сбылось[725].

В марте 1343 года Филипп VI пожаловал своему сыну Иоанну, герцогу Нормандии, всю территорию, отвоеванную у англичан на юго-западе с 1322 года, что стало последним из череды пожалований, которыми Филипп VI уступал доход и статус для укрепления этого хрупкого, неуверенного в себе двадцатичетырехлетнего юноши. Теперь Иоанн добавил к своим официальным титулам титул сеньора завоеванного. Филипп VI, который никогда полностью не отдавал в руки сына руководства его владениями, оставил за собой управление большинством этих территорий, включая и завоеванное, которыми, как и прежде, управляли епископ Бове и другие чиновники короны. Но назначение принца не было чисто символическим жестом. Филипп VI мог видеть, что его правительство испытывает трудности на юго-западе, даже если он не осознавал их в полной мере. Он, как и Эдуард III, нуждался в вице-короле, который мог бы олицетворять корону более полно, чем любой обладатель официальной грамоты о назначении. Но Иоанну не хватало не только опыта, но и рассудительности, и отсутствие у него самостоятельного авторитета должно было быть очевидным для всех. Кроме того, он не проживал на юго-западе, как граф Дерби в конце 1340-х годов и Черный принц в 1350-х и 1360-х годах. В сентябре 1344 года он нанес краткий визит в Ажен в ходе трехмесячного путешествия по южным провинциям Франции и принял присягу своих новых подданных в большом зале монастыря доминиканцев. После церемонии герцог, который сильно заболел во время своего турне, поспешно удалился в Рокамадур, культовое место почитания Девы Марии. Это был последний раз, когда его видели в приграничных провинциях до катастрофических событий 1345 года[726].

* * *

В Бретани подписание перемирия мало что изменило. Хронисты почти ничего не говорят о жестоких, рутинных стычках, в которых участвовало мало людей и не было крупных побед. Небольшие группы гарнизонных войск, редко превышавшие несколько десятков человек, устраивали друг на друга засады на второстепенных дорогах или внезапно нападали на торговые караваны с повозками и вьючными животными; на прибрежные деревни внезапно нападали с моря люди, которые исчезали через несколько часов с награбленным добром или были пойманы и зарублены с беспримерной жестокостью местными жителями; селения сжигались войсками обеих сторон из-за отсутствия средств на их защиту; на усадьбы нападали на рассвете, чтобы захватить какого-нибудь местного дворянина в ночной рубашке и пленить его с целью получения выкупа. Административная переписка того периода лишь изредка проливает свет на такие несвязные инциденты. Однако основная линия событий ясна. Англичане держались за свои прибрежные крепости и сторонники Карла Блуа так и не смогли их выбить оттуда, да и сил у них для этого явно не хватало. Тем не менее, им удалось уничтожить партию монфористов с помощью хорошо продуманной смеси силы и политического давления, пока не наступил момент, когда англичане больше не могли притворяться сторонниками герцогского правительства: они становились все более очевидными оккупантами.

Главной проблемой монфористов было отсутствие у них бретонского лидера, который мог бы стать центром их преданности. Более шести месяцев после перемирия в Малеструа Жан де Монфор оставался, несмотря на обещания французского короля, пленником в Лувре, что стало нарушением договора, по поводу которого Эдуард III громко протестовал. Но когда 1 сентября 1343 года он был освобожден, это событие ничем не помогло его делу. Французское правительство выдвинуло жесткие условия его освобождения. Жана заставили пообещать, что он не вернется в Бретань, а будет мирно жить в своих поместьях во Франции и немедленно являться ко двору, когда его вызовут. Он также должен был найти поручителей за свое хорошее поведение, включая залог, внесенный его кузеном и составлявший огромную сумму в 60.000 ливров. Эти условия неукоснительно соблюдались до 1345 года. Тот факт, что Жан был свободен, но отказался помочь бретонцам, сражавшимся от его имени, был гораздо более деморализующим, чем его тюремное заключение[727]. Другого лидера не было. Графиня оставалась в Англии, ее якобы безумие тщательно скрывалось, а ее отсутствие в герцогстве никак не объяснялось. Их дети были слишком малы даже для того, чтобы использовать их в качестве символов. Политическое руководство монфористами оставалось в руках небольшого числа бретонских дворян, которые были ближайшими советниками Жана и его супруги летом 1341 года: Жоффруа де Малеструа и его родственник Таннеги дю Шатель, а также Амори де Клиссон. Некоторые из этих людей были привязаны к делу Монфоров только страхом из-за того, что с ними случится, если они попадут в руки Филиппа VI.

Даже при более эффективном руководстве было бы трудно сохранить верность и моральный дух монфористов. Значительное количество из них владело землями в богатых районах восточной Бретани, занятых Карлом Блуа, которые они не могли вернуть, не нарушив перемирия и не подчинившись ему. В итоге осенью 1343 года в юго-восточной Бретани произошла череда мятежей. Самым важным из них было восстание в Ванне, поднятое хорошо организованной группой монфористов в самом городе. Город находился под опекой папства и был практически беззащитен. Папский губернатор и его небольшой гарнизон были захвачены и изгнаны. Это был большой успех. Примерно в то же время, вероятно, теми же методами, на сторону англичан перешел соседний город Редон. Вскоре после этого небольшой отряд бретонцев попытался развить свой успех, захватив самого Карла Блуа. Они устроили ему засаду на дороге из Нанта в Анжер. Но Карл передвигался с отрядом телохранителей из восьмидесяти человек, и нападавшие были отбиты с большими потерями. Французское правительство было возмущено. Оно направило яростный протест Папе Римскому как автору и хранителю перемирия. Двенадцать пленников, захваченных во время нападения на Карла Блуа, были доставлены в Париж для казни с обычным театральным представлением. Среди казненных были Жоффруа де Малеструа и его сын, два самых отважных приверженца Жана де Монфора[728].

Ни английское правительство, ни его представители на местах, похоже, не были заранее информированы об этих предприятиях, и хотя Эдуард III поздравил мятежников, он, возможно, не был в полном восторге от этого. Английские гарнизоны в Бретани были малочисленны. Казна была пуста. Связь между Англией и Бретанью в декабре была затруднена. Французская контратака в этот момент была бы неотразимой. За несколько дней до Рождества Амори де Клиссон в тревоге прибыл в Англию, чтобы просить подкреплений и поставок. Английский король принял его в Вестминстере и сразу же отдал приказ об оказании помощи, но его выполнение было совсем другим делом. Отведенное время на выполнение приказа было абсурдно коротким. Адмиралу Запада было приказано в течение двух недель привести двадцать четыре корабля в Саутгемптон и Дартмут. Гэвин Кордер и еще два рыцаря были уполномочены собрать отряд из 250 человек. Его люди были готовы только к середине марта 1344 года, и их было всего 190 человек. Небольшая армия Кордера и несколько кораблей с продовольствием были единственной помощью, которая достигла Бретани из Англии. Были начаты приготовления к гораздо более масштабной экспедиции, которая должна была последовать летом, но возможность оплатить ее представлялась туманной[729].

Если Эдуард III боялся французской контратаки в масштабах операций 1341 и 1342 годов, то его опасения были беспочвенны. Как и Филипп VI, он переоценил возможности своего врага. Кроме того, Филипп VI искренне стремился сохранить перемирие, по крайней мере, на севере, и очень серьезно относился к давним планам Папы созвать мирную конференцию в Авиньоне. Публичная позиция французского правительства заключалась в том, что оно не будет поддерживать Карла Блуа во время перемирия ни деньгами, ни войсками. Действительно, Филипп VI в какой-то момент предложил написать "суровые и угрожающие письма", чтобы остановить военные предприятия своего племянника[730].

Если Филипп VI и написал их, то Карл, конечно же, не подчинился. Перемирие связывало только короля Франции и его приверженцев. Карл Блуа постоянно отрицал свою принадлежность к приверженцам: он говорил, что ведет свою собственную войну, а не войну Филиппа VI. Возможно, он был прав. Карл грамотно использовал то, что у него было. В начале марта 1344 года он прошел маршем через большую часть монфористской Бретани и осадил Кемпер. Кемпер был главным городом региона Корнуайе на юго-западе Бретани. Его важность заключалась в его положении на пересечении основных путей сообщения по суше из Бреста в Ванн. Но его стены были слабыми и, вероятно, находились в плохом состоянии. Англичанам пришлось несладко. Лейтенант Эдуарда III в герцогстве, Джон Хардшалл, был захвачен в плен в стычке за стенами города вместе с несколькими главными бретонскими офицерами. Английские лучники понесли большие потери. Несмотря на ожесточенную оборону, 1 мая 1344 года, Кемпер был взят штурмом со стороны реки. В последовавшей за этим резне погибло, по разным оценкам, до 1.400 горожан. Что касается пленных, то англичан удержали для получения выкупа, а бретонцев и нормандцев отвезли в Париж и судили за измену. Они не отрицали, что присягали на верность Жану де Монфору и Эдуарду III, и требовали соблюдения перемирия. Но Жан де Монфор отрекся от них, и все они были казнены. Особый гнев Филиппа VI был припасен для Анри де Малеструа, бывшего офицера его собственного двора. Он дезертировал в 1342 году, а затем вновь появился в Ванне в качестве лейтенанта английского короля. Анри нельзя было казнить, так как он имел сан священника. Но он был приговорен церковным судом к пожизненному заключению на публичной церемонии перед собором Нотр-Дам, и сразу после этого было принято решение о его линчевании толпой[731].

Английское правительство не было полностью пассивным перед лицом этих потерь, но оно ничего не могло сделать быстро. 25 марта 1344 года был отдан приказ о всеобщей реквизиции всех кораблей грузоподъемностью более 30 тонн. Были разработаны планы по отправке армии из Плимута на Троицу под личным командованием короля. Но денег на оплату этой армии не было. Дворяне и епископы собрались в Вестминстере в апреле 1344 года, но ничего не могли сделать без Парламента. А Парламент не мог быть собран до июня. Хотя Парламент, который собрался тогда, проявил сочувствие и щедрость, его субсидии были утверждены слишком поздно, чтобы финансировать кампанию в этом году. Первый взнос поступил только в ноябре 1344 года. Прошли те времена, когда английское правительство могло использовать ресурсы немецкого и итальянского банковских сообществ для займа денег в ожидании поступления своих налогов. В результате приказы короля стали мертвой буквой. Изнурительный поток инструкций, напоминаний и угроз, который обычно исходил из канцелярии Эдуарда III накануне большой экспедиции, тихо иссяк в августе 1344 года, а в начале октября планы были официально отменены[732].

К тому времени планы английского короля стали неактуальными. Летом 1344 года лишенные лидеров и ослабленные английские войска в Бретани распались, разделившись на небольшие бродячие отряды, которые прошли через герцогство, грабя, сжигая и требуя денег за защиту, вызывая к себе еще большую ненависть, чем солдаты Карла Блуа. Лишенные лидера монфористы в большом количестве подчинились Карлу Блуа, заключив наилучшие условия, на которые они были способны. Карл, при всей малочисленности своих войск, смог сравнительно легко зачистить многие мелкие населенные пункты южной Бретани. В сентябре 1344 года уцелевшее ядро партии монфористов в Бретани обратилось с последней мольбой о помощи к Англии. Они послали знатного бретонского дворянина и двух доминиканских монахов, чтобы встретиться с Эдуардом III на границе с Уэльсом и объяснить ему, что их дело практически провалилось. Из обломков своей экспедиционной армии Эдуард III смог собрать отряд всего в 250 человек. Командовать ими был назначен Амори де Клиссон, который всю весну и лето провел при английском дворе в ожидании экспедиции, которая так и не состоялась. Эти люди прибыли в Ванн в октябре 1344 года и, вероятно, были ответственны за сохранение этого города в качестве английского форпоста. Но к этому времени уже ничего нельзя было сделать. В ноябре Таннеги дю Шатель, один из трех лейтенантов короля Англии в Бретани и единственный бретонец среди них, подчинился Карлу Блуа в обмен на королевское помилование. За ним последовало большинство бретонцев на западе, включая почти всех героев 1341 и 1342 годов, которые не были убиты в бою или казнены в Париже. Наконец, в конце декабря 1344 года, через несколько недель после высадки в герцогстве во главе английских войск, Амори де Клиссон сам заключил мир с французами. Лишившись практически всей своей политической поддержки в герцогстве, англичане отступили к немногим городам на побережье, обнесенным крепкими стенами, которые они могли защищать своими ограниченными силами: Брест, Энбон, Ванн и несколько других мест. Они знали пределы своих возможностей, как Карл Блуа знал пределы своих[733].

Жан де Монфор наблюдал за этими событиями из далека находясь в Иль-де-Франс и ничего не предпринимал. Если он надеялся заслужить возвращение королевской благосклонности, его ждало разочарование. Как только его партия в Бретани распалась, корона приступила к завершению дела по лишению его собственности. В январе 1345 года виконтство Лимож, которое не было конфисковано в соответствии с Конфланским эдиктом в 1341 году, было присуждено Парламентом Карлу Блуа. Примерно в это же время Жанн, по-видимому, был заключен под домашний арест. 25 марта 1345 года он бежал и укрылся в Англии. Хотя теперь он был не более чем человеком, без друзей, денег и политических ресурсов: еще один Эдуард Баллиол. Филипп VI конфисковал деньги, которые были внесены за Жана как залог за его хорошее поведение, и добился его осуждения за измену[734].

* * *

Дипломатическая конференция, которая была официальной причиной перемирия, открылась осенью 1344 года, с опозданием на шестнадцать месяцев, в папском дворце в Авиньоне. Задержка была почти полностью вызвана проволочками с английской стороны, чередой процедурных приемов, которые показали мнение английского короля о переговорах так красноречиво, как не смог бы сделать ни один грубый отказ. Он не назначал послов до мая 1343 года. Затем он назначил самое выдающееся посольство под номинальным руководством графа Дерби, но отказался отправить всех, кроме самых младших членов, в результате чего герцог Бурбонский, дофин Вьеннский и "другие прелаты и высокопоставленные лица" оказались в августе 1343 года сидящими напротив секретаря канцелярии. Затем, когда Эдуарда III убедили послать дворянина королевской крови, с которым принцы французской делегации могли бы вести переговоры, он обратил внимание на Джона Грея из Ратина, безвестного барона, состоявшего в дальнем родстве с королевским домом, который прибыл в папский город в сентябре 1343 года, но чьи инструкции не выходили за пределы притязаний его господина на корону Франции. Грей послал в Англию за дальнейшими инструкциями, и когда к концу года их не последовало, он уехал[735].

Поначалу казалось вероятным, что то же самое произойдет и в 1344 году. Открытие конференции было отложено до марта 1344 года, затем до июня. Потому что в первом случае прибыло всего два английских эмиссара, оба низкого ранга, которые объявили, что их господин возмущен нарушениями перемирия французским королем и пересматривает свою позицию. Второй случай был еще более абсурдным[736]. 12 мая 1344 года английское правительство объявило Папе, что их делегация прибудет в Авиньон в июне. Когда пришло время, граф Дерби должным образом явился, но только, по его словам, в личном качестве и по "набожным причинам". Герцоги Нормандский и Бургундский, а также канцлер Франции Гийом Флот, присутствовавшие там как представители французского короля, были вынуждены слушать, как младшие английские функционеры объясняли, что у них нет инструкций. Через некоторое время оба герцога уехали. Флот оставался до начала августа, когда он тоже уехал.

Однако визит Дерби не был пустой тратой времени, поскольку он провел с Папой несколько продолжительных и, по-видимому, плодотворных частных бесед. В ходе этих бесед Климент VI прибегал как побуждениям, так и угрозам, чтобы усадить англичан за стол переговоров. То, что именно он говорил, не зафиксировано, но этого было достаточно, чтобы убедить Совет английского короля в июле 1344 года в необходимости участия в конференции. В начале августа было назначено новое посольство, члены которого сразу же отправились в путь. Старшим членом и представителем был Уильям Бейтман, чрезвычайно умный и эффективный юрист, который большую часть своей карьеры провел на папской службе в Авиньоне и недавно стал епископом Норвича. Он заслуживает того, чтобы его помнили как основателя колледжа Тринити-холла в Кембридже. В действительности, самым важным из английских послов был не Бейтман, а личный секретарь короля Джон Оффорд, единственный из них, кто был посвящен в замыслы Эдуарда III. Вместе с ним отправились младший брат Оффорда Эндрю (канцелярский служащий), генуэзский интриган Николино Фиески и рыцарь Хью Невилл. Папа посчитал, что это неадекватная команда для данного случая, каковой она на самом деле и была. Представительство французского короля было гораздо более впечатляющим. Епископ Клермонский выступал в качестве номинального главы и официального представителя. Также присутствовали Луис де ла Серда и Луи де Пуатье, граф Валентинуа, два главных полководца Филиппа VI; Симон Бюси, первый президент Парламента, человек, тесно связанный с преследованием предателей французским королем; и еще один влиятельный чиновник, Пьер де Куньер, президент Счетной палаты[737].

Недоверие к папству было главной причиной поведения английского правительства. Условия перемирия в Малеструа предусматривали, что Папа будет действовать "как взаимный друг, а не как судья". Но, как заметил Филипп VI вскоре после написания этих слов, Папа был "моим собственным другом, вы же знаете". Жалобы Эдуарда III на нарушение перемирия французами, возможно, попахивали лицемерием, учитывая его собственные вопиющие нарушения; тем не менее, англичанам было неприятно обнаружить, что в таких сложных вопросах, как право Филиппа VI держать Жана де Монфора в тюрьме, пока он не найдет поручителей за его хорошее поведение, или суммарная казнь союзников Эдуарда III, попавших в руки французов, или отказ Карла Блуа соблюдать перемирие, Климент VI, как правило, принимал официальное французское объяснение, каким бы изворотливым оно ни было. Англичане были уверены, что Папа будет защищать французские интересы в любом вопросе, имевшем для них принципиальное значение. Коллегия кардиналов, которая в XIV веке играла роль постоянного совещательного органа при Папе, имела в своем составе значительное большинство французов и в подавляющем большинстве случаев была благосклонна к Филиппу VI. Результат этого дисбаланса можно увидеть не только в предрасположенности рассматривать Эдуарда III как агрессора с абсурдными притязаниями, но и в некоторых показательных принципиальных решениях. Например, Климент VI никогда не давал разрешения, которое было необходимо для того, чтобы наследник Эдуарда III мог жениться на дочери герцога Брабанта. Эта диспенсация была необходима, поскольку обрученные находились в запрещенных степенях родства, как почти все правящие дома Европы в то время, когда было запрещено вступать в брак лицам, имевшими общих предков в течение семи поколений. Обычно это было бы формальностью, но брак имел слишком большое политическое значение, и Папа дал частные заверения французскому двору, что он этого не допустит[738].

Со своей стороны, англичане, в которых враждебность к папству была старой традицией, постепенно становились все более оскорбительными в ее выражении. В Англии было очень распространено мнение, что сборы и налоги, взимаемые Климентом VI с английского духовенства, шли на пополнение военной казны Филиппа VI, и что право Папы назначать на вакантные церковные должности в Англии использовалось для обеспечения комфортного дохода англофобским функционерам и кардиналам в Авиньоне. В мае 1343 года Палата Общин в Парламенте подала прошение о полном запрете на ввоз в Англию некоторых папских грамот. Эдуард III поддержал их петицию в письме к Папе, которое было настолько откровенным, что агент, доставивший его, бежал из Авиньона сразу после аудиенции. Опасения этого человека не были абсурдными. Разве Николино Фиески не был захвачен французами в Авиньоне всего четырьмя годами ранее? Отчеты других английских дипломатических агентов не оставляют сомнений в том, что папский город с его неуправляемыми толпами и переполненными улицами, его воинственно клерикальной атмосферой, стаями прихлебателей обитающих в огромных домам французских кардиналов, и нависающими над городом очертаниями великой крепости Филиппа VI в Вильневе был крайне небезопасным местом для англичанина в 1340-х годах. Климент VI сам был ловким дипломатом, но ему было нелегко представить себя беспристрастным арбитром перед правительством, которое он осуждал как самого жестокого угнетателя Церкви со времен Томаса Бекета[739].

Заседание[740] открылось 22 октября 1344 года любезностями, которые были обычными в таких случаях: "самая приятная" речь Папы, который не утратил своей риторической силы; в ответ, милостивая и примирительная, от епископа Бейтмана, который заверил Климента VI, что король Эдуард III всегда хотел справедливого и прочного мира, и что он и его коллеги-послы были "простыми людьми и любителями согласия", которые будут полностью открыты в своих делах. Что касается французов, Папа сказал, что он беседовал с ними наедине и был удовлетворен тем, что они прибыли с искренним намерением заключить договор и с самыми широкими полномочиями для этой цели. Все это не имело большого значения. Обе стороны прибыли с конфиденциальными инструкциями, которые обрекали конференцию на провал еще до ее начала. Французские послы были уполномочены сделать ограниченные уступки территорий на окраинах Гаскони, включая провинции, завоеванные во время Войны Сен-Сардо, но только в случае необходимости и при строгом понимании того, что герцогство будет оставаться фьефом французской короны. Папе были показаны их инструкции по этому вопросу, и он сам убедился их непреклонности. Неудивительно, что они были столь же непреклонны и в вопросе о притязаниях Эдуарда III на трон Франции. Представители Филиппа VI не должны были даже обсуждать этот вопрос.

К сожалению, это была единственная тема, которую команда Бейтмана имела право обсуждать, кроме жалоб английского короля на нарушение перемирия. Послам было запрещено идти на какие-либо уступки. У них не было даже той ограниченной свободы маневра, которая была у их противников. Это произошло не потому, что Эдуард III считал свои претензии на престол единственным, что стоит обсуждать, и не потому, что он не был заинтересован в территориальных уступках в Гаскони. А потому, что он вообще не хотел заключать мир на том этапе, когда у него было так мало козырей на руках и так много планов получить больше. Кроме портов западной и южной Бретани, которые в любом случае не находились под непосредственным управлением Филиппа VI, претензии Эдуарда III на престол были лишь разменной монетой, и, как признались его послы в минуту откровенности, ее было трудно использовать. Эдуард III, отмечали они, объявил себя в состоянии войны с Филиппом VI за обладание всем королевством Франция и публично принял титул короля Франции. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы он вступил в переговоры, в которых открыто рассматривалась возможность признания Филиппа VI своим сувереном в Гаскони. Это было бы равносильно признанию того, что он "вознамерился вернуть королевство, которое ему не принадлежало, и начал несправедливую войну". Это была постоянная проблема англичан на всех этапах Столетней войны. За исключением тех случаев, когда английские короли были достаточно реалистичны, чтобы рассматривать свои притязания на звание королей Франции как нечто, что можно было уступить в рамках удовлетворительного урегулирования. Но власть была дарована королям Богом, а не людьми. Они не могли торговаться о такой сдаче, не признавая мирского характера их претензий, уничтожавшего большую часть их ценности и подрывая многие союзы, которые они заключили на их основе. Почти столетие спустя англичане столкнулись с той же проблемой и описали ее словами, очень похожими на слова Бейтмана. Если король обменяет свои притязания на территорию, писал один из лучших слуг Генриха VI, "во всех христианских землях будет сказано, озвучено и признано, что ни король Генрих, ни его благородные предки не имели и не имеют никаких прав на корону Франции, и что все их войны и завоевания были лишь узурпацией и тиранией"[741].

Метод посредничества Папы заключался в том, чтобы максимально отдалить друг от друга обе делегации. За исключением одного или двух случаев, когда по каким-то особым причинам было необходимо обратиться к обеим делегациям вместе, он вел переговоры с каждой стороной по отдельности, пока другая ждала своей очереди в соседней комнате. Цель состояла в том, чтобы убедить каждую из них поведать Папе "как бы под таинством исповеди" тот необходимый минимум, который она должна иметь для заключения мира. Папа не представлял себе, насколько ограничена свобода действий Бейтмана, и когда епископ заявил, что он прибыл обсуждать только трон Франции, Папа предположил, что это была лишь начальная позиция. "Святой отец, — сказали англичане, — единственные предложения, которые мы можем обсуждать, это те, которые могут быть признаны приемлемыми для нашего господина короля, который, как вы знаете, выдвинул в качестве своего собственного требования корону Франции". После четырех разочаровывающих заседаний с английской делегацией, в ходе которых Папа не добился никакого прогресса и ему было все труднее подавлять свое раздражение, Климент VI удалился с конференции, оставив переговоры на усмотрение комиссии из двух кардиналов.

Их положение было не лучше, чем у Папы, а их терпение истощалось. Им показалось, говорили кардиналы, что, поскольку война берет свое начало в герцогстве Аквитания, следует начать с того момента, когда все пошло не так, в 1325 году. Англичан убедили поговорить о Гаскони, но не считать перемирие 1325 года отправной точкой и уж тем более не рассматривать герцогство в отдельности. Однако отправной точкой англичан было притязание их господина на всю Францию. Это вызвало раздражение у кардиналов. В таком случае, спросили они, почему Эдуард III принес оммаж Филиппу VI и поклялся соблюдать то самое перемирие? Англичане ответили, что он сделал это без ущерба для своих наследственных прав и категорически отказались вести переговоры о герцогстве как герцогстве, поскольку, по их мнению, это была провинция королевства Эдуарда III. Кардиналы поинтересовались, что ответят англичане на предложение, о восстановлении герцогства в его размерах накануне Войны Сен-Сардо? Это был первый взгляд на то, что папство рассматривало в качестве приемлемого компромисса. Англичане вернулись к своей избитой теме. Они не будут рассматривать ни одно предложение, которое подразумевало бы отношение к Гаскони как к части герцогства, подчиненного Филиппу VI. Однако они могли бы (и здесь появился первый проблеск того, на что, по их мнению, согласился бы Эдуард III) рассмотреть возможность урегулирования территориального спора в Гаскони на основании того, что она будет рассматриваться как аллод, свободная от любого феодального подчинения французской короне территория и фактически отделенная от королевства. Кардиналы согласились, что пока сохраняются феодальные узы, мир вряд ли продлится долго. Они привели интересную аналогию с Шотландией. Но, очевидно, они уже поднимали этот вопрос перед французской делегацией и получили отпор. Кардиналы сказали, что не видят перспективы того, что Филипп VI согласится на расчленение своего королевства, и думают, что гасконцы, вероятно, тоже будут против. Если оба короля согласятся на это, ответили англичане, то гасконцам это вполне понравится.

В этот момент кардиналы выдвинули три собственных предложения (или, возможно, это были предложения Папы), каждое из которых было направлено на разрыв феодальных уз в Гаскони путем полного удаления английского монарха из Франции в обмен на более или менее реальную компенсацию. Первое предложение, возможно, было тем, которое Климент VI доверительно предложил графу Дерби в июне. Эдуарду III предлагалось отказаться от Гаскони в обмен на предоставление всех земель госпитальеров в Англии вместе с владениями иностранных приорств. Англичане заявили, что, по их мнению, Эдуард III сочтет это неадекватной платой за столько усилий и жертв и что это обесчестит его лично. "Что бы вы сказали, — спросили кардиналы, выдвигая свое следующее предложение, — если бы король Франции захотел оказать давление на короля Шотландии, чтобы тот передал свое королевство вашему королю, получив взамен компенсацию на континенте?". Послы не думали, что это было бы приемлемо. Шотландия по праву принадлежала Эдуарду III в любом случае. В таком случае, сказали кардиналы, как бы Эдуард III отреагировал на предложение очень большой суммы денег? Англичане ответили, что их господин не лавочник и считает, что корона Франции не имеет цены. Англичанам было предложено вернуться через три дня, 7 ноября, с более взвешенным ответом, но когда они вернулись, ответ был тем же.

8 ноября 1344 года, через две недели после начала конференции, кардиналы представили еще одно предложение. Возможно, сказали они, Эдуард III мог бы рассмотреть возможность признания Гаскони вотчиной Франции, но передать ее одному из своих сыновей. Феодальные узы сохранились бы, но на расстоянии от самого короля. Это было последнее конструктивное предложение, которое они сделали. Англичане отвергли его.

Заседания выродились в бесплодный обмен мнениями о достоинствах притязаний английского короля на французский престол. "Война началась за Гасконь, — говорили кардиналы, — задолго до того, как ваш господин упомянул о своих притязаниях на корону Франции"; и они предъявили несколько последних писем Эдуарда III, датированных 1344 годом "в пятый год нашего правления Францией". Англичане сказали: "Да будет угодно вашим светлостям, это правда, что война началась задолго до того, как наш господин король принял титул короля Франции, но она началась из-за права короля называться королем Франции, которое существовало до начала войны". Затем последовал краткий исторический экскурс относительно претензий, выдвинутых от имени юного Эдуарда III его матерью в 1328 году. Затем кардиналы сказали: "Разве ваш король не приносил оммаж королю Франции за Аквитанию и Понтье? И не обещал ли он впоследствии грамотой за своей большой печатью, что его оммаж будет рассматриваться как оммаж сеньору, причем в этих грамотах не было ни слова о каких-либо претензиях на корону Франции?". Это был сложный вопрос, от которого англичане уклонились: "Это один из аргументов французов, и когда его святейшеству Папе будет угодно выслушать нас по этому вопросу, мы ответим на него". Кардиналы согласились, но по разным причинам: "Наш повелитель Папа также считает предпочтительным оставить этот вопрос вне переговоров, и в любом случае французские послы не согласятся, чтобы суверенитет их господина стал предметом обсуждения на этих встречах. Они не будут касаться этого вопроса больше, чем чаши с ядом".

Два дня спустя, 10 ноября 1344 года, англичане вернулись, чтобы подтвердить, что они не будут рассматривать возможность получения компенсации за потерю Гаскони за пределами Франции. Кардиналы со своей стороны сообщили, что не смогли убедить французов согласиться с тем, что герцогство Аквитания должно быть отделено от королевства и освобождено от феодальных обязательств. В таком случае, ответили англичане, конференция, очевидно, зашла в тупик. Если позиция французов не изменится, они не могли видеть себя полезными в Авиньоне и считали, что Эдуард III, вероятно, отзовет их.

Английские послы были глубоко смущены непреклонной позицией, которую они были вынуждены занять. Еще задолго до начала официальной части конференции, пока англичане ожидали прибытия французской делегации, Оффорд пришел к выводу, что ценная возможность может быть упущена, если не удастся убедить Эдуарда III отнестись к конференции более серьезно. Климент VI умело успокоил их подозрения, устраивая им долгие дружеские аудиенции, развлекая их за своим обеденным столом и признаваясь, что сочувствует некоторым из их жалоб. Во время заседаний конференции он даже намекнул, что считает претензии их господина на французский престол "не полностью лишенными фактических или юридических оснований". По его словам, в своих внутренних Советах французское правительство тоже так считало. Оффорд хотел, чтобы король отказался от своих планов отправить зимой войска в Бретань, и надеялся, что он расширит полномочия своих послов. "Мне кажется, милорд, — писал он, — что Святой Отец наконец-то принимает ваши интересы близко к сердцу". По мере продолжения процесса доклады английских послов своему правительству становились все более настойчивыми. Они напоминали Эдуарду III о своих прежних советах. "Мы поражены, — говорили они, — что мы до сих пор не получили ответ".

Эдуард III действительно получил просьбу Оффорда о дальнейших инструкциях и подробно рассмотрел ее вместе с Джоном Стратфордом и несколькими ближайшими советниками. Но он не пришел к какому-либо решению. Он ответил Оффорду, что не будет ничего предпринимать, не выслушав мнения полного собрания своего Совета. Затем будут присланы специальные агенты с последними новостями о его решении. Совет в полном составе собрался только в конце октября и решил отправить в Авиньон еще несколько посольств: первое, довольно ограниченное посольство отправится сразу же с новостями о том, что Эдуард III отказался от всех своих планов вторжения в Бретань на зиму, и предоставит все полномочия для обсуждения вопроса об исполнении перемирия. Другое, более внушительное посольство, включающее графов Дерби и Нортгемптона, появится в Авиньоне после Рождества с еще не определенными полномочиями и, несомненно, зависящими на практике от советов Бейтмана и Оффорда[742].

Однако с каждым днем члены английского посольства становились все более пессимистичными и все больше беспокоились о собственной безопасности. До Авиньона доходили новости о новых возмущениях в Англии против привилегий папства в вопросе обеспечения английских благотворительных учреждений. Среди них были копии приказа с запретом, адресованного в самых неуважительных выражениях одному из кардиналов, а также листовки против Папы, которые, очевидно, были прибиты к дверям собора Святого Павла и Вестминстерского аббатства. Папа планировал отправить в Англию двух легатов с арсеналом духовных кар. В коллегии кардиналов раздавались голоса о том, что, если им будет причинен какой-либо вред, можно будет отомстить агентам Эдуарда III в Авиньоне. Французы, с другой стороны, были в большом фаворе. 15 ноября 1344 года англичанам пришлось присутствовать на праздничном пиру в честь посвящения Папой одного из французских послов, Луиса де ла Серда, в номинальное достоинство принца Канарских островов.

20 и 21 ноября 1344 года англичане получили аудиенцию у Папы. Он пытался убедить их в том, что еще не все потеряно. Возможно, Эдуард III назначит какого-нибудь принца королевской крови, чтобы тот представлял его на дальнейших заседаниях конференции. Тогда Филипп VI будет вынужден повысить статус своих послов, и это может послужить поводом для того, чтобы дать им новые инструкции. Ни Бейтману, ни Оффорду это предложение не понравилось. Они хотели, чтобы их отозвали, к тому же, деньги были на исходе. Отделение банкирского дома Барди в Авиньоне отказывалось оплачивать расходы посольства без личных гарантий короля. Атмосфера в городе была крайне враждебной. "Я подвергаюсь здесь серьезной опасности, — писал Бейтман королю, — так и не добившись ничего для ваших целей".

Хью Невилл покинул Авиньон в последнюю неделю ноября 1344 года и добрался до Англии сразу после Рождества. Вскоре за ним последовал епископ Бейтман. Фиески отбыл в Италию по другим дипломатическим делам. Но Папа не хотел отпускать Джона Оффорда. И он остался в папском городе, чтобы Климент VI мог сделать вид, что устроенная им с таким трудом конференция все еще продолжается. Никто из англичан не верил, что из предполагаемого посольства Дерби и Нортгемптона что-то получится. В феврале 1345 года, после долгих обсуждений, оно было отменено. Когда в марте это известие достигло Авиньона, Оффорд тайно покинул город без разрешения и бежал так быстро, как только мог, в Англию[743].

* * *

Разрешение спора к этому времени было уже не просто дипломатической проблемой. Хотя война длилась всего восемь лет, меньше, чем война Эдуарда I и Филиппа IV Красивого, которая имела схожее происхождение, она сильнее рассорила два государства, чем любой предыдущий кризис в их делах. Рыцарство Англии и Франции сохранило некоторые общие ценности, которые, возможно, даже усилились среди тех, кто с обеих сторон находил в войне удовольствие и вызов. Но это не было мнением основной массы населения. Масштаб необходимых усилий и разнообразие людей, затронутых не только самими военными операциями, которые были спорадическими, но и огромными финансовыми нагрузками, сейчас были иного порядка, чем в любой предыдущей войне, и росли год от года. Оба правительства делали все возможное, чтобы подпитывать подозрения своих подданных пропагандой и настроить их против врага.

Первым симптомом был секвестр имущества вражеских иностранцев. В начале войны английское правительство передало в руки короля владения всех французов, за несколькими исключениями: гасконцев, бретонцев и после 1338 года фламандцев. Главными жертвами стали французские монастыри, особенно великое бургундское клюнийское аббатство и бенедиктинские монастыри Нормандии, которые были крупными землевладельцами в Англии еще со времен нормандских королей. Некоторые из них, например, аббатство Сен-Пьер де Див в южной Нормандии, настолько сильно зависели от английских доходов, что были разорены конфискациями Эдуарда III задолго до того, как их поглотили его армии. В случае с церковными землями английское правительство остановилось на прямой конфискации. Оно просто распоряжалось собственностью, забирая доходы себе и выделяя минимальные средства на проживание жильцов, если таковые имелись. С относительно небольшим числом французских дворян, владевших поместьями в Англии и Ирландии, поначалу поступали точно так же. Но в их случае правительство довольно быстро перешло от секвестра к конфискации. Коннетабль Франции Рауль де Бриенн, граф д'Э, возможно, сначала надеялся вернуть свои огромные владения в Ирландии, когда кризис миновал, и он продолжал держать там своих агентов, которые сотрудничали с опекуном английского короля. Но к началу 1340-х годов Эдуард III начал раздавать его земли другим. К январю 1343 года граф полностью лишился их и получил компенсацию из французской казны. Разрыв древних связей с Англией среди некоторых влиятельных французских дворян и церковников был несчастьем в долгосрочной перспективе. Граф д'Э и нынешний Папа (когда он был аббатом Фекампа) были лишь двумя из тех французов, чьи владения в Англии давали повод для менее формальных и более благожелательных контактов с двором Эдуарда III, чем любой дипломатический обмен[744].

Французское правительство, похоже, было более осторожно в своих санкциях против английских землевладельцев во Франции, хотя свидетельства настолько фрагментарны, что в этом трудно быть уверенным. Кентерберийский собор, одна из немногих английских церквей, владевших там имуществом, смог вернуть его себе в 1344 году, во время перемирия. Некоторым другим церковникам повезло меньше. Имущество во Франции наиболее выдающихся мирян, проживавших в Англии, было конфисковано и передано французской короной другим. Пострадало очень мало людей. Главными жертвами мер французского правительства против иностранцев стали англичане-эмигранты, проживавшие во Франции, которых было на удивление много. Некоторые из них жили там уже много лет. Они находились в сложном положении, не принадлежа полностью ни к одной, ни к другой стране. В 1338 году они должны были под присягой задекларировать свое имущество и уплатить единовременный налог в размере одной трети стоимости их капитала за вычетом долгов. В ответ многие из них подали прошение о натурализации в качестве французов[745].

Торговля с врагом стала незаконной в обеих странах, хотя закон не соблюдался последовательно ни в одной из них. Просачивание вражеских товаров через границы продолжалось. Представления об экономической войне были примитивными. Правительства обеих стран были гораздо больше заинтересованы в предотвращении экспорта к врагу, чем импорта от него, что является обратной стороной современных экономических предрассудков. Более того, ни в одной из стран мотивы правительства не были исключительно стратегическими. Озабоченность нехваткой продуктов питания, особенно внутри страны, была, по крайней мере, не менее важна; а в Англии контроль над торговлей был направлен скорее на сбор денег, чем на нанесение ущерба французам. Однако эффект был тот же: ослабление старых связей между англичанами и французами, разрыв немногих оставшихся уз взаимозависимости. В самом начале войны французское правительство ввело полный запрет на все торговые отношения с подданными Эдуарда III, будь то в Гаскони или Англии, и за нарушение этого запрета предусматривалось наказание как за государственную измену. Не только ввоз, но даже использование английской шерсти было запрещено без получения специальной лицензии[746]. Англичане начали с более избирательного подхода. Их эмбарго на экспорт шерсти, поставившее Фландрию на колени в 1336–1338 годах, было одной из самых беспощадных и политически успешных торговых войн средневековья. Но после 1338 года, когда цели были достигнуты, правительство ослабило свою хватку. Английскую шерсть нужно было продавать, чтобы собрать деньги для короны, а поскольку рынок был довольно узким, нельзя было быть слишком разборчивым в том, кто ее покупает. В разгар кампаний 1339 и 1340 годов ее свободно покупали в Кале. В течение 1340-х годов экономическая война стала более последовательной чертой английской политики даже во время перемирия. В 1343 году по целому ряду причин: протекционизм, финансовые манипуляции и внешняя политика — была введена наиболее полная схема контроля за экспортом. Эта схема опиралась на методы, которые были разработаны, но лишь эпизодически применялись в течение предыдущих шести лет. Экспорт зерна был разрешен только в определенные порты и только в определенные пункты назначения, исключая Францию. Капитаны судов должны были принести клятву перед мэром или бальи порта отгрузки, что они будут перевозить грузы только в разрешенные пункты назначения. В качестве гарантии от экспортера требовался залог, от которого он освобождался (теоретически) только при предъявлении сертификата о погрузке от властей порта погрузки. Очень похожие правила применялись к экспорту шерсти и кож. Это был основной экспорт Англии. Однако периодически в список контролируемого экспорта добавлялись и другие товары, обычно потому, что считалось, что они могут быть использованы в качестве военных материалов. В разное время под контроль попадали корабли, древесина и лошади. Маловероятно, что эти меры достигли больших результатов[747].

Как ни странно, официальное вмешательство в свободу передвижения частных лиц было очень незначительным. В обеих странах проводилось несколько бессистемное различие между иностранцами, временно находящимися в королевстве, такими как купцы, моряки и другие путешественники, и иностранцами с определенным местом жительства. Тех, кто относился к первой категории, почти всегда арестовывали при обнаружении: во Франции — уже в сентябре 1336 года, в Англии — несколько позже. Иностранцев-резидентов, напротив, в большинстве случаев оставляли в покое, за исключением тех случаев, когда считалось, что они представляют прямую угрозу безопасности королевства. Правительство Филиппа VI сначала не возобновило приказ Карла IV от 1326 года об аресте всех англичан, проживающих во Франции. Однако в августе 1338 года оно приказало провести обыск в их домах и конфисковало их оружие. Французское правительство также время от времени заключало в тюрьму англичан, которые проживали в приграничных районах. Например, два англичанина, которые в 1340 году содержали пивоварню в Компьене, были заперты в городской колокольне во время осады Турне. Опасения французского правительства отнюдь не были абсурдными. Англичане, жившие во Франции, иногда выступали в роли шпионов. Человек, который провел Эдуарда III через болота Соммы в августе 1346 года и позволил ему избежать ловушки, был местным жителем, родом из Йоркшира[748]. Английская политика была очень похожа на французскую. В первые несколько лет войны французам было запрещено проживать на побережье или приближаться к нему. Мужчины французского происхождения периодически становились жертвами панических настроений по поводу шпионажа и пятой колонны. Во время вторжения Эдуарда III в Бретань в 1342 году подозреваемых французских шпионов и курьеров задерживали и обыскивали в портах, а все найденные у них документы отправляли в Лондон для тщательной проверки. Значительное число подозрительных лиц, большинство из которых, вероятно, были совершенно невиновны, было заключено в Ньюгейтскую тюрьму[749]. Но ни в одном из королевств не было последовательной политики и всеобщего интернирования иностранцев. Кажется удивительным, что в начале 1340-х годов в Амьене молодой англичанин жил во французской в семье, чтобы улучшить свое знание французского языка. Подобные аномалии были довольно распространены и в Англии. Пикар мог спокойно жить в Солсбери между 1341 и 1345 годами, изучая английский язык, а другой француз из Амьена, прибывший в 1340 году, мог заниматься там торговлей и пять лет спустя[750].

По обе стороны Ла-Манша 1345 год стал временем усиления враждебности по отношению к пришельцам из вражеского государства. После того, как английское правительство отказалось от перемирия в Малеструа, все французские купцы, недавно прибывшие в королевство, считались агентами врага, и в сентябре 1345 года был отдан приказ об их аресте. Французское правительство пошло дальше, приказав арестовать и заключить в тюрьму каждого англичанина, проживающего во Франции, и конфисковать его имущество. Когда Карл IV сделал это во время Войны Сен-Сардо, его сильно критиковали. Но в 1345 году правительство почти наверняка действовало под давлением общественного мнения. В районе Парижа люди не стали дожидаться указов короля. Англичане подвергались спонтанным нападениям и заключались в тюрьмы без всяких законных оснований, как только приходили новости о боевых действиях[751].

В обеих странах меры, принятые против граждан другой страны, способствовали развитию инстинкта преследования, который война пробуждает в большинстве обществ. Жан Тет-Нуар, один из придворных слуг Филиппа VI, родился в Англии от матери-англичанки и отца-француза и почти всю жизнь прожил во Франции. Однако его неоднократно заставляли платить налог на вражеских иностранцев, и в конце концов ему пришлось обратиться за официальным письмом об освобождении от него. Наверное, он чувствовал себя примерно так же, как Питер Хьюз, француз, проживший в Чиренчестере более двадцати лет с английской супругой и детьми, который в первые недели войны был вынужден обратиться за королевскими письмами о не признании его пришельцем. Английские чиновники испытывали огромные трудности с бретонцами и фламандцами, которые, будучи французами, были освобождены от правительственных санкций; с франкоязычными савойцами, которые были подданными империи, но многие из которых сражались во французских армиях; с франкоязычными гасконцами и жителями Нормандских островов, которые были подданными Эдуарда III; с франкоязычными англичанами, которых было больше, чем они думали; с супругами и вдовами англичан, родившимися во Франции; с бургундцами из герцогства Бургундия, которые были французами, и бургундцами из графства Бургундия, французами на практике, но не по закону. Как они должны были классифицировать Уильяма Кузанса, который происходил из графства Бургундия, но имел ценную недвижимость в Париже и был одним из главных финансовых чиновников английского королевского дома в течение более чем тридцати лет? В течение короткого времени в начале войны этот человек в обеих странах считался вражеским иностранцем. Мужчины должны были заявить о своей лояльности. В стране, чьи связи с языком и цивилизацией Франции были столь же древними и тесными, как в Англии, для многих это означало разрыв с собственным прошлым. У французов было меньше трудностей. Англичан было легче идентифицировать по их языку (даже когда они говорили по-французски). Англичанин не был встроен в ткань французской истории. Однако даже французам пришлось научиться распознавать шотландцев, многие из которых проживали во Франции в течение многих лет или прибыли туда совсем недавно на службу к Давиду II. Уильям Скот, портной из Нуайона, родившийся в Бервике-на-Твиде, вряд ли мог радоваться своему прозвищу англичанин. Оно стоило ему свободы на короткое время в 1326 году и стало причиной преследований со стороны сборщиков налогов и чиновников после 1337 года. Но ему повезло больше, чем четырем шотландцам, жившим недалеко от Амьена, которые были убиты группой солдат. В свою защиту нападавшие утверждали, что приняли своих жертв за англичан. Когда они объяснили свою ошибку, их помиловали[752].

Подобные чувства объясняют податливость аудитории, которую пропагандисты нашли для своей лжи и преувеличений в обеих странах. Французское правительство и его полуофициальные хронисты не упускали возможности связать Эдуарда III с Робертом д'Артуа, пугалом французской официальной мифологии, или очернить его такими историями, как часто повторяемая, но выдуманная история о том, что он изнасиловал графиню Солсбери, пока ее муж находился в плену. Эдуард III, со своей стороны, обвинил французского короля в попытке искоренить английский язык, как это сделал Эдуард I сорока годами ранее. Страхи и ненависть людей разжигались официальными слухами, такими как распространившаяся в 1346 году странная история о том, что Филипп VI заполнил свои итальянские галеры турками, чтобы навести невыразимые ужасы на прибрежные деревни Англии. Правда, как правило, была не менее эффективной. Зверства моряков из Кале получили самую широкую огласку. Захваченные документы, раскрывающие планы Филиппа VI по вторжению в Англию, зачитывались в общественных местах и выносились на рассмотрение Парламента. Францисканские и августинские монахи, величайшие публичные проповедники своего времени, были призваны "воспламенять сердца наших верных подданных" справедливостью дела короля и трубить о его победах, когда они случались. Франкофобия, уже скрытая в английском сознании, старательно поощрялась и усиливалась. Некоторые современные английские писатели, такие как поэт Лоуренс Минот и оксфордширский клерк и хронист Джеффри Бейкер[753], довели свою ненависть к Филиппу VI и его подданным до такой степени ожесточения, что некоторые из их работ стали просто нечитабельными[754].

Превращение обид и ксенофобии в поддержку королевских войн и сопутствующего им тяжелого фискального бремени было делом, в котором Эдуард III преуспел лучше, чем его соперник. Должно быть, после возвращения с континента в ноябре 1340 года для него было шоком узнать, насколько близко его королевство подошло к восстанию из-за непосильных налогов последних четырех лет. В 1340-е годы это бремя, безусловно, было облегчено. Парламентских субсидий стало меньше и налогообложение стало более мягким. Были предприняты решительные усилия по предотвращению злоупотреблений со стороны мелких чиновников и наказанию виновных. Военная служба была единственным бременем, которое значительно увеличилось, и нет сомнений, что она была непопулярна. Вооруженные люди, а иногда и те, кого они снаряжали, подвергались оскорблениям и физическим нападениям[755]. Но военная служба была слишком случайным и недолгим бременем, чтобы вызвать всеобщее недовольство. Даже великая армия 1347 года, самая большая из всех, когда-либо собранных Эдуардом III, представляла собой очень малую долю взрослого мужского населения Англии. Для человека, чей жребий выпал на деревенском собрании, и у которого некому было сеять семена или собирать урожай, служба в армии могла стать личной катастрофой. Для основной массы мужчин это не имело большого значения. Некоторым, вероятно, нравился шанс получить жалованье и пограбить.

Именно в морских сообществах южного и восточного побережья война нанесла самый тяжелый удар по средствам к существованию людей. Служба береговой охраны требовала привлечения гораздо большего количества людей, чем когда-либо воевавших в континентальных армиях короля, и с интервалами, которые было не так легко предсказать. В Хэмпшире, наиболее пострадавшем графстве, наверняка было много деревень, подобных Элингу, чьи мужчины так часто отлучались для охраны побережья во время сева и сбора урожая, что к началу 1340-х годов в значительной части прихода было прекращено земледелие. В портах и гаванях прерывание торговли с Францией и манипуляции с экспортом шерсти привели к большим лишениям. Военная служба на море была более тяжелой и более обременительной, чем любая другая военная служба. Ярким примером был Грейт-Ярмут, чьи корабли, из-за их количества и размеров, внесли больший вклад в войны Эдуарда III, чем любой другой порт. Они служили против шотландцев или французов в каждом году (кроме одного) с 1333 по 1347. В начале этого периода город располагал, помимо важного флота рыболовных судов, не менее девяноста больших кораблей, способных перевозить от 100 до 300 тонн груза. В конце этого периода их было всего двадцать четыре. Остальные были захвачены, уничтожены врагом, потерпели крушение или вышли из строя из-за износа и повреждений. Прибыль судовладельцев Грейт-Ярмута упала настолько, что потерянные суда невозможно было заменить, а поврежденные гнили на берегу из-за отсутствия денег на их ремонт. Необходимые работы в гавани не проводились, а заиление гавани вынуждало крупные суда перегружать грузы на лихтеры на рейде. У города, окруженного не обрабатываемой землей, не было других средств к существованию. Вскоре после этого шесть крупных предпринимателей города потеряли почти все свое состояние, а несколько сотен моряков остались без работы. Беды Грейт-Ярмута лишь в некоторой степени отличались от бед других портов южной и восточной Англии. Там наверняка было много людей, согласных с недовольными из Чичестера, которые нападали на слуг епископа на улицах и рвали воззвания, которые они распространяли, призывая молиться за войны короля[756].

После городов-портов, вероятно, именно в Уэльсе бремя войны ощущалось наиболее сильно. Валлийцы внесли непропорционально большой вклад в военные усилия, поставляя очень большие контингенты копейщиков и лучников в армию на протяжении 1330-х и 1340-х годов, а также покрывая большие расходы на королевские поставки и парламентские субсидии. В мае 1343 года Эдуард III сделал своего старшего сына принцем Уэльским и передал ему все земли и права короны, включая побережье и горы на западе[757]. С середины 1340-х годов молодой принц играл все более важную роль в войнах своего отца, и по мере того, как его военная деятельность становилась все более напряженной, требования к валлийцам возрастали. Валлийцы принадлежали к обществу, в котором насилие было обыденным явлением повседневной жизни, даже через два поколения после того, как эдвардианское завоевание положило конец древним пограничным войнам. Их подразделения в армиях Эдуарда III, набранные на западных холмах, побережье и в поселениях у замков по всей длине старой границы, отличались грубостью и необузданностью, свойственными только им. Англоязычные мигранты, проживавшие в Уэльсе, были строго исключены из их рядов. Валлийцы были одними из первых солдат с обеих сторон, которые носили полную униформу: зелено-белую — люди Черного принца с севера, красно-белую — люди графа Арундела из Киркланда, а люди южных лордств — свои собственные отличительные цвета. Они выступали в поход под командованием своих местных вождей, каждая сотня человек со своим штандартом, следуя за армией в пешем строю и испытывая крайние степени истощения в течение длинных переходов, в отличии от большинства английской пехоты, которая была конной. Единственные среди подразделений, набранных для английских армий этого периода, они брали с собой собственных капелланов и врачей, а также своих переводчиков и глашатаев[758]. Такая сплоченность легко обернулась против их английских хозяев, и к 1345 году появились признаки открытого неповиновения. В январе и феврале произошел ряд особенно серьезных вспышек насилия против английских чиновников в Уэльсе. Поверенный принца Уэльского в северном Уэльсе был убит во время выполнения своих обязанностей, а шериф был зарублен в зале суда. В некоторых районах дороги стали непроезжими. Большая часть беспорядков была вызвана недовольством, более давним и глубоким, чем все, что связано с войной. Но, по крайней мере, частично в этом были повинны почти непрерывные призыва на военную службу, скупость и нечестность тех, кто отвечал за выплату жалования. В последующие недели произошла стихийная череда беспорядков и мятежей среди валлийцев, собравшихся в армию Эдуарда III, некоторые из которых отказывались идти в поход или делали это только на своих условиях[759].

Однако, выше по социальной шкале, англичане повсеместно принимали войну как неизбежную и справедливую, а все большее число людей — как захватывающую. Почти все дворяне подходящего для войны возраста добровольно участвовали в наступательных кампаниях, даже в таких местах, как Шотландия и Бретань, где перспективы прибыли были невелики. Генри Ланкастер, граф Дерби, например, пережил трудную и разочаровывающую войну, включая пребывание в долговой тюрьме в Мехелене, но он по-прежнему признавался в "любви к солдатской жизни". Таких, как он, было очень много, даже если о солдатской жизни они имели представления от участия в турнирах. Турниры Эдуарда III были полны участников и зрителей. На турнире в Данстейбле в 1342 году, который был прерван прибытием послов из Бретани с известием о падении Нанта, присутствовала "вся благородная молодежь Англии". За "прекрасным" турниром, проведенным на Смитфилдском рынке в Лондоне в середине лета 1343 года, последовали подражания по всей стране. В январе 1344 года к традиционным участникам этих рыцарских феерий присоединилась большая часть жителей Лондона и "безмерная толпа" других людей в Виндзорском замке на неделю поединков и трапез, когда Эдуард III объявил о своем плане основать новый Круглый стол по образцу короля Артура с 300 рыцарями. У короля были свои причины для продвижения этих показушных мероприятий. Он хотел "прославить репутацию воинов, прославить профессию оружия и укрепить корону, собрав вместе огромное количество опытных воинов"[760].

Существует множество доказательств того, что ему это удалось. Отношения короля с аристократией были тесными, что заметно контрастировало с ситуацией во Франции. Дворяне были незаменимы, они были военачальниками в его кампаниях, в значительной степени его финансистами, единственной группой, которая могла вести устойчивую и последовательную оппозицию его политике. Но события 1297 года не повторились в 1330-х и 1340-х годах. Эдуард III скрупулезно соблюдал формы парламентских консультаций. Поддержка правительства была тщательно отрепетирована. Советы знати собирались в тех случаях, когда созыв Парламента был неуместен, и все большее число магнатов вызывалось для участия в них. Обидные конституционные распри 1341 года, которые последовали за возвращением Эдуарда III после осады Турне и почти лишили Эдуарда III контроля над собственным правительством, были улажены. Единство целей, которое наблюдалось в начале войны, похоже, возвращалось.

В апреле 1343 года, вскоре после заключения перемирия в Малеструа, парламентарии дали королю обязательство, что если он не сможет добиться почетного мира, то они будут "помогать ему в его деле всеми своими силами". На данный момент Эдуард III оставил попытки монополизировать торговлю шерстью, которые оказались непопулярными и не прибыльными. Вместо этого он освободил торговлю и ввел пошлины. Парламент убедили проголосовать за введение мальтота или дополнительной пошлины на экспорт шерсти в размере 2 фунтов стерлингов за мешок (в дополнение к древнему обычаю в 6 шиллингов 8 пенсов) на следующие три с половиной года. Такая удивительная степень поддержки возобновления боевых действий отчасти объяснялась тем, что парламентарии осознавали огромную стоимость и опасность вооруженного перемирия, которое оставляло политическую инициативу за противником. Успешная кампания в ближайшее время в долгосрочной перспективе могла оказаться дешевле. Следующему Парламенту, собравшемуся более чем через год, в июне 1344 года, казалось, что:

конец нынешней войны и почетный мирный договор никогда не будут достигнуты без привлечения мощных сил против врага. Поэтому пусть король, как только он будет готов, переправится за море, чтобы взять все, что Бог даст ему, и продолжать свое предприятие, пока не доведет его до конца, невзирая на все послания и протесты Папы.

Парламентарии предоставили субсидию на два года, причем предоставление субсидии на второй год было обусловлено тем, что король лично поведет свою армию за границу. Духовенство, собравшееся в соборе Святого Павла в то же время, проголосовало за выделение десятины из своих доходов на три года. Впервые за несколько лет финансы Эдуарда III были в состоянии выдержать нагрузку крупной кампании[761].

Задолго до срыва конференции в Авиньоне Эдуарда III решил, что откажется от перемирия в Малеструа летом 1345 года, на год раньше истечения срока. Его стратегическое положение на континенте, в Гаскони, Бретани и Фландрии, было настолько ослаблено, что он не смог бы больше откладывать это решение, даже если бы его уважение к соглашениям было выше, чем оно было. Первые подробные планы возобновления вторжения во Францию были подготовлены в феврале 1345 года, как раз когда в Авиньоне стало ясно, что мирная конференция провалилась. Первоначально предлагалось отправить две армии на континент в начале лета. Король сам намеревался вести одну из них к неуказанному (и, возможно, не определенному) месту назначения на севере Франции. Люди и корабли, выделенные для этой армии, должны были быть готовы к отправке в день, который после нескольких отсрочек был окончательно назначен на 5 июня 1345 года. Несколько меньшая армия должна была отправиться в Гасконь под командованием Генри Ланкастера, графа Дерби[762].

Сохранить в тайне планы такого масштаба было невозможно, а возможно, и нежелательно. Новости о действиях Эдуарда III воодушевляли всех недовольных во Франции, которые надеялись построить свою политическую позицию на унижении французского государства. Жан де Монфор прибыл в Англию 1 апреля. Жоффруа д'Аркур, чье нахождение в Брабанте становилось все более неудобным по мере сближения герцога Брабанта с Филиппом VI, прибыл в Англию примерно через шесть недель после него, в мае, захватив с собой нескольких своих нормандских приближенных. Агенты Эдуарда III были заняты на континенте, пытаясь склонить на свою сторону других французских дворян.

Эдуард III, как обычно, питал экстравагантные надежды на помощь, которую такие люди могли ему оказать, а изгнанники старательно подпитывали его оптимизм. 20 мая 1345 года во дворце архиепископа Кентерберийского в Ламбете состоялась небольшая церемония, в ходе которой Жан де Монфор признал Эдуарда III королем Франции и принес ему оммаж за герцогство Бретань. Жоффруа д'Аркур совершил аналогичный акт немного позже. Оба сразу же поступили на службу к Эдуарду III, и для них были выделены войска, которые они могли возглавить. В течение апреля и мая 1345 года из ресурсов, выделенных для экспедиционных сил самого Эдуарда III, была сформирована третья армия. Граф Нортгемптон был вновь назначен лейтенантом Эдуарда III в Бретани. В его распоряжение было предоставлено около 500 человек, плюс небольшой дополнительный отряд под командованием сэра Томаса Феррера, предназначавшийся для отвоевания Нормандских островов. Было решено, что Жан де Монфор будет сопровождать графа Нортгемптона в свое герцогство. Жоффруа д'Аркур должен был сопровождать Феррера: Нормандские острова были хорошей базой для возобновления контактов с реальными или воображаемыми друзьями на полуострове Котантен[763].

14 и 15 июня 1345 года Эдуард III официально отказался от перемирия, "вынужденного необходимостью", сказал он англичанам, "для защиты нашего английского королевства и восстановления наших законных прав". Одновременно он опубликовал для сведения Папы и своих континентальных союзников многословное обличение агрессии Филиппа VI, которое Климент VI с некоторым основанием охарактеризовал как акт чистого лицемерия. Первая из континентальных армий Эдуарда III на самом деле уже убыла. Нортгемптон и Феррерс отплыли из Портсмута в первых числах июня. Флот графа Дерби был готов еще в конце мая и нуждался лишь в благоприятном ветре. Армия самого короля была готова в последнюю неделю июня[764].

Глава XIII.

Бержерак и Оберош 1345–1346 гг.

"Теперь поговорим сначала о графе Дерби, — писал Фруассар, — ибо он нес самое тяжелое бремя и наслаждался лучшими приключениями"[765]. Генри Ланкастер, граф Дерби, был идеальным выбором для целей Эдуарда III. Он был кузеном короля, и фактически (поскольку его отец был стар и слеп) главой дома Ланкастеров, человеком, который по званию и репутации в точности соответствовал требованиям вольного разбойника Арно Фуко к успешному полководцу в Гаскони. Но Генри Дерби не был простым сановником, как Эдмунд, граф Кент, который двадцать лет назад руководил Гасконью во время Войны Сен-Сардо. Он был дипломатом и военным стратегом выдающегося ума. Кроме того, его характер позволял рассчитывать на то, что он найдет много друзей среди гасконской знати. Дерби был человеком ярким, щедрым, любящим женщин и хорошую жизнь. Условия контракта Дерби с королем предусматривали, что он проведет в герцогстве восемнадцать месяцев. Там он должен был пользоваться наместническими полномочиями и титулом лейтенанта короля. Но его военные цели оставались полностью на его усмотрение. Он должен был делать "все, что можно сделать" с теми силами, которые у него были: 500 человек латников, 500 валлийских пехотинцев и 1.000 лучников, которые должны были сопровождать его из Англии, а также все силы, которые можно было собрать в самой Гаскони. Его спутниками были выдающиеся капитаны, среди которых граф Пембрук и эти безрассудные герои сэр Уолтер Мэнни и сэр Джеймс Одли.

Эдуард III и Дерби разработали свои планы в феврале 1345 года. Сенешаль, Николас Беше, был отозван. Он не имел успеха, и его здоровье пошатнулось — судьба многих англичан, отправленных в болотистую местность средневекового Бордо. Его заменил Ральф, лорд Стаффорд, гораздо более величественная фигура, который был отправлен в Бордо с небольшим передовым отрядом, чтобы подготовить почву. Сам Дерби рассчитывал последовать за ним в мае[766].

Все военные катастрофы французов в 1345 году были вызваны решением, которое они приняли в первые месяцы года, чтобы избежать наступательной войны на юго-западе и провести там простую операцию по удержанию, пока основные усилия будут предприниматься в других местах. Дело не в том, что французские министры не знали о планах Эдуарда III в отношении юго-западного театра войны. Они знали их общую направленность с удивительной точностью не позднее середины марта 1345 года[767]. Но им отчаянно не хватало денег. Кроме церковных десятин и неопределенного вклада от габеля, единственными значительными налоговыми поступлениями, которые собирались, были налоги с продаж в размере четырех пенсов с фунта, которые все еще платили некоторые города северных и центральных провинций. На юге не собиралось ничего. Усилия правительства по улучшению положения начались только в марте 1345 года, когда из-за срыва Авиньонской конференции война снова стала казаться неизбежной для некоторых, если не для всех, налогоплательщиков. Но тогда правительство действовало по проверенному временем методу — ведя поэтапные переговоры через уполномоченных с одной общиной за другой. В начале апреля парижане выделили щедрую субсидию, равную стоимости содержания 500 солдат в течение шести месяцев. Остальную Францию призвали последовать их примеру, но результаты были крайне неоднородными и особенно разочаровывающими на юге. Более того, большинство из тех, кто согласился выплатить субсидию, сделали это на условиях, что ее сбор начнется в сентябре, что было чрезвычайной задержкой в политических условиях 1345 года[768].

Министры Филиппа VI считали, что главная угроза будет исходить с севера. В каком-то смысле они были правы. Именно оттуда исходила бы главная угроза, если бы Эдуарду III не помешали другие события. По этой причине, а также потому, что защита севера всегда была более чувствительным вопросом с политической точки зрения, все военные ресурсы северной и центральной Франции были сосредоточены там. Арьер-бан был провозглашен 29 апреля 1345 года. Вскоре после этого сбор армии был назначен на 22 июля в Аррасе. На южный театр не только не были отправлены подкрепления из других частей Франции, но и войска, набранные в Лангедоке, были направлены на север. Для подкрепления своих людей на гасконской границе французы, как ни удивительно, рассчитывали на правительства Кастилии, Арагона и Португалии, с которыми в то время велись очень неспешные переговоры. В результате, силы Филиппа VI были серьезно перенапряжены в течение всего лета, и особенно в его начале. Небольшая береговая охрана следила за берегами Сентонжа и Пуату. Весь Совет Ла-Рошели был занят подготовкой обороны своего города, который был главным атлантическим портом к югу от Луары. Но там не было военного флота, чтобы перехватить корабли графа Дерби. Те немногие корабли, которые были мобилизованы, несколько галер из арсенала Руана и парусные суда, реквизированные в портах Ла-Манша, находились на севере. Внутри страны гарнизоны поглощали большую часть имеющихся ресурсов. В Сентонже, вдоль северного берега Жиронды, находилось небольшое количество войск под командованием Луи де Пуатье, графа Валентинуа, специально присланного из Парижа. Еще одно войско было собрано в его собственной области сенешалем Ажена Робертом де Худето. Он был назначен королевским лейтенантом в Лангедоке. Сдерживание было единственной политикой, доступной для этих людей. Население юга призывали активизировать свои усилия и подвергали потокам королевской пропаганды, рассказывающей об ужасах, которые англичане собирались навести на их дома. Но перемирие в Малеструа оставалось в силе. Призывы были восприняты с полной апатией. Большинство общин находили какие-то причины уклоняться от просьб королевского комиссара о выделении средств и людей; некоторые, например, Каркассон, отказывались наотрез[769].

* * *

Армия Генри Ланкастера была готова в Саутгемптоне к 22 мая 1345 года, с запозданием всего на неделю от назначенного срока, — шедевр тщательной подготовки, сведенный на нет капризами погоды. Сильные юго-западные ветры задержали его флот из более чем 150 кораблей на несколько недель в Соленте[770]. А в Гаскони дворяне, возбужденные перспективой вернуть свои потерянные земли, не могли ждать. Небольшие группы вооруженных людей уже начали проникать в оккупированный французами Сентонж в течение мая. В период с 4 по 6 июня 1345 года гасконцы напали на Монтравель, огромный замок с крепкими стенами недалеко от Кастильона на северном берегу Дордони. Они нагрянули неожиданно и захватили его. Монтравель был тем местом, которое, должно быть, было недоступно для ответа французов в условиях 1345 года. Монбретон, расположенный на небольшом расстоянии вверх по течению, был взят несколькими днями позже. Это были первые акты открытой войны, отказ от перемирия, которого ежедневно ожидала вся Франция. В Ажене сенешаль потребовал срочно прислать подкрепление из Тулузы. В соседних провинциях дворянство призывали к оружию в одном округе за другим, по мере того как новости доходили до чиновников в течение следующих нескольких дней[771].

Официальная кампания была открыта английским сенешалем Ральфом Стаффордом во второй половине июня 1345 года. Он осадил Блай, а затем, оставив там сильное прикрытие, Лангон. Это были ближайшие к Бордо крупные французские гарнизонные города, очевидные цели для английского наступления, поэтому они были хорошо подготовлены и укреплены. Ни один из них не проявил никаких признаков быстрой сдачи. Пока основные силы герцогства терпеливо сидели под стенами Блая и Лангона, иррегулярные банды вольных авантюристов пробирались на французскую территорию и внезапно обрушивались на уязвимые места, вели мобильную войну. Эта обескураживающая череда широко разбросанных атак была чрезвычайно трудной для отражения силами французских командиров и приводила к беспорядкам, совершенно несоразмерным с важностью завоеваний. Более того, не все успехи были незначительными. В Перигоре, который пострадал больше всего, гасконские налетчики объединились с мятежными местными дворянами на всей территории провинции, а не только в южных частях, восставших вместе с сеньорами д'Альбре в 1340 году. На крайнем севере Перигора, на границе с Лимузеном недовольный бастард из графской семьи бродил со смешанным отрядом гасконцев и местных жителей. Нонтрон, город на холме, который был одним из главных рынков региона и защищался королевским гарнизоном, пал перед ним в июле. Анс, расположенный к востоку от Периге, последовал за ним в августе. Сам Периге мог пасть в результате хорошо организованного заговора между группой горожан и местным дворянином на английской службе. Если бы их план не был раскрыт, они захватили бы ворота Пюи-Сен-Фронт и заняли бы Бург с помощью шестидесяти латников и контингента из англо-гасконского гарнизона в Мюсидане[772].

Французская оборона была столь же не скоординированной, как и нападения англо-гасконцев. К началу августа 1345 года французские войска в Сентонже были заняты отражением набегов и обороной Блая. Небольшая армия, которую Роберт де Худето собрал в Ажене, понимая, что угроза все еще далека, занималась осадой Кассеней, единственного английского гарнизона в непосредственной близости от них. Примерно в 40 милях от него независимые силы, собранные графом Арманьяком, осаждали незначительный англо-гасконский гарнизон в Моншампе недалеко от Кондома. Самая большая концентрация французских войск на юго-западе была собрана в июле Бертраном де л'Иль и графом Перигора. Примерно в это время они осадили Монкюк, замок, занятый людьми сеньора д'Альбре, который стоял над дорогой на юг из Бержерака, на небольшом расстоянии от города. Это решение, по-видимому, не имело лучшего стратегического обоснования, чем тот факт, что граф претендовал на Монкюк как на свой собственный. В северном Перигоре и в Базаде вокруг Лангона вообще не было значительных французских сил. Епископ Бове был с Луи де Пуатье в Сентонже. Но он не был военным человеком, и какие бы усилия он ни предпринимал, ему не удалось навести стратегический порядок в этом хаосе[773].

Филипп VI и его министры были заворожены опасностями, которые еще не проявились на севере. Первые английские войска, достигшие Франции, высадились в Бретани (вероятно, в Бресте) во главе с Жаном де Монфором и графом Нортгемптоном на второй неделе июня 1345 года. Через неделю рейдовый отряд под командованием одного из лейтенантов Нортгемптона, сэра Томаса Дагворта, проник в центральную Бретань. Дагворт, восходящая звезда среди мелких английских капитанов, напал на Карла Блуа у болота Кадорет близ Жосселина и нанес ему унизительное поражение. Губернатор Нормандских островов сэр Томас Феррерс высадился на острове Гернси примерно в то же время со смешанным отрядом англичан и моряков из Байонны. Они осадили французский гарнизон замка Корнет 2 июля 1345 года. Число участников этих приключений было все еще невелико: около 500 человек в Бретани и не более 100 на Гернси[774].

В Англии корабли армии для Гаскони все еще шли галсами вдоль западного побережья при сильном юго-западном ветре, в то время как Генри Ланкастер и его люди следовали по суше. Армия самого Эдуарда III, в которую входили принц Уэльский и большинство высшей знати Англии, погрузилась на корабли в Сэндвиче в последних числах июня. Вероятно, Эдуард III намеревался высадиться в южной Нормандии. Но его планы были настолько плотно окутаны тайной, что ни малейшего следа о них нельзя было обнаружить в источниках или они не достигли ушей французов. Поэтому вдоль границы с Фландрией и по всей длине побережья от Пикардии до Котантена были размещены крупные гарнизоны и силы береговой охраны, чтобы учесть любую возможность. Филипп VI покинул Париж в конце мая 1345 года. Весь июнь и июль он провел в нижней части долины Луары, недалеко от бретонского фронта и на равном расстоянии от Гаскони и Фландрии[775].

* * *

Планы Эдуарда III относительно собственной армии, какими бы они ни были, были быстро отложены в сторону в результате внезапного кризиса в Нидерландах в конце июня 1345 года. Нидерланды больше не занимали центральное место в мышлении английского короля, как это было пять лет назад. Он окончательно утратил союз с графом Эно, который примирился с Филиппом VI в апреле 1343 года. Солдат-ветеран Жан д'Эно, некогда бывший одним из ближайших наставников Эдуарда III, потерял интерес к его делу и вскоре должен был заключить мир с королем Франции и сражаться в составе французской армии. Герцог Гельдерна, ближайший друг и советник Эдуарда III среди немецких князей, умер в октябре 1343 года. Герцог Брабанта сохранял дружеские отношения с английским королем достаточно долго, ожидая, что обещанная ему субсидия будет более или менее выплачена, а затем снова перешел ко все более недружественному нейтралитету. Многие из мелких князей все еще так и не получили денег и были открыто враждебны[776]. Фландрия была единственным важным союзником, оставшимся от великой коалиции 1340 года. События 1340 года научили Эдуарда III не рассматривать Фландрию как источник больших контрактных армий или даже как место высадки английских, но графство оставалось бесценным стратегическим активом, единственной провинцией Франции, кроме Гаскони и оккупированной части Бретани, которая признала Эдуарда III королем, занозой на северном фланге Франции, которая сковывала крупные французские силы в пограничных гарнизонах в долинах рек Лис и Аа, заставляя Филиппа VI отвлекать силы и средства.

Фландрия имела достаточно большое значение, чтобы "неожиданные новости" о ее судьбе заставили Эдуарда III отложить экспедицию. "Неожиданные новости" не были записаны, но о них можно догадаться. Положение Эдуарда III во Фландрии полностью зависело от правительств трех великих городов, и в особенности от Гента, самого богатого и густонаселенного из них. Управление ими было полным опасностей. В сельской местности и небольших городах правительство осуществляло власть с помощью военной силы. Более того, оно безжалостно использовало свою власть в экономических интересах великих городов, которые подавляли муниципальную автономию своих конкурентов и обременяли конкурирующие текстильные предприятия обременительными правилами и контролем. Периодические вспышки восстаний в таких городах, как Дендермонде, Поперинге и Алст, в прошлом всегда эффективно подавлялись. Но эта система была по своей сути нестабильной и зависела от единства целей трех городов, которое нельзя было принимать как должное.

В частности, в Генте были серьезные внутренние проблемы. Якоб ван Артевелде был там угасающей силой, бесчувственным и изолированным за рядами окружавших его телохранителей, его репутация была подорвана военным фиаско 1340 года, даже его ценность как оратора и демагога умалялась с растущей удаленностью от народа и расширяющимися разногласиями внутри его собственного города. В январе 1343 года враги Артевелде вышли на улицы и почти добились его смещения. Его спасли не столько его собственные сторонники в Генте, сколько ополченцы из Брюгге и Ипра. Еще более серьезный инцидент произошел, в мае 1345 года, в результате долгого и ожесточенного производственного конфликта между ткачами Гента и валяльщиками шерсти. Ссора касалась заработной платы, а не политики, но она разделила олигархию города, большинство членов которой проявляли симпатии к одной или другой стороне. 2 мая 1345 года на Пятничном рынке, где пятью годами ранее произошло первое провозглашение Эдуарда III королем Франции, члены двух гильдий устроили настоящую битву, в которой погибло несколько сотен человек[777].

Людовик Неверский и изгнанное дворянство Фландрии, находившееся с ним во Франции, ухватились за свою возможность. В мае 1345 года город Дендермонде на северо-востоке Фландрии объявил себя сторонником графа и отказал в подчинении Брюгге. Почти наверняка за этим инцидентом, а также за вспышками насилия, произошедшими в Алсте, Граммонте и Уденарде примерно в то же время, стояли интриги Людовика. На некоторое время ему помешали вернуться в свое графство и завершить хаос только условия перемирия в Малеструа. Отказ от перемирия на юге развязал ему руки[778]. В последнюю неделю июня 1345 года Эдуарду III сообщили, что он, скорее всего, очень быстро потеряет Фландрию. Уже началась посадка его армии на корабли и 29 июня он резко изменил свои приказы. Флоту, из около 300 кораблей, перевозящих более 2.000 солдат со всеми их запасами, снаряжением и лошадьми на борту, было приказано плыть сначала в Хондт. Корабли отплыли из Англии вечером 3 июля 1345 года. Утром 5 июля они встали на стоянку у Слейса.

Эдуард III намеревался как можно быстрее уладить свои дела во Фландрии, прежде чем приступить к осуществлению своих первоначальных планов. К сожалению, переговоры заняли больше времени, чем он ожидал. Корабли оставались на якорной стоянке с людьми и лошадьми на борту в течение двух с половиной недель, с 5 по 22 июля 1345 года.

7 июля Артевелде прибыл из Гента, испуганный человек, больше похожий на беженца, ищущего убежища, чем на представителя своего города, и явно зависящий от защиты войск, предоставленных ему Брюгге и Ипром. Другие делегации прибывали и прибывали. Эдуард III принимал их на борту своего корабля. Никаких записей об этих встречах и обсуждениях не сохранилось. Однако кажется очевидным, что король хотел заставить Людовика Неверского сделать выбор. Слух о том, что правительство графа продолжало действовать в его отсутствие, в то время как Людовик делал все возможное, чтобы усилить смуту в графстве, оказывала серьезное тревожное воздействие на фламандскую политику. Людовик должен был вернуться во Фландрию и управлять своим графством как вассал Эдуарда III, либо навсегда лишиться его. Возможно, в слухах о том, что Эдуард III хотел назначить своего сына, принца Уэльского, на место Людовика, если тот выберет второй вариант, была доля правды. Но если такое предложение и было сделано, оно, конечно, не устроило фламандцев. Они предпочитали законную фикцию незаконной. Брюгге и Ипр, похоже, предпочитали статус-кво, каким бы неудобным оно ни было. Проблема заключалась в Генте, чьи желания проявились только в ходе тайной борьбы за власть внутри муниципалитета, пока шли встречи в Слейсе. Известен только результат этой борьбы. Значительное меньшинство внутри города, которое ставило под сомнение всю идею союза с Англией, потерпело поражение. Было решено продолжать политику Артевелде. Но от самого него отказались. Его считали слишком амбициозным и готовым использовать свою близость к Эдуарду III для укрепления своей личной власти. Магистраты Гента приказали ему вернуться в город. 17 июля 1345 года, после долгих колебаний, Артевелде отправился в путь. Вечером его соперник, другой демагог, ткач Жерар Дени, восходящая звезда среди врагов Артевелде, стал подстрекать толпу. Она собралась вокруг дома Артевелде. "Выходите и расскажите нам новости об английском короле", — кричал Дени, согласно наиболее достоверному описанию произошедшего. Артевелде ответил, что уже поздно, и что он даст полный отчет завтра. "Хватайте его, люди! — закричала толпа. — Убейте его!" Артевелде попытался выбраться через конюшню и укрыться во францисканской церкви, расположенной неподалеку. Но его схватили и забили до смерти. Муниципалитет, которым он управлял в течение многих лет, конфисковал его имущество и изгнал его семью из города.

Эдуард III всегда считал Артевелде главной опорой англо-фламандского союза. Он был глубоко потрясен его смертью. В течение нескольких лет после этого семья Артевелде жила под его защитой в Англии на пенсии, выплачиваемые из казны. Но правда заключалась в том, что к июлю 1345 года Артевелде стал второстепенным фактором в политике Фландрии, что Эдуард III, должно быть, понял во время встречи с ним. Насколько второстепенным, видно из того факта, что его смерть почти никак не повлияла на ход отношений Эдуарда III с фламандцами. Возможно, она даже сделала их более гладкими. На третьей неделе июля Людовику Неверскому было предъявлено совместное решение трех великих городов о том, что они не позволят ему вернуться, если он не признает Эдуарда III своим сувереном. Людовик отказался. Попытка сместить его не предпринималась, но 19 июля, через два дня после убийства Артевелде, английский король заключил соглашение с каждым из великих городов, по которому они обязались не позволять графу вернуться к управлению Фландрией, пока он остается верным Филиппу VI Французскому. В то же время государственные дела от его имени будут продолжать вести олигархии Гента, Брюгге и Ипра. Эдуард III обещал оказать им необходимую помощь в подавлении любой внутренней оппозиции. Он объявил себя удовлетворенным, и, вероятно, так оно и было. Людовик Неверский впоследствии не добился никаких успехов в захвате графства, а его сторонники, укрывшиеся в Дендермонде, со временем были изгнаны.

Визит английского короля во Фландрию был значительным дипломатическим успехом. Но он поставил под угрозу его военные планы на этот год. Когда 22 июля 1345 года его корабли отплыли из Слейса к своему тайному месту назначения, они попали в жестокий летний шторм, который два дня гнал их на север, а затем вернул обратно к английскому побережью. На рассвете 26 июля 1345 года часть кораблей прибыла в Даунс. Остальные были рассеяны по Северному морю и вернулись домой только в течение следующих нескольких дней. Войска не могли больше находиться на кораблях. Их нужно было высадить, что само по себе отнимало много времени, а после этого еще больше времени требовалось на отдых и повторную посадку. Тем временем не только солдаты, но и несколько тысяч моряков должны были находиться на побережье Кента под присмотром маршалов и адмиралов. Эдуард III отправился в Вестминстер, чтобы обсудить со своим Советом, что делать дальше. Обсуждение продолжалось восемь дней. В итоге экспедиция была отменена, армия распущена, а кораблям было разрешено вернуться в свои порты. Были приняты новые меры по сбору двух новых и гораздо меньших армий в период с августа по октябрь для усиления войск, уже отправленных в Бретань и Гасконь. Вероятно, это было не то решение, которое принял бы сам Эдуард III. Хотя заседание Совета проходило в обстановке строжайшей секретности, результат вряд ли можно было скрыть. Уже через несколько дней после его закрытия Филипп VI почувствовал себя достаточно безопасно на севере, чтобы начать перебрасывать деньги и войска в Бретань и на юго-запад. 8 августа 1345 года он назначил герцога Бурбонского своим лейтенантом в юго-западной границе[779].

* * *

Генри Ланкастер завершил высадку своей армии в Бордо 9 августа 1345 года, на следующий день после назначения герцога Бурбонского лейтенантом[780]. Он сразу же дал о себе знать. Осторожная политика Ральфа Стаффорда по продвижению границ герцогства от центра путем последовательных методичных осад была быстро отвергнута. Дерби прибыл поздно и намеревался добиться максимального политического эффекта в кратчайшие сроки. Он не хотел терять инициативу, ввязываясь в череду бесконечных осад, и не хотел давать французам время на концентрацию разрозненных сил. Поэтому было заключено локальное перемирие с французским кастеляном Блая. Англо-гасконские войска, осаждавшие этот город, были отозваны. Затем граф отправился вверх по долине Гаронны из Бордо, чтобы соединиться с остальной армией герцогства, расположившейся лагерем вместе с самим Стаффордом у Лангона. Эти два человека не очень хорошо ладили друг с другом. Дерби упрекал Стаффорда в том, что он тратит силы на осаду столь незначительного места. Состоялось совещание командующих армией. Было решено отказаться от осады и вместо этого атаковать Бержерак.

Главным автором этого плана, по-видимому, был сеньор д'Альбре. У него были свои причины желать триумфа английского оружия в долине Дордони. Из многочисленных групп французских войск, проводивших различные операции на юго-западе, самая крупная была занята осадой его собственного замка Монкюк. Главным среди осаждающих был самый упорный враг д'Альбре, граф Перигора. Однако для этого решения были и более веские причины. Бержерак был главным французским гарнизонным городом в южном Перигоре. Большой каменный мост был главной переправой через Дордонь в Перигоре. Это была превосходная передовая база, с которой можно было совершать рейды вглубь контролируемой французами территории на севере и востоке. Имелось хорошее сообщение по реке с Бордо и Либурном. В то же время город Бержерак был расположен на низменной местности и защищен старыми и неадекватными укреплениями: замком XI века, рвом и стеной, которая все еще состояла из соединенных фасадов домов на окраине города.

19. Бержеракская кампания, август 1345 года

Армия графа Дерби день и ночь маршировала из Лангона и прибыла в Монкюк раньше, чем пришло известие о ее приходе. Во французском лагере царило смятение, затем паника. Бросив свое снаряжение, осаждающие бежали в сторону Бержерака, преследуемые конными отрядами англо-гасконской армии. Преследование растянулось на 3 мили по болотистой местности и закончилось в небольшой деревне на южном берегу Дордони напротив Бержерака, известной как Ла Мадлен. Мост Бержерака находился между деревней и городом, и представлял собой узкое строение длиной около 200 ярдов, которое с южной стороны охранялось мощным барбаканом, а с северной — не более чем порт-кулисой (опускной решеткой). В середине моста проход частично преграждала небольшая часовня. Англо-гасконцы достигли южного конца моста ранним вечером, в то время как арьергард французской армии все еще пробирался через барбакан и по мосту в город, нагруженный лошадьми и снаряжением. Войска, находившиеся в городе, попытались выйти из порт-кулисы на северном конце моста. Англо-гасконцы одновременно начали атаку на барбакан и прорвались на мост с южной стороны. В неразберихе беженцы из Монкюка оказались зажаты между ними. Они были убиты в большом количестве английскими лучниками, стрелявшими с берегов реки. Когда резня закончилась, конные латники английской армии бросились к входу в город. Испуганная лошадь заклинила порт-кулису и не дала защитникам опустить ее. Нападавшие смогли ворваться на улицы и к концу дня стали хозяевами Бержерака. Как и любое другое место, взятое штурмом, Бержерак был отдан на разграбление. Добыча взятая в городе была огромной, а у разбитой французской армии, возможно, еще больше: палатки, лошади и снаряжение для нескольких сотен воинов. Количество пленных было самым большим из всех, взятых обеими сторонами в ходе войны. Среди них были сенешаль Перигора, десять видных французских дворян и множество менее значительных лиц.

Военная организация французов на юго-западе теперь находилась в полном беспорядке. Уцелевшая после Монкюка и Бержерака армия была разделена на две части в результате боев. Те, кто бежал на юг, были собраны Бертраном де л'Иль в качестве своего рода армии и выведены в Ла-Реоль, сильнейшую из крепостей Гаронны. Другой отряд, командование которым принял граф Арманьяк, был собран из остатков, которые выбрались из Бержерака на север. Они отошли к Периге и закрепились там[781].

20. Вторжение графа Дерби в Перигор, сентябрь-октябрь 1345 года

Можно себе представить, какой шок испытал французский двор, когда до него дошли эти новости. Гасконь теперь была приоритетнее всех остальных фронтов. В течение десяти дней после битвы была сформирована новая армия. Герцог Бурбонский прибыл в Лангедок в сентябре, чтобы вступить в должность лейтенанта. Он бросился в кампанию по набору войск, которая продолжалась весь этот месяц и следующий. Все солдаты, которых можно было найти в сенешальствах Бокера, Каркассона и Тулузы, были собраны на сборных пунктах на севере провинции. Штаб был создан в Ангулеме. Большинство мужчин, набранных в Лангедоке, были направлены туда из пунктов сбора. В поле они объединились с армией, действовавшей в Сентонже под командованием Луи де Пуатье, с уцелевшими бойцами из Бержерака под командованием Бертрана де л'Иль и со свежими людьми, набранными в более отдаленных провинциях Франции, в основном в Бургундии и Оверни. Общее руководство делами было передано в нерешительные руки молодого герцога Нормандского[782].

Дерби оставался в Бержераке чуть более двух недель после битвы, отдыхая, распределяя трофеи и зачищая укрепленные места в пределах легкой досягаемости. В их число входило большинство замков и бастид южного Перигора. Жители, по словам одного французского чиновника, были парализованы страхом. Никто не сопротивлялся. 10 сентября 1345 года граф разделил свои силы, оставив 1.500 человек для удержания Бержерака под командованием братьев д'Альбре, Бернара-Эзи и Берара. Остальные, состоящие из 2.100 латников, возможно, от 4.000 до 6.000 пехотинцев и конных лучников, отправились на север под командованием Дерби к городу Мюсидан, где англо-гасконцы держали изолированный гарнизон более трех лет. От Мюсидана граф повернул на восток вдоль долины реки Иль к столице провинции, городу Периге[783].

Оборона Периге находилась в еще худшем состоянии, чем оборона Бержерака. Как и многие другие города центральной и южной Франции, Периге состоял из двух частей с двумя совершенно независимыми системами укреплений. Старый город на западе брал свое начало в старом римском городе. Он представлял собой геометрическую сетку улиц вокруг церкви Сент-Этьен (тогда кафедрального собора), замка графов Перигора и остатков старого амфитеатра, защищенных низкими разрушающимися римскими стенами III века с небольшими современными улучшениями; гораздо более крупный и густонаселенный Пюи-Сен-Фронт на востоке вырос вокруг большой монастырской церкви, которая сейчас служит собором и был защищен стенами XII и XIII веков. Между ними лежали открытые пригороды Антре-Де-Виль. Только случайность того, что граф Арманьяк бежал туда с некоторым количеством выжившими из Бержерака, позволила защитить это огромное пространство стен и, более того, обратить его на пользу городу. У Дерби не было достаточно людей, чтобы полностью захватить такую большую территорию. Он поддерживал слабую осаду, рыская с большими рейдовыми отрядами по дорогам, ведущим в город, грабя земли вокруг и нападая на близлежащие замки и города, которые держали свои ворота закрытыми. К середине октября 1345 года англичане создали плотное полукольцо укрепленных пунктов вокруг северной и восточной сторон Периге и более или менее отрезали город от источников снабжения[784].

Падение Периге стало бы для французов таким же большим несчастьем, как и падение Бержерака, но прошло много времени, прежде чем они предприняли серьезные попытки предотвратить это. Герцог Нормандский прибыл в Ангулем в первой половине сентября 1345 года и двинул своих людей по широкой дуге вокруг северной части театра военных действий Дерби, в итоге расположив свой штаб на безопасном расстоянии. К октябрю у него было (по достоверной оценке современников) около 8.000 латников и "бесчисленное множество" пехотинцев[785]. В начале октября он решил отрядить 3.000 латников и большое количество пехотинцев на помощь Периге. Командование этим отрядом было поручено Луи де Пуатье, но в него также входили Бертран де л'Иль и многие из тех, кто сражался вместе с ним при Бержераке. Сам Иоанн Нормандский последовал неопределенным путем с остальной частью своей армии.

Точная последовательность событий неясна. Судя по всему, произошло следующее: Луи де Пуатье успешно снял осаду с Периге, заставил основную часть англо-гасконской армии отступить, а затем, в соответствии с установившейся французской военной практикой, начал медленное, методичное отвоевание окрестных крепостей. Дерби оставил гарнизоны во всех наиболее важных из них, чтобы поддерживать давление на Периге и задерживать продвижение французской армии. Примерно в середине октября 1345 года французы осадили одно из этих мест, замок Оберош. Сегодня Оберош — это небольшая деревушка на северном берегу реки Овезер в 10 милях к востоку от Периге. В XIV веке здесь находилась большая крепость, принадлежавшая одному из многочисленных мелких сеньоров Перигора, который (по выражению французской канцелярии) "превратился в англичанина". Он сдал ее, как только подошла английская армия. Дерби передал оборону Обероша в руки Александра де Комона, бесстрашного старика, одного из главных гасконских сеньоров английской армии.

Осаждающие некоторое время находились вокруг замка Оберош. Затем, утром 21 октября 1345 года, на них неожиданно напал граф Дерби. Он подошел к замку ночью с основной частью своей армии. Французы понесли тяжелые потери от ран, нанесенных стрелами, даже не успев приблизиться к противнику. Хотя они имели преимущество в численности и в какой-то момент казалось, что они одерживают верх, к середине дня они начали откатываться и отступать. Когда их ряды дрогнули, гарнизон выступил из замка. Латники из армии Дерби сели на коней. Объединенные силы преследовали разрозненные группы бегущих французских солдат, устроив им ужасающую резню, которая всегда приберегалась для побежденных в битве. Луи де Пуатье был взят в плен после жестокого боя, но вскоре умер от ран. Это был конец не очень удачливого полководца, но храброго и верного слуги французской короны, который сражался во всех значительных кампаниях с 1338 года. Бертран де л'Иль, более способный, но и более корыстный человек, также был захвачен в плен. Он не смог заставить себя произнести слова о сдаче, когда его одолели, но, будучи слишком ценным чтобы быть просто убитым, был утащен в плен. Среди других пленников были один граф, семь виконтов, три барона, сенешали Тулузы и Клермона, двенадцать баннеретов, племянник Папы Климента VI и больше рыцарей, чем кто-либо мог сосчитать. Выкуп за этих людей превысил размер добычи взятой в Бержераке.

По соглашению, которое сохранялось вплоть до конца Средневековья, пленники не принадлежали государству, а были частной собственностью их пленителей. Они могли продавать или закладывать их, задерживать их по своему усмотрению или заключать с ними любые условия в очень широких пределах, установленных военными обычаями и договорным правом. Настолько, что пленники, освобожденные условно-досрочно для сбора выкупа за себя, могли рассчитывать на то, что их сделки с пленителями будут принудительно исполнены против них в их собственной стране в соответствии с кодексом чести их сословия и даже судами государя, на службе которого они были захвачены. Пленные были, безусловно, самым ценным военным призом, который во многих случаях преследовался с большей энергией и мужеством, чем более важные военные цели, а иногда и в ущерб им. Знаменитый Уолтер Мэнни, который был самым успешным собирателем пленных своей эпохи, захватил инженера Джона Краббе во время шотландских войн и продал его королю Англии за 1.000 марок; между 1337 и 1340 годами он взял еще пленных во Фландрии и северной Франции на сумму 11.000 фунтов стерлингов, включая Ги Бастарда Фландрского; в 1342 году семь бретонских дворян, союзников Карла Блуа, были захвачены в ходе бесполезного предприятия в Финистере. Мэнни сколотил на пленниках значительное личное состояние. Но, несмотря на его пример, англичане до сих пор взяли относительно мало пленных. Было слишком мало побед. Именно сражения при Бержераке и Обероше открыли глаза обеим сторонам на финансовое вознаграждение за победу на поле боя и катастрофические последствия для побежденных[786].

Существовал неопределенный принцип, согласно которому выкуп должен быть разумным. Но единственным пределом, признанным на практике, была сумма, которую пленник мог себе позволить заплатить, при необходимости, с помощью своих друзей, родственников и вассалов. Жители Монрику, деревни в долине реки Аверон, чей господин был захвачен в плен при Обероше, должны были найти крупную сумму в 200 ливров, чтобы внести выкуп, "не желая видеть его обездоленным". Некоторые, исчерпав собственные средства и связи, обращались к короне. Полвека спустя Фруассар записал воспоминания некоторых пленников Обероша о том, как с ними обращались в Париже: день за днем они сидели на корточках у кабинетов чиновников, надеясь на аудиенцию у короля, пока их кошельки опустошали жадные парижские трактирщики. "Приходите завтра или, что еще лучше, послезавтра". В этом была подлинная надменность властей, но вряд ли это справедливо по отношению к Филиппу VI, который был в затруднительном положении, пытаясь найти деньги для защиты своего королевства, и в тяжелых случаях давал щедрые субсидии: 2.000 ливров (400 фунтов стерлингов) в одном случае, 2.000 золотых экю (375 фунтов стерлингов) в другом, множество меньших сумм рыцарям и оруженосцам, которые, заплатив выкуп, больше не могли позволить себе вооружиться или снарядиться. Выкупы за пленных Бержерака и Обероша считались особенно высокими. Племянник Папы, по словам его снисходительного дяди, был вынужден заплатить Александру де Комону такую сумму, что ему пришлось бы продать большую часть своих владений. В действительности, некоторые выкупы так и не были выплачены. Пленники годами томились в тюрьмах или, как Жан де Галард, сеньор де Лимей, вместо оплаты переходили на службу к англичанам и оказывались обвиненными в измене своими бывшими товарищами по оружию. Для армии Дерби прибыль была огромной. По достоверным сведениям, сам граф получил от добычи в Бержераке достаточно денег, чтобы покрыть все расходы, 52.000 марок (17.333 фунта стерлингов), на перестройку Савойского дворца на Стрэнде, и еще 50.000 фунтов стерлингов от выкупов за пленных Обероша[787].

Битва при Обероше ознаменовала конец французской кампании 1345 года на юго-западе. Хотя герцог Нормандский находился всего в 25 милях от места сражения и командовал свежей армией, превосходящей по численности ту, которая потерпела поражение, он отказался от активных действий, как только услышал новости. Его войска вернулись в Ангулем и были распущены там 4 ноября 1345 года. Сам герцог повел свою свиту на север, чтобы в замке Шатийон-сюр-Эндр наметить планы на следующий год. Возможно, нехватка денег не оставила ему альтернативы. Некоторые из его войск, безусловно, были в очень плохом состоянии. Сенешаль Бокера в сентябре жаловался, что его люди не только не получают жалованья, но и не имеют средств на пропитание себе и своим лошадям. Некоторые уже продали свое снаряжение и дезертировали. Вряд ли положение было лучше в конце октября, скорее всего, оно было еще хуже. Тем не менее, решение герцога уйти с поля боя было примечательным, и оно имело серьезные последствия для военных усилий Франции на юго-западе. В период с ноября 1345 года по март 1346 года графу Дерби некому было противостоять на поле боя[788].

* * *

Несмотря на многообещающее начало, английская экспедиция в Бретань закончилась разочарованием. На острове Гернси замок Корнет был взят штурмом моряками из Байонны 24 августа 1345 года, и весь французский гарнизон был перебит. Это событие завершило повторную оккупацию англичанами Нормандских островов и устранило самую серьезную угрозу коммуникациям Англии с Бретанью и Гасконью[789]. Но затем прогресс пошел на спад. Причин тому было несколько. Армия Нортгемптона была высокого качества, но ее численность составляла всего несколько сотен человек. Более того, контроль над ее операциями был разделен с Жаном де Монфором, который должен был иметь хорошую репутацию в своем герцогстве, но оказался совершенно неадекватным полководцем. После рейда Дагворта в центральную Бретань в июне произошла длительная задержка перед началом настоящей кампании в конце июля. Неясно, почему произошла эта задержка, но ее результаты оказались плачевными. В июне и июле 1345 года Карл Блуа был слаб. В августе французское правительство, осознав, что угрожавшее вторжение Эдуарда III было отменено, начало перебрасывать в Бретань войска, ранее предназначенные для обороны севера. Многие из этих войск были размещены в Нормандии. Поэтому их переброска была осуществлена гораздо быстрее, чем другое большое перемещение людей в Перигор и Лангедок, которое планировалось в то же время. К 9 августа Карл Блуа уже получил значительное подкрепление[790].

Главную военную операцию лета провел Жан де Монфор. В последние дни июля он осадил Кемпер, единственный значительный город, который его соперник удерживал на южном побережье полуострова. Осада была ужасно неудачной. Когда 11 августа Жан попытался взять штурмом хлипкие оборонительные сооружения, он был отброшен назад с большими потерями. Через несколько дней прибыл Карл Блуа со своей новой увеличенной армией и положил конец осаде. Жан, который, похоже, не получил никакого предупреждения о его приходе, в беспорядке отступил. Сам он был окружен в укрепленном доме неподалеку и спасся только благодаря тому, что среди ночи подкупил часового противника. Вскоре после этого он удалился в свой замок в Энбоне, где тяжело заболел и 26 сентября умер. Жан де Монфор был нерешительным политиком и неопытным полководцем, всегда служившим орудием чужих амбиций. Но каким бы неудовлетворительным ни был Жан при жизни, его смерть создала больше проблем, чем решила. Англичанам снова пришлось создавать партию монфористов вокруг нового символа. В октябре 1345 года граф Нортгемптон принял оммаж от оставшихся в живых монфористов от имени Эдуарда III и сына покойного Монфора, также носившего имя Жан. Но новый герцог был еще ребенком. Ему было около пяти лет, и он воспитывался в Англии. Перспективы казались более чем когда-либо неопределенными[791].

16 октября 1345 года Совет английского короля собрался в Вестминстере для, должно быть, довольно мрачного обзора событий. Единственной светлой нотой стала новость о взятии Дерби Бержерака, прибывшая в середине заседания. На этом этапе все еще предлагалось отправить свежие армии в Гасконь и Бретань для усиления уже сражающихся там людей. Теоретически, они должны были покинуть порты Солента через несколько дней. Это предложение никогда не отличалось особой привлекательностью. Это был компромисс, который возник в результате длительных дебатов в Совете в июле после того, как Эдуард III был вынужден отменить свой проект вторжения в северную Францию. К этому времени реальность уже дала о себе знать. Даже если бы график удалось соблюсти (а это было невозможно), было бы глупо тратить скудные деньги на отправку небольших контингентов войск на континент в самом конце сезона кампании. Правительство объявило об отмене обеих экспедиций 22 октября 1345 года. Новая экспедиция на континент должна была быть предпринята как можно раньше в новом году. Судовладельцы, чьи корабли в большинстве случаев были реквизированы еще весной, не были освобождены от несения службы. Они просто получили разрешение на ведение своих торговых дел при условии внесения залога, гарантирующего их возвращение в Портсмут к 17 февраля 1346 года. Посадка новой армии на корабли была назначена на 1 марта 1346 года[792].

Маловероятно, что уже было принято твердое решение о месте назначения. Наиболее вероятным местом на данном этапе была Бретань. В октябре 1345 года граф Нортгемптон отправился в долгую зимнюю кампанию на север Бретонского полуострова, целью которой, судя по всему, был захват гаваней, более доступных из южной Англии, чем Брест или Ванн. Трудности Нортгемптона были особенно остры в этой части Бретани, где семья Жанны де Пентьевр (супруги Карла Блуа) была главенствующей силой на протяжении десятилетий, а естественная преданность была сильна, как нигде в герцогстве. Нанести Карлу Блуа решительное поражение на открытой местности, как это удалось сделать Нортгемптону в начале зимней кампании, было бы очень хорошо. Но Карл всегда отступал и отступал в полном порядке. Нортгемптону также не удалось захватить его опорные пункты. Ему не удалось взять Каре, важный узел дорог на пути на север. Ему не удалось взять Гингам, штаб Карла Блуа, который был сильно укреплен с 1343 года. Осадные машины Нортгемптона не произвели никакого впечатления на его стены. В Ланьоне в конце ноября произошла еще одна досадная неудача. Графу удалось лишь захватить большую партию испанского вина, которое хранилось за стенами. К концу года он установил непрочный контроль над длинным заливом реки Жоди на полуострове Трегье. Но это было почти бесполезно для него. Трегье, главная гавань, был не укреплен, за исключением колокольни собора, которую пришлось снести, чтобы французы не смогли ее использовать. Единственным местом, где англичане смогли разместить постоянный гарнизон, был небольшой городок Ла-Рош-Деррьен, расположенный в 3 милях выше по течению, который был захвачен при ожесточенном сопротивлении его жителей после серии штурмов, продолжавшихся несколько дней. Ла-Рош-Деррьен должен был стать центром бретонской войны на следующие два года, и его удержание, так далеко от основных центров английских сил, оказалось дорогостоящим делом. Там был оставлен большой гарнизон, а командовать им был назначен один из главных капитанов Нортгемптона, Ричард Тотшем. Но гавань не могла принять суда грузоподъемностью больше 60 тонн, и то только во время прилива. Она никогда не могла стать и, конечно, никогда не использовалась в качестве места высадки крупных войск[793].

В Вестминстере английский король принял папского посла на неприятной аудиенции. Этот посол, Никколо Канали, архиепископ Равенны, был предвестником еще одной пары кардиналов-миротворцев. Он прибыл, чтобы обеспечить им охранные грамоты для безопасного проезда и обратить внимание короля на то, что перемирие в Малеструа действует еще девять месяцев. Ответ Эдуарда III, который был доставлен одним из его придворных офицеров, представлял собой литанию оскорблений в адрес короля Франции. Эдуард III не хотел назначать "ни места, ни даты" для обсуждения постоянного мира. Напротив, он намеревался, по его словам, отстаивать свои права вооруженной силой, а затем, если Папе будет угодно прислать ему кардиналов с разумными предложениями, тогда они могут быть милостиво приняты. Архиепископ поинтересовался, куда следует направиться этим кардиналам. "Когда придет король Англии, — был ответ, — об этом будет знать все христианство, и у Папы не будет сомнений, куда направлять свои послания". Беседа закончилась на этой величественной ноте. Теперь Эдуард III мог быть уверен, что английское мнение поддержит его в любой ссоре с Папой даже перед лицом отлучения и интердикта. Климент VI, вероятно, тоже так думал. Но он не осмелился прибегнуть к таким крайностям. Посол оставался при дворе некоторое время, "потому что было Рождество, — писал язвительный Адам Муримут, — и потому что его расходы составляли пятнадцать флоринов в день". Когда в феврале 1346 года кардиналы вновь обратились с просьбой о безопасном проезде, их посланник был брошен в тюрьму[794].

* * *

После битвы при Обероше граф Дерби изменил направление своей кампании. Вместо того, чтобы форсировать осаду Периге, он оставил группу гарнизонов вблизи него, чтобы наблюдать за городом, а затем двинулся на юг к долине Гаронны, чтобы начать отвоевание территорий на восточной границе герцогства в более благоприятных условиях, чем когда-либо были у английской армии. Бастида Пеллегрю сдалась на условиях; Монсегюр, другая бастида, оказала сопротивление, была взята штурмом и разграблена. В начале ноября 1345 года граф прибыл в окрестности Ла-Реоля[795].

Оборона Ла-Реоля была очень мощной, и в крепости находился большой французский гарнизон, но, как однажды заметил Генри Ланкастер, ни одна крепость не была достаточно сильна, чтобы противостоять врагу внутри. У жителей Ла-Реоля не было сил на осаду и естественной преданности королю Франции. До своего захвата французами во время Войны Сен-Сардо город занимал более видное место в английском герцогстве, чем во французской провинции. Кроме того, он имел привилегированный доступ к морю для экспорта своих вин и большую степень муниципальной автономии, чем тот, с которым мог бы мириться любой французский сенешаль. Ведущие горожане обсудили между собой, что им делать, и согласились передать город графу Дерби. 8 ноября 1345 года на одной из стен города была устроена провокация. Дозорные вызвали помощь из гарнизона, а другие заговорщики открыли ворота на противоположной стороне города и впустили англичан. Гарнизону повезло, что он не оказался в ловушке на городской стене. Французы вовремя заметили происходящее и успели добраться до цитадели, захватив походу на улице стадо свиней, которых можно было употребить в пищу во время осады.

Цитадель стояла на западной окраине города на мысе, возвышающемся над рекой. Это была большая квадратная крепость с широкими угловыми башнями, построенная инженерами Эдуарда I. Англичане безрезультатно обстреливали ее из камнеметов и устраивали штурмы стен, которые были отбиты. Но цитадель была уязвима для подрыва изнутри города. После трех недель подкопов (граф сам работал в туннелях) командир гарнизона заключил сделку с осаждающими. Он сопротивлялся достаточно долго, чтобы спасти свою честь перед французским двором. Поэтому он согласился соблюдать перемирие в течение пяти недель и сдаться, если к концу этого срока не появится армия спасения. Подобные условные капитуляции были довольно распространены, и при условии, что гарнизон признавал реальность, а не вступал в сговор с врагом, военный обычай санкционировал их. Командир гарнизона послал уведомление о заключенном договоре герцогу Нормандскому и призвал его освободить город. Но герцог был далеко, в своих зимних покоях на реке Эндр. Он ничего не предпринял. Герцог Бурбонский, который находился ближе, объявил сбор войск в Лангедоке и приграничных провинциях, как только англичане осадили в Ла-Реоль. Но реакция на его призыв была слабой. Он выжал лимон досуха, чтобы пополнить армию, которую Иоанн Нормандский только что распустил. Эти люди все еще двигались через южную Францию к своим домам. В декабре граф Арманьяк пытался набрать людей для герцога Бурбонского в своих владениях в Руэрге, но если из этого что-то и вышло, то слишком мало или слишком поздно. В начале января 1346 года гарнизон Ла-Реоля свободно ушел, и англичане овладели цитаделью. Горожане были щедро вознаграждены за свои страдания[796].

21. Английская оккупация к востоку от Бордо, зима 1345–46 гг.

Граф Ланкастер (он стал им, после смерти отца в сентябре) оставался на зимних квартирах в Ла-Реоле до марта 1346 года, и большая часть его армии была распущена. Гасконские сеньоры и их сторонники вернулись по своим домам до весны. Некоторые из главных свит, прибывших с графом из Англии, вернулись туда, включая свиты графа Пембрука и сэра Джеймса Одли[797]. Те, кто остался, занялись набегами на плохо защищенные города и замки противника. Небольшие отряды преодолевали долину Гаронны между Ла-Реолем и Сен-Макером и совершали рейды вглубь французской территории к северу от реки. Самым впечатляющим успехом был захват Ангулема небольшим отрядом под командованием англичанина Джона Норвича, который произошел в конце 1345 года. Ангулем, который был совершенно не готов к нападению, сдался после самого незначительного сопротивления. Норвич удерживал его недолго и был вынужден отступить в феврале 1346 года, и можно предположить, что он не получил ничего, кроме добычи. На самом деле подобные авантюры мешали французскому правительству вести войну. Они заставляли отвлекать людей, силы и средства на местную оборону. Несомненно, в Тулузе имело смысл начать большой проект по ремонту и укреплению стен в декабре 1345 года, а Лимож не только начал восстанавливать свои оборонительные сооружения, но и занимался ими день и ночь в течение зимы. В большинстве подобных случаев государство несло прямые расходы. Города добивались и почти всегда получали привилегию отвлечения местных налоговых поступлений государства на оплату работ. Стало трудно или невозможно набирать мужчин для службы вдали от дома. Склонность провинциальных обществ к самоизоляции перед лицом опасности никогда не была выражена более четко, чем Жильбером Кантабрским, епископом Родеза, который писал примерно через восемнадцать месяцев после этих событий, в апреле 1347 года. Боевые действия к тому времени приняли более серьезный оборот, но они еще почти не затронули его собственную епархию. И все же этот нервный священник предложил схему местной обороны, которая рассматривала Руэрг как независимую республику, а не как провинцию французского королевства. Призыв в армию и налогообложение должны были организовать местные капитаны, район за районом. Для всей провинции должен был быть назначен генерал-капитан. Были предложены продуманные меры по взаимопомощи между соседними городами и районами. Но капитаны ни в коем случае не должны были выводить своих людей за пределы сенешальства, а если бы они попытались это сделать, им не должны были повиноваться. Никакие сборы не должны были идти на поддержку военных действий за пределами Руэрга, "но только на защиту нашей родины здесь, в этой провинции". Что касается налогов, собираемых короной, то они должны были быть полностью отменены, а Филиппу VI милостиво предлагалось довольствоваться своими обычными доходами[798].

Эти места находились далеко от очага пожара. Страх, побуждавший их жителей к срочным действиям, парализовал тех, кто жил на границах с Борделе, где английское завоевание шло быстрыми темпами. Фруассар рассказывает о разговоре между командиром гарнизона и депутацией горожан, который был выдуман, но на самом деле мог происходить во многих городах юго-запада. "Подумайте о нас, — говорили горожане, — если англичане захватят город, мы все будем убиты, а наши дома разграблены". "И что же мы должны сделать?" — спросили помощники капитана. "Мы хотим, чтобы вы остановили нападения англичан, договорившись с ними, чтобы нас оставили в покое, потому что иначе мы не будем в безопасности, что бы ни случилось. Но если вы не готовы сделать это, то почему бы вам, по крайней мере, не уйти в цитадель, чтобы продолжать свою войну, ибо мы уже достаточно повоевали". Этот капитан сделал то, о чем его просили. Менее проницательный командир, возможно, отверг бы их прошение.

Сэр Гуго был очень суров [пишет Фруассар об одном таком капитане]; он сказал им, что место крепкое и хорошо снабжается и может продержаться добрых шесть месяцев. Они суетятся по пустякам. Когда они услышали это, то не стали спорить, а почтительно покинули его. Затем, во время вечерни, они схватили его и бросили в тюрьму, крича, что его не выпустят, пока он не согласится выполнять их приказы. "И что же я могу сделать?" — "Ты должен использовал свою власть, чтобы пойти и договориться с графом Дерби и англичанами, чтобы мы могли жить в мире".

В нескольких местах энергичные местный командиры с большим гарнизоном смогли с блеском поддержать дело Филиппа VI. Капитан Сент-Фуа-ла-Гранд, который теперь был главным препятствием для свободного сообщения по реке между Бордо и Бержераком, отбил сильную атаку на свой город, что стало одним из немногих поражений, которые потерпели англичане. В Базасе французский капитан дерзко ответил на призыв Генри Ланкастера сдаться и сумел сохранить верность горожан еще на год. Но это не было типичным. Лангон, который успешно сопротивлялся летом, сдался зимой. Сент-Базель был занят англичанами в третий раз. Марманде теперь был единственным значительным французским гарнизоном на Гаронне между Бордо и Эгийоном[799].

В Ажене каждый барон по своему оценивал последствия английских побед. В ноябре 1345 года Дюрфоры из Дюраса, главный дворянский род северного Ажене и самая богатая ветвь обширного клана Дюрфоров, перешли на сторону английского короля. Их внезапная смена лояльности продемонстрировала эффект снежного кома от победы англичан на поле боя. Эмерик де Дюрфор был одним из многих баронов юго-запада, вынужденных делать трудный выбор после начала войны восемь лет назад. Он последовательно поддерживал французскую корону и в результате лишился ценных владений своей семьи в Борделе; но он сохранил гораздо более обширные владения в Ажене и южном Перигоре, которые Филипп VI в противном случае конфисковал бы, и периодически получал компенсации за территории, завоеванные сторонниками правительства Бордо. Когда Эмерик умер в 1345 году, вероятно, погиб в битве при Обероше, ситуация была совершенно иной. Англичане теперь владели большей частью южного Перигора и были готовы вновь завоевать Ажене. Расчеты Эмерика не показались здравыми его брату Гайяру, который стал его преемником. Гайяр, которому предстояло стать одним из ключевых политиков юго-запада в следующем десятилетии, был проницательным и циничным бывшим священником, который в свое время был профессором канонического права в Тулузском университете и одним из самых успешных получателей церковных пожалований во Франции. Только политические трудности его семьи побудили его в зрелом возрасте отказаться от церковного дохода в 3.000 ливров в год, чтобы жениться, принять рыцарство и броситься в династическую войну и многочисленные распри своего рода. Он поручился за верность трех своих братьев, крупных крепостей в Пюигильеме и Дюрасе и, вместе со своими союзниками, "городами, местечками, замками, сеньорами, восстановил повиновение нашему господину королю Англии". Ланкастер позаботился о том, чтобы они были хорошо вознаграждены[800].

22. Ажене и южный Перигор, ноябрь 1345 — март 1346 гг.

Это был первый признак того, что политическая ситуация в Ажене меняется. За исключением тех мест, которые были непосредственно заняты гарнизонами французской короны (в отличие от местных сеньоров за счет короны), чиновники Филиппа VI быстро потеряли там всякий контроль в течение зимы. Согласно жалобе, которую главные гарнизонные города направили королю, к концу ноября в регионе царила анархия, а дезертирство происходило "ежедневно". Англичане начали свою кампанию в начале следующего месяца. Они захватили Эгийон, город, который находился у слияния рек Ло и Гаронна. Как только Ральф Стаффорд появился у города, жители обрушились на французский гарнизон, убив одних и заключив в тюрьму других. Затем они открыли ворота. По словам Жана Лебеля, граф Ланкастер был "так доволен, как если бы король Англии вдруг стал богаче на 100.000 фунтов стерлингов". Судя по потоку подарков, направленных эшевенам Эгийона, переворот был согласован с ними заранее. До захвата Эгийона у англичан не было гарнизонов в Ажене, кроме Кассеней на Ло. В течение следующих трех месяцев они овладели практически всем регионом, в основном путем предательства, а не завоевания. В некоторых местах местные жители присоединились к грабежу своих соседей. Единственное устойчивое сопротивление, которое зафиксировано, произошло в Монпеза, где находился королевский гарнизон. Французы мужественно защищали это место, пока жители не восстали и не убили их. К марту 1346 года владения французов были сведены к их основным опорным пунктам: Порт-Сент-Мари, Ажен и Муассак на Гаронне и Кастельморон на Ло[801].

Герцог Бурбонский всю зиму находился в Ажене, столице провинции. Там уже царила осадная атмосфера. В первые три месяца 1346 года одна за другой были перерезаны все дороги. Движение вниз по течению реки за Порт-Сент-Мари было перекрыто после захвата англичанами Эгийона. В XIV веке, до того как фруктовые деревья взяли верх над виноградом, жители Ажена делали одни из самых известных вин юго-запада, на склонах холмов за городом, которые теперь были испещрены вражескими гарнизонами. Бажамон, ближайший замок, был возвращен Дюрфорами, этими упорными врагами города, и стал базой, из которой можно было возобновить притеснение горожан, приостановленное после изгнания их семьи много лет назад. Жители пригородов переселялись в город, захватив с собой все свое имущество. Каноники собора перевезли свое вино из сараев на виноградниках, где оно производилось, на склады в стенах города. Оружие было роздано горожанам из общих запасов. На стенах, которые никогда полностью не ограждали город, велись грандиозные ремонтно-строительные работы. Новая стена появилась с северной стороны, где раньше считалось, что достаточно рва и канала. Две башни, которые медленно разрушались, были восстановлены. Скопление зданий между восточными воротами и рекой было снесено, а у моста через Гаронну выстроена новая башня. На рыночной площади, где когда-то стояли особняки знатных горожан, теперь опозоренных переходом на сторону английского короля, появились большие пустыри. Опасность порождала чувство общей заинтересованности, но также и желчный антагонизм: между горожанами и беженцами; между обеими группами и солдатами герцога Бурбонского. Беженцы, если они не были без гроша в кармане и не были брошены на скупую благотворительность своих хозяев, подозревались в том, что выживают, продавая по заниженной цене свое имущество в конкуренции с местными торговцами. Войска, скучающие, неуправляемые и, возможно, неоплачиваемые, присваивали себе то, что им было нужно. Ситуация резко ухудшилась в феврале и марте 1346 года, когда для предстоящей кампании начали собираться новые воинские контингенты, в том числе несколько сотен генуэзских и тосканских наемников. Произошло несколько неприятных инцидентов. После одного из них несколько итальянцев были линчеваны. Ажен в упор отказался предоставить в армию какой-либо свой контингент, несмотря на его богатство и многолюдство: жители, по словам горожан, нужны для охраны собственных очагов[802].

* * *

О масштабах финансовой проблемы французского правительства на юге наглядно свидетельствует тон, в котором сенешаль Перигора и Керси обращался к своим подчиненным в декабре 1345 года.

Мы слышали, что доходы от церковных десятин находятся на хранении у определенных лиц в Сарла [этот человек сообщил об этом своим офицерам]. Потребности короля очевидны. Он должен иметь все, что может получить, если хочет одержать победу над врагом. В Сарла много денег. Пойдите, найдите их и принесите мне, где бы я ни находился, под страхом штрафа в двадцать серебряных марок. Если кто-то будет сопротивляться, конфискуйте все его имущество[803].

Такой подход, уже вызвавший волнения в других частях Перигора, оказался непродуктивным. Здравомыслящие люди понимали, что властные методы сбора податей были политически неразумны в то время, когда граф Ланкастер казался непобедимым и предлагал привлекательные условия перебежчикам.

В конце года французское правительство, удрученное продолжающимся потоком плохих новостей с юга, решилось на радикальную реформу налоговой системы — достаточно трудное предприятие в любое время, а тем более в период серьезного политического недовольства и надвигающегося военного кризиса. Генеральные Штаты были созваны в два больших собрания: представители севера и центра в Париже и представители Лангедока в Тулузе. Настроения собравшихся представителей подтвердили опасения короля, они были очень неблагоприятными для введения новых налогов. Король обратился к собраниям заявив, что он слышал, что его подданные считают себя сильно угнетенными бременем налогов, которые они должны были нести, а также суровыми методами бесчисленных прево, сержантов, комиссаров и налоговых сборщиков, которых он на них натравил, "о чем мы искренне сожалеем и скорбим сердцем".

Парижские Генеральные Штаты открылась первыми, в большом зале монахов-августинцев на левом берегу Сены. Заседание продолжалось около недели, и хотя никаких отчетов о нем не сохранилось, достаточно ясно, что произошло. Правительству было известно о широко распространенном страхе, что налог с продаж и налог габель, оба из которых начинались как временные меры, становятся постоянными налогами. Генеральным Штатам предложили отменить оба налога и заменить их единым налогом, напрямую связанным с военными нуждами короны. Каждое сообщество должно было покрывать расходы на содержание определенного числа войск в течение шести месяцев в году на протяжении всей войны. Формула, которую имело в виду правительство, была следующей: содержание одного бойца на каждые 200 очагов (домашних хозяйств), или на 300 очагов в самых бедных общинах. Кроме того, министры Филиппа VI обещали провести ряд административных реформ. Они предложили отменить взимание налогов, сдержать наиболее известные эксцессы своих финансовых чиновников и ограничить реквизицию повозок и продуктов питания, прерогативу, которая была не более популярна во Франции, чем в Англии. Это были разумные и привлекательные предложения, которые, судя по всему, были одобрены тремя сословиями. Проблема заключалась в том, что до открытия Генеральных Штатов не было проведено их предварительного обсуждения. Похоже, что эти меры были разработаны либо в ходе обсуждения на собрании, либо непосредственно перед ним. Поэтому представителям необходимо было вернуться домой и проконсультироваться со своими избирателями. Окончательный ответ не мог быть дан до тех пор, пока весной и в начале лета 1346 года не был проведен еще один раунд собраний по провинциям. После этого неизбежно должны были возникнуть дополнительные задержки, пока будут готовиться оценки и организовываться сборы. Просто не было времени, чтобы сделать все это по всей северной и центральной Франции. Тем временем было понятно, что габель и налоги с продаж будут продолжаться, какими бы недостаточными ни были доходы от них или сложным их сбор[804].

Лангедок, с его давней традицией обструкции и восстаний против налогов, был более осторожен. 17 февраля 1346 года в Тулузе под председательством епископа Бове состоялось заседание Генеральных Штатов, на котором было принято решение о введении подымного на очаг в размере десяти су с дыма (очага, хозяйства). Поскольку, по подсчетам короны, для финансирования армии численностью от 20.000 до 30.000 человек ей требовалось собрать эквивалент двадцати семи су с каждого дыма по всему королевству, представители Лангедока уступили чуть больше трети того, что от них требовалось. Более того, эти деньги должны были быть собраны частями в апреле, мае и июне, т. е. намного позже даты, назначенной для начала кампании. Долгосрочные предложения, которые правительство представило парижским Генеральным Штатам, поступили на юг только через некоторое время после отъезда представителей. Для их рассмотрения в мае пришлось созвать еще одну ассамблею. Но и тогда они не вызвали особого энтузиазма. Было предоставлено еще десять су с каждого дыма, которые должны были быть собраны в июле. Дальнейшее обсуждение налога было отложено до следующего собрания, которое, впрочем, так и не состоялось[805].

Эти налоги сократили, хотя и не ликвидировали, разрыв между доходами и расходами в счетах короны. Основной проблемой, которую они не решили, была высокая концентрация военных расходов за несколько недель до начала кампании и в момент ее открытия, когда необходимо было закупать снаряжение, пополнять магазины и выплачивать авансы войскам. Это бремя было особенно тяжелым в 1346 году. Планы французского правительства были амбициозными, и их финансирование приходилось закладывать заблаговременно.

Главными проблемами французской обороны считались корабли и лучники. Французы, очевидно, не доверяли качеству своих собственных галер и гребных баланжье, и они, вероятно, не были столь же мореходными, как суда генуэзцев. Проблема огромного превосходства англичан в лучниках, должно быть, была очевидна французским министрам в течение многих лет. Морле, первое серьезное сражение в войне, было мрачным предупреждением. Оберош был еще одним. Менее чем через месяц после этого сражения Филипп VI пытался набрать арбалетчиков в Арагоне. В Италии, главном источнике как квалифицированных арбалетчиков, так и боевых галер, началась интенсивная кампания по набору. Пьетро Барбавера, козел отпущения поражения при Слейса, в начале декабря 1345 года отправился из Парижа в Геную. Маркиз Скатисс, финансист короля из Лукки, последовал за ним через три недели в сопровождении адмирала Франции Пьера Флота де Ревеля и Жана де Бусико, будущего маршала. В новом году они были заняты поиском и наймом галер и людей в Ницце, Монако и Генуе.

Эмиссары Филиппа VI наняли не менее тридцати двух галер, все, кроме двух, были судами на шестьдесят весел. Их экипажи (большинство из них вмещали более 200 человек) должны были обеспечить ценный резерв пехоты и арбалетчиков для сражений как на суше, так и на море. Главным человеком, ответственным за сбор этого большого флота, был ветеран прошлых морских кампаний Карло Гримальди из Монако. Многие командиры галер были членами его собственной семьи. Большинство остальных были его друзьями и зависимыми людьми. Арбалетчиков, для этих судов, пришлось набирать отдельно. В марте французские офицеры провели смотр этой беспорядочной массы провансальских и генуэзских морских пехотинцев в садах кармелитов Ниццы[806].

В начале 1346 года финансирование этих проектов легло в основном на плечи военных казначеев юга и налогоплательщиков Лангедока. Епископ Бове, отвечавший за сбор подымного налога, старался предугадать как можно больше. Он разрешил некоторым общинам выплачивать единовременные суммы со скидкой. Итальянские ростовщики были подвергнуты (снова) принудительным займам. Король занял много денег у своих родственников. Королева заняла для своего мужа у парижских ростовщиков. Иоганн Богемский каким-то образом нашел 1.000 ливров для казны Филиппа VI. Но самым крупным кредитором правительства был Папа. Климент VI всегда делал все возможное, чтобы облегчить финансовое положение короля. Он позволял Филиппу VI из года в год взимать десятину с церковных доходов. В июне 1344 года он освободил Филиппа VI от обязанности возвращать деньги, собранные ранее на расходы по несостоявшемуся крестовому походу, что его предшественник всегда отказывался делать. Но, за исключением одного зафиксированного займа в 50.000 флоринов (7.500 фунтов стерлингов) в 1343 году, Климент VI не давал денег в долг французскому королю. Это могло показаться несовместимым с его ролью миротворца. После битв при Бержераке и Обероше, а также после пленения его племянника одним из полководцев Ланкастера, угрызения совести Климента VI исчезли. В обстановке строжайшей секретности личный секретарь Филиппа VI, Роберт де Лоррис, совершил три визита в Авиньон с ноября 1345 по март 1346 года, в ходе которых он организовал займы на сумму 330.000 флоринов (49.500 фунтов стерлингов) у самого Климента VI и 42.000 флоринов (6.300 фунтов стерлингов) у директоров и банкиров папского двора. Это были огромные суммы. Почти половина из них пошла на пополнение военного казначейства герцога Нормандии либо непосредственно в качестве платежей ему, либо в качестве авансов, выплаченных его генуэзским наемникам в портах Прованса. Климент VI также одолжил деньги некоторым друзьям и полководцам Филиппа VI, включая Карла Блуа и герцога Бурбонского[807].

Тем не менее, в самый неудобные моменты возникала острая нехватка денег. В апреле 1346 года герцог Нормандский был вынужден дать поручение трем своим финансовым чиновникам конфисковать имущество мятежников, продать хартии о помиловании и присвоении дворянства и легитимности, взять на себя юрисдикцию по каждому виду гражданских или уголовных споров, по которым можно было взимать штрафы, и сделать почти все то, за что король так извинялся, созывая Генеральные Штаты. "Собирайте все деньги, которые вы можете извлечь для поддержки наших войн. Берите их у всех и каждого, у кого сможете, и следите за тем, чтобы каждый денье был передан непосредственно нашему казначею". Немногие документы более наглядно показывают, что правительство XIV века существовало по принципу "с мира по нитке"[808].

* * *

Какими бы серьезными ни были финансовые проблемы французского правительства, в 1346 году они привели к полному поражению не из-за отсутствия денег. Армия, которой Иоанн Нормандский командовал на юго-западе, была самой большой, которую когда-либо там размещали. Со времен кампании 1339 года в Гаскони не сражалось столько северных дворян. Среди них были герцог Бургундский и его сын, а также граф Булонский, Готье де Бриенн, герцог Афинский, множество рыцарей с севера и центра и все главные офицеры королевского двора: коннетабль, Рауль II, граф д'Э, оба маршала и магистр королевских арбалетчиков. Эти люди выступили в поход на юг из долины Луары в феврале. Герцог Бурбонский и епископ Бове сформировали в Тулузе вторую армию из всех южных сенешальств. Они собрали обоз с осадной техникой, включавший пять пушек. Обе армии соединились в Керси в марте 1346 года и начали медленно продвигаться вниз по долине Гаронны. В течение весны и лета к ним присоединялись новые группы людей. Сравнивая известную численность предыдущих армий с тем, что известно о наборе этой армии, можно предположить, что в разгар кампании под командованием Иоанна Нормандского было от 15.000 до 20.000 человек, включая 1.400 генуэзских наемников. Первым удерживаемым англичанами городом на марше этой армии был Эгийон. Колонна французской армии прибыла к его стенам около 1 апреля 1346 года. В середине апреля прибыл сам герцог с арьергардом, знатными дворянами и главными офицерами армии[809].

Эгийон, который в считанные часы пал перед Ральфом Стаффордом, был осаждаем герцогом Нормандским в течение всего лета 1346 года[810]. Более того, в один из моментов, когда герцог был удручен своей судьбой, он дал клятву, что никогда не отступит оттуда, пока город не падет. Герцога много критиковали за его упрямство. Настоящей целью его кампании, как он публично объявил, было возвращение Ла-Реоля, потеря которого в предыдущем году стала серьезной потерей для французских позиций в долине Гаронны[811]. Но Иоанн Нормандский, хотя и был плохим полководцем со своей стороны, не испытывал недостатка в советах экспертов. Правда заключалась в том, что Эгийон был жизненно важен. Он располагался над слиянием рек Ло и Гаронны выше по течению от Ла-Реоля, и обладание им англичанами лишало французов возможности пользоваться обеими реками. Эти реки были путями, по которым должна была снабжаться любая французская армия, расположившаяся вокруг Ла-Реоля. Практически другой альтернативы не было. Состояние дорог на юго-западе было ужасающим, они проходили через страну, которая находилась в состоянии анархии и местами была оккупирована англичанами и их союзниками. Иоанн Нормандский имел личный опыт в этих вопросах. Его первая кампания на Шельде в 1340 году провалилась главным образом потому, что он пытался захватить города, не обеспечив безопасность речных коммуникаций в своем тылу. Однако были и соображения более неосязаемого характера. Герцог Нормандский был первым человеком в королевстве после короля. Как только он предъявил официальное требование о сдаче города, его достоинство стало залогом успешного исхода. Одним из тех, кто присутствовал при осаде, был знаменитый паладин и авторитет в вопросах рыцарства Жоффруа де Шарни. "Что является для человека, претендовавшего на город, более бесчестным, уйти сняв осаду, не завоевав его или отказаться от вызова на бой со стороны армии спасения?" ― спрашивал он несколько лет спустя[812].

Одним из первых дел французской армии было рытье окопов и земляных сооружений позади своих позиций, чтобы защититься от неожиданности с тыла и уберечь себя от участи, постигшей армию при Обероше. Но граф Ланкастер не собирался ввязываться в сражение с силами, настолько превосходящими его собственные. За несколько дней до начала осады он удалился в Бордо, чтобы восстановить свои силы и собрать войска гасконской знати. Подкрепления, в основном лучники, были также обещаны ему из Англии. Некоторые из них прибыли в мае и июне[813].

Эгийон оставался под защитой Ральфа Стаффорда и капитана города, рыцаря из Лестершира по имени Хью Менил. Они командовали сильным гарнизоном, который, по правдоподобной оценке Жана Лебеля, насчитывал 600 лучников и 300 латников, включая двух самых известных капитанов с английской стороны, уроженца Эно, Уолтера Мэнни и гасконца Александра де Комона. Им пришлось компенсировать храбростью и численностью недостаток оборонительных сооружений. Эгийон был небольшим городом, состоявшим из двух бургов, которые постепенно объединились. Лунак д'Эгийон был древним галло-римским городом квадратной формы с разрушающимися кирпичными стенами, остатками небольшого замка в западной части и замком его сеньоров, возвышающимся над рекой в северо-восточном углу. Ле Фосса д'Эгийон был замком другой местной семьи, расположенным к югу от Лунака, вокруг которого выросла небольшая деревня. Вокруг обоих бургов было начато, но так и не закончено строительство прямоугольного обвода стен размером 270 на 170 ярдов. Промежутки в ней пришлось заполнить винными бочками, набитыми камнями. На северной стороне был полуразрушенный укрепленный мост через Ло, заканчивающийся барбаканом на противоположном берегу[814].

Французам потребовалось очень много времени, чтобы полностью окружить Эгийон. Сначала они расположились лагерем на равнине к востоку от слияния двух рек, оставив свободный доступ между городом и Ла-Реолем по реке и по мосту через Ло на открытую местность к северу от него. Ланкастер оставил сильные гарнизоны в Дамазане и Тоннене для удержания территории к западу и северу от Эгийона. Чтобы занять эту территорию, не разделяя осаждающую армию на три отряда и не подвергая ее опасности разгрома по частям, французам необходимо было завладеть ближайшим мостом через Ло в Клейраке, в 5 милях выше по течению, что было сделано без труда; и построить деревянный мост через Гаронну на небольшом расстоянии вниз по течению от города — более трудоемкое мероприятие, которое осуществляли около 300 плотников и подмастерьев, работавших в течение нескольких недель под защитой огромного эскорта генуэзских арбалетчиков. В первые недели осады гарнизон совершал по две-три вылазки в день, пытаясь разрушить эти сооружения. В конце концов, они перешли к атакам с барок. Мост через Гаронну был дважды разрушен осажденными, прежде чем его строительство было завершено в конце мая 1346 года. Заняв земли за реками, французы протянули цепь через Гаронну, чтобы не допустить поставок продовольствия или подкреплений к гарнизону с запада[815].

23. Оборона Эгийона

16 июня 1346 года французы попытались провести две огромные баржи с припасами из Тулузы мимо города в низовья Гаронны. Защитники предприняли две опасные вылазки против этих барж. Одна вылазка была предпринята на небольших лодках из-под западных стен Лунака; другая, около 100 человек под командованием Александра де Комона, прорвалась через мост Ло, через французский лагерь на противоположной стороне и вдоль северного берега реки. Баржи были захвачены и доставлены в город под носом у осаждающих. Это был выдающийся подвиг, но он был достигнут большой ценой. Французские солдаты, находившиеся к северу от моста, начали яростную атаку, поддерживаемую артиллерией, бившей ядрами, по воротам барбакана со своей стороны, как раз в тот момент, когда войска Александра де Комона пытались отступить через них. После нескольких часов боя, в ходе которого к сражающимся подходили подкрепления с тыла, французам удалось захватить ворота и пробиться на мост. Чтобы помешать им попасть в сам город, пришлось опустить порт-кулису на южных воротах. В результате отряду вышедшему на вылазку был отрезан путь к отступлению. Многие из него были убиты, другие, включая самого Александра де Комона, попали в плен. Ему пришлось заплатить за себя огромный выкуп, большую часть которого внес граф Ланкастер. Эта сделка была совершена почти сразу же, и Александр вернулся в гущу боевых действий через несколько дней после своего пленения. Возможно, более разумным, с точки зрения французских интересов, было бы подольше задержать его в плену, но пленники тогда были прежде всего ходовым товаром[816]. Битва на мосту Эгийона подняла моральный дух осаждавших, а также принесла хорошие деньги некоторым из них. Но в дальнейшем все пошло не так как им хотелось бы.

Глава XIV.

Эгийон и Креси 1346 г.

В начале февраля 1346 года Большой Совет всех светских и церковных магнатов Англии собрался в Вестминстере, чтобы обдумать предстоящую кампанию. Присутствовали также представители единственных оставшихся континентальных союзников Эдуарда III, фламандцев и бретонцев[817]. Но Эдуард III узнал пределы полезности своих союзников в 1340 году. В 1346 году было совершенно ясно, что предприятие должно осуществляться в первую очередь английскими войсками, а не субсидируемыми фламандцами, немцами или бретонцами, над которыми король мог осуществлять контроль лишь косвенно, а иногда и вовсе не мог. Это означало набор войск в английских провинциях в масштабах, доселе неслыханных для континентальной экспедиции. Это означало отправку всей армии, а не только скромного английского контингента, через Ла-Манш на реквизированных флотах, гораздо больших, чем те, которые понадобились Эдуарду III в 1338 и 1342 годах. Это означало снабжение армии и флота продовольствием и другими запасами со всей страны в течение нескольких недель, пока люди ожидали посадки на корабли на южном побережье Англии или маршировали по территории Франции, которую ее жители выжгли или опустошили от всех пригодных для использования запасов.

Из двухлетней субсидии, утвержденной Парламентом в 1344 году, сборы первого года были потрачены, а сборы второго года все еще поступали. Эдуарду III, как и Филиппу VI, пришлось прибегнуть к большим займам у своих подданных. В 1346 году произошел окончательный крах банка Барди во Флоренции, что стало страшным предупреждением для любого иностранного финансиста, который мог решиться ссудить деньги английскому правительству без гарантий. Король начал с церкви. В феврале 1346 года девяносто богатых церковников были обязаны предоставить принудительные займы на сумму около 15.000 фунтов стерлингов. Города также были обложены ссудами в процессе торга в каждом конкретном случае. В отношении других лиц Эдуард III действовал более жестоко. Иностранные священнослужители, получавшие бенефиции в Англии, почти никто из них там не проживавшие, были непопулярной и уязвимой группой, как в Англии, так и во Франции. Их представители были вызваны в Совет в начале марта, и им было предложено внести годовой доход на военные нужды Англии. Когда они отказались, Эдуард III сказал им, что все равно заберет их доходы. Выручка была передана за взносы наличными синдикату финансистов, контролируемому Джоном Уэзенхемом, оптовым бакалейщиком из Линна, который также некоторое время был откупщиком таможни. Люди его типа были непопулярны, но они пользовались растущим влиянием и властью в королевстве Эдуарда III по мере расширения амбиций и потребностей короля. В мае другой синдикат таких же дельцов, возглавляемый двумя лондонскими купцами, Уолтером Киритоном и Томасом Суонлендом, начал ссужать деньги правительству в еще больших масштабах, чем Уэзенхем, в обмен на обещание, что осенью им будет позволено взять таможню в свои руки. Они собирали необходимые средства у предпринимателей в Лондоне, Йорке и других городах, расширяя сеть финансовых сделок, достигавших английских провинций и увеличивая, подобно усилиям поставщиков, сборщиков налогов и рекрутов, число людей, привлеченных для поддержки кампаний  Эдуарда III[818].

Деньги были лишь частью проблемы Эдуарда III, и даже не самой большой частью. На самом деле ему было дешевле воевать со своими собственными подданными, чем платить герцогу Брабанта и ему подобным за то, чтобы они воевали со своими, при условии, что удастся преодолеть грозные административные трудности. Английский король, по-видимому, предполагал, что силы вторжения составят от 15.000 до 20.000 человек. Это не только в четыре или пять раз превышало число тех, кто переправился в Нидерланды в 1338 году. Это было больше, чем Эдуард III набирал ранее даже для войны против шотландцев. Чтобы собрать такие силы, он приступил к спорному эксперименту по введению обязательной военной службы, который готовился уже некоторое время. В течение предыдущего года правительство провело перепись светских землевладельцев. Они были классифицированы по доходам от 5 фунтов стерлингов в год и выше. Человек с доходом в 5 фунтов должен был служить в качестве конного лучника, человек с доходом в 10 фунтов — в качестве хобелара, человек с доходом в 25 фунтов — в качестве латника, человек с доходом в 1.000 фунтов — в качестве командира сорока латников и так далее. Предполагаемой целью этих мероприятий было обновление древней и обветшавшей системы набора войск для защиты королевства от вторжения. Но в феврале 1346 года правительство пошло дальше, как, возможно, оно всегда и планировало. Оно потребовало службы в соответствии с оценкой не только для обороны королевства от вторжения, но и в армии воюющей за границей. Те, кто не хотел или по возрасту или немощи не мог отправиться за границу, должны были найти себе замену или заплатить штраф вместо службы. Это был радикальный разрыв с прежней практикой. До сих пор принуждение имело лишь ограниченное место в комплектовании армий Эдуарда III, а среди военнообязанных — вообще никакого, что стало одной из причин, по которой оппозиция войне была сдержанной и краткой[819].

Принудительная закупка запасов зимой 1345–46 гг. стала самой крупной акцией такого рода, которую проводило английское правительство. Около тысячи новых луков и десятки тысяч снопов стрел были реквизированы агентами шерифов и собраны на центральных складах в лондонском Тауэре, Гринвиче и других местах. Колчаны, гвозди, веревки и цепи, погрузочные пандусы и загоны для лошадей требовались в большом количестве. Однако основным видом деятельности был сбор продовольствия: мяса, птицы, зерна, овощей и кормов для лошадей. Отчеты, сохранившиеся лишь частично, позволяют судить о его масштабах. Только в Йоркшире десять чиновников занимались оценкой, покупкой и сбором провизии, выдавая в качестве оплаты долговые обязательства или иногда наличные деньги. Имелось семь пунктов сбора, где товары сгружались с телег, упаковывались в бочки и грузились на баржи для перевозки по реке в Халл. За пределами Халла две мельницы непрерывно перемалывали зерно в муку. Были наняты складские помещения. Клерки составляли описи и квитанции. Стивидоры[820] трудились, заполняя каботажные суда, нанятые адмиралом севера. Халл обрабатывал продукцию всего четырех графств: Йоркшира, Дербишира, Ноттингемшира и Линкольншира. Подобные операции происходили почти во всех остальных графствах центральной и южной Англии. Из Бостона, Линна, Малдона, Лондона, Сэндвича и Бристоля небольшие суда переправляли грузы по побережью в порт посадки армии в Портсмуте. Вся операция была завершена с поразительной скоростью и успехом. Действительно, продовольствия было доставлено больше, чем армия могла съесть до того, как оно прокиснет или сгниет. Часть продовольствия пришлось вернуть из Франции и продать как излишки в конце года[821].

Несмотря на бремя, которое пришлось нести англичанам, сопротивление было приглушенным. Велась активная пропаганда. С января 1346 года англичан предупреждали в прокламациях и официально вдохновленных проповедях о решимости французского короля отвергнуть любое предложение, которое может быть ему сделано, о его подстрекательстве шотландцев и об агрессивных замыслах против языка и жизни английской нации. Новость о военно-морских планах Филиппа VI была передана по всему королевству, как только она была получена[822]. Было ли это принято населением за чистую монету, сказать трудно. Вероятно, большинство людей так и поступило, и, без сомнения, это смягчило воздействие новых тягот и лишений, убедив англичан смотреть на войну как на часть обычных условий жизни, чего большинство французов все еще не могли заставить себя сделать даже в 1346 году. Достаточные урожаи в середине 1340-х годов облегчили задачу правительства. Парламент, который был естественным центром сопротивления, собрался в 1346 году только в сентябре. К тому времени победа в некоторой степени обезоружила критиков. Маловероятно, что Эдуарду III сошло бы с рук многое, если бы военная ситуация не изменилась в его пользу.

Ни цель по набору войск, ни амбициозный график короля не были достигнуты. Корабли, реквизированные в предыдущем году, должны были быть в Портсмуте к середине февраля 1346 года. Но лишь немногие из них прибыли туда. Сильные штормы обрушились на южное побережье Англии. Суда, находившиеся в пути, были рассеяны. Другие были задержались в своих портах. Но даже если бы все они прибыли, их все равно не хватило бы. Чтобы перевезти за один переход увеличенную армию, потребовалось бы не менее 1.500 судов, что, вероятно, было больше, чем мог предоставить весь английский торговый флот. В марте был проведен новый раунд реквизиций. Пришлось отказаться от традиционного ограничения реквизиции на суда грузоподъемностью менее 30 или 40 тонн. Реквизиторам сказали, что подойдет любое судно лучше рыбацкой лодки, даже если оно сможет перевозить всего 10 тонн. Дата отплытия была перенесена с 1 марта на 1 мая 1346 года, а затем на 15 мая[823].

Армия, которая должна была заполнить эти корабли, собиралась еще дольше. Некоторые солдаты, особенно валлийские лучники и копейщики, которых набирали в большем количестве, чем когда-либо, отказывались покидать свои дома, пока им не выплатят аванс. Значительное число тех, кто был набран в соответствии с новой переписью доходов землевладельцев, оказались немощными, непригодными или недостаточно снаряженными. Их пришлось отправить домой, чтобы найти им замену[824]. В марте и апреле программа рекрутирования была серьезно нарушена новыми угрозами безопасности Англии со стороны шотландцев и французского флота. Ни одна из этих угроз, похоже, не была принята во внимание при разработке планов. В случае с шотландцами на довольно ранней стадии было решено пойти на риск. Графства к северу от реки Хамбер были оставлены защищаться обычным способом, используя собственные людские ресурсы и лишь ограниченную финансовую помощь из королевской казны. Пограничные лорды, Люси, Невилл, Перси, Сегрейв, Моубрей и другие, согласились увеличить свои военные дружины. Были разработаны планы по скорейшему повышению сборов с графств. 27 марта 1346 года духовенство и дворянство севера собрались в Йорке, чтобы послушать, как представители короля излагают свои планы и обещают небольшой вклад в их осуществление — половину доходов от парламентской субсидии в северных графствах. Даже эту сумму пришлось изыскивать из бюджета, уже выделенного на операции в других местах. Угроза побережью южной Англии, хотя она и была сильно преувеличена, воспринималась очень серьезно. На вершинах холмов снова появились маяки. В каждом прибрежном районе были назначены коменданты. Все, кто жил в радиусе 15 миль от побережья, были отданы в их распоряжение, вместо того чтобы быть рекрутированными для экспедиции во Францию. Только эти меры должны были лишить Эдуарда III нескольких тысяч человек. По той или иной причине он собрал только около половины армии, которая, по его мнению, была необходима, и только столько кораблей, чтобы перевезти даже тех, кто опоздал к сбору, через Ла-Манш[825].

* * *

Король приложил немало усилий, чтобы скрыть свои планы от французов. Осенью 1345 года в Англии был произведен общий арест французских торговцев. За портами следили. Ньюгейтская тюрьма снова была переполнена иностранцами, которые по той или иной причине вызывали подозрения. Но об эффективном сокрытии не могло быть и речи. Масштабы приготовлений короля не позволяли их скрыть, а его график подготовки был известен по всей Англии, где в каждом графстве поставщики и вербовщики старались его придерживаться. Более того, планы Эдуарда III в какой-то степени пришлось разделить с фламандцами, роль которых заключалась в проведении отвлекающих атак с севера. Во Фландрии было полно французских шпионов. Некоторые из них проникали в Англию, выдавая себя за фламандцев и собирая ценные сведения в Лондоне. В середине февраля 1346 года французское правительство получило красочный отчет о заседаниях Большого Совета Эдуарда III в Вестминстере 3 февраля и о состоянии приготовлений в Портсмуте[826].

Что французы не узнали до самого последнего момента, так это место назначения великой экспедиции Эдуарда III. Сам Эдуард III не раз менял свое решение, и если он говорил об этом своим друзьям и лейтенантам, то делал это осторожно. Король не только не объявлял о своих планах (как он обычно делал в предыдущие годы), но и, судя по молчанию административных записей, до последнего момента ничего не говорил тем, кто должен был их исполнять. Вероятно, первоначально он намеревался высадиться в Бретани. Но от этой идеи, видимо, пришлось отказаться на ранней стадии. Эдуард III терял интерес к Бретани, отчасти потому, что политические возможности там были исчерпаны, отчасти потому, что графу Нортгемптону не удалось захватить ни одного значимого места на северном побережье в течение зимы. В январе 1346 года граф был отозван в Англию, чтобы заняться более важными делами. В течение некоторого времени король, по-видимому, рассматривал все возможные варианты, прежде чем в апреле или мае 1346 года решил, что будет действовать в Гаскони. Это решение, вероятно, было принято в условиях кратковременной тревоги в Бордо и Вестминстере, которая последовала за прибытием войск герцога Нормандского в долину Гаронны. У Эдуарда III были обязательства перед графом Ланкастером. Он обещал, что если граф будет "атакован настолько большой армией, что не сможет выдержать без помощи короля, то король спасет его тем или иным способом, если сможет"[827].

Французское правительство, похоже, предполагало, что Эдуард III высадится где-то в Бретани или Гаскони, где у него уже были надежные базы, хотя было ли это твердой уверенностью или догадкой, сказать трудно. Такая оценка положения отразилась в диспозиции французских войск. Французы оставили большую часть собранных людей и всех своих самых опытных командиров на южном фронте. Оборону Бретани они возложили на Карла Блуа. Но ему было позволено набирать большое количество войск среди французской знати; он также тратил большие суммы денег, большая часть которых, вероятно, поступала из королевской казны, нанимая наемников за пределами Франции. В мае Филипп VI пошел дальше и отправил Карлу несколько мощных пехотных контингентов из сенешальств Безье и Каркассона, которые были выведены из армии герцога Нормандского[828].

К востоку от Бретонского полуострова единственными доступными войсками были береговая охрана, растянутая от Мон-Сен-Мишель до Кале, и гарнизонные войска в крупных городах на побережье и вдоль фламандской границы. Они были усилены большим количеством генуэзских арбалетчиков, которые начали прибывать в апреле и мае. Были предприняты слабые попытки укрепить побережье. Входы в главные гавани были заграждены деревянными сваями. Но французы вряд ли смогли бы построить свой Атлантический вал[829]. Если бы англичане попытались высадиться на северо-востоке Франции, то остановить их должен был французский военный флот.

Филипп VI имел совершенно преувеличенное представление о том, чего могут добиться вооруженные корабли против морского вторжения. Возможно, из своих успехов против южного побережья Англии в конце 1330-х годов он мог бы узнать, что очень ограниченные методы разведки и навигации, доступные его морякам, делали практически невозможным перехват вражеского флота в море. Необходимо было блокировать его в портах отправления или иметь точную информацию о месте назначения. Тем не менее, попытка была предпринята. В конце марта 1346 года была начата перепись торгового флота в портах Французского канала. Большие корабли были реквизированы и оснащены деревянными надстройками. Только в Нижней Нормандии было подготовлено не менее семидесяти восьми кораблей. В Верхней Нормандии и Пикардии, которые были более важными центрами судоходства, их должно было быть больше. Но итоге они так и не были использованы. Причина заключалась в том, что по французскому плану обороны они должны были служить вспомогательными силами галерам Гримальди, с генуэзскими офицерами и арбалетчиками на борту. Но галерный флот 1346 года, как и 1338 года, прибыл слишком поздно. Эти низкобортные суда не могли пересечь Бискайский залив до мая, а в Булонь, согласно контракту, они должны были прибыть только 20 мая. В итоге Гримальди покинул Ниццу только 6 мая, а другие капитаны галер — еще позже. После этого их постигли все возможные задержки. Сначала они остановились, чтобы пограбить торговые суда у Майорки, затем их разбросали атлантические штормы и они укрылись в устье реки Тежу. В первую неделю июля они все еще находились там[830].

В течение нескольких недель, когда французы ожидали вторжения, на обоих основных фронтах, где действовали их войска, начались серьезные проблемы.

В Бретани череда поражений способствовала распространению мифа о непобедимости англичан. На полуострове Трегье произошло несколько инцидентов, которые были делом рук Ричарда Тотшема и его гарнизона в Ла-Рош-Деррьен. Они совершили ночной набег и разграбили город Ланьон, захватив ценные запасы и пленных. Это событие прославилось героическим подвигом одного французского рыцаря, Жоффруа де Понт-Блана, который проснувшись и обнаружив, что враг уже вошел в ворота, заблокировал узкую улицу, отбиваясь от него мечом и копьем, а затем голыми руками, пока его не ранили стрелой, повалили и не забили до смерти на земле. Один из лейтенантов Карла Блуа попытался перехватить людей Тотшема, когда они возвращались в Ла-Рош-Деррьен. Но его отряд, хотя он был намного больше, чем у Тотшема, попал в засаду в болотистой местности к югу от города и был отбит с большими потерями[831].

Вскоре после этих боев Карл Блуа начал свое главное летнее наступление. Согласно английским источникам (которые, возможно, преувеличивали его силы), под командованием Карла теперь находилась значительная армия. В нее входили его вассалы из числа знати северной и восточной Бретани со своими приближенными, большое количество наемников из имперских земель Фризии, Бургундии и Савойи, а также генуэзские арбалетчики Антонио Дориа и пехота, недавно прибывшая из Лангедока. С частью этих сил он приступил к осаде трех главных английских гарнизонов — Бреста, Лесневена и Ла-Рош-Деррьен. Затем, собрав вокруг себя основную часть своей армии, он провел зачистку северного побережья. Английские гарнизоны в Бретани уже некоторое время не получали значительных подкреплений, и их общая численность, вероятно, составляла не более нескольких сотен человек. Имелись тревожные признаки того, что некоторые из их бретонских союзников сменили политическую ориентацию и готовились покинуть их, став независимыми капитанами или продав свою верность и свои крепости Карлу Блуа. Это была самая серьезная угроза английскому положению в герцогстве с 1342 года.

Всему этому пришел резкий и неожиданный конец. Английский заместитель лейтенанта в Бретани, сэр Томас Дагворт, решил оставить осажденные города на защиту их капитанов, а сам быстро объехал другие английские крепости на полуострове и позаботился об их безопасности. С ним был только сильный эскорт: восемьдесят латников и сто лучников. 9 июня 1346 года, вскоре после рассвета, он неожиданно столкнулся с Карлом Блуа и его армией на севере Финистера, недалеко от Сен-Поль-де-Леона. Люди Дагворта оказались в ловушке и были вынуждены сражаться с превосходящими силами. Они окопались на вершине холма и, хотя были окружены с трех сторон, отбивались от нападавших до самой ночи. Французы атаковали их в пешем строю, используя латников, арбалетчиков и некоторого количества пехоты из Лангедока — дань влиянию английской тактики боя, которой Карл Блуа научился подражать задолго до любого другого французского полководца. Последняя и самая сильная атака на английские линии, которую возглавил сам Карл, произошла ранним вечером и не увенчалась успехом. Он был вынужден отойти с наступлением темноты, оставив многих своих людей мертвыми или ранеными на склоне холма. Пикардийский рыцарь Гийом Валлиец де ла Эз, возглавивший первую атаку, как говорят, обещал привести Дагворта связанным во французский лагерь, но сам был повержен и взят в плен. После битвы перепись показала, что все английские латники остались в живых. Но почти каждый из них был ранен, некоторые — тяжело. "Я представляю вам свои войска, — писал Дагворт в своем отчете королю, — лучших людей вы не найдете во всем вашем королевстве"[832].

Под Эгийоном не было никакого прогресса. Несмотря на свою численность, обширные полевые укрепления и речные преграды, люди герцога Нормандского не смогли даже оцепить город. Небольшие группы англичан и гасконцев проникали тайком в город, привозя с собой припасы. Один бесстрашный гасконец совершил несколько таких рейдов. В июле отряд армии графа Ланкастера пробился через французские линии с продовольствием для гарнизона. Очевидно, существовало беспокойство по поводу способности гарнизона продержаться, иначе подобные отчаянные меры не были бы предприняты. Но положение осажденных, как оказалось, было гораздо лучше, чем у осаждавших. Герцогу Нормандскому приходилось кормить людей по меньшей мере в десять раз больше гарнизона и горожан Эгийона вместе взятых, а если учесть еще и лагерную прислугу, то, вероятно, и еще больше. Как обнаружил епископ Бове в 1339 году, когда пытался взять Бордо, большая осаждающая армия остающаяся на одном на месте, не может жить за счет окружающей местности продолжительное время. Территория вокруг французской армии, из которой нужно было черпать припасы, постоянно расширялась по мере того, как исчерпывались те запасы, которые можно было иметь под рукой. На севере и западе снабжение продовольствием было затруднено плотным кольцом английских замков в южном Перигоре и нижней части долины Гаронны. Французские поставщики продовольствия реквизировали стада скота на холмах Обрак в южной Оверни, примерно в 200 милях в востоку, и в пиренейских предгорьях Беарна, одного из самых скудных регионов Франции. По словам недовольных жителей, все сенешальство Тулузы было лишено зерна, вина и продуктов питания ради нужд армии. Несмотря на это, осаждающие начали страдать от голода и от другого большого бича средневековых военных лагерей — дизентерии. Граф Ланкастер двинулся со своей армией из Бордо в Ла-Реоль, тревожа линии коммуникаций противника, убивая фуражиров и гонцов, захватывая повозки и нападая на отдельные отряды французских солдат.

Осаждающие перенесли основное направление атаки с южной стороны города на более старую и низкую северную стену у реки Ло. Был разработан план штурма северной цитадели с трех специально построенных деревянных башен, установленных на баржах. Он оказался неудачным. В день, назначенный для штурма, в одну из башен попал камень из требюше, когда ее переправляли через реку. Башня опрокинулась, утопив всех кто в ней находился. Остальные плавучие башни были отведены[833].

* * *

Эдуард III находился в Порчестере с 1 июня 1346 года. Теперь он мог смотреть из старой крепости XII века на гавань Портсмута, где собирался его флот, с опозданием более чем на месяц. Армия стояла лагерем вокруг гавани и вдоль дорог на Уинчестер и Лондон. К концу месяца в гавани, по самым достоверным оценкам, находилось около 750 судов, начиная от прибрежных барок и заканчивая кораблями грузоподъемностью в 200 тонн. Суммарная грузоподъемность этих кораблей позволяет предположить, что армия насчитывала от 7.000 до 10.000 человек. Судя по приказам короля своим офицерам-вербовщикам, лучники составляли более половины из них. Были специалисты и обозники: рудокопы из Леса Дин для работы саперами, каменщики, кузнецы и возчики, инженеры, плотники и изготовители палаток, хирурги, несколько десятков чиновников, клерки и домашняя прислуга. Все получили плату по сегодняшний день и еще за две недели вперед. Корабли были снабжены продовольствием на две недели, то есть на время перехода в Гасконь[834].

Но им не суждено было отправиться в Гасконь. Король передумал и решил вместо этого высадиться на севере Франции. В то время было принято считать, что это решение было принято в последний момент, когда армия уже была посажена на суда и собиралась выходить в море. Но есть вероятность, что на самом деле оно было принято раньше, на секретном совещании ближайших военных советников короля около 20 июня. Новый план Эдуарда III заключался во вторжении на полуостров Котантен в южной Нормандии. Жан Лебель и вслед за ним Фруассар приписывали это решение влиянию Жоффруа д'Аркура, который, несомненно, был с королем в Порчестере.

Страна Нормандия — одна из самых богатых стран мира [Фруассар вкладывает эти слова в уста старого предателя]; сир, даю голову на отсечение, если вы высадитесь там, никто не сможет вам противостоять. Жители Нормандии до сих пор не имели опыта войны, и все рыцарство Франции собралось под Эгийоном вместе с герцогом. Сир, там вы найдете большие не укрепленные города, где у ваших людей будет богатство, которого хватит на двадцать лет.

Эти слова, если Жоффруа вообще их произнес, вряд ли могли стать откровением для английского короля. Вторжение в Нормандию обсуждалось как одна из нескольких возможностей с самого начала войны. Это было предпочтительное место высадки Эдуарда III во Франции в 1337 году, прежде чем союзники привлекли его к плану вторжения по долине Шельды из Брабанта. Король предпринимал эпизодические попытки поднять смуту в Нормандии задолго до встречи с Жоффруа д'Аркуром. Основными причинами выбора Котантена в 1346 году, вероятно, было то, что он находился ближе всего к Портсмуту и что ветры дули с запада. Эдуард III наверняка помнил о долгих задержках из-за погоды в 1342 году, когда он решил вторгнуться в Бретань, и еще более долгих задержках, которые задержали графа Ланкастера в 1345 году. Но Жоффруа вполне мог иметь отношение к новому плану, даже если он его не разрабатывал. Действительно, регион был практически не защищен, о чем он, скорее всего, знал. Это была его родная страна, и он говорил от имени некоторых значительных местных баронов. Но Жоффруа, несомненно, преувеличил их численность[835].

Для того чтобы усилить эффект от вторжения и разделить силы французов, было предложено устроить шумную диверсию на северной границе Франции. Хью Гастингс, предприимчивый и амбициозный рыцарь из Норфолка, недавно вернувшийся из Гаскони,  20 июня 1346 года, был назначен лейтенантом Эдуарда III и командующим во Фландрии. В помощники ему были назначены Джон Монтгомери и Джон Молейнс, хорошо знакомые с делами во Фландрии, и хитрый авантюрист Джон Малтраверс, который считался одним из виновников убийства Эдуарда II и в течение нескольких лет неофициально представлял интересы Эдуарда III в Генте. Этим людям предоставили восемнадцать судов, 250 лучников и горстку латников и велели немедленно отправляться в Нидерланды. Представители трех великих фламандских городов совещались сначала в Брюгге, затем в Генте. 24 июня, когда Гастингс был в самом разгаре своих приготовлений, они согласились оказать английскому королю всю необходимую помощь[836].

Эдуард III не скрывал цели похода Хью Гастингса, но его собственные планы все еще были окутаны тайной. Его Канцелярия была проинформирована лишь о том, что король отправится туда, куда приведет его Божья милость и каприз ветров. Капитанам его кораблей были выданы запечатанные приказы, которые должны были быть вскрыты только в том случае, если флот будет рассеян ветрами. До тех пор они должны были следовать за адмиралами. В начале июля 1346 года были даны указания закрыть лондонский порт, который, как считалось, был полон французских шпионов, а также Дувр, Уинчелси и Сэндвич. Никому, независимо от ранга или статуса, не разрешалось покидать страну до истечения недели после отплытия флота, за исключением Хью Гастингса, но и он должен был подвергнуть своих людей обыску на случай, если они будут иметь при себе подозрительные бумаги[837].

Сколько и какая информация дошла до французского правительства, неизвестно. Но оно определенно что-то узнало в последние десять дней июня 1346 года, поскольку примерно в это время возникла внезапная паника по поводу безопасности севера страны. К концу месяца коннетабль был отозван из Эгийона с частью армии герцога Нормандии. Его поставили командовать Арфлёром в устье Сены. Граф Фландрский был послан ему в подкрепление. Маршалы, по-видимому, были отозваны с юга в то же время. В гарнизоны Лере, Этрета и Шеф-де-Ко были доставлены артиллерия и снаряжение. Все это позволяет предположить, что французы ожидали вторжения в северной Нормандии. Но они приняли меры предосторожности по всему побережью. Все местные мужчины пригодного для военной службы возраста были призваны к оружию. Примерно в то же время был разослан призыв о наборе новой армии для обороны севера[838].

В этом затруднительном положении Филипп VI обратился к Шотландии. "В Шотландии, — говорил английский канцлер Парламенту за два года до этого, — совершенно открыто говорят, что они нарушат перемирие, как только этого пожелает наш противник [Франция], и пойдут на Англию, нанося ей весь ущерб, на который они способны". Шотландцы не нарушили перемирия. Но они начали массово выступать к границе, как только узнали, что Эдуард III его нарушил. Англичане считали, что они намеренно действуют в согласии с французским правительством, и, вероятно, они были правы. Борьба с англичанами была одним из немногих объединяющих факторов в политике Шотландии. Для Давида II это был источник грабежа для пополнения своей обедневшей казны, возможность блеснуть перед друзьями и соперниками старше и опытнее себя, а также давний договорной долг перед Францией. Тем не менее, набеги шотландцев, какой бы ущерб они ни наносили трем северным графствам, до сих пор не привели к существенному отвлечению ресурсов от континентальных планов Эдуарда III. Вторжение Давида II на север в октябре 1345 года продолжалось всего шесть дней, прежде чем его люди исчерпали более или менее доступные источники добычи и вернулись домой[839]. Почти наверняка Филипп VI настаивал на более продолжительной кампании шотландцев на севере Англии. В июне 1346 года мольбы французского короля приобрели нотки отчаяния, когда английские войска собрались вокруг Портсмута и стали проскальзывать намеки на их цель: "Я прошу вас, я умоляю вас со всей силой, на которую способен, вспомнить о кровных и дружеских узах между нами. Сделайте для меня то, что я охотно сделал бы для вас в такой кризисной ситуации, и сделайте это так быстро и тщательно, как с Божьей помощью вы сможете"[840].

Как и в аналогичные моменты в 1340 и 1342 годах, Филипп VI беспокоился о реальных или воображаемых предательствах. Главным событием этих месяцев стало дело богатого жителя Компьеня Симона Пуйе, осужденного по доносу родственника за то, что он заявил за обеденным столом, что "лучше быть хорошо управляемым англичанином, чем плохо французом". Пуйе был расчленен топором для разделки мяса на парижском рынке Ле-Аль. Это событие ознаменовало новую степень жестокости в официальном обращении с предателями, даже если они оскорбляли короля только на словах и в частном порядке. "О такой позорной смерти, — писал по этому поводу один преданный француз, — вся Франция могла бы сказать, как сказал наш Господь: теперь начинается время наших страданий"[841].

* * *

Эдуард III сел на свой собственный корабль и отплыл из Портсмута 28 июня 1346 года. В течение нескольких дней ветер препятствовал любому движению его флота. Он пробирался на запад вдоль побережья острова Уайт, пока не достиг Ярмута. Здесь пришлось остановиться и ждать, пока другие корабли пройдут галсами по каналу и догонят его. Затем, когда все они подошли, ветер переменился. Вся масса судов вернулась назад по Соленту и снова собралась между Портсмутом и Форлендом. Две недели были потеряны. Только 11 июля 1346 года они отплыли на юг в Нормандию при идеальных условиях ветра и прилива. А генуэзский флот все еще находился в нескольких днях пути к югу от Ла-Рошели. Торговые суда, которые французское правительство вооружило, стояли у берегов в своих гаванях. Перед рассветом 12 июля 1346 года английский флот бросил якорь у большого открытого пляжа к югу от Сен-Ва-ла-Уг (рядом с Юта-Бич[842] в 1944 году)[843].

Если бы на пляжах было организовано серьезное сопротивление, высадка, вероятно, была бы невозможна. Но его не было. Основные французские силы в Нормандии находились к северу от Сены. Главными представителями короля в южной Нормандии были маршал Роберт Бертран, который был капитаном морской границы, и различные чиновники из бальяжей Котантен и Кан[844]. В их распоряжении были лишь очень ограниченные силы. Отряд генуэзских арбалетчиков, стоявший в Ла-Уг с конца апреля, дезертировал из-за невыплаты жалованья всего три дня назад. Бертран призвал всех местных мужчин призывного возраста, собраться с оружием и снаряжением на смотр, район за районом. По стечению обстоятельств смотр ополчения района Ла-Уг должен был состояться в тот самый день, когда прибыли англичане. Местные жители скрылись в лесах и болотах, как только увидели английский флот, растянувшийся по заливу. По мере распространения новостей города, деревни и поместья были покинуты на 20 миль вокруг. Сам Ла-Уг был совершенно безлюден. Одиннадцать кораблей, включая восемь, которые были вооружены для его обороны, лежали на берегу без присмотра. Англичане сожгли их. Роберт Бертран весь день метался за городом, пытаясь набрать людей для сопротивления. Утром ему удалось собрать около 300 человек, и он предпринял быструю атаку на пляж. Но к этому времени у англичан на берегу было уже несколько тысяч человек, включая моряков, и атака людей Бертрана была отбита. Большинство из них вскоре после этого дезертировали.

Примерно в середине дня Эдуард III высадился на берег со своими сопровождающими и поднялся на холм у берега. Там он посвятил в рыцари многих молодых дворян из своей армии. Среди них были его шестнадцатилетний сын, принц Уэльский; Уильям Монтегю, граф Солсбери, сын человека, который спланировал государственный переворот 1330 года; и Роджер Мортимер, внук главной жертвы этого переворота. Жоффруа д'Аркур принес королю оммаж за свои владения в Нормандии. Роберт Бертран, его давний соперник, отступил на юг в сторону Карантана с горсткой людей, около тридцати, которые остались на его стороне.

В первый день вторжения Эдуард III издал прокламацию "из сострадания к несчастной судьбе… его народа во Франции", в которой повелел никому не приставать к старикам, женщинам и детям, не грабить церкви и святыни, не сжигать здания под страхом смерти или увечья. Предлагалась награда в сорок шиллингов тому, кто укажет на людей, игнорирующих эти приказы, и доставит их к офицерам короля. Это была с самого начала чисто формальная мера. Коннетабль и маршал армии отвечали за дисциплину, они имели помощников и полевые трибуналы для борьбы с мародерами, дебоширами и не подчиняющимися[845]. Но без четкой субординации им было совершенно невозможно контролировать огромную массу людей вокруг себя. С холма, возвышавшегося над Ла-Уг, король мог воочию наблюдать, как зарево пожаров распространялись по стране, медленно складываясь в сияющее красное кольцо у горизонта и освещая лица людей по ночам. 13 июля был сожжен и сам Ла-Уг. Король был вынужден покинуть свои покои и переехать на постоялый двор в соседней деревне Морсалин. 14 июля первые английские рейдовые отряды достигли Барфлера, главной гавани района, откуда три века назад отправился флот Вильгельма Завоевателя. Они нашли там всего несколько человек, которых они пленили для выкупа, и больше вооруженных кораблей, брошенных на берегу, которые они сожгли. Толпы моряков, следовавшие за ними по пятам, разграбили все так тщательно, что, по слухам, корабельные мальчишки не обращали внимания на меховые шубы. Затем они превратили весь город в пепел. В окружающей местности было лишь изолированное и нескоординированное сопротивление. Граф Уорик и его люди попали в засаду при захвате трактира, организованную группой местных жителей, которые прятались в лесу неподалеку. Время от времени некоторые жители деревни выходили из укрытий, чтобы оказать сопротивление грабителям. Большинство из них было убито. В течение двух дней все, кто был способен носить оружие, ушли в ближайшие города, обнесенные стенами. Беженцы заполнили дороги на юг.

Пять дней ушло на отдых армии, высадку лошадей и выгрузку огромного количества запасов с кораблей. 17 июля советники короля разработал план кампании. Они намеревались идти к Руану, а затем вторгнуться в Иль-де-Франс по долине Сены. Были сформированы три отряда. Принц Уэльский взял на себя командование авангардом, а графы Нортгемптон и Уорик стали его советниками. Командование тылом было отдано епископу Даремскому, великолепному и скорее мирянину Томасу Хэтфилду ("Я должен утверждать ослов, если король их назначит", — якобы сказал Климент VI при его назначении). Эдуард III сам принял командование центром. 200 кораблей флота, предположительно самых крупных, были выбраны для сопровождения армии вдоль побережья. Остальные были отправлены обратно в Англию.

Флот начал с плавания на север вокруг мыса Барфлер, проходя от деревни к деревне, высаживая десанты и уничтожая все в радиусе 5 миль от побережья. В Шербуре гарнизон цитадели выстоял, единственный на Котантене, который остался на своем посту. Но город был разрушен. Аббатство Нотр-Дам-дю-О, основанное дочерью Генриха I Матильдой, было сожжено англичанами в третий раз за полвека[846].

18 июля 1346 года армия снялась с лагеря и двинулась к Валони, рыночному городу, расположенному в 10 милях вглубь страны на продуваемом ветром пространстве прибрежных болот. Валонь был не укрепленным городом, его стены были разрушены, замок не имел гарнизона, а ворота были открыты. Население вышло встретить короля на дорогу. Они не просили ничего, кроме сохранения своей жизни. Эдуард III вновь огласил свой указ о защите жизни и имущества нормандцев и овладел городом, разместившись в поместье герцога Нормандского. Но армия получила все, что захотела, и на следующее утро, когда она маршировала на юг по Руанской дороге, город остался в огне,

У Филиппа VI не было армии, чтобы бросить вызов англичанам в битве, а только разрозненные береговые отряды и гарнизоны. Войска герцога Нормандского все еще находились на юге, цепляясь за уменьшающиеся шансы захватить Эгийон. Июньские военные призывы правительства не могли привести к созданию сколько-нибудь значительной армии до начала августа. Великий кошмар, который оправдывал преждевременное завершение всех кампаний в Гаскони с 1337 года, наконец-то свершился. Во второй половине июля все усилия французов были направлены на задержку продвижения захватчиков, пока собиралась достаточно сильная армия, чтобы противостоять им. План состоял в том, чтобы остановить англичан в Кане, который был самым большим городом, обнесенным стеной, к западу от Руана. Река Орн, на которой стоял город, была, вероятно, лучшей естественной линией обороны перед Сеной. Это решение было принято по собственной инициативе коннетаблем Раулем II, графом д'Э, который командовал самой большой группой войск в Нормандии. Он перевел все свои силы на лодках из Арфлёра в Кан, как только до него дошли новости о высадке англичан. К нему присоединился камергер Жан де Мелён, лорд Танкарвиль. Позже королевский Совет одобрил это решение. В течение следующих двух недель все свободные люди были отправлены на подкрепление, и в замке были накоплены большие запасы провизии[847]. Река Орн от Кана до Уистреама была забита кораблями и баржами с припасами и подкреплениями. Роберт Бертран изо всех сил старался выиграть время для завершения этих приготовлений. У него не было достаточно войск, чтобы защитить все места на пути английского короля. Но в некоторых цитаделях были оставлены гарнизоны, а сам Роберт со своими небольшими силами, набранными из местных жителей, неуклонно отступал перед английской армией, чиня препятствия ей, где только мог, и разрушая каждый мост после того, как он его пересекал.

Хью Гастингс и его люди прибыли во Фландрию около 21 июля 1346 года. Цель его миссии уже была известна французским министрам, и шпионы, поставленные следить за его высадкой, поспешно передали новости во Францию[848]. Части французской армии было приказано собраться в Амьене, чтобы удерживать линию вдоль Соммы против фламандцев и их английских вспомогательных войск. Остальная часть была направлена в Руан. Сам Филипп VI отправился в Сен-Дени, где 22 июля 1346 года получил Орифламму. Он медленно двинулся со своей свитой вниз по долине Сены. Ежедневно прибывали небольшие группы войск, чтобы пополнить его ряды. Чуть больше чем через месяц Филипп VI написал свое второе письмо Давиду II Шотландскому. "Английский король, — сообщал он, — высадился в Котантене… С ним там большая часть его армии, еще одна армия в Гаскони а другие отряды во Фландрии и Бретани". От этих угроз Филипп VI спасался в фантазиях. В Англии, писал он Давиду II, была "беззащитная пустота". Если шотландцы вторгнутся на север Англии, Эдуард III, несомненно, откажется от своей кампании и вернется со всеми своими людьми через Ла-Манш. Когда это произойдет, заявил Филипп VI, он посадит свою собственную армию на корабли в портах Ла-Манша и поведет ее в Англию вслед за отступающим королем. "Я умоляю вас помнить о нашей дружбе и наших договорах и нанести как можно более сильный удар по Англии"[849].

Шотландцы вряд ли нуждались в уроках Филиппа VI по стратегии. Оборона северной границы Англии была в беспорядке, что было видно любому. У хранителей границы было очень мало войск. Обещания правительства распределить налоговые поступления в их пользу не были выполнены. Гарнизон Бервика и многие из тех, кто остался на границе, грозили дезертировать. 17 июля 1346 года состоялась мрачная и язвительная встреча между представителями правительства и главными баронами севера. Один из них указал на условия своего договора и дерзко заявил, что он немедленно уедет, если ему не заплатят в соответствии с его условиями. В конце июня шотландцы уже начали массово подходить к границе, а в июле начали набеги на Камберленд. Но они еще не были готовы к масштабному вторжению в Англию, которого требовал Филипп VI, а их лидеров раздирала личная вражда. Перси и Невилл напали на налетчиков и преследовали их и в низменной Шотландии. В конце июля было заключено короткое перемирие до 29 сентября[850].

* * *

Стратегическое отступление Роберта Бертрана из Котантена с самого начала пошло плохо. Английская армия достигла Сен-Ком-дю-Мон у реки Дув вечером 19 июля. За Сен-Ком лежало огромное болото, которое до дренажных работ XVIII века простиралось до Карантана (2 мили) и за Карантаном на 5–6 миль в сторону Байе на востоке и Сен-Ло на юго-востоке. Мост был сломан, но плотники восстановили его за ночь, и на следующий день вся армия беспрепятственно перешла через реку. За рекой солдатам пришлось идти по одному по узкой тропе, по обе стороны которой была вода. Не было предпринято никаких попыток защитить подступы к городу или бросить вызов уязвимым рядам английских солдат. Когда они достигли замка, он был быстро сдан двумя нормандскими рыцарями из гарнизона, протеже Жоффруа д'Аркура[851]. Эдуард III и в этот раз не смог сдержать свои войска. Большая часть огромных запасов продовольствия, которые были там найдены, была разграблена. Еще большее количество было бессмысленно уничтожено. Несмотря на прямой приказ короля, город был сожжен, как только солдаты покинули его. "Ни один мужчина и ни одна женщина не осмелились ждать в городах и замках или в окрестностях, — писал барон Бартоломью Бергерш в Англию, — где бы ни появлялась наша армия, они бежали от нас". Только простые люди оставались в деревнях и большинство из них были зарублены на улицах и в своих домах.

24. Английская армия в северной Франции, июль-сентябрь 1346 года

Из Карантана англичане не пошли на восток в сторону Байе и Кана, как, возможно, от них ожидали. Они следовали по узкой дамбе, которая проходила на юг через болото в направлении Сен-Ло. Мосты здесь были целы, пока они не достигли реки Вир у Пон-Эбер, примерно за 4 мили до Сен-Ло. Сначала Роберт Бертран намеревался закрепиться на Вире. Он сломал мост у Пон-Эбер и ввел всех своих людей в Сен-Ло. Горожане с энтузиазмом взялись за дело, укрепляя стены и заделывая бреши, появившиеся за более чем столетний мир. К сожалению, не было предпринято никаких попыток защитить переправу через реку. Принц Уэльский, который первым достиг Понт-Эбер 21 июля, приказал отремонтировать мост и переправился через него со своими людьми на следующий день. Как только англичане закрепились на восточном берегу реки, Бертран изменил свое решение и отказался от обороны Сен-Ло как от безнадежной. Он отступил по дороге на Кан, когда англичане овладели городом, не встретив никакого сопротивления. Над главными воротами они нашли черепа трех нормандских рыцарей, которые были захвачены в плен, сражаясь за Эдуарда III в Бретани в 1343 году, и казнены за измену, что стало источником одной из самых горьких жалоб Эдуарда III на французского короля. Сен-Ло был богатым городом, главным рынком Котантена и важным центром производства тканей. Началась оргия грабежа и разрушений. Было разграблено огромное количество продовольствия, тканей и денег, а также несколько сотен бочек вина. Внезапный нервный срыв Роберта Бертрана не оставил жителям времени на бегство. Самые богатые были задержаны для выкупа. Остальные были перебиты.

Между Сен-Ло и Каном, около 40 миль, англичане прошли через самую богатую область Франции, трудную для прохода армии, с ее извилистыми узкими, утоптанными тропинками, но являющуюся образцом сельскохозяйственного богатства Нормандии с фермами, садами, скотом и лошадьми. Солдаты английской армии рассредоточились и выжгли полосу земли шириной от 12 до 15 миль. То, что солдаты Эдуарда III сделали с Котантеном и южным Бессеном независимо от его приказов, моряки его флота сделали с деревнями на побережье, руководствуясь сознательной политикой уничтожения. Их целью было нанести как можно больший ущерб общинам, которые поддерживали французскую морскую мощь в Ла-Манше. Один из клерков Эдуарда III, Майкл Нортбург, подсчитал, что все было уничтожено или разграблено в радиусе 5 миль от Шербура до устья Орна в Уистреаме. Англичане сожгли более ста кораблей, включая шестьдесят один, который французы приспособили для военной службы. В трюмы английских кораблей было нагружено столько трофеев, что многие из них уже не могли их принимать. Капитаны начали дезертировать в большом количестве, возвращаясь в Англию, чтобы доставить домой награбленное[852].

25 июля 1346 года английская армия расположилась лагерем примерно в 10 милях к западу от Кана вокруг небольшого цистерцианского монастыря Фонтене-ле-Пенель. Внутри Кана среди солдат гарнизона и чиновников царили противоречивые чувства. Они знали о разрушениях, которые оставлял после себя враг, и могли видеть из своих покоев в замке массу беженцев с их повозками и животными на улицах и площадях внизу. Вечером прибыл английский монах с письмами Эдуарда III, призывающими город сдаться. Горожанам обещали жизнь, сохранность имущества и домов. Но Совет горожан и гарнизона отверг требования Эдуарда III. Епископ Байе, председательствовавший на Совете, разорвал письма английского короля и бросил гонца в тюрьму.

Кан был самым крупным городом Нормандии после Руана, его население в мирное время составляло от 8.000 до 10.000 человек. Он был расположен на низкой, болотистой местности среди рукавов рек Орн и Одон, которые образовывали кружевной узор островов по мере приближения к морю. Огромная громада замка Вильгельма Завоевателя занимала сильную природную позицию. Но старый город под ним был слаб. Его оборона состояла из низких стен XI века постройки, недостроенных, неухоженных и местами разрушающихся. Современный бульвар Маршала Леклерка проходит по высохшему руслу реки Одон, которая в 1346 году протекала у южной стены города. К югу от Одона, без стен, но полностью окруженный водой, лежал Иль-Сен-Жан, самый богатый и густонаселенный пригород Кана, который простирался от церкви Сен-Пьер до реки Орн вдоль улицы Эксмуазин (ныне улица Сен-Жан). Пригород был соединен с городом большим укрепленным мостом через реку Одон. Два великих монастыря основанные Вильгельмом Завоевателем, мужское аббатство Святого Стефана и женское аббатство Святой Троицы, находились за пределами города, окруженные собственными стенами. Стены аббатства Святого Стефана были построены совсем недавно, что было редким проявлением дальновидности одной из самых богатых церквей западной Франции. Но оно было потрачено впустую, так как не хватало людей для его защиты[853]. Оба монастыря пришлось оставить врагу. Внутри Кана граф д'Э и сеньор де Танкарвиль имели от 1.000 до 1.500 человек, включая несколько сотен генуэзских арбалетчиков. Жители вооружались, как могли. Гарнизон несколько дней укреплял стены с северной и западной сторон траншеями и палисадами. Южную стену укрепили, пришвартовав тридцать кораблей и барж вдоль берега Одона и выставив на их палубах лучников.

25. Кан

На следующее утро, 26 июля 1346 года, английская армия показалась из-за невысоких холмов, окружающих город. Было около девяти часов. Англичане маршировали с самого рассвета, растянувшись по фронту шириной в несколько миль, и впереди них шли их лагерные слуги, чтобы армия казалась более многочисленной, чем была на самом деле. Их прибытие, хотя его ожидали уже несколько дней, вызвало большой переполох в городе и резкое изменение мер по его обороне. Вместо того, чтобы сражаться у стен и ворот старого города, граф д'Э и сеньор де Танкарвиль решили оставить его и вместо этого оборонять предместье на острове Сен-Жан. Возможно, у этой удивительной перемены решения были веские военные причины, но более вероятно, что она была навязана командирам горожанами, так как их помощь была крайне необходима. У большинства из горожан были свои дома и богатства на острове. Поэтому в замке под командованием епископа Байе было оставлено около 200 человек латников и 100 генуэзских арбалетчиков. Затем командиры ушли через по мосту Сен-Пьер на остров, прихватив с собой остатки гарнизона и население старого города. Остров в плане обороны был очень слаб. Его единственной надежной защитой была линия кораблей и барж вдоль Одона, а также мост Сен-Пьер, который был укреплен не с той стороны с какой было нужно. Чтобы удержать от врага неукрепленную северную сторону ворот, была устроена импровизированная баррикада. С юга и востока пригород защищали только рукава рек. К сожалению, лето выдалось засушливым, и уровень воды был низким.

Штурм начался раньше, чем ожидали обе стороны. Принц Уэльский повел свой отряд в обход северной части города и расположился лагерем у брошенных зданий аббатства Святой Троицы. Внезапно некоторые из его людей захватили одни из западных ворот старого города. Граф Уорик проскочил через ворота на пустые улицы с несколькими латниками и отрядом лучников. За ним последовали граф Нортгемптон и Ричард Толбот, возглавляя беспорядочную толпу людей. Когда они достигли церкви Сен-Пьер и моста за ней, некоторые из них начали обстреливать дома, а другие бросились на баррикаду перед мостом и вступили с французами в рукопашную схватку. В течение короткого времени почти весь французский гарнизон был вытеснен на небольшое пространстве за мостом, поддерживаемый горожанами, вооруженными строительными брусьями и любым другим оружием, которое они могли найти, в то время как все больше и больше англичан и валлийцев присоединялись к сражению с другой стороны. Эдуард III, расположившийся с большей частью армии в противоположном конце города, был встревожен, увидев, что штурм начался, прежде чем он успел сосредоточить своих людей. Он приказал графу Уорику, который был маршалом армии, подать сигнал к отступлению. Но сигнал был проигнорирован. Уорик, не имея возможности прервать бой, бросился в самую гущу сражения. Сражение развернулось от моста вдоль реки. Лучники и валлийские копейщики пытались переправиться вброд под огнем генуэзских арбалетчиков находившихся на лодках. Когда они достигли линии лодок, они подожгли две из них и с боем взобравшись на борта остальных, выбрались на противоположный берег реки. Французская линия обороны вдоль реки была прорвана в нескольких местах. Когда защитники отступили с берега, войска на мосту, которые все еще держались, оказались обойденными и атакованными сзади. В их число входило большинство солдат гарнизона и все командиры. Некоторым, в том числе Роберту Бертрану, удалось бежать в старый город и укрыться в замке. Коннетабль, камергер и некоторые из их людей засели на верхних этажах мостовой башни. Внизу лучники и копьеносцы, "люди с маленькой совестью", как назвал их Фруассар[854], убивали каждого встречного. Только латники английской армии останавливались, чтобы взять пленных, чьи прекрасные доспехи и гербы свидетельствовали об их богатстве и ценности. Французские рыцари искали людей высокого ранга, которые могли бы принять их капитуляцию и предоставить им свою защиту, что было делом чести и самосохранения. Коннетабль узнал сэра Томаса Холланда, вместе с которым он сражался в балтийских крестовых походах 1330-х годов[855], и отдал ему свой меч. Камергер сдал свой меч сэру Томасу Дэниелу, рыцарю принца Уэльского. Около 100 рыцарей, более 120 оруженосцев и большое количество богатых горожан были взяты в плен. Им повезло. Когда англичане закончили свои бесчинства на Сен-Жане, на улицах, в домах и садах было насчитано более 2.500 трупов. В это число не входили те, кого зарубили, когда они бежали в поля за городом. Один из очевидцев оценил общие потери французов примерно в 5.000 человек. Тела 500 французов, лишенных одежды и всех знаков отличия, были собраны вместе и похоронены в большой общей могиле в церковном дворе Сен-Жан на острове[856]. Никто не зафиксировал потери англичан. Погиб только один рыцарь, но наверняка были большие потери среди пехоты и лучников, которые возглавили штурм вопреки приказа своих начальников и чья безрассудная храбрость принесла Эдуарду III победу.

Англичане оставались в Кане в течение пяти дней. Они пытались взять замок но не смогли. Завершив разграбление города, они отдыхали в своих лагерях и лечили раны. Некоторые, включая Майкла Нортбурга, осмотрели аббатство Святого Стефана и могилу Вильгельма Завоевателя. Эдуард III занялся предстоящим походом в долину Сены. Король планировал пересечь реку между Парижем и Руаном, а затем направиться к Сомме в 60 милях к северу от нее. Он нуждался в подкреплении, особенно в лучниках. Был отдан приказ набрать 1.200 лучников в тех частях страны, в основном в восточной Англии и на юго-востоке, которые еще не подверглись рекрутскому набору весной. Были выданы ордера на поставку 2.450 луков и 6.300 снопов стрел. Сто больших кораблей должны были быть реквизированы для замены тех, что покинули флот, и для перевозки людей и припасов из Уинчелси на континент. Эдуард III хотел, чтобы все эти мероприятия были завершены к 20 августа. Чтобы получить подкрепления и припасы по морю, необходимо было захватить какой-либо порт. Эдуард III приказал своему Совету направить флот к нему в Ле-Кротуа, небольшой гавани на северном берегу устья Соммы в нескольких милях от Абвиля[857].

Через несколько дней после падения Кана около 300 пленников были погружены на корабли в Уистреаме в устье Орна и доставлены в Англию под конвоем графа Хантингдона. Все они были распределены по нескольким замкам страны. Некоторые из менее знатных пленников довольно быстро выкупили себя. Но более знатным было суждено провести в плену несколько лет. Эдуард III раньше французов осознал опасность освобождения пленных, сразу же присоединяющихся к армии его врага. Граф д'Э содержался у сэра Томаса Холланда до следующего года, когда Эдуард III купил его за 80.000 флоринов (12.000 фунтов стерлингов). Через три года граф д'Э вернулся во Францию, и то лишь условно-досрочно, чтобы собрать выкуп. Поскольку он был казнен вскоре после возвращения, возможно, что выкуп так и не был уплачен. Камергер, сеньор де Танкарвиль, был присвоен принцем Уэльским, поскольку его пленитель, сэр Томас Дэниел, был рыцарем из свиты принца. В отличие от Холланда, Дэниел получил только отступные за своего пленника, 1.000 марок (666 фунтов стерлингов) и пенсию в размере 40 марок (26 фунтов 13 шиллингов 4 пенса) в год. Брату камергера, который был захвачен в то же время, было разрешено вернуться во Францию по условно-досрочному освобождению в марте 1347 года, чтобы собрать выкуп за обоих. Но сам Танкарвиль был заключен в тюрьму в замке Уоллингфорд до конца 1348 года. Его выкуп был оплачен путем сложного соглашения, по которому пленник заложил несколько поместий нормандскому аббатству, которое передало свои земли в Англии стоимостью 6.000 фунтов Эдуарду III, который, в свою очередь, возместил расходы принцу Уэльскому. Это была не такая богатая добыча, как у Генри Ланкастера при Бержераке и Обероше, но эти люди были гораздо ближе к французскому королю. Политическое воздействие их пленения и разорения было гораздо более значительным[858].

* * *

Прибытие пленников в начале августа 1346 года было не первым и не единственным признаком событий, происходивших во Франции, чтобы повлиять на общественное мнение в Англии. Капитаны кораблей возвращались со своими трофеями на протяжении всей второй половины июля. Джон Стратфорд, возглавлявший королевский Совет в Англии в отсутствие короля, получил несколько писем от друзей из армии, которые были скопированы и широко распространены. Сам король через неделю после падения Кана написал обоим архиепископам письмо с указаниями организовать ежедневные молитвы и шествия два раза в неделю, а также послал отчет о своих деяниях для публикации по всей Англии. В архивах муниципалитета Кана клерки Эдуарда III нашли копию соглашения, заключенного в марте 1338 года между Филиппом VI и общинами Нормандии, в котором содержались подробные условия вторжения и разорения Англии. Этот документ был переправлен в Англию и зачитан Стратфордом перед большой толпой лондонцев на дворе собора Святого Павла. Король, сказал Стратфорд, расточает Нормандию ради лучшей безопасности Англии[859].

Английская армия вышла из своего лагеря в Кане 31 июля 1346 года. Эдуард III оставил небольшой отряд для продолжения осады цитадели, а затем медленно двинулся на восток к Руану, преодолевая в среднем всего 5 или 6 миль в день. Его люди сжигали все на своем пути. Филипп VI ничего не мог сделать, чтобы остановить их. Два кардинала, покинувшие Аррас, как только получили известие о высадке в Ла-Уге, направились из долины Сены навстречу английской армии в мужественной попытке остановить ее продвижение, которую их господин в Авиньоне уже списал как безнадежную[860].

В конце июля французский король находился в Верноне, когда шпион сообщил, что вот-вот начнется второе вторжение во Францию из Фландрии. Принятые королем меры по обороне Фландрии были едва ли более удовлетворительными, чем те, что подвели его в Котантене. Северная армия еще не существовала. В Кале был едва достаточный гарнизон. Военные казначеи предоставили некоторые материалы для изготовления пороха, "но больше ничего сделано не было". К востоку от болот Кале, в Артуа, некоторые войска были размещены чиновниками герцога Бургундского, и каждый город набирал воинов для своей обороны, но королевских гарнизонов там не было. Захватчики отправились в путь 2 августа 1346 года — крошечный отряд английских лучников и латников, некоторое количество арбалетчиков, предоставленное тремя большими городами, и большая, недисциплинированная толпа фламандцев. Номинальный командир, Генрих Фландрский, был дядей графа Фландрии. Но фактически он был пленником Гента. В реальности всеми командовал Хью Гастингс. Когда они достигли границы в Эстере на реке Лис, их остановили войска, удерживающие мост. Большое количество фламандцев, у которых энтузиазма было больше, чем здравого смысла, было зарублено или утоплено при попытке форсировать реку. Гастингс отступил вниз по течению. 4 августа французские командиры на северо-западе разослали приказы найти гарнизоны для всех главных замков Артуа. 10 августа Гастингс, опередив их на востоке, вступил на территорию французского королевства[861].

На противоположном конце королевства первоначальная стратегическая цель осады Эгийона отходила на второй план, поскольку его захват становился самоцелью. Герцог Нормандский настаивал на сохранении своего лица перед походом на север, чтобы встретить главную угрозу, из-за чего он поссорился со своими военными советниками и, возможно, также (факты неясны) со своим отцом[862]. Все пошло не так. Давление на линии снабжения усилилось. Из замка Бажамон, у Ажена, Гайяр де Дюрфор, известный как Архидиакон ( l'Archidiacre ) совершал частые вылазки в пригороды города и жизненно важные территории между Эгийоном и Муассаком. Роберт де Худето, сенешаль Ажене, направил несколько сотен человек против гарнизона Бажамона, но безуспешно. 18 июля 1346 года Совет герцога Нормандского решил отрядить на помощь де Худето гораздо более крупные силы. Им были выданы чрезвычайно осторожные инструкции. Они должны были сковать людей Архидьякона осадными работами и голодом заставить их сдаться. Жители Ажена собрали по одному человеку от каждого дома для подкрепления. Но результатом стало обескураживающее унижение. Французские войска, численность которых должна была составлять не менее 2.000 человек, были атакованы и разбиты гарнизоном Бажамона, прежде чем они смогли начать осадные работы. Многие из них погибли. Сам Роберт де Худето попал в плен. Это была последняя значительная акция, в которой участвовала армия герцога[863].

Озадаченный проблемами и угрозой сразу с трех направлений Филипп VI, похоже, не имел никакого последовательного плана кампании. 29 июля он приказал объявить арьер-бан и призвал всех свободных мужчин годных для военной службы в Руан. Там уже собралось довольно большое количество солдат, но они были дезорганизованы и плохо экипированы, и слишком многие из них были не обученными ополченцами. Через несколько дней они были усилены генуэзцами, которые, прибыв слишком поздно, чтобы сделать что-то полезное на море, получили приказ вытащить свои галеры на берег Сены и сражаться с пешей армией. Остальные войска французского короля на севере находились на границе с Фландрией, некоторые собирались в Париже или Амьене, некоторые еще находились в пути на пункт сбора[864].

Намерения Филиппа VI менялись ежедневно. Сначала он предложил встретиться с англичанами к югу от Сены. Король достиг Руана примерно 31 июля, а в начале августа переправился через реку и нерешительно двинулся на запад. Затем, примерно 3 или 4 августа 1346 года, произошла серьезная смена стратегии. Почти наверняка причиной тому послужили новости о маневрах Гастингса на границе с Фландрией. Вместо того чтобы встретить английского короля на его пути, французская армия вновь отступила к Руану, разрушив мост через Сену, как только перешла его. Новый план заключался в том, чтобы задержать врага на рубеже реки. К югу от Сены население было брошено на произвол судьбы. Люди укрылись в городах и готовились защищаться, как могли. В Пон-л'Эвек местный виконт опустошил тюрьмы, чтобы найти людей для защиты стен[865].

Король Англии принял кардиналов в Лизье 3 августа 1346 года. Но им нечего было ему предложить. Они увещевали его остановиться и жаловались на валлийцев, которые украли их лошадей. Ответ Эдуарда III был холодным. Он сказал кардиналам, что должен получить серьезные предложения, прежде чем задумается о прекращении кампании. Он потребовал от них письма с полномочиями, дающими им право делать такие предложения от имени французского короля, и когда выяснилось, что у них их нет, он прекратил переговоры[866]. На следующий день английская армия ускорила темп движения через плодородный бассейн нижней Сены. 7 августа она достигла реки у Эльбефа. Английские отряда разбрелись по сельской местности, сжигая все вплоть до опустевших южнобережных пригородов Руана. Сэр Томас Холланд, пленитель коннетабля, вместе с горсткой других смельчаков проскакал до конца разрушенного моста, убив на своем пути двух французов и прокричав на другой берег "Святой Георгий за Эдуарда!". Кардиналы давили на Филиппа VI, требуя от него серьезных предложений, которые требовал Эдуард III. Филипп VI отправил их обратно в сопровождении французского архиепископа, чтобы они встретились с английским королем на дороге, принеся первые официальные уступки, которые он еще не предлагал. По его словам, он был готов вернуть Понтье и отторгнутые провинции Аквитании. Но они должны были остаться в том виде, в каком ими владел отец и дед Эдуарда III, то есть фьефами французской короны, что всегда было камнем преткновения. Филипп VI также предложил брачный союз. Кардиналы передали свое послание Эдуарду III, но они не могли скрыть своего пессимизма. Они не думали, что Филипп VI сможет предложить еще что-то важное, и так и сказали английскому королю. Эдуарда III это не заинтересовало. Он сказал кардиналам, что ответит на предложение французского короля в будущем, а пока он не намерен терять ни одного дня похода на их обсуждение.

Теперь Филипп VI начал концентрировать все свои ресурсы на том, чтобы остановить английскую армию у Сены. Войска, собравшиеся у Амьена, были со всей поспешностью отведены на юг, а на границе с Фландрией оставлены для защиты от армии Гастингса несколько небольших отрядов. Желание герцога Нормандии, непременно взять Эгийон, было окончательно отвергнуто. Был издан приказ, немедленно отзывающий его армию на север.

Между Руаном и районом Парижа было четыре главных моста через Сену: в Пон-де-л'Арк, Верноне, Манте и Мёлане. Все эти места, кроме последнего, были обнесенными стенами городами на южном берегу реки, которые можно было неограниченно снабжать подкреплениями и провизией до тех пор, пока французы удерживали северный берег. Когда англичане попытались атаковать стены Пон-де-л'Арк, они были задержаны виконтом города достаточно долго, чтобы дать возможность основной армии прибыть из Руана[867]. Поэтому англичанам пришлось продолжить свой поход вверх по течению, сопровождаемыми французами с противоположного берега. Они начали с того, что сожгли богатый сукнодельный город Лувье, жители которого, вероятно, были эвакуированы. Затем они рассредоточились, уничтожая все в 20-мильной полосе к югу от реки, медленно продвигаясь на восток к Парижу. Далее англичане взяли штурмом большую крепость Лонгвиль под Верноном и уничтожили весь гарнизон. Но сам город оказался неприступным. Они не продвинулись дальше пригородов. В Манте, следующем городе с мостом через Сену, под стенами на подготовленных позициях находилось несколько тысяч французских солдат. Их оставили в покое. 11 августа английская армия подошла к Мелёну, единственному городу, лежащему к северу от Сены. Графы Уорик и Нортгемптон подъехали к нему, чтобы изучить возможность форсирования реки. Но они обнаружили, что мост был сломан у северного берега и охранялся с южной стороны сильно укрепленным барбаканом, защитники которого выкрикивали оскорбления в их адрес. Англичане предприняли спонтанную атаку на барбакан, но их с позором отбросили, а несколько рыцарей получили серьезные раны от арбалетных болтов. Выше по течению от Мелёна французские солдаты стояли у кромки воды, смеясь и демонстрируя врагу свои зады. Единственным заметным подвигом на марше было отважное и лично выгодное, но в целом бесполезное предприятие рыцаря из Стаффордшира, сэра Роберта Феррерса, который с несколькими людьми переправился через реку на лодке и с боем пробился за внешний обвод стен города Ла-Рош-Гийон на северном берегу. Командир гарнизона решил, что его атакует вся английская армия, и вместо того, чтобы отступить в цитадель, сдал всю крепость вместе со всеми людьми, находившимися под его командованием. Феррерс взял с них обещание заплатить выкуп в надлежащее время, а затем уплыл обратно через реку. Популярная в то время песня гласила:

Когда падет Ла-Рош-Гийон,

Тогда увянет Флер-де-Лис.

12 августа король Англии подошел к Парижу на расстояние 20 миль. С возвышенности у дороги он мог видеть стены и башни города через пять больших изгибов Сены, окружавших пейзаж, в котором короли Франции строили свои охотничьи домики и дворцы с XII по XVIII века: Марли, Пуасси, Сен-Клу, Сен-Жермен-ан-Ле. "Главные резиденции и места отдыха короля были захвачены, ― жаловался хронист Сен-Дени, ― по этой причине [добавлял он] было не только дискредитацией, но и явной изменой то, что все дворяне Франции не смогли выгнать короля Англии, но вместо этого оставили его отдыхать во дворцах короля Франции, пить его вино и грабить его имущество по своему усмотрению". Париж находился в состоянии большой тревоги и волнения. Общественный порядок начал нарушаться. Правительство было вынуждено направить в город 500 латников Иоганна Богемского и его сына, чтобы сохранить контроль над городом. В кварталах, близких к воротам, люди строили баррикады на перекрестках улиц и накапливали камни и другие снаряды на верхних этажах зданий. Снаружи, в раскинувшихся пригородах, велась подготовка к разрушению целых районов.

26. Подступы к Парижу с запада

Наступил новый кризис в решениях Филиппа VI, усиленный давлением общественного мнений в его столице. Армия короля, хотя и была почти равна армии Эдуарда III, была мала по сравнению с огромными войсками 1339 и 1340 годов. Большая часть плохо подготовленной пехоты, которую удалось собрать в Руане, была распущена в начале похода вверх по Сене. Генуэзские моряки были рассредоточены для несения гарнизонной службы в портах и городах от Луары до Соммы, вместо итальянских пехотинцев и арбалетчиков, которые теперь присоединились к основной французской армии[868]. Согласно хорошо осведомленным оценкам современников, у Филиппа VI было около 8.000 человек латников, около 6.000 генуэзцев и большое количество пехоты неопределенного числа и качества.

Распределение этих людей было сложным делом. Сена, которая до сих пор была главной проблемой Эдуарда III, теперь стала проблемой Филиппа VI. Он не мог защищать Париж к северу и к югу от нее, не разделив свою армию на два опасно небольших отряда. Он не мог защищать оба главных моста к западу от Парижа, у Пуасси и Сен-Клу, не подвергаясь той же опасности, поскольку они были разделены изгибами реки: более 40 миль для французской армии по северному берегу, но только 12 для английской армии по южному. Решительный полководец бы переправиться через реку и столкнуться с врагом, прежде чем он смог бы достичь любого из этих мест. Но Филипп VI не был решительным полководцем. 12 августа он решил разрушить мост в Пуасси, эвакуировал население города в Париж и оставил его врагу. Небольшой отряд пехоты был оставлен для охраны остатков моста с северного берега. Филипп VI разместил свой штаб в зданиях аббатства Сен-Дени. Его армия обошла северо-западные пригороды Парижа и расположилась лагерем на правом берегу у моста в Сен-Клу.

На следующее утро, 13 августа, англичане без сопротивления заняли Пуасси и Сен-Жермен-ан-Ле. Они с удивлением бродили среди пустых зданий: знаменитого монастыря доминиканских монахинь, нового особняка короля по соседству с ним, где обосновался Эдуард III; старого дворца неподалеку, который занял принц Уэльский; прекрасных церквей с красивыми витражами и сокровищами живописи и драгоценностей, которые жители в спешке вынуждены были оставить.

Король Франции и главные лица его двора все еще находились в Сен-Дени, готовясь отметить праздник Успения, когда они узнали, что англичане начали восстанавливать мост в Пуасси. Условно-досрочно освобожденный военнопленный, принесший им эту новость, был принят с недоверием и, поначалу, с насмешкой. Когда Филиппа VI окончательно убедили, что это правда, он попытался найти войска, чтобы остановить англичан. Из Амьена на юг направлялся воинский контингент, его встретили на дороге и направили в Пуасси. Но к тому времени, когда он достиг берега реки напротив города, английские плотники уже перебросили через разрушенный пролет моста 60-футовые деревянные щиты, и несколько десятков солдат перебрались по ним на северную сторону. На берегу произошла скоротечная но яростная стычка. Французы, большинство из которых были плохо обученными пехотинцами, были отброшены назад в замешательстве. Более расторопные из них распрягли лошадей из своего обоза и ускакали, по трое на каждом животном. Остальные, не менее 200 человек, были перебиты на бегу. К утру следующего дня, 14 августа 1346 года, был построен временный деревянный мост, по которому могли проехать телеги. Основа стратегии кампании Филиппа VI была разрушена.

Когда французский король узнал, что англичане расположились на обоих берегах Сены, он разрушил мост в Сен-Клу, где стояла его армия, и отвел ее на север, на равнину между Парижем и Сен-Дени. Англичане остались к югу от реки. Париж был охвачен волнениями. Из южных кварталов города были видны пылающие города Сен-Клу и Сен-Жермен-ан-Ле. Дым поднимался от деревень и хуторов вдоль дороги на Шартр и медленно распространялся к югу от города, когда группы рейдеров, отделившихся от английской армии, жгли окрестности пользуясь нерешительностью своего врага. Парижане подумывали о том, чтобы оставить все левобережные кварталы города и разрушить мост Малый мост, который соединял их с Он-де-ла-Сите.

Из Сен-Дени Филипп VI обратился к Эдуарду III с публичным вызовом встретиться с ним в битве на выбранном месте — вызовом, который так часто делался и так редко принимался в ходе войны. Филипп VI предложил дату между 17 и 22 августа и место к юго-востоку от стены Филиппа II Августа на больших открытых лугах между предместьем Сен-Жермен и деревней Вожирар, территории, ныне занимаемой VII округом, которая в то время была традиционным местом потасовок студентов Университета и городских гуляк. В качестве альтернативы было предложено место на равнине к западу от Понтуаза[869]. Этот вызов был обнародован 14 августа и передан английскому королю епископом Мо. Какой ответ дал ему Эдуард III — вопрос спорный. Не было причин, по которым он должен был помочь Филиппу VI решить его стратегическую проблему. С другой стороны, были веские причины, по которым он должен был попытаться оттянуть армию Филиппа VI к югу от Сены. Французские источники настаивают на том, что даже если Эдуард III отложил свой официальный ответ, он дал понять Филиппу VI, что вызов будет принят. Эта версия событий полностью соответствует передвижениям Филиппа VI в течение следующих нескольких дней. Вероятно, именно так все и произошло.

15 августа Филипп VI двинул всю свою армию по улицам столицы к южной стене у аббатства Сен-Жермен. Здесь маршалы и их заместители провели смотр, подсчитывая численность, сортируя войска по умениям и статусу, записывая состояние лошадей и оружия, а также жалованье, которое полагалось каждому человеку. Филипп VI собрал своих людей в боевой порядок. Затем он провел их маршем примерно на 4 мили к югу от городской стены и вывел на возвышенность среди виноградников Бур-ла-Рен и Антони, богатых пригородных деревень, ныне поглощенных промышленными окраинами Парижа. Под ними простиралось избранное поле боя.

Вдали от Парижа положение французов ухудшалось с каждым днем. Хью Гастингс и Генрих Фландрский, проложив с 10 августа путь через Валлонскую Фландрию, ночью 14-го прибыли к городу Бетюн и осадили его в день, когда Филипп VI пересек Париж. Они начали уничтожать деревни вокруг города. Регион был почти лишен французских войск. Для обороны самого Бетюна было выделено всего 180 человек. Многие из них были генуэзскими арбалетчиками, которые, как и их соотечественники в Нормандии, не получали жалованья и бунтовали[870].

В тот же день Генри Ланкастер принял в своих покоях в Бержераке депутацию от герцога Нормандского. У герцога, который теперь получил приказ отца, не было другого выбора, кроме как отказаться от кампании и увести свою армию, чтобы укрепить позиции французов на севере. Он хотел лишь сохранить свое достоинство. Его эмиссары предложили приостановить осаду Эгийона, если Генри согласится на локальное перемирие. Но Генри намеревался извлечь максимальную выгоду из замешательства своего противника. Он был хорошо информирован о ходе событий на севере и созвал всех дворян Гаскони, которые еще не вооружились, и до предела ослабил свои гарнизоны, чтобы усилить полевую армию. Предложение герцога Нормандского он отверг сразу. Итак, 20 августа французы отказались от осады Эгийона, на которую они потратили пять месяцев усилий и страданий. Решение было принято так внезапно и быстро, что не было времени на приведение армии в походный порядок. Во время возникшей давки, часть людей была столкнута в реку и утонула, когда армия пробиралась по деревянному мосту через Гаронну. Весь осадный лагерь с ценным имуществом, лошадьми и снаряжением был оставлен на попечение некоторых из местных дворян. Они были быстро рассеяны гарнизоном Эгийона под командованием Уолтера Мэнни, а добыча с триумфом доставлена в город. Что касается герцога и оставшихся с ним войск, то они двинулись на восток по Гаронне к Ажену и Муассаку, двигаясь так быстро, как только могли, а люди Ланкастера наступали им на пятки[871].

* * *

16 августа 1346 года, как только марш французской армии через Париж предоставил ему возможность, Эдуард III двинулся на север, оставив Пуасси в огне и снова разрушив мост позади себя. Удалившись на безопасное расстояние, он написал неискреннее письмо в качестве официального ответа на вызов Филиппа VI[872]. Вероятно, оно было подготовлено главным образом для его собственной армии, среди которой немедленно были распространены копии. Филипп VI, по его словам, мог дать сражение в любое время в течение трех дней, которые английская армия провела в Пуасси. Но поскольку французский король ничего не предпринял, он решил продолжить поход, чтобы помочь своим союзникам и наказать "тех мятежников, которых вы называете своими подданными". Если Филипп VI по-прежнему хочет этого, Эдуард III готов к битве, где бы Филипп VI его ни встретил.

В этот момент Эдуард III должен был находиться в Отей, на небольшом расстоянии к югу от великого кафедрального города Бове. Король Франции отреагировал на отступление Эдуарда III с непривычной быстротой и решительностью. Он вновь пересек Париж со своей армией, громко заявив толпам, собравшимся на улице Сен-Дени, что его обманули. Он повел своих людей чередой форсированных маршей, преодолевая до 25 миль в день, через северную равнину к Сомме, которая теперь была главным естественным барьером между английской армией и фламандской границей. На Сомме уже находилась французская армия, но она все еще находилась в процессе формирования, и, хотя ее численность точно не известна, она, несомненно, была меньше, чем армия английского короля[873]. Эдуард III понимал, как важно достичь реки первым. Он бросил как можно больше своих повозок и посадил своих пеших солдат на огромное количество захваченных лошадей, которые были взяты в Нормандии и долине Сены. Но он не мог двигаться со скоростью французов. Французы опустошили сельскую местность от припасов, вынуждая англичан промышлять фуражом на больших расстояниях от линии марша, чтобы прокормить себя. Много времени также было потеряно на поиски добычи и получения выкупа за пленных. Основная вина за это лежала на отряде принца Уэльского. Эти войска потратили день на захват незначительной деревни Вессенкур. Их остановили, когда они уже собирались штурмовать Бове, но не смогли помешать им сжечь пригороды и большинство отдаленных церквей, деревень и ферм. По словам Фруассара, король приказал повесить двадцать человек, которых он застал за поджогом монастыря[874]. Но король и его маршалы не могли быть везде. Стены Пуа-ан-Бовези были проломлены и штурмованы с помощью артиллерии и лестниц вопреки четким указаниям Эдуарда III и угрозам возмездия. В результате французская армия догнала их. 18 августа, в день, когда англичане прошли к западу от Бове, Филипп VI достиг Клермон-сюр-Уаз к востоку от него. 20 августа он прибыл на Сомму с передовым отрядом своей армии. На следующий день, когда англичане находились еще в 25 милях к югу от реки, они ненадолго соприкоснулись с войсками французского арьергарда под командованием Иоганна Богемского. Жители равнины Пикардии воспрянули духом. Они начали собираться в вооруженные группы и отбивать отдельные отряды английских войск, что стало первым случаем, когда армия Эдуарда III столкнулась с народным сопротивлением в значительных масштабах.

Вечером 21 августа английский король остановился в небольшом городке Эрен. Отсюда он выслал отряды войск, чтобы проверить оборону Соммы. Было установлено, что река везде непроходима. Французы разрушили все мосты, кроме мостов в Амьене и Абвиле, которые были обнесены крепостными стенами, и еще нескольких мест, которые усиленно охранялись. Французские войска были размещены повсюду между Амьеном и морем, где река была не так глубока, и ее можно было перейти вброд. 22 августа граф Уорик попытался форсировать реку у деревни Анже, но был отброшен назад. В Пон-Реми мост обороняли мощные силы из конницы, лучников и местных жителей под командованием Иоганна Богемского и давнего друга и союзника Эдуарда III Жана д'Эно, который теперь находился на французской службе. Уорик понес здесь большие потери и не смог захватить мост. При Фонтен-сюр-Сомм англичане пробились через болота к реке, но были разбиты перед мостом Лонг. В Лонгпре, расположенном неподалеку, произошла та же история. Эдуард III находился на своей собственной территории, в графстве Понтье, которым он владел до начала войны, как и его отец и дед до него. Но, судя по всему, он оказался в ловушке, зажатый между рекой, основной массой французской армии на востоке и морем у себя за спиной. Его войска начинали страдать от продолжительного месячного марша. У них совсем не было хлеба, а другие съестные припасы быстро истощались. Многие из них были уже разуты.

23 августа французы двинулись на запад от Амьена вдоль южного берега Соммы навстречу английской армии. Эдуард III теперь явно мог получить свое сражение. Но он поспешно оставил Эрен и отступил к побережью, так поспешно, что офицеры Филиппа VI съели приготовленный для него обед. Затем они распределили свои войска, чтобы отрезать армию Эдуарда III. Позади английской армии, в Уаземоне, главном рыночном городе округа, собрались все местные мужчины способные носить оружие, чтобы преградить ему путь.

27. Переправа через Сомму

Англичане достигли Уаземона поздним утром 23 августа. Армия ополченцев, расположившаяся перед воротами, была рассеяна одним решительным кавалерийским наскоком. Большинство ополченцев были убиты во время бегства. Войска Эдуарда III потратили некоторое время на сожжение и разграбление этого места, после чего повернули на север к устью Соммы. Когда наступила ночь, они достигли Аше, небольшой деревни в 6 милях от реки. Французы все еще держались на расстоянии. Сам Филипп VI обосновался в городе Абвиль.

Примерно в пяти милях вниз по течению от Абвиля находился брод, известный как Бланштак. Здесь, задолго до строительства Абвильского канала, Сомма расширялась в большое приливное болото шириной около 2 миль, пустынный пейзаж из тростника и дюн, который можно было пересечь только во время отлива вброд по колено. Французские командиры предполагали, что Эдуард III может направиться к этому месту. Но сам Эдуард III, похоже, до последнего момента не знал о его существовании. Либо военнопленный в его лагере, либо йоркширец, живший в округе (есть противоречивые сведения), предложил показать ему, где это место, и провести его через него. 24 августа, вскоре после полуночи, английская армия снялась с места и в темноте стала пробираться через болото.

Когда англичане достигли основного русла реки, то увидели, что на противоположном берегу находятся французские войска. Один из наиболее опытных командиров Филиппа VI, Годемар дю Фей, разместил там около 500 латников и 3.000 пехотинцев. Кроме того, прилив был еще слишком высок для переправы, поэтому англичане были вынуждены расположиться на виду у противника, пока вставало солнце, а Годемар выстроил своих людей в три линии вдоль кромки воды. Около 8 часов утра 100 английских латников и примерно столько же лучников начали переходить реку вброд под предводительством графа Нортгемптона и Реджинальда Кобэма, ветерана, чьи пятьдесят лет не лишили его энергии. Когда лучники оказались на расстоянии выстрела, они обрушили на французов дождь стрел. Под прикрытием залпов лучников латники перешли на северный берег реки и заняли там плацдарм, пока другие переправлялись по их следам. По мере расширения плацдарма люди Годемара, яростно сражавшиеся у кромки воды, медленно отходили назад, а затем разбившись на группы бежали в сторону Абвиля, преследуемые ликующими англичанами до самых ворот города[875]. Через полтора часа вся английская армия вместе со своими повозками и снаряжением переправилась на северный берег. Это был выдающийся подвиг.

Филиппа VI больше не было в Абвиле. Он выехал из города на юг на рассвете, надеясь застать английскую армию в углу образованному рекой и морем. Он двигался по их следам до брода Бланштак. Но к тому времени, когда он прибыл туда, последний английский солдат уже был на другой стороне. Наступал прилив и дальнейшее преследование было невозможно.

Французские командиры предполагали, что теперь Эдуард III двинется на север и попытается соединиться с фламандцами у Бетюна. Основные гарнизоны к северу от Соммы были сразу же усилены настолько, насколько позволяли ресурсы. В Эден, который был самым важным городом на пути из Абвиля в Бетюн, прибыло около 300 человек[876].

* * *

В тот самый день, когда английская армия форсировала Сомму, фламандцы неожиданно отказались от своей кампании и разошлись по домам. С 14 августа их удерживал под Бетюном предприимчивый капитан города Жоффруа д'Аннкен. Его главным достоинством был энтузиазм горожан, которые погасили задолженность по жалованью перед генуэзским гарнизоном (грозившимся дезертировать). Горожане сожгли свои предместья (самые богатые кварталы города)[877] и устроили засаду на фламандцев, которые беспорядочными группами прибывали в начале осады, нанеся им большие потери. 16 августа 1346 года они отбили штурм, продолжавшийся с рассвета до вечерни, ранив, в частности, Генриха Фландрского. В этот день Эдуард III начал свой поход из Пуасси на Сомму. 22 августа, когда Эдуард III все еще находился в 60 милях от города Эрен, Жоффруа возглавил вылазку из города в главный лагерь осаждающих и уничтожил большую его часть. Фламандцы были обескуражены и стали ссориться между собой. Между жителями Брюгге и жителями западных провинций начались драки. Решение об отмене осады, вероятно, было принято в это время. Точная хронология неясна. 24 августа фламандцы сожгли свои осадные машины и ушли. Эдуард III поддерживал довольно регулярные контакты с Хью Гастингсом с помощью гонцов с тех пор, как высадился в Нормандии[878]. Его действия позволяют предположить, что он узнал о решении фламандцев 24 или 25 августа, примерно в то же время, когда оно было исполнено. Филипп VI, возможно, тоже узнал об этом только позже.

Как только английский король прорвался через Сомму, его самой насущной необходимостью стало пополнение запасов. Они были настолько малы, что могли поставить под угрозу боеспособность его людей. Поэтому часть его армии была отделена под командованием Хью Диспенсера и отправлена в крупный фуражирский рейд вдоль побережья. Диспенсер выполнил свой приказ с максимальной жестокостью и эффективностью. Днем 24 августа он захватил Нуаель-сюр-Мер, а вечером сжег Ле-Кротуа, несмотря на все усилия генуэзского гарнизона. Ле-Кротуа, важная гавань и пункт для снабжения армии, дала богатый урожай скота и провизии. Но ни подкреплений ни припасов из Англии, которые должны были ждать армию у берега, не было и в помине. Корабли еще не были загружены, а люди все еще собирались в Кенте[879].

Главные армии Англии и Франции стояли, наблюдая друг за другом через прилив и отлив устья Соммы, французы размышляли, стоит ли пробиваться через брод с боем, англичане выстраивали свои боевые порядки. Филипп VI позволил двум отливам пройти не решившись на переправу. Затем, утром 25 августа, он вернулся в Абвиль, где провел остаток дня. Его армия следовала за ним.

Только рано утром в субботу 26 августа Филипп VI выехал из Абвиля по дороге на Эден, чтобы попытаться отрезать Эдуарда III с севера. Он ехал впереди с главными командирами, авангардом армии и войсками своего двора, за ним с беспорядочными интервалами в течение дня следовала остальная французская кавалерия, генуэзцы и медленно движущиеся толпы пехоты. В XIV веке большой лес Креси, часть владений графов Понтье, занимал большую часть территории между берегами Соммы ниже Абвиля и долиной реки Оти примерно в 14 милях к северу. Люди Филиппа VI обогнули восточный край этой территории у Сен-Рикье и Нуаэль-ан-Шоссе по направлению к римской дороге из Амьена в Монтре. На некотором расстоянии к северу от Сен-Рикье Филиппа VI встретила группа разведчиков, посланных вперед. Они сообщили, что англичане прошли через лес, переправились через реку Майе и остановились за деревней Креси.

Креси находилось к северо-западу от позиции Филиппа VI, примерно в 10 милях по дороге. Король отправил вперед еще один разведывательный отряд — пять рыцарей во главе с франкоговорящим швейцарцем Анри ле Муаном, чтобы получить более подробные сведения о позиции английской армии. Разведчики обнаружили, что англичане ожидают их в боевом порядке между деревнями Креси и Вадикур. К тому времени, когда они завершили свою разведку, первые знаменосцы французской армии находились всего в трех милях от английских линий. Ле Муан остановил французскую колонну. Филипп VI и его командиры совещались на обочине дороги. Было уже позднее утро. Большинство из тех, кто был с королем, были против дальнейшего продвижения. Большая часть французской кавалерии и генуэзские арбалетчики были на подходе. Но они устали, проведя несколько часов в пути. Остальная же часть армии, включая большую часть пехоты и почти весь обоз, растянулась вдоль дороги из Абвиля. Некоторые важные контингенты еще даже не достигли Абвиля. Советники Филиппа VI, даже такие смелые духом, как Жан д'Эно, хотели, чтобы король совершил марш к северу от английской позиции и расположился на ночь в Лабруа на реке Оти. Как только они перекроют линию продвижения английского короля, рассуждали они, у них будет время собрать свои силы и дать отдых своим людям. Но другие придерживались иного мнения. Они помнили унижения при Бюиронфосе в 1339 году, Бувине в 1340 году и Плоэрмеле в 1342 году, когда мощные французские армии подходили к английской и не вступали с ней в бой. Филипп VI придерживался их мнения. К 1346 году его репутация уже не могла вынести очередного бесплодного противостояния. Поэтому трубачи призвали к оружию всех, кто находился в пределах слышимости. Первые отряды двинулись вперед на открытую местность за деревней Фонтен-сюр-Майе.

Филипп VI расположил свою армию в три баталии, одна за другой. В первой он поставил генуэзских арбалетчиков. С ними были Иоганн Богемский и его сын Карл и около 300 конных латников, включая их собственных немецких и чешских сторонников. Во второй баталии стояла элита французской кавалерии, включая многих знатнейших дворян королевства. Ими командовал граф Алансонский, импульсивный младший брат короля. Третья баталия, которой командовал лично король, включала в себя остальную кавалерию. Вероятно, пехота (или те из них, кто прибыл вовремя) была размещена в своих собственных формированиях на флангах каждой из трех основных баталий[880]. Подкрепления продолжали пополнять ряды французской армии в течение второй половины дня. Число тех, кто участвовал в сражении, является предметом предположений и споров. По достоверным современным оценкам, с французской стороны в сражении участвовало около 12.000 человек. Среди них было 6.000 генуэзцев, которые вместе с королем пришли на север из Парижа. Но что касается остальной пехоты, которая, по словам хронистов, была бесчисленной, то большинство из нее было все еще в пути. Под командованием Филиппа VI, возможно, было от 20.000 до 25.000 человек.

На дальнем конце пологого холма виднелись англичане, построенные рядами с лесом Креси-Гранж в тылу. Эдуард III лично построил свои войска, смеясь вместе с ними, по словам Жана Лебеля, и призывая каждого из них выполнить свой долг, "превращая даже трусов в героев". Английские войска были растянуты по склону холма, принц Уэльский находился в первых рядах с графами Уориком, Нортгемптоном и цветом английского дворянства. Английский король командовал резервом в тылу. Лучники, составлявшие около половины численности его армии, были размещены на флангах, впереди основных линий солдат по примеру сражений при Дапплин-Мур и Халидон-Хилл. Для защиты от вражеской кавалерии впереди них была выстроено линия из повозок, а на подступах к английским линиям, было вырыто большое количество неглубоких ям-ловушек. Позади английских позиций еще одна линия повозок отгородила лошадей. Все английские латники сражались спешенными.

28. Битва при Креси, 26 августа 1346  года

Под повозками, которые Эдуард III поставил впереди лучников на флангах своей армии, находилось несколько пороховых пушек. Англичане экспериментировали с этим оружием в своих кампаниях против шотландцев и, вероятно, использовали его при осаде Бервика в 1333 году. Французы, безусловно, использовали пушки в течение нескольких лет при обороне и нападении на укрепленные города, хотя и в не больших масштабах. Ни одна из сторон, насколько известно, никогда не использовала их на поле боя, где они могли быть наиболее эффективны. Пороховая артиллерия начала XIV века была легкой, скорострельной и неточной. Еще не существовало орудий, способных стрелять тяжелыми ядрами и заменить камнеметные требюше, которые в более или менее усовершенствованной форме были стандартным осадным оборудованием на протяжении веков. Но пушки вызывали шум, смятение и страх. Большинство английских пушек были рибальдами, которые идеально подходили для этих целей, чрезвычайно примитивными полевыми орудиями, состоящими из ряда стволов, соединенных вместе и установленных на небольших тележках размером с тачку, которые стреляли болтами, похожими на те, что выпускаются из арбалетов. Их было около 100. Было также меньшее количество более тяжелых орудий, стрелявших металлическими пульками, похожими на картечь[881].

Ближе к концу дня небо затянуло тучами, и начался дождь. В этот момент (это было около пяти часов дня) французы пошли в атаку. Беспорядочные крики оскорблений внезапно сменились оглушительным шумом труб и литавр. Арбалетчики наступали на английские ряды с юго-востока, выпуская свои болты на ходу. С правого крыла английской армии лучники начали выпускать залпы стрел по дуге в сторону наступающих генуэзцев. Это был неравный бой. Лучники устроили бойню генуэзцам, в то время как болты арбалетчиков не попадали в цель. Большие щиты-павезы, которые итальянцы обычно несли перед собой, все еще были на телегах в пути из Абвиля, как и большая часть боеприпасов. Дождь намочил их арбалеты и ослабил тетивы. Когда англичане увидели, что арбалетчики остановились, они усилили обстрел из луков и начали палить из пушек. Генуэзцы стали отступать, а затем бросились бежать под защиту французских баталий.

Лишь немногие из французской армии имели опыт массового боя с использованием арбалетчиков. Они не понимали, что происходит с генуэзцами. По рядам всадников пронесся ропот, что арбалетчики — трусы и предатели на жалованье у врага. Внезапно и, очевидно, без королевского приказа граф Алансонский бросился вперед со второй французской баталией, сбивая бегущих назад итальянцев, топча их ногами своих лошадей и рубя их своими мечами. "Убейте это отребье! Убейте их всех! — якобы, крикнул Филипп VI, — Они только и делают, что мешают нам"[882]. После секундного колебания большая часть французской кавалерии бросилась за баталией графа Алансонского. Французы плотной массой двинулись на английскую линию по центру, где находился принц Уэльский. Когда они приблизились на расстояние выстрела лучников, люди и лошади начали падать пораженные стрелами на пути тех, кто скакал позади. Другие потеряли управление, когда их животные в ужасе повернули в сторону от стрел и пушечного огня, увлекая за собой своих хозяев. Когда оставшиеся в живых достигли первой линии английской армии, вокруг принца Уэльского завязалась жестокая схватка. Эти рукопашные бои были убийственными в то время, когда мало кто носил форму или узнаваемые ливреи, а главным средством идентификации были боевые клички: "Святой Георгий!" для Англии, "Монжуа, Сен-Дени!" для Франции[883]. Шестнадцатилетний принц, который никогда раньше не участвовал в сражениях, выделялся из рядов своим высоким ростом и штандартом, который несли рядом с ним. Он "пробивался сквозь лошадей, рубил их всадников, сминал их шлемы, ломал их копья, все время выкрикивая ободрение своим войскам". Люди выдвигались из рядов позади, чтобы заполнить бреши, оставленные ранеными и убитыми. В какой-то момент сражения штандарт принца упал, но сэр Томас Дэниел, один из героев взятия Кана, пробился в гущу боя и поднял его снова[884]. Много лет спустя хронист Фруассар рассказал знаменитую, возможно апокрифическую, историю о рыцаре, который был послан приближенными принца, чтобы вызвать помощь из резерва, находившегося у короля:

Король спросил: "Мой сын убит, сброшен с коня, или тяжело ранен, что вы не можете держаться сами?" "Ничего подобного, слава Богу, — ответил рыцарь, — но он находится в такой горячей схватке, что очень нуждается в вашей помощи". Король ответил: "Нет, возвращайтесь к тем, кто вас послал и скажите им от меня, чтобы сегодня ко мне больше не посылали, и до тех пор, пока мой сын жив, не ждали бы моего прихода, чтобы ни случилось. И скажите, что я приказываю им позволить мальчику заслужить свои рыцарские шпоры, поскольку я решил, если так будет угодно Богу, что вся слава и честь этого дня будут отданы ему и тем, на чье попечение я его оставил".[885].

Только в конце битвы Эдуард III направил часть своего резерва на помощь сыну.

К тому времени стало ясно, что англичане одержали победу. Французская кавалерия неоднократно поворачивала, сплачивалась и вновь атаковала. Но с наступлением темноты, когда на поле боя стали скапливаться кучи трупов людей и лошадей, атаки прекратились. Когда слепому королю Богемии, Иоганну, сообщили о происходящем, он приказал своим людям вести его прямо на английскую линию, ближайшую к Эдуарду III. Это был эпизод, по которому битва чаще всего вспоминалась обеими сторонами, великий пример той безрассудной храбрости, которая превратила короля-рыцаря в кумира современных поэтов. Они поскакали в центр поля боя с боевым кличем Иоганна "Прага!", пока, окруженный англичанами, король Богемии не был стащен с коня и убит[886]. Из-за английских линий лошади были выведены вперед, и английские латники сев на коней, атаковали уцелевшие группы французской кавалерии в поле и пехоту, все еще стоявшую в своих линиях позади. Большая часть пехоты бежала с поля боя в наступающую ночь, как только увидела приближающуюся к ним английскую кавалерию. Вокруг Филиппа VI не осталось никого, кроме горстки спутников, его личного телохранителя и нескольких пехотинцев из города Орлеана. На короткое время он был втянут в жестокую рукопашную битву. Его знаменосец был убит рядом с ним. Под самим королем были убиты две лошади, а сам он получил ранение стрелой в лицо, прежде чем его вытащил из свалки Жан д'Эно. Жан, потерявший большую часть своей свиты и под которым по крайней мере была убита одна лошадь, вывел короля с поля боя под покровом темноты и сопроводил его в деревню, расположенную в нескольких милях, где находился укрепленный дом. Королевский штандарт и Орифламма Сен-Дени остались лежать на земле на поле битвы[887].

На следующее утро, 27 августа, на рассвете не менее 2.000 французских пехотинцев в сопровождении отряда латников под командованием герцога Лотарингского вступили на поле боя. Это была часть армии, которую Филипп VI отказался ждать. Они провели ночь, во рвах и под живыми изгородями вдоль дороги на Абвиль. Они ничего не знали о судьбе своих товарищей и думали, что английские всадники, внезапно появившиеся из утреннего тумана, были их друзьями. Графы Нортгемптон, Саффолк и Уорик со своими людьми рассеяли их одним ударом и преследовали бегущих оставшихся в живых до деревни, убивая всех, кого могли настигнуть.

Только поздним утром англичане узнали о своей победе. Их собственные потери были невелики. Перекличка показала, что сорок человек пропали без вести. Число убитых и раненых среди пехоты и лучников должно было быть больше. Но потери французов были катастрофическими. Эдуард III был полон решимости не допустить потери достигнутого преимущества из-за возможности пограбить. Он отдал приказ не обирать мертвых, приказ, который он упорно отказывался отменить до окончания битвы. В течение 27 августа герольды прошли по полю, опознавая мертвых по их гербам. Недалеко от места, где стояла линия принца Уэльского, были насчитаны тела 1.542 французских рыцарей и оруженосцев. Еще несколько сотен лежали на поле вокруг, где их убили во время преследования в конце битвы или в воскресенье утром. Никто не потрудился сосчитать погибших пехотинцев. Их снаряжение не стоило разграбления. Герольды еще не освоили хорошо свою науку, и в их списках французских потерь было много ошибок. Но в отношении самых знаменитых из них сомнений не было. Тела Иоганна Богемского и его спутников были найдены там, где они пали. Восемь других принцев крови также были опознаны. Среди них были граф Алансонский, который внес больший вклад в катастрофу, чем кто-либо другой; племянник Филиппа VI Луи, граф де Блуа, брат претендента на Бретань; Жан, граф д'Аркур, глава клана, самый известный представитель которого сражался в английской армии; герцог Лотарингский, который был женат на племяннице Филиппа VI, и Людовик Неверский, граф Фландрии. Их тела были отложены, чтобы быть похороненными достойно вместе с погибшими англичанами. Остальные были брошены в огромные могильные ямы, вырытые вернувшимися крестьянами.

Уцелевшие французы искали козлов отпущения и нашли их среди иностранцев, как и после битвы при Слейсе шесть лет назад. Когда Филипп VI прибыл в Амьен утром 27 августа, одним из первых его действий был приказ об уничтожении генуэзских предателей везде, где их можно было найти. Многие из них были убиты в Амьене и близлежащих гарнизонных городах, прежде чем гнев короля остыл и его приказы были отменены[888]. Долгие размышления убедили большинство французов, что виноваты не арбалетчики, а французская тяжелая кавалерия, которая атаковала английские линии в стремительном беспорядке и позволила победить себя пешим бойцам и простым лучникам, gens de nulle value (людьми незначительными), как возмущенно назвал их монах-хронист из Сен-Дени. Но его точка зрения, хотя и распространенная, была почти столь же абсурдной, как и та, которая возлагала всю вину за катастрофу на генуэзцев. Французские боевые линии были тщательно выстроены, и хотя баталия графа Алансонского, вероятно, атаковала слишком рано, нет никаких оснований полагать, что их атака была более беспорядочной, чем обязательно бывает при атаке кавалерии, или что атака в любое другое время была бы более успешной. Сплотиться и перестроиться так часто, как это делала французская кавалерия при Креси, есть великий подвиг рыцарства и дисциплины. Однако были две основные причины поражения французов. Первая заключалась в том, что англичане имели несравненное преимущество в обороне. Какой бы мощной ни была атака, тяжелая кавалерия в XIV веке была неэффективна против пехоты, сражающейся на подготовленных позициях. Филипп VI хорошо знал об этом. Именно по этой причине он отказался атаковать английскую армию в 1339 и 1340 годах. В 1346 году он пошел на риск, потому что этого требовало общественное мнение. Второй причиной его поражения было техническое превосходство длинного лука над арбалетом в полевых условиях, которое никогда не было продемонстрировано более убедительно. Возможно, несмотря на Слейс, Морле и Оберош, это стало неожиданностью для Филиппа VI, и уж точно было непонятно для остальной части его армии. Король вложил большие суммы в наем контрактных армий арбалетчиков беспрецедентного размера, набранных из лучшего источника квалифицированных стрелков в Европе. Арбалет был древним и грозным оружием, предпочитаемым стрелками в большинстве европейских армий с XII века, когда византийская принцесса назвала его дьявольским, а церковь запретила его использование против христиан. Стрела выпущенная из длинного лука, вероятно, никогда не достигала такой силы удара и проникающей способности, как арбалетный болт. Но лук превосходил арбалет со значительным отрывом и продолжал это делать до появления в XV веке арбалетов со стальными луками вместо обычного в XIV веке лука из многослойных роговых пластин. Арбалет никогда, даже в последующие века, не сравнялся с главным преимуществом своего соперника — скорострельностью. По словам флорентийца Виллани, за то время, которое требовалось опытному арбалетчику, чтобы один раз перезарядить свое оружие, из длинного лука можно было выпустить три стрелы. Современные эксперименты показывают, что разница в скорости выстрелов была еще больше.

Эдуард III и его армия провели на поле боя все 27 августа — традиционный знак победы. Следующие два дня были проведены под Ментене и в цистерцианском аббатстве Валлуар. Здесь Эдуард III похоронил французских принцев, окруженный всеми командирами своей армии, одетыми в черное, а также стенами и алтарями, ободранными после бегства монахов. 30 августа английская армия возобновила марш на север, продвигаясь на расстоянии 20 миль от морского побережья. Англичане уничтожали все, что могло гореть. Главные города, обнесенные стенами, Эден, Монтрей и Булонь, были обеспечены гарнизонами еще со времен переправы Эдуарда III через Сомму. Некоторые из них были усилены людьми, бежавшими с поля боя при Креси. Эти места потеряли свои посевы и пригороды. Этапль был взят штурмом и разграблен. Города и деревни, не имевшие стен, превратились в скопления обугленных руин. Виссан, долгое время бывший традиционным местом высадки английских путешественников на континент, был уничтожен[889].

2 сентября 1346 года Эдуард III собрался со своими советниками и военачальниками в деревне Вимилль, расположенной на небольшом расстоянии к северу от Булони, чтобы оценить ситуацию. Должно быть, некоторым из них пришло в голову, что, несмотря на масштабы победы, они добились немногого, имеющего реальную стратегическую ценность. "Мы пересекли королевство нашего противника, — писал сам Эдуард III городам Англии, — мы сожгли и разрушили множество замков, поместий и городов и убили множество врагов"[890]. Но это было все, чего они достигли. Креси стало политической катастрофой для французской короны, но его военные последствия были незначительными, поскольку Эдуард III не располагал достаточными силами для постоянной оккупации территории, через которую он прошел.

Мало сомнений в том, что изначально он намеревался сделать это, по крайней мере, в Нормандии, так же, как ранее в Бретани. Именно поэтому Жоффруа д'Аркур, который уже принес оммаж Эдуарду III в Англии, сделал это снова на холме, возвышающемся над бухтой Ла-Уг, после высадки англичан. Несомненно, это также было причиной приказа Эдуарда III своим людям воздерживаться от грабежей и насилия. Эти приказы, по-видимому, были отданы только во время пребывания армии в Нормандии. Валонь, первый значительный город, который был взят после высадки, был "принят в рамках королевского достояния", и там, возможно, был оставлен небольшой гарнизон. Карантан, несомненно, был занят после ухода армии гарнизоном нормандцев сторонников Жоффруа д'Аркура. Эдуард III посылал гонцов в большую часть южной Нормандии, объявив, что он пришел "не для того, чтобы опустошить землю, а чтобы завладеть ею", и приглашая жителей перейти к нему. Ответ был неоднозначным. Некоторых гонцов Эдуарда III линчевали, когда они пытались донести его добрые намерения до разгневанных жителей. Однако многие нормандцы, особенно в начале кампании, поверили Эдуарду III на слово. Большое количество крестьян Котантена прибыло в лагерь Эдуарда III в Ла-Уг, чтобы признать его. Жители Байе послали гонцов за захватчиком, умоляя его принять капитуляцию их города и присягу верности, несмотря на то, что армия прошла мимо них. Ответ Эдуарда III был показателен. Он отказался от их предложения до тех пор, пока не будет в состоянии предоставить им свою защиту, что произошло только после взятия Кана. Но правда заключалась в том, что Эдуард III никогда не был способен защитить своих новообретенных подданных во Франции, как они сами быстро поняли. Он не мог защитить их даже от своих собственных войск, а когда он прошел, то не смог защитить их от репрессий французских солдат и чиновников. Таким образом, то, что начиналось как завоевательная кампания, превратилось в шевоше (chevauchèe), большой конный рейд, стремительно пронесшийся по стране, прежде чем исчезнуть. Все места, которые занимали Эдуард III и Жоффруа д'Аркур, были возвращены французами в течение короткого времени после того, как буря прошла над головой. Английский гарнизон Кана был захвачен и перебит французскими войсками в цитадели. Люди Жоффруа в Карантане были врасплох захвачены ополчением местных войск, как только англичане ушли. Их отправили в Париж, чтобы казнить на рынке Ле-Аль. Отход Эдуарда III на север предрешил их судьбу[891].

Для таких людей, как Жоффруа д'Аркур, изменение стратегии было горькой пилюлей. Очень немногие из французских перебежчиков, находившихся в подданстве Эдуарда III, обладали ресурсами или широкой поддержкой на местах, чтобы обороняться без постоянной помощи англичан. Политический кругозор Жоффруа, как и большинства других французских дворян-диссидентов, был более узко провинциальным, чем кругозор Эдуарда III. В Вимилль было принято решение захватить порт Кале и занять побережье непосредственно около него[892]. Это были лучшие ворота во Францию, чем любой нормандский порт, его легче было снабжать продовольствием и подкреплениями из Англии. Кроме того, он был ближе к фламандцам, которые по-прежнему оставались самыми надежными союзниками Эдуарда III на континенте. Вскоре после этого Жоффруа д'Аркур сам покинул английскую армию и бежал ко двору герцога Брабанта, где нашел посредников для примирения с французской короной. В декабре человек, который, по общему мнению, вдохновил Эдуарда III на нормандскую кампанию, появился с петлей на шее и молитвой на устах, чтобы получить прощение, помилование и свои нормандские земли от Филиппа VI[893].

Глава XV.

Осада Кале 1346–1347 гг.

Кале был небольшим городком графства Артуа с неудобной, забитой песком гаванью и населением около 7.000 или 8.000 человек, живущим в основном рыболовством и пиратством. Это не был большой торговый порт, как Дьепп, или важный региональный рынок, как Булонь или Сент-Омер. Он даже не был важным перевалочным пунктом для путешественников, пересекающих Ла-Манш, которые почти всегда садились на корабли и высаживались с них в 10 милях ниже по побережью в Виссане. Но поскольку город находился всего в нескольких милях от границы Фландрии, он стал одной из главных крепостей северо-запада. Город представлял собой прямоугольник с четкой сетью улиц и хорошо продуманными укреплениями XIII века постройки. Он был полностью окружен водой. С северной стороны, со стороны моря, находилась гавань, которая была отделена от города линией стен, единственным рвом и длинной, низкой, укрепленной дамбой. С других сторон город был защищен высокими стенами и широким двойным рвом. В северо-западном углу находился большой замок, состоящий из круглой крепости и большого квадратного двора, окруженного собственной системой рвов и стен. За городом, на несколько миль, простиралось огромное пространство унылого плоского болота, пересеченного бесчисленными маленькими реками и протоками, русло которых постоянно менялось из-за скопления грязи и песка. Грунт был настолько мягким, что невозможно было ни сделать подкоп под стены, ни даже установить осадные орудия[894].

Кале долгое время рассматривался как потенциальная цель. С начала года в нем находился сильный гарнизон, имелись достаточные запасы, включая камнеметную и пороховую артиллерию. В июле и августе опасения за безопасность города усилились. Донесения шпионов из Фландрии говорили о том, что фламандцы, которые уже много лет имели планы на город, пытаются убедить Эдуарда III напасть на него и ведут собственные приготовления к осаде. Филипп VI не принял эти сообщения всерьез. Но местные военачальники восприняли. Несмотря на недоверие Парижа, в течение августа они усиленно укрепляли и пополняли гарнизон. Командование было поручено двум людям с выдающейся преданностью и способностями, оба были тесно связаны с правителем Артуа, Эдом, герцогом Бургундским. Одним из них был бургундский рыцарь Жан де Вьен, а другим — местный рыцарь Ангерран де Боло. 14 августа 1346 года Жан дю Фоссо, один из двух лейтенантов-губернаторов Артуа, прибыл в Кале, чтобы лично принять командование цитаделью. Когда 4 сентября за болотом появились первые английские солдаты, защитники были хорошо подготовлены[895].

29. Кале

Даже самый беглый осмотр показал, что о немедленном штурме городских стен не могло быть и речи. Англичане и не пытались его предпринять. Вместо этого они начали методично готовиться к длительной осаде. Они разбили свой основной лагерь на острове твердой земли вокруг церкви Сент-Пьер, которая стояла у дамбы, ведущей к дороге из Булони в Гравелин, примерно в полумиле к югу от города. На следующий день после их прибытия в гавани появились первые английские корабли. Эти корабли, которые собирались у Уинчелси и Сэндвича, пока Эдуард III шел через Пикардию, привезли с собой большую часть подкреплений, которые королевскому Совету удалось собрать в Англии. Их прибытие на побережье, должно быть, увеличило численность английской армии до 10.000 – 12.000 человек. Англичане расположились по трем береговым сторонам стен и начали окапываться, роя траншеи, и сооружая импровизированные укрепления вокруг мостов для защиты от нападения с тыла[896]. В течение следующих недель они начали строить временный город, который они назвали Вильнев-ла-Гарди, включая деревянные дома для короля, главных чиновников и дворян, рыночные залы, общественные здания и конюшни, и тысячи лачуг из хвороста и соломы.

Английские войска, которые с конца июля жили только за счет грабежа французской сельской местности, к моменту прибытия к городу уже были голодны и испытывали нехватку одежды и обуви. Чтобы накормить и снабдить их в течение долгой осады, требовалось чудо административных усилий и коммерческой организации. Вильнев-ла-Гарди обслуживал население, превышающее население любого английского провинциального города и большинства французских городов. Большинство припасов доставлялось по суше из Фландрии через Гравелин — маршрут, который оставался открытым на протяжении всей осады, несмотря на периодические попытки французов перерезать его. Но на удивление большое количество грузов было доставлено морем из Англии. В каждом городе восточной и юго-восточной Англии были зачитаны прокламации, призывавшие оптовиков везти свои товары в Кале. Все экспортируемое из страны зерно было предназначено для армии по ту сторону Ла-Манша. Огромные закупки были сделаны поставщиками и офицерами принца Уэльского в северном Уэльсе и западной части страны. Оруэлл, Сэндвич и Плимут стали крупными пунктами, где продовольствие хранилось на складах и отправлялось на сотнях реквизированных судов. Операция имела поразительный успех. К середине зимы люди, возвращавшиеся с осадных линий, сообщали, что мясные и суконные рынки в Вильневе выглядели так же, как в Аррасе или Амьене[897].

Осада Кале, длившаяся одиннадцать месяцев и отнявшая у английского народа больше сил, чем любая другая кампания XIV века, была бы невозможна без всплеска общественной поддержки в Англии, последовавшего за победами при Кане и Креси. Парламент открылся в Вестминстере 13 сентября 1346 года. Комиссары, председательствовавшие вместо короля, дали весьма красочный отчет о кампании. "Все войска Франции были повержены, — говорили они, — короли, прелаты, герцоги, графы, бароны, рыцари и сильные мира сего были убиты, взяты в плен или разорены". Вновь был зачитан документ, найденный в Кане, раскрывающий планы французского короля по завоеванию Англии. Были перечислены пиратские деяния моряков из Кале. Были письма от ведущих людей армии, призывающие к особым усилиям и щедрости со стороны тех, кто находится дома. В Палате Общин ворчали по поводу злоупотреблений в прошлом и напряженности от постоянного набора в армию, но они проголосовали за субсидию на следующий год и еще на один год после него. Палата Лордов согласилась на помощь в размере 40 шиллингов как взнос в честь посвящения в рыцари принца Уэльского. Лорды не хотели, чтобы Кале стал еще одним Турне. Менее проницательные из них надеялись, что они покончат с войной, если потратят достаточно денег на ее завершение. Представители Эдуарда III сообщили им, что он посвятил свою честь на захват Кале и намерен оставаться там до тех пор, пока город не падет. Английский король обратился с тем же посланием к потенциальным миротворцам. Два кардинала, которые с июля продолжали крутиться вокруг армий, прибыли в английский лагерь в Кале вскоре после прибытия туда Эдуарда III, но король отказался их принять. Они отправились на юг, в Амьен, где Филипп VI находился после битвы при Креси, но он также не захотел их принять[898].

* * *

Сентябрь 1346 года был одним из самых мрачных месяцев правления Филиппа VI. Он был дождливым и не по сезону холодным. Прошла череда государственных похорон, когда тела французских принцев были извлечены из земли аббатства Валлуар и перезахоронены в более подходящем месте. Кортеж с телом короля Богемии проехал через всю северную Францию к месту его погребения в Люксембурге. Тело графа Алансонского пронесли по улицам Парижа, чтобы упокоить в доминиканской церкви[899]. Филипп VI после битвы при Креси две недели оставался в Амьене среди зловония от павших лошадей. Здесь, непостоянный и колеблющийся, как всегда, он принял ряд непродуманных решений. Несмотря на твердые взгляды своих командиров в Артуа и точные сведения, которые они получали, Филипп VI сначала не верил, что Эдуард III начнет долгую осаду Кале. Он, по-видимому, считал, что английский король направится во Фландрию. 5 сентября, на следующий день после начала осады, он распустил большую часть армии. Затем, 7-го числа, он выехал из Амьена в Пон-Сен-Максанс, свою любимую резиденцию на берегу Уазы. По дороге его встретил сын, Иоанн Нормандский. Иоанн узнал о катастрофе при Креси во время своего похода через Лимузен. Он привез с собой сведения о полном провале его собственной кампании на Гаронне и о роспуске его армии, который произошел за несколько дней до этого. Из Кале пришли свежие новости о тщательно продуманных приготовлениях, которые, судя по всему, проводили там англичане. В результате дальнейшие планы были полностью изменены. Было решено созвать новую армию в Компьене, к северу от Парижа, 1 октября. Оттуда предполагалось отправиться в поход для оказания помощи Кале до наступления зимы. Приказ был отдан 9 сентября 1346 года, всего за три недели до назначенного дня сбора. Ничто так ясно не иллюстрирует бесцельную панику французских лидеров[900].

Единственный удар, нанесенный защитникам Кале осенью 1346 года, был делом рук презираемых генуэзцев. В начале сентября Филипп VI вновь ввел в строй галерный флот, который с момента своего прибытия простоял в Сене. 17 сентября галеры настигли первый караван кораблей с провизией, пересекший Ла-Манш с начала осады, и обрушились на них как раз в тот момент, когда они приближались к Кале. Все двадцать пять английских судов были уничтожены, а их экипажи перебиты. Этот удар не только подорвал моральный дух голодных англичан, но и значительно увеличил стоимость переправы будущих грузов. Стало необходимо обеспечивать большие эскорты для конвоев и выставлять на каждом корабле сильную охрану из лучников и латников[901].

На суше, однако, результат приказов и контрприказов начала сентября был катастрофическим. Весь сентябрь (и, как оказалось, октябрь) англичане были предоставлены сами себе. Против графа Ланкастера на юге вообще не было организованной обороны. Французское правительство распределило всех имевшихся у него людей по гарнизонам вокруг болота Кале и вдоль границы Фландрии, но в обороне на севере все еще оставались большие бреши.

Фламандцы собрали большое количество людей в трех больших городах и, объединившись с только что вернувшимися от Бетюна, хлынули в графство Артуа, прокладывая себе путь к большому гарнизонному городу Сент-Омер. Там они объединились с графом Уориком, который подошел с несколькими сотнями англичан от Кале. Оставив достаточно людей под Сент-Омером, их объединенные силы двинулись на юг к Теруану, древнему городу, расположенному примерно в 8 милях, где в то время проходила знаменитая торговая ярмарка. Он был практически беззащитен. Епископ, Раймон Саке, находился в городе с большой военной свитой. Но Саке всю жизнь занимался официальными и дипломатическими делами при дворе и, конечно, не был полководцем. Не веря в свои разрушающиеся еще римской постройки стены, он собрал своих людей и многих горожан и отправился встречать врага на открытой местности за городом. В результате его армия была перебита, а сам он тяжело ранен. Трофеи с ярмарки заполнили большой обоз, а здания города были так тщательно разграблены, что прошло несколько месяцев, прежде чем оставшиеся в живых отважились вернуться и отстроить свои дома. Взятие Теруана произошло 19 сентября 1346 года. Воодушевленные добычей и почти полным отсутствием сопротивления, англо-фламандские войска распространились по северо-западной части Артуа от Булони до реки Аа. В течение месяца они уничтожили там все, что могло гореть, за пределами обнесенных стенами городов и главных замков. В конце сентября фламандцы решили, что с них хватит. Они прекратили свои набеги, отказались от осады Сент-Омера и вернулись домой[902].

Филипп VI и его министры беспомощно смотрели на происходящее. Поражение иссушило налоговые поступления, а страх заставлял людей тратить все, что у них было, на латание стен. Растущее отчаяние французского правительства отразилось в жестоких мерах, которые стали необходимы для получения даже небольших сумм денег. Поставщики армии, вынужденные осуществлять свою работу без средств, начали забирать без оплаты провизию, повозки и лошадей, вызывая гнев и беспорядки в северных городах. Более богатые церкви были вынуждены отдать свои драгоценности, золотую и серебряную утварь. Одно только аббатство Сен-Дени отдало 130 изделий на сумму более 1.200 ливров. Уполномоченные забрали бы и знаменитое распятие с драгоценными камнями, подаренное Папой Евгением III за 200 лет до этого, если бы на его основании не было надписи, отлучающей от церкви всех кто покусится на него. В провинциях некоторые бальи и сенешали начали кампанию по конфискации имущества, взимая штрафы вместо военной службы, конфискуя товары и деньги для ремонта укреплений и выплаты жалования армии. По словам бальи Шомона, потребность короля в войсках была первостепенной. Государственные интересы не потерпят сопротивления, сказал сенешаль Сентонжа; войска дезертируют, если им не заплатят[903].

* * *

Неясно, как много Филипп VI и его министры знали о том, что происходило на юго-западе. Непосредственным результатом отступления Иоанна Нормандского из Эгийона стал крах французских позиций в южном Перигоре и большей части Ажене. Французы удержали свои опорные пункты в долине Гаронны: Порт-Сент-Мари и Ажен, где были сильные гарнизоны, и Марманде, ниже по течению от Эгийона. Но в последние дни августа англичане установили прочный контроль над всей долиной Ло ниже Вильнева, а также над большинством оставшихся форпостов французской армии между этой долиной и Дордонью. Граф Ланкастер совершил неспешный военный променад по региону, занимая города без сопротивления[904].

Задача сохранить хоть что-то из позиций французской короны на юго-западе была возложена на Жана, графа Арманьяка, который был назначен королевским лейтенантом. Но у него практически не было войск, казна была пуста, а его попытки собрать деньги и людей настойчиво пресекались приказами короля, противоречащими его собственным. В течение трех месяцев после назначения он угрожал подать в отставку. "Я не могу и не буду исполнять обязанности лейтенанта и командира, — писал он, — при короле, который без согласования со мной отменяет приказы, которые я отдаю для ведения войны"[905].

4 сентября 1346 года лидеры англо-гасконской армии собрались в замке Ла-Реоль, чтобы спланировать свои дальнейшие действия. Ввиду отсутствия организованного сопротивления они решили разделить свои силы на три части. Архидьякон, Гайяр де Дюрфор, и бароны Ажене были оставлены удерживать свою провинцию и совершать набеги на территории к востоку от нее. Большая часть остальных гасконских дружин была передана под командование Берара и Бернара-Эзи д'Альбре и отправлена для завершения завоевания Базаде, к югу от Гаронны. Сам Ланкастер, которого больше интересовало политическое влияние, чем ползучее завоевание, предложил совершить дальний рейд на север. 12 сентября 1346 года он выступил из Ла-Реоля с 1.000 латников и неопределенным количеством конной пехоты. Около половины латников и большая часть пехоты, вероятно, были гасконцами. Их боевой дух был высок. Гасконцы согласились служить без жалованья в течение месяца — знак того, что они рассчитывали получить прибыль от выкупов за пленных и добычи под началом удачливого полководца.

Целью Ланкастера было вернуть под свой контроль провинцию Сентонж и северные подступы к Бордо. Его метод достижения этой цели был очень смелым. Он предложил нанести сильный удар далеко на север от спорной области, отрезать ее от подкреплений, деморализовать ее защитников, пока они не будут готовы сдаться без серьезного сопротивления. Возможно, именно из-за возможности грабежа он выбрал Пуатье, один из самых богатых городов центральной Франции, в качестве своей главной цели.

Англо-гасконцы в течение восьми дней без передышки шли от Гаронны до Шаранты. 20 сентября они прибыли к Шатонеф, в 10 милях от Ангулема. Здесь граф остановился, чтобы починить мост, который жители сломали при его приближении, и был отвлечен от своей цели выходкой Уолтера Мэнни, не в первый и не в последний раз, когда приключения этого безрассудного сорвиголовы осложнили ход войны. Мэнни добился от герцога Нормандского безопасного проезда для себя и двадцати товарищей, чтобы пересечь Францию и присоединиться к армии Эдуарда III на севере. По сути, он купил его, заплатив выкуп за одного из друзей герцога, которого он захватил в плен в стычке под Эгийоном. Это была одна из тех сделок на границе государственных и частных дел, которые были столь характерны для XIV века. Но не все были готовы принять выданный герцогом документ за чистую монету. Когда группа Мэнни ехала по дороге Бордо ― Париж, они были схвачены отрядом французских солдат и доставлены в город Сен-Жан-д'Анжели, где их бросили в тюрьму. Самому Мэнни удалось бежать с двумя друзьями, но остальные члены группы все еще томились в тюрьме, когда графу Ланкастеру сообщили об их тяжелом положении. Сен-Жан-д'Анжели находился примерно в 40 милях к северо-западу от Шатонеф за равнинами Они, тогда одного из самых богатых винодельческих регионов Франции. Это был небольшой обнесенный стеной городок, важный местный рынок и речной порт, лежащий под сенью бенедиктинского аббатства, чьи реликвии, включая голову Святого Иоанна Крестителя, сделали его одним из главных перевалочных пунктов на пути паломников в Сантьяго-де-Компостела. Стены и барбаканы, которые, как сообщалось десятилетие спустя, были разрушены и во многих местах осыпались, вероятно, были в не лучшем состоянии и в 1346 году. Когда 22 сентября 1346 года нагрянули англичане, город пал при первом же штурме. Аббатство, большинство складов и особняков купцов были жестоко разграблены. Тех, кого пощадили, по приказу Ланкастера обложили большими выкупами и контрибуциями и заставили принести клятву верности своему новому государю. Тех, кто возражал, заключали в тюрьму, а у тех, кто сумел бежать, конфисковали имущество. Но бежавших было не так много. Жители Сен-Жан-д'Анжели были ошеломлены обрушившимся на них ударом. Большинство из них держали свои возражения при себе и старались спасти хоть что-то от своего рухнувшего мира. По выражению Ланкастера, они "превратились в англичан"[906].

30. Граф Ланкастер в Пуату и Сентонже, сентябрь-октябрь 1346 года

30 сентября армия Ланкастера, численность которой несколько уменьшилась из-за людей оставленных в гарнизоне Сен-Жан-д'Анжели, возобновила свой быстрый марш, преодолевая около 20 миль в день. 2 или 3 октября 1346 года они ворвались в маленький городок Люзиньян, расположенный на небольшом расстоянии к юго-западу от Пуатье. Сопротивление горожан было слабым. Замок, хотя и был мощно укреплен и заполнен дворянами региона, которые укрылись там со своими семьями, не оказал никакого сопротивления. Защитники выслали эмиссаров, чтобы встретить англичан с ключами от города. Жители Люзиньяна, как и жители Сен-Жан-д'Анжели, довольно быстро примирились с властью агентов короля Эдуарда III и в течение последующих недель возвращались, чтобы восстановить руины своих домов и выкупить свое имущество у солдат, которые его разграбили[907].

В Пуатье дела обстояли лучше, чем в Люзиньяне. Церкви этого великого церковного города были наполнены сокровищами, не только своими, но и многих монастырей близлежащей округи, чьи общины грузили их на телеги и присоединялись к массе беженцев, хлынувших в город, когда распространилась весть о походе графа Дерби. Но, несмотря на свое впечатляющее положение на вершине полукруга скал над слиянием двух рек, Пуатье в плане обороны был слаб. Часть города не имела стен, подступы к нему защищали только земляные укрепления и траншеи. Там, где стены были, они были старыми и местами разрушенными[908]. Гарнизон пришлось собирать в кратчайшие сроки из мелких вассалов некоторых местных дворян.

Люди Ланкастера прибыли к городу вечером 3 октября и сразу же пошли на штурм, который не увенчался успехом. Но на следующее утро они обнаружили слабое место в обороне у церкви Святой Радегунды в восточной части города, где стена была давно пробита, чтобы обеспечить доступ к водяной мельнице. Англичане воспользовались брешью и ворвались в город, учиняя пожары и убивая всех, кто попадался им на пути. Началась страшная резня. Все, кто мог, бежали в противоположный конец города со всем, что мог унести, теснясь на переполненных улицах и спасаясь бегством через ворота в поля за городом. Среди тех, кто бежал, были епископ и четверо из пяти дворян, отвечавших за оборону города. Когда первоначальная жажда разрушения утихла, английские и гасконские солдаты разошлись по улицам, грабя церкви и дома, и собрали достаточно добычи, чтобы заполнить все свои повозки: "священные сосуды, ризы, потиры, распятия, все из золота и серебра", — заявил глава собора, когда пришлось подсчитывать потери. Монахи аббатства Шарру потеряли всю свою казну и большую часть имущества, которое они перевезли в город для безопасности. Погибло около 600 человек, большинство из которых были рабочими и мелкими торговцами. Знатных людей щадили, когда их узнавали, но они были разорены вымогательством выкупа, который требовали их пленители. А когда они возвращались домой, в некоторых случаях через много месяцев, то часто находили свои дома и имущество сожженными, а фермы занятыми нищими и дикими скваттерами[909].

Нетрудно понять, почему такой город, как Пуатье, оказался настолько неподготовленным к этому бедствию. Хотя он был богатым и густонаселенным, с начала XIII века он был политическим захолустьем. Пуатье находился более чем в 100 милях от Бордо. Война шла уже десятый год, то приближаясь, то затихая и отдаляясь от города. Муниципалитет был слаб и не имел реальных полномочий по сбору налогов. Юрисдикция над обороной города была неопределенно разделена между городскими магистратами и тремя церковными собственниками. Во всем этом не было ничего необычного. Пролом, через который англичане вошли в Сен-Жан-д'Анжели, появился из-за давней ссоры между горожанами по поводу того, кто должен платить за его ремонт. Такие же проблемы были характерны для большинства обнесенных стенами городов Франции. Окрестности были так же плохо подготовлены, как и провинциальная столица. В начале войны, десятилетием ранее, было проведено обследование королевских замков в Пуату, но нет никаких свидетельств того, что после этого был проведен какой-либо значительный ремонт. В сентябре 1346 года Филипп VI направил сенешалю Пуату спешные инструкции по ремонту стен трех городов западного Пуату, Ниора, Сен-Мексана и Фонтене-ле-Конте, которые должны были служить убежищем для местного населения. Но это было сделано очень поздно. Его распоряжения, должно быть, пришли примерно в то же время, что и армия графа Ланкастера[910].

Несколько лет спустя безумный ужас и беспомощность маленьких провинциальных городов на пути английских армий были наглядно описаны в показаниях обвинения на суде по делу о государственной измене в Париже. Обвиняемым был епископ Майзе, небольшого рыночного городка на реке Отиз к северо-востоку от Ла-Рошели. В Майзе были слабые стены и не было гарнизона, но он находился в некотором отдалении от маршрута армии Ланкастера и был достаточно хорошо защищен реками и болотами. Когда первые сообщения об английском походе достигли города, горожане и монахи бенедиктинского аббатства начали готовить оружие. Они организовались в дозоры, дежурившие посменно днем и ночью. Но в октябре настроение изменилось. Епископ созвал монахов в монастырь и рассказал им о судьбе Сен-Жан-д'Анжели и Пуатье. Он сказал им, что их город гораздо слабее, чем те места, и что глупо защищать его не имея никаких шансов устоять. Кроме того, сказал он, разве Бог не творит чудеса для англичан? Разве Он не показал всем, что Эдуард III был их законным королем? Разве их собственная церковь не была основана предками Эдуарда III? Разве они не обязаны хранить верность английскому королю? Вместо того чтобы вести бесполезную оборону стен и подвергать себя мести завоевателей, они должны встретить войска Ланкастера в процессии на дороге, в лучших одеяниях и с ключами от города. Затем епископ призвал к себе горожан и обратился к ним с аналогичной речью. Он предложил им собрать средства на покупку подходящего подарка для графа Ланкастера и пообещал, что он лично сделает самый большой взнос. В Майзе были люди, которые уже некоторое время говорили, что Эдуард III будет лучшим господином, чем Филипп VI. Двое из них были посланы на встречу с графом Ланкастером. Они подарили ему ястреба-тетеревятника и двух борзых и пригласили его приехать в Майзе, где его примут, по их словам, с честью и радостью. Ланкастер обещал приехать и дал им значки с его гербом, чтобы они прикрепили их к своей одежде. В городе начали готовиться к встрече. Они сделали знамена с гербами Плантагенетов и Ланкастеров, чтобы выставить их на воротах. Они накрыли золотой тканью гробницу герцога Аквитанского XI века в аббатстве и окружили ее зажженными свечами. В последствии в своих собственных показаниях монахи и горожане утверждали, что они с негодованием отвергли совет епископа и отказались иметь что-либо общее с его планом. Но в этом есть некоторые сомнения. Истина, по-видимому, заключается в том, что они поддерживали его, по крайней мере, молчаливо, до тех пор, пока опасность не миновала, после чего они перешли к злобному и корыстному осуждению прелата. Епископ в конце концов был оправдан. Интересно то, что его защита остановилась далеко не на полном отрицании факта сотрудничества с врагом. По его словам, факты были преувеличены его врагами. Но он не оспаривал, что выступал за заключение договора с англичанами. Его точка зрения заключалась в том, что в условиях осени 1346 года никого нельзя винить за это. Епископ отметил, что в Пуату практически не было организованных французских войск, когда Генри Ланкастер вторгся туда. Не было никакого предупреждения о его приходе. Не было достаточно оружия, чтобы вооружить население. Стены городов, включая Майзе, были неспособны противостоять решительному штурму. Другие города и замки региона заключили мир с англичанами на любых условиях. Что еще они могли сделать?[911]

Когда англичане отступили из Пуатье, примерно 12 октября 1346 года, они двинулись в сторону Сентонжа и Бордо, грабя, громя и сжигая все на своем пути. Сопротивление было разрозненным и нескоординированным. В некоторых местах, например, в Майзе, Мелле и Вивонн, жители сдались на капитуляцию. Некоторые сопротивлялись яростно, как, например, рабочие королевского монетного двора в Монтре-Боннен к западу от Пуатье, многие из которых погибли на стенах во время штурма. Ниор и Сен-Мексан, два из убежищ для населения, назначенных в сентябре, отбили все атаки графа и остались живы[912].

Ланкастер не предпринимал попыток занять Пуату. Он не оставил в провинции ни одного гарнизона, кроме гарнизона в Люзиньяне, где замок был хорошо расположен, а город был небольшим и его было относительно легко удерживать. Здесь под командованием головореза Бертрана де Монферрана и двух его братьев было оставлено сто латников и некоторое количество пехоты и лучников. Они превратили его в центр организованного бандитизма, откуда в течение многих лет терроризировали большую часть западного и центрального Пуату. Подобные гарнизоны были предназначены не столько для контроля над территорией, сколько для создания хаоса и отсутствия чувства безопасности, связывая многократно превосходящие по численности силы противника. Более серьезная попытка постоянной оккупации была предпринята южнее, в Сентонже и Они. В Сен-Жан-д'Анжели был размещен большой гарнизон в 200 латников и 600 пехотинцев. На город были наложены регулярные налоги, гораздо более тяжелые, чем те, которые ранее платились королю Франции. Для управления окрестностями были привлечены гасконские чиновники и судьи[913]. Во второй половине октября 1346 года англичане расширили этот отдаленный анклав герцогства, заняв всю долину Бутонны от Сен-Жан-д'Анжели до моря, включая большой замок и гавань Рошфор и остров Олерон. Однако сам Ланкастер спешил вернуться в Бордо, и у него не было ни времени, ни ресурсов для завоевания всей территории между Бутонной и Жирондой[914]. Большая часть страны была более или менее поставлена под контроль правительства Бордо путем захвата наиболее уязвимых замков и укрепления крупных ферм и сельских монастырей. В этих местах были размещены небольшие гарнизоны, как правило, под командованием сочувствующих местных дворян. Но французская корона, конечно, не была изгнана из Сентонжа. Французы сохранили свои основные опорные пункты вдоль дороги Бордо ― Париж, включая Сент, столицу провинции, и Тайбур, контролировавший переправу через Шаранту к северу от нее, одну из сильнейших крепостей региона. Более того, они удерживали большинство своих гарнизонов на северном берегу Жиронды, включая Блай, Тальмон и Руайан[915]. Поэтому шевоше Ланкастера имело лишь ограниченный успех.

В результате сложившейся ситуации вся провинция была обречена на постоянную и изнурительную партизанскую войну между соседними опорными пунктами обеих сторон, такую которая уже разрушила Бретань и большую часть восточной и южной Гаскони. Депопуляция, первый симптом, началась очень скоро. На границах Пуату и Сентонжа такие города, как Ла-Рошель и Ниор, обезлюдивали с угрожающей скоростью, так как приходилось нести бремя круглосуточных караулов и поддерживать огромные фортификационные сооружения, а разбой на дорогах уничтожил их торговлю. Между английским гарнизоном Сен-Жан-д'Анжели и французским гарнизоном Оне на разделявшем их 10-мильном участке земли шла постоянная война засад, убийств, поджогов и вандализма. В Сенте горожане заявили, обращаясь с просьбой о выделении денег на строительство колокольни, что тревоги, учения и призывы к оружию стали частью их повседневной жизни. Постоянная опасность и отсутствие безопасности привели к ксенофобии и иногда истерии, необоснованной подозрительности к любому незнакомцу, который мог шпионить для врагов, страху предательства, самооговорам полученным под пытками. Людей вешали как признавшихся в шпионаже или клеймили лоб геральдическими лилиями как подозреваемым. На открытой местности за городскими стенами орудовали вольные разбойники с обеих сторон, люди, подобные паре безымянных гасконцев, описанных с впечатляющими подробностями в современном письме о помиловании: легковооруженные всадники, нагруженные добычей, их седельные сумки были набиты расписками военнопленных с обязательством заплатить выкуп. Этих двоих гасконцев настигли и убили одного из них, когда они ехали по дороге из Сен-Жан-д'Анжели в Бордо. Такие люди научились орудовать большими группами. Постепенно обширные участки этой плодородной провинции вокруг главных городов и дорог были заброшены. Вдоль побережья земли, отвоеванные у моря в результате многолетних усилий, были брошены на растерзание наступающим болотам — лучшей защиты от нападения, говорили жители, чем твердая земля и стены с людьми[916].

Французское правительство усугубило жалкую участь населения особым методом, который оно использовало для возвращения утраченных территорий. Не имея полевой армии для службы на юго-западе и не имея перспективы ее создания в ближайшее время, оно начало предоставлять вольным разбойникам права на эксплуатацию любой оккупированной англичанами территорию, которую они могли отвоевать своими силами. Эти права часто ограничивались определенным сроком, например, годом после отвоевания, но некоторые из них были бессрочными. Этим методом были достигнуты значительные успехи. Например, остров Олерон был отвоеван в результате частного предприятиям сеньора де Руайана в течение нескольких месяцев после его захвата англичанами. Но эта практика была неудачной со всех других точек зрения. Она настраивала захватчиков оккупированных территорий друг против друга и против семей, которые владели ими до оккупации, порождая жестокие локальные войны между людьми, которые в противном случае могли бы быть на одной стороне. Это также было одним из зачатков тех самоуправляющихся частных армий, лишь в малой степени подчинявшихся какому-либо правительству, которые в 1350-х годах придали войне новый импульс и причинили сельскому населению Франции больше страданий, чем когда-либо могли сделать периодические экспедиции Эдуарда III[917].

Войска графа Ланкастера вернулись в Бордо в начале ноября 1346 года, а сам он начал готовиться к возвращению в Англию. Но искры от разожженных им костров уже разжигали новые пожары вдали. Гайяр де Дюрфор, которого Ланкастер оставил в середине сентября командовать сеньорами Ажене, вскоре после этого отправился в дальний поход. Часть войск Гайяра занималась рейдами в Керси, проникая по долине реки Ло почти до Каора[918]. Отряд из 400 всадников под командованием самого Гайяра повернул на север. В последние десять дней сентября они внезапно появились в отдаленном и гористом Коррезе и захватили Тюль, главный рыночный город региона. Это событие произвело потрясающий эффект на соседнюю провинцию Овернь, для которой сборщики налогов и рекруты до сих пор были лишь далеким отголоском войны, ведущейся в где-то другом месте. Новость достигла Монферрана 30 сентября 1346 года, а через несколько дней последовали первые известия о разграблении Сен-Жан-д'Анжели графом Ланкастером. Хотя Монферран находился в 80 милях от Тюля и в 180 милях от Сен-Жан-д'Анжели, горожане в панике рассылали сообщения во все стороны: в Риом для сравнения отчетов; в Париж для отзыва предложения о помощи в освобождении Кале; в Пуатье для выяснения, куда направился граф Ланкастер после того, как покинул Сен-Жан-д'Анжели; в соседние королевские замки для немедленного вызова помощи. С тревогой осматривались стены и рвы. Из складов города был извлечен запас устаревших арбалетов. Был реквизирован сарай для строительства камнеметной артиллерии. Провинциальные Штаты Оверни собрались в Риоме, чтобы собрать деньги и войска для обороны, и заседали с перерывами в течение шести недель. Но опасность миновала. Граф Арманьяк с войсками, собранными в Лангедоке, как подкреплениями для армию короля, объединил свои силы с ополчениями Оверни и Лимузена и в середине ноября осадил Тюль. Примерно к Рождеству захватчики сдались на условиях капитуляции. Их жизни были пощажены. Но все они были взяты в плен для получения выкупа[919].

Это была пиррова победа. За абсурдно малую цену гасконцы отвлекли несколько тысяч французских солдат на незначительный городок Тюль, лишив Филиппа VI части его армии и на три месяца нарушив управление королевской администрацией в центральной и южной Франции. Пока граф Арманьяк был обременен проблемами Коррезе, англичане и их союзники укрепили свои позиции в Ажене и южном Перигоре и пронеслись по Базаде к юго-востоку от Бордо, легко забирая города и территории, которые ранее сопротивлялись им годами. Сам Базас, который после битвы при Обероше мужественно бросил вызов Генри Ланкастеру, выторговал выгодные условия капитуляции и 3 января 1347 года открыл ворота для англичан. Волна предательств, даже в регионах, надежно удерживаемых офицерами французского короля, означала последние стадии разочарования и отчаяния от ведения правительством войны на юге: командир гарнизона в Эг-Морте на Средиземном море, епископ Сен-Папуль в Тулузене, люди, которым нечего было выиграть от переговоров с англичанами, если только они действительно не верили, что династия Валуа вот-вот падет[920].

* * *

Самая сильная и хорошо организованная экспедиция, предпринятая из Шотландии за многие годы[921], началась 7 октября 1346 года, через три дня после падения Пуатье. Это был прямой ответ на кампанию Эдуарда III во Франции: возможность для грабежа и мести, предоставленная отсутствием короля, и долгожданный ответ шотландского короля на отчаянные мольбы Филиппа VI о помощи. В состав шотландской армии, по-видимому, входила горстка французских рыцарей, прибывших в Шотландию летом[922]. По достаточно достоверным официальным оценкам в шотландской армии насчитывалось около 12.000 человек. Некоторые из них были снабжены современным французским оружием и доспехами, что было большим прогрессом по сравнению с тем снаряжением, которое обычно носили шотландские воины, как с тревогой отмечали английские наблюдатели.

Давид II вторгся в Англию к северу от Карлайла. Хотя ему было не занимать храбрости, Давид II быстро показал себя неопытным и посредственным полководцем, плохо контролирующим своих людей. Вместо того чтобы продвигаться вперед, пока англичане не успели организовать оборону, шотландцы потратили несколько дней на осаду Пил оф Лидделл, мощной природной крепости, расположенной прямо за границей на реке Эск. Это место осаждали в течение трех дней, а затем взяли штурмом. Комендант, сэр Уолтер Селби, был зарублен без промедления в присутствии шотландского короля. Карлайл, расположенный в 10 милях к югу, вероятно, не продержался бы и трех дней. Его стены и ворота были в плохом состоянии, а запасов было мало[923]. Поэтому Карлайл заплатил большой откуп и заключил местное перемирие. Миновав город, шотландцы повернули на восток к богатым церквям и поместьям Дарема и Йоркшира, которые с XII века были магнитом для шотландских армий вторжения. Они двигались широким фронтом, как это сделал Эдуард III в северной Франции, сжигая все, что лежало на их пути. Три дня было потрачено на разграбление великого приорства Хексхэм. Затем, 16 октября, на десятый день кампании, шотландцы подошли к Дарему и расположились лагерем в Борепере, роскошной загородной резиденции настоятелей соборного монастыря к западу от города. Монахи предложили 1.000 фунтов стерлингов за защиту, которые должны были быть выплачены 18 октября. Шотландцы ждали.

31. Вторжение шотландцев, октябрь 1346 года

Филипп VI ошибся, назвав север Англии беззащитной пустотой, хотя он, безусловно, был ослаблен. Постоянные набеги шотландцев на протяжении многих лет обезлюдили большую часть Камберленда, Уэстморленда и Нортумберленда, превратив их снова в заброшенную пустошь, подобную приграничным землям Гаскони, Бретани или Фландрии. Только в Камберленде (вероятно, это было самое пострадавшее графство) в ходе обследования было выявлено более сотни общин, доведенных до нищеты в 1345 и 1346 годах. Ситуация в Нортумберленде, более крупном и лучше защищенном графстве, возможно, была несколько более благополучной. Оборона границы находилась в руках трех человек: Генри Перси и Ральфа Невилла, постоянных английских командующих на границе, и начальника восточного участка границы Уильяма де Ла Зуша, архиепископа Йоркского, мирского церковного политика. Английские шпионы действовали в Шотландии с августа, и общее содержание планов шотландцев было известно им по крайней мере в течение шести недель до начала вторжения. Людей уже расставили по местам и велели ждать приказов. Поэтому, когда шотландцы пересекли границу, войска были собраны очень быстро. Сбор, в Ричмонде в северном Йоркшире, проходил под наблюдением архиепископа Йоркского. Но его армия, хотя и быстро набранная, была невелика, максимальная численность составляла, вероятно, не более 3.000 или 4.000 человек из Камберленда, Нортумберленда и Ланкашира. Еще 3.000 йоркширцев собрались на юге и находились в пути. К югу от Трента, который все еще прочесывался в поисках свежих подкреплений для армии у Кале, войск не было[924].

14 октября, примерно в то время, когда шотландцы проходили через Хексхэм, архиепископ решил не дожидаться йоркширцев и отправился с имеющейся северной армией через болота к северу от Ричмонда в направлении Барнард-Касл. Здесь он распределил свои силы по трем баталиям для похода на Дарем. Предводители шотландцев не ожидали такой эффективности от своих врагов. Они узнали о подходе английской армии только на рассвете 17 октября, и то случайно. Отряд шотландцев под командованием Уильяма Дугласа совершал грабительский рейд к югу от Дарема, когда в густом утреннем тумане они неожиданно наткнулись на две арьергардные баталии армии архиепископа. Произошла стычка, в которой шотландцы потерпели поражение и были отброшены с большими потерями.

Когда Давид II узнал от оставшихся в живых, как близко находятся англичане, он поднял свою армию и повел ее навстречу врагу и расположился на возвышенности в месте под названием Невиллс-Кросс, где стоял старый англосаксонский каменный крест. Давид II построил своих людей, как и англичане, в три баталии, но крайне неудачно на местности, пересеченной рвами и стенами, где свобода передвижения войск была очень ограничена. Шотландцы достаточно хорошо помнили Дапплин-Мур и Халидон-Хилл, чтобы по возможности не идти в атаку первыми. Поэтому, когда английская армия достигла Невиллс-Кросс, около середины утра, они неподвижно стояли на своих позициях. В течение нескольких часов ни одна из сторон ничего не предпринимала. Затем, в середине дня, англичане подошли на расстояние выстрела из лука и начали осыпать шотландцев стрелами. Шотландцы, не выдержав обстрела, были вынуждены атаковать. Их первая баталия атаковала английские ряды в пешем строю, принимая английские стрелы на щиты, шлемы и наплечники. По мере продвижения в перед, стены и рвы на полях стали нарушать их строй. Многие шотландцы так и не достигли английских линий. Те же, кому это удалось, были оттеснены назад английскими латниками, которые стояли в первой линии. Видя это, вторая и самая большая из шотландских баталий, которой командовали Роберт Стюарт и граф Марч, развернулась и бежала с поля боя. Давид II остался со своей баталией, чтобы противостоять всей английской армии. Он и его люди сражались со свирепым мужеством. Сам король был тяжело ранен стрелой в лицо. К концу дня шотландцы потерпели поражение и бежали. Давид II был настигнут и окружен. Он отказался сдаться и, несмотря на свои раны, выбил два зуба своему пленителю, прежде чем его одолели. Остальную часть шотландской армии преследовали в сумерках на протяжении более 20 миль по графству Дарем.

Шериф Лондона сразу же нанял корабль, чтобы доставить первые слухи о произошедшей битве королю под Кале. Это было еще более тяжелое поражение для Шотландии, чем Креси для Франции. Эта маленькая страна потеряла за один день почти всех своих лидеров и многих самых опытных полководцев. Джон Рэндольф, граф Морей, который возглавил первую баталию атаковавшую английские линии, был убит вместе с большей частью своих людей. Погибли коннетабль, маршал и камергер Шотландии. Кроме Давида II, в числе пленных был Уильям Дуглас, самый искусный и упорный практик партизанской войны в Шотландии, а также четыре графа. Английское правительство еще во Франции поняло политическую ценность этих больших партий пленных. Двое из шотландских графов, Файф и Ментейт, которые ранее принесли оммаж Эдуарду III, были осуждены за измену, и один из них, Ментейт, был повешен и четвертован. Что касается других пленников, то Эдуард III не хотел освобождать их за выкуп. Был отдан приказ собрать их вместе и поместить под стражу в лондонском Тауэре. Ни один из них не должен был отпущен за выкуп без разрешения королевского Совета. Эти бесцеремонные распоряжения вызвали сильное недовольство среди людей пленивших шотландцев, которые рассматривали своих пленников, с точки зрения обычая, как свою собственность, с которой они могли поступать по своему усмотрению. Некоторые англичане скрывали своих пленников от уполномоченных короля. Некоторые заключали с ними тайные сделки, а затем сами организовывали им побег. Большинство, однако, должным образом сдали своих пленников констеблю Тауэра в течение нескольких месяцев после битвы, и Эдуард III в конце концов пообещал им выплатить компенсацию вместо выкупа. Человек, захвативший Давида II, получал очень большую ренту, 500 фунтов стерлингов в год, и получил звание баннерета. Давид II был самым ценным пленником, захваченным в войне до сих пор. Его держали в замке Бамбург несколько недель, пока он оправлялся от ран под присмотром хирургов, привезенных из Йорка. Затем, в начале января 1347 года, его под усиленной охраной доставили на юг, в Лондон и посадив на высокую черную повозку, чтобы все видели, провезли по улицам столицы. Затем его заперли в Тауэре. Давиду II суждено было оставаться под стражей в течение одиннадцати лет[925].

* * *

Через десять дней после катастрофы при Невиллс-Кросс планы французского правительства по освобождению Кале до наступления зимы рухнули в результате унизительной неразберихи. Реакция французского военного сословия была запоздалой и слабой. Почти никто из призванных в Компьень не прибыл к официальной дате сбора, 1 октября. Затем, по мере того как шли дни, стали поступать новости о действиях графа Ланкастера в Сентонже и Пуату, а в начале октября — о падении самого Пуатье. Французские министры, вероятно, переоценили силы Ланкастера, и их первым впечатлением было то, что он направляется на север. Им казалось, что у англичан есть грандиозная стратегия, позволяющая атаковать французскую армию сразу с двух направлений. В Компьене была принята череда панических решений. 13 октября 1346 года герцог Нормандский объявил, что в конце месяца он поведет свежую армию против графа Ланкастера. Часть этой армии должна была быть собрана путем отзыва людей из Компьеня, а остальная часть — путем срочного нового призыва. Новые приказы призывали всех свободных людей, которые еще не были на пути в Компьень, отправиться в Орлеан, где герцог встретит их для похода на юг. План заключался в том, чтобы удержать англо-гасконцев к югу от Луары в Турени, где сходились основные пути с юго-запада. Эти планы вызвали новые волнения в правительственных войсках, особенно когда граф Ланкастер снова повернул на юг, а сбор в Орлеане был отменен. В последние десять дней октября люди прибывали в Орлеан только для того, чтобы быть перенаправленными на север[926].

К концу октября маршалы в Компьене располагали лишь немногим более 3.000 человек личного состава[927]. К ним следует добавить войска, перенаправленные из Орлеана, силы, уже развернутые в кольце гарнизонных городов вокруг болот Кале, и неопределенное количество пехоты, всего, возможно, от 6.000 до 10.000 человек. Несмотря на отчаянные меры, к которым прибегли чиновники Филиппа VI, у военных казначеев не хватило денег даже на выплату авансов этой скромной армии. Филипп VI, видя, что его кампания вот-вот провалится, обратился к дипломатии, чтобы сохранить лицо. Он разрешил обратиться к Эдуарду III через Карла Богемского, сына погибшего при Креси короля Иоганна. Английский король отверг это предложение, и Филипп VI обратился к кардиналам. Он сказал им, что, в конце концов, готов назначить послов для переговоров с врагом. Но было уже слишком поздно. Хотя Эдуарда III убедили назначить послов на переговоры, его клерки едва успели перейти к составлению формальных документов, когда 27 октября 1346 года Филипп VI внезапно свернул все французские морские и военные операции на севере Франции, за исключением обороны главных городов с гарнизонами. Войска в Компьене были распущены, так и не покинув город, а вновь прибывших развернули домой. 31 октября генуэзские галеры были размещены на берегу Соммы в Абвиле, а французские — неделей позже[928].

Это стало сигналом к серьезному политическому кризису во французском правительстве, в чем-то напоминавшему английский кризис, последовавший за отходом Эдуарда III от Турне в 1340 году. Филипп VI, как и Эдуард III, обвинил во всем своих слуг. Годемар дю Фей был опозорен за неспособность остановить англичан при Бланштаке; Шарль де Монморанси, один из маршалов, участвовавших в битве, был уволен с должности. Филипп VI сурово обошелся со своими финансовыми чиновниками, которых обвинили в неспособности обеспечить армию в Компьене. Он, как и Эдуард III, не мог понять, что неспособность найти деньги, когда они были нужны, может быть вызвана чем-то другим, кроме некомпетентности или коррупции. Пьер дез Эссар, один из главных чиновников Счетной палаты, человек, который более двадцати лет находился во французском правительстве, был уволен и арестован в конце октября 1346 года. Его обвинили в растрате 100.000 ливров. 11 ноября все финансовые дела короны были переданы в руки трех комиссаров, аббатов Сен-Дени, Мармутье и Корби. Они не только ввели жесткий режим контроля за расходами, но и провели чистку финансовых отделов администрации, уволив большое количество крупных и мелких государственных служащих и подвергнув некоторых из них судебному преследованию[929].

В королевском Совете у власти оставались те же лица, но их разделяла яростная взаимная вражда. Существует множество косвенных доказательств того, что одним из тех, с кем Филипп VI рассорился, был его сын Иоанн, герцог Нормандский. Филипп VI помешал ему взять Эгийон в августе, но безрезультатно, так как Иоанн не успел вовремя прибыть к битве при Креси. Но вполне возможно, как предполагает Жан Лебель, что повод для их ссоры был относительно пустяковым. Уолтер Мэнни, после побега из тюрьмы в Сен-Жан-д'Анжели, был вновь задержан в начале октября при проезде через Орлеан и доставлен в Париж, где по указанию короля был заключен в Лувр. Нарушение разрешения безопасного проезда для Мэнни возмутило Эдуарда III и привело к ответным мерам против французских военнопленных в Англии, некоторые из которых были помещены в тесное заключение, не соответствующее их рангу. Иоанн, который выдал данное разрешение, был разгневан не меньше Эдуарда III, и, хотя в конце концов ему удалось добиться освобождения Мэнни, он, похоже, на несколько месяцев удалился от двора и испытывал реальные (хотя, конечно, преувеличенные) опасения, что его могут лишить наследства. Отношения между королем и герцогом Бургундским, тестем и наставником Иоанна, были очень напряженными. Артуа, графство, которым герцог управлял от имени своей жены, теперь стал главным театром военных действий, и формальные тонкости, не позволявшие Филиппу VI осуществлять там прямую власть, вызывали у него раздражение и досаду. Правительство все чаще пренебрегало ими, назначая собственных чиновников и командиров не только в районе Кале, но и в главных городах внутренних областей Артуа. В декабре 1346 года Филипп VI отстранил правительство герцога в Артуа и стал увольнять большое количество его чиновников[930].

Это были тревожные и непривычные трещины в традиционной солидарности французской королевской семьи. Некоторые еще более резко дистанцировались от неудач Филиппа VI как военного лидера. Жанна Наваррская, графиня Ангулемская и дочь короля Людовика X, по общему признанию, озлобленная и недовольная женщина, дошла до того, что заключила частное перемирие с графом Ланкастером. Этот примечательный документ, составленный примерно в ноябре 1346 года, не сохранился. Но из него следует, что она получила защиту своего графства Ангулем, предоставив взамен право свободного прохода через него англо-гасконских войск и обязательство не строить новых укреплений в этом регионе и не позволять старым укреплениям быть занятыми гарнизонами французской короны. Филиппу VI не могло понравиться такое соглашение, но он был вынужден согласиться с ним. Он был не в том положении, чтобы захватить Ангулем, как он захватил Артуа[931].

Чиновники из королевского Совете с ожесточением принялись за работу по приведению в порядок финансов на следующий год. Зима 1346–47 гг. запомнилась на долгие годы голодом, беспорядками и тяжелыми поборами сборщиков королевских налогов. Были предприняты новые попытки принудительного введения налога габель и налога с продаж. Правительственный план обложения общин на содержание воинов пропорционально численности их населения, который был представлен на рассмотрение Генеральным Штатам как альтернатива этим налогам, теперь был введен в дополнение к ним. Французская церковь была обложена еще одной десятиной, которую санкционировал Папа, а также множеством более или менее незаконных поборов, которые он не санкционировал. Но эти меры медленно приносили деньги, и с приближением сезона военных кампаний правительство, как всегда в таких случаях, прибегло к ранее опробованным методам. В январе 1347 года началась новая программа манипуляций с монетами, вызвавшая сильное недовольство. Иностранцы и другие меньшинства были обложены податями по всей строгости. В феврале правительство конфисковало все активы итальянских ростовщиков во Франции, включая выданные ими займы, которые подлежали возврату (без процентов) в казну. Священнослужители, проживающие за пределами Франции, были лишены своих доходов в пользу короны — мера, которая являлась подражанием действиям Эдуарда III в Англии за год до этого. Все протесты были отклонены. Каждый человек, сказал Филипп VI Папе, обязан защищать королевство и предоставлять свое имущество и самого себя в распоряжение короны ради общего блага. Королева хотела, чтобы Филипп VI пошел дальше и возродил обязательную бесплатную военную службу дворянства, которая была не востребована во Франции в течение многих десятилетий. Но Филипп VI отверг это предложение. Видимо он знал, по крайней мере, некоторые пределы своей власти[932].

* * *

Зимой в войне вокруг Кале наступил застой. Англичане не смогли блокировать город с моря, в результате чего в него продолжали поступать припасы и свежие подкрепления. На второй неделе ноября, как раз перед наступлением непогоды, французы ввели в гавань караван реквизированных торговых судов с продовольствием, достаточным для поддержания гарнизона до возобновления поставок весной[933]. Со своей стороны, англичане получали постоянный поток поставок по суше из Фландрии, который беспрепятственно продолжался из-за низкого уровня французской военной активности в зимние месяцы и плохого морального состояния гарнизонов Артуа. Сообщения, которыми обменивались жители городов Артуа, иногда по несколько раз в день, показывают их разочарование и смену настроений страха, гнева и отчаяния, когда они пытались понять, что происходит всего в нескольких милях от них. Реальные сведения перемежались с невежеством и неразберихой. Сообщалось, что Эдуард III отказался от осады и отошел от Кале. Но в каком направлении? По более достоверным сведениям, он все еще находился там и сегодня утром была предпринята еще одна попытка штурма города. Графы Дерби и Стаффорд готовы предпринять мощный рейд в Артуа. Сколько у них людей? Пятьдесят тысяч. Каким маршрутом они пойдут? "Несмотря на все предупреждения, которые мы и другие давали королю, нашему государю, — писали советники Сент-Омера в конце февраля 1347 года, — он не сделал ничего, чтобы помочь нам, ничего, чтобы дать бой врагу"[934].

Эдуард III предпринял серьезную попытку выйти из тупика, пока силы его врага были еще разобщены. В середине ноября 1346 года был разработан чрезвычайно продуманный план штурма Кале, в ходе которого флот из небольших лодок был введен в ров, а к стенам были подведены лестницы, установленные на их палубах. Это предприятие потребовало много энергии и изобретательности. В Англии было заказано 50 рыболовных судов со специально набранными экипажами; были изготовлены 25- и 40-футовые лестницы. Плотники были привлечены к работе во всех южных графствах. Деревянные камнеметные машины и не менее десяти пушек с порохом и боеприпасами были переправлены через Ла-Манш. Подкрепления, которые были задержаны в Кенте, когда французская армия разошлась из Компьеня, были переправлены через Ла-Манш, и еще больше людей были призваны к оружию из своих домов. Большинство этих людей достигли Кале во второй половине декабря. Но неоднократные штурмы стен все время заканчивались неудачей. Последняя известная попытка была предпринята 27 февраля 1347 года[935].

В промежутках между этими неудачными штурмами и периодическими вылазками вглубь страны английская армия сидела на болоте в сырости под дождем, периодически переставляя свои палатки и хижины, когда приливы и отливы наступали на островки твердой земли. Болезни уменьшали силы англичан и сокращали их численность. Серьезной проблемой стало дезертирство, особенно среди лучников, поскольку люди находили способы вернуться домой на кораблях доставлявших провизию в осадный лагерь или через Фландрию. Некоторые крали деньги, чтобы вернуться домой, или тайно вывозили ценных пленников. В Англии шерифы и советники были заняты тем, что проверяли по длинным спискам дома беглецов. Некоторых они находили и наказывали, но многие из бежавших были ранены или слишком больными, чтобы продолжать сражаться[936].

* * *

Французское правительство знало, что с возвращением хорошей погоды и английских кораблей весной снабжать Кале будет все труднее. К сожалению, у него больше не было возможности контролировать море, даже на местном уровне. Генуэзские галеры идеально подошли бы для проведения операций в ограниченном радиусе вокруг Кале. Но либо французы не понимали этого, либо генуэзцы, которые заключили контракт на службу только на 1346 год, отказались остаться у Филиппа VI еще на год. Учитывая обращение, которому подверглись их соотечественники во время и после битвы при Креси, ни одно из этих объяснений не вызывает удивления. По какой бы ни было причине, корабли и экипажи Гримальди были откуплены в ноябре 1346 года. Французское правительство выкупило те генуэзские галеры, которые еще были пригодны для плавания, и сдало их на хранение. Затем правительство перешло от весел к парусам, а из Италии в Испанию. Зимой 1346–47 годов Альфонсо XI Кастильский и его адмирал Эджидио Бокканегра (он был братом дожа Генуи) сделали французам деловое предложение. Кастилия становилась атлантической державой огромного значения, имея сильный постоянный военный флот и торговый флот, славившийся размерами и качеством своих крупнейших судов. Кастильцы предложили, по-видимому, в личном качестве, предоставить французскому правительству контрактный флот из 200 больших парусных судов, каждое из которых имело полный комплект моряков, а также сотню вооруженных людей и двадцать пять арбалетчиков. Бокканегра посетил Венсен в январе 1347 года, чтобы донести эту идею до французского короля. Договор был подписан 25 января. Но кастильцы оказались не более пунктуальными, чем генуэзцы. Возможно, также возникли трудности с выплатой мобилизационных сборов и авансов, которые были высоки. В результате французы не использовали ни итальянцев, ни кастильцев и были вынуждены обратиться к собственным военно-морским ресурсам[937].

Количество имевшихся в наличии подходящих французских кораблей значительно уменьшилось после разгрома англичанами южной Нормандии годом ранее. Но те корабли, которые имелись, были эффективно использованы. Обеспечение Кале было организовано Пьером Флотом (Флотоном) де Ревелем, который был назначен адмиралом Франции в марте 1345 года. Пьером Флот не был моряком, но был умным и энергичным администратором, отпрыском одной из великих бюрократических династий XIV века. В феврале 1347 года поставщики прочесывали северо-западную Францию в поисках припасов и отправляли их вниз по рекам в два основных пункта сбора на побережье. Припасы, найденные в Нормандии и южной Пикардии, доставлялись в Дьепп; припасы из бассейна Соммы и северной части Иль-де-Франс перевозились на речных баржах в Абвиль и далее в Сен-Валери в устье Соммы. В Дьеппе и Сен-Валери они перегружались на большие океанские суда и отправлялись на север. В Булони на корабли были посажены солдаты, сформированы конвои и обеспечены эскортом из галер и укрепленных парусников. В этих операциях было задействовано большое количество судов: более шестидесяти небольших каботажных и речных барж, более двух десятков парусных судов, двенадцать французских галер и гребных баланжье, а также одна итальянская галера, оставшаяся с прошлогодних кампаний. Собранная флотилия представляла собой результат огромных усилия и расходов короны, а также приморских городов Нормандии и Пикардии. В Дьеппе почти все морское сообщество города приняло участие в предприятии, включая женщин, более 300 из которых вызвались тащить корабли за канаты из гавани. Первые результаты были весьма удовлетворительными. Два больших конвоя успешно прошли в Кале. Дьеппский конвой из пяти груженых судов и около пятнадцати кораблей сопровождения достиг Кале в середине марта 1347 года. Конвой из Сен-Валери, состоящий из тридцати кораблей, включая шесть груженых провизией, вошел в гавань Кале в начале апреля. Англичане не предприняли никаких мер, и потерь не было, за исключением одного корабля, который затонул во время шторма по пути. В осажденный город было доставлено не менее 1.000 тонн грузов[938].

* * *

Филипп VI принял Орифламму в Сен-Дени 18 марта 1347 года. Он намеревался подготовить свою армию к концу апреля и объявил о своем намерении выступить в поход против англичан в начале мая. Но он был грубо дезинформирован о ходе подготовки своего правительства. Комплектование армии шло еще медленнее и неравномернее, чем в октябре предыдущего года. Когда Филипп VI достиг Амьена, там было очень мало людей. Не падая духом, на второй неделе мая 1347 года он покинул Амьен и двинулся на север "короткими переходами, чтобы дать время войскам время собраться". Только когда он прибыл в Аррас, его глазам открылась горькая правда. Последовали настойчивые призывы о подкреплении, небольшое количество их прибыло в мае и чуть больше в июне. Никакие серьезные военные операции не могли быть предприняты до июля, с опозданием более чем на два месяца. И даже тогда их пришлось проводить в меньших масштабах, чем предусматривали планы Филиппа VI[939].

Такое положение дел, совершенно не характерное для французской военной организации до Креси, стало следствием разгромного поражения. Сражение нанесло удар по авторитету династии Валуа, совершенно несоизмеримый с его реальным стратегическим значением. Это было гораздо хуже, чем последствия битвы при Куртре, случившиеся за сорок лет до этого. Агрессивные усилия чиновников Филиппа VI по сбору налогов в течение зимы в основном провалились, что стало результатом безразличия и препятствий со стороны населения. В марте 1347 года был испробован другой, более мягкий подход. Был созван ряд ассамблей с участием министров короля для согласования методов и средств. В апреле города Лангедока отправили своих представителей в Париж. Состоялось собрание городов Пикардии и бальяжа Вермандуа, которое пришлось прервать, когда делегаты заявили, что у них нет полномочий для согласования чего-либо важного. В провинциях северной и центральной Франции местные ассамблеи продолжали собираться и совещаться в течение апреля, мая и июня. Результатом стало введение множество местных налогов, как правило, предполагавших трудоемкие дальнейшие переговоры с одной общиной за другой. Многие округа обещали оплатить расходы на содержание определенного количества солдат. В трех округах, Париже, Орлеане и Сансе, дворяне согласились воевать за свой счет. В Иль-де-Франс был введен налог на недвижимость. Большинство северных городов тем или иным способом заставили платить налог с продаж. Нормандия согласилась на подымный налог. Но он собирался крайне медленно. Общины, расположенные далеко от Кале, почти не волновало положение города; те, кто был ближе к местам боевых действий, хотели, чтобы деньги тратились на их собственные стены, и некоторые из них не соглашались на повышение налогов ни при каких других условиях. Например, Реймс, богатый город сукноделов и церковных князей, потратил около 5.000 ливров на свои укрепления в период с октября 1346 по июль 1347 года. В мае и июне 1347 года расходы составляли более 1.000 ливров в месяц, и на них уходили все людские ресурсы и запасы, которые могли предоставить горожане. Они не платили никаких налогов в казну короля и не посылали воинские контингенты в его армию. Их случай был нетипичным, и их приоритеты трудно назвать ошибочными. Ведь внушительная полевая армия ничего не сделала для Кана или Пуасси в 1346 году[940].

Еще более тяжелой, чем бедность короны, была бедность дворянства, от которого зависели ее войска. Французское дворянство за последнее десятилетие понесло огромные расходы на подготовку к войне и в течение двух лет терпело непрерывную череду поражений. Поражение было не только деморализующим. Оно было дорогостоящим. Министры Филиппа VI считали, что тяжелое бремя расходов, которое несло дворянство, и высокие проценты, взимаемые ростовщиками, были основными причинами трудностей с набором войск. Вероятно, они были правы. О плачевном состоянии финансов многих дворянских семей можно судить по массе документов, появившихся в результате национализации кредитов итальянских ростовщиков. Жан де Ланда, его супруга и отец задолжали Скарампи, банкирам из Асти, 5.275 ливров: сумма, примерно равная всем расходам Реймса на укрепления в год после Креси. Две трети этой суммы составляли набежавшие проценты. Шурин Жана, который был военным губернатором Артуа во время осады Кале, настолько сильно задолжал итальянцам, что в 1346 году был вынужден обратиться к королю с просьбой о помощи. В 1347 году ему разрешили служить за свой счет с тридцатью латниками в течение трех месяцев только для того, чтобы погасить основной долг. Жан де Шатийон, сеньор де Дампьер, который сражался в битве при Сент-Омере в 1340 году и помогал защищать Бетюн против Хью Гастингса в августе 1346 года, задолжал 1.400 ливров, большую часть которых составляли проценты. Частично это было связано с расходами на покупку лошадей — достаточно распространенное дело. Миль де Нуайе, министр короля, чей показной образ жизни привел его к огромным долгам еще до того, как кампания завершилась поражением, задолжал Барди 2.000 ливров, представлявших собой проценты и основную сумму займа, взятые в долг для выкупа его сына. Случай с Пьером де Месселаном, возможно, более поразителен, чем любой из этих, поскольку в то время как они были видными деятелями с репутацией, которую нужно было поддерживать, он был относительно малоизвестным рыцарем из Гатине. Этот человек разорился, взяв взаймы у итальянцев, прежде чем был убит в битве при Креси. Его долги составили не менее 14.565 ливров. Наследники Пьера заключили с Казначейством лучшую сделку, какую только могли, после чего продали свои поместья жадному адвокату и погрузились в благородную нищету. Пьер де Месселан нес свое бремя и погиб, сражаясь за короля. После поражения такие люди, как он, стали равнодушны к военным предприятиям короля. Некоторые больше не могли позволить себе воевать а другие не видели в этом смысла[941].

Некоторые пошли на измену. Эдуард III никогда не получал столько предложений о поддержке от французских дворян, как в течение одиннадцати месяцев, когда его армия неподвижно стояла под Кале. Более того, впервые их помощь имела реальную военную ценность. В ноябре 1346 года в графстве Бургундия произошло серьезное восстание против власти шурина короля, Эда, герцога Бургундского. Графство, юридически являвшееся частью империи, но принадлежавшее Франции по языку, чувствам и феодальной зависимости, было регионом со старой традицией аристократических мятежей. Коалиция бургундских дворян, возглавившая восстание 1346 года, в течение двух дней после начала осады направила своих представителей в осадный лагерь под Кале, чтобы согласовать свои планы с Эдуардом III. Субсидия, которую они получили из английской казны, 45.000 флоринов (6.750 фунтов стерлингов), была потрачена с умом. Мятежники опустошили большую часть графства, истощили средства герцога и практически весь 1347 год удерживали величайшего вассала короны вместе с большинством его сторонников и приверженцев на востоке Франции[942]. В марте 1347 года произошел еще один серьезный инцидент, когда чиновники Филиппа VI раскрыли заговор с целью передачи англичанам города Лаон на границе Шампани и Иль-де-Франс. Один из организаторов, адвокат Парижского Парламента, был выдан сообщником и арестован до завершения подготовки мятежа. Остальные бежали в замок Бомон в нескольких милях от города, где держались под командованием человека по имени Жан де Вервен. Как и бургундцы, Жан де Вервен тайно посетил английский лагерь зимой. Была перехвачена переписка между главарями мятежа и министрами Эдуарда III. А когда предприятие дало осечку, шестьдесят английских лучников были обнаружены среди гарнизона Бомона. Эта авантюра связала небольшую французскую армию, которая в противном случае могла бы отправиться на помощь Филиппу VI. Почти наверняка это была одна из причин, по которой города Шампани так неохотно посылали своих людей под Кале. В мае замок Бомон был осажден бальи Лаона и Вермандуа, а также графом Руси. Его гарнизон в конце концов сдался на капитуляцию. Когда осажденные продержались столько, сколько могли, они предали Жана де Вервена на поругание французскому королю, получив пропуск на безопасный проход ушли[943].

Это были самые впечатляющие случаи. Были и другие, не слишком известные, чтобы заинтересовать англичан или помочь Эдуарду III. Парижский ювелир, который был четвертован и повешен в мае за заговор с целью впустить врага, вероятно, был не более чем недовольным болтуном[944]. Судебные пытки могли добавить много косвенных подробностей к тому, что на самом деле было лишь недовольным ворчанием и неосторожными разговорами. Но подобные инциденты усугубляли напряженность в перенаселенных северных городах, а страх перед худшими инцидентами порождал навязчивый страх перед внутренними врагами.

* * *

Самой серьезной из многочисленных проблем, отвлекавших ресурсы Филиппа VI от главной цели, была деятельность жителей Фландрии. Новый граф Фландрии через неделю после гибели своего отца при Креси,  принес оммаж королю Франции за свои владения. Людовик Мальский был умным и хитрым человеком, обладавшим многими политическими навыками, которых не хватало его отцу. Ему предстояло стать самым искусным правителем Фландрии на протяжении более чем столетия. Но осенью 1346 года ему было всего шестнадцать лет, у него не было политического опыта, и первый год его правления был временем для манипуляций со стороны более влиятельных политиков: лидеров фламандцев, для которых он представлял перспективу стабильности и законности; французского правительства, которое видело в нем средство для восстановления своей власти во Фландрии; и англичан, которые ясно понимали, что пока граф остается титулярным правителем Фландрии и вассалом Филиппа VI, претензии Эдуарда III на роль короля там были просто формальностью. Вскоре после Креси Филипп VI сделал щедрые предложения правительству трех великих городов Фландрии: субсидированные поставки зерна, приоритет на производство шерсти во Франции, привилегированное положение на французском рынке тканей, разнообразные фискальные и экономические привилегии, а также возвращение трех кастелянств Валлонской Фландрии, которые были захвачены еще Филиппом IV Красивым. Эти предложения служили главным образом для того, чтобы продемонстрировать понимание Филиппом VI тех факторов, которые связывали фламандцев с Англией. Но эти предложения были решительно отвергнуты. Когда в октябре 1346 года английский король отправился во Фландрию, чтобы восстановить свой союз, фламандцы торжественно возобновили его[945].

Но если Филиппу VI не удалось привлечь фламандских олигархов на свою сторону, то и Эдуарду III не удалось так же полностью привлечь графа. Все три стороны в своих целях убеждали нового графа вернуться во Фландрию, и когда он, наконец, сделал это в начале октября 1346 года, то был принят с большим торжеством. Но Людовику так и не позволили осуществить реальную власть. В течение короткого времени он стал таким же пленником своих подданных, каким был его отец. Ему было позволено иметь только двух спутников по собственному выбору. Двадцать человек следили за ним днем и ночью, "так пристально, что он едва мог писать наедине", — писал Жан Лебель. Его Совет был заполнен выдвиженцами из трех великих городов, под их диктовку подписывались договоры, письма и государственные документы. Они оказывали на Людовика нестерпимое давление, чтобы он публично объявил себя сторонником Эдуарда III и хотели, чтобы граф окончательно скрепил союз браком со старшей дочерью Эдуарда III Изабеллой.

Людовик сопротивлялся этим требованиям до тех пор, пока мог. По его словам, он никогда не взял бы в жены дочь человека, убившего его отца. Но в середине марта 1347 года казалось, что он будет вынужден это сделать. Эдуард III вернулся во Фландрию и встретился с молодым графом в Берге, небольшом сукнодельном городке на юго-западе графства. Там, в окружении представителей Гента, Брюгге и Ипра, Людовик торжественно обручился с Изабеллой. Граф также обязался возглавить вторжение армии фламандцев во Францию в поддержку английского дела и принял субсидию из английской казны. Примерно через две недели после встречи в Берге, когда роскошные приготовления к свадьбе близились к завершению, а у графа заканчивались предлоги для ее отсрочки, он отправился на соколиную охоту и, ускользнув от охраны, чтобы поймать птицу, бросился бежать на юг и скрылся во Франции[946]. Его единокровный брат, бастард Людовика Неверского, остался и попытался поднять восстание в Генте на французские деньги и с помощью нескольких фламандских сторонников. Но он был арестован до того, как все было готово, и обезглавлен. Страх уступил место ненависти, столь же сильной в Генте, как и в Париже. Олигархия хотела замучить его до смерти на рыночной площади, если бы не вмешательство маркграфа Юлиха. Маркграф заявил, что заговорщик по своему рождению, несомненно, заслуживает уважения[947].

Западная граница Фландрии стала жизненно важной для обеих сторон. Падение такого важного города, как Сент-Омер, стало бы унизительным ударом для Филиппа VI. Более того, в то время, когда он пытался убедить северные провинции своего королевства помочь ему деньгами и людьми, было немыслимо позволить налетчикам из Фландрии свободно переходить границу. Цели французского короля, однако, были не совсем оборонительными. Ему, как и Эдуарду III, стало ясно, что юго-западный угол Фландрии является одним из ключей к освобождению Кале. Французская армия должна была либо проникнуть в болотистые укрепления англичан вокруг осажденного города, что было трудным и опасным делом, либо выбить их оттуда голодом, что предполагало захват дорог к северу от Кале, по которым англичане получали большую часть своих припасов. Зависимость Эдуарда III от этих дорог должна была усилиться, поскольку в течение лета его армия получила подкрепление из Англии, и проблемы с ее пропитанием возросли. Сохранение этих дорог открытыми было значительным стратегическим успехом, почти полностью заслугой фламандцев. Он был достигнут ценой больших потерь для них самих, так как они обычно проигрывали войскам, которые были опытнее, лучше оснащены и лучше руководимы, чем они, и в результате несли большие потери. Но они одержали победу благодаря численности и упорству.

В отсутствие Людовика Мальского командование фламандскими войсками взял на себя неблаговидный французский ренегат по имени Удар де Ренти, бастард знатного французского рода из западного Артуа, который был изгнан из Франции за какое-то преступление и временно переметнулся на сторону фламандцев. Достоверную оценку численности его войск установить трудно, но она, несомненно, была значительной. К концу марта 1347 года только из Брюгге прибыло около 5.000 человек. Из всей Фландрии их должно было быть по крайней мере в три раза больше, и в апреле, мае и июне продолжали прибывать новые контингенты[948].

Французские войска в регионе состояли из крупных гарнизонов в Эр, Сент-Омере, Бетюне, Лилле и Турне, а также мелких гарнизонов в менее важных местах. В начале апреля 1347 года они были значительно усилены, и вокруг Эр и Сент-Омера были созданы мобильные пограничные силы из нескольких сотен конных латников. Это было достигнуто частично за счет выделения войск из огромного гарнизона Булони и других французских гарнизонов на юге, а частично за счет привлечения людей из полевой армии, которую Филипп VI мучительно собирал в Амьене и Аррасе. Не успели люди прибыть туда и получить авансы жалованья, как их отправили к границе. Вся западная часть Фландрии была передана под контроль Карла де ла Серда, будущего коннетабля Франции и одного из самых выдающихся представителей своего рода. В возрасте двадцати одного года он получил свое первое значительное командование[949].

Кампания началась в середине апреля 1347 года согласованной атакой на Сент-Омер отрядов английской и фламандской армий. Начало было неудачным. Оба войска ошиблись в сроках своего прибытия и были разбиты по отдельности. Фламандцы подошли к Нев-Фоссе с востока и были рассеяны французской кавалерией у города, потеряв несколько сотен человек. Англичане, подошедшие с запада примерно через неделю с 500 всадниками, оказались в значительном меньшинстве. Их преследовали на протяжении нескольких миль по дороге в Кале, пока, не прижали к реке у деревни Турнехем, и не заставили принять бой в котором они были разбиты с некоторыми потерями.

32. Поход во Фландрию, 1347 год

Через несколько дней после этого инцидента, в конце апреля 1347 года, Карл де ла Серда перешел в наступление. Его первой целью был Кассель, важный перекресток дорог, расположенный в 15 милях к северу от Аа. Но его силы были недостаточны, чтобы взять его. После неудачной попытки штурма он отступил в Сент-Омеру. За этой авантюрой почти сразу же последовала другая, более смелая, но столь же малопродуктивная. Цель заключалась в том, чтобы разрушить дамбу через реку Аа у Ваттена, к северу от Сент-Омера, затопив тем самым Бурбурскую равнину между Ваттеном и Гравелином и перерезав жизненно важную дорогу снабжения. Это почти удалось. Французы подошли неожиданно, кавалерия прошла через лес Хам, а пехота прибыла на лодках из Сент-Омера. Плотина была захвачена, и пришедшие с войсками рабочие начали ее разрушать. Но, к сожалению, их командир, Моро де Фьенн, занервничал, опасаясь контратаки, и дал сигнал к отступлению, не закончив работу. Так что, если не считать грабежа близлежащего бенедиктинского аббатства, операция оказалась пустой тратой сил.

В мае фламандцы перегруппировали свои силы и перенесли свои операции дальше на восток, предприняв серию набегов на восточную часть Артуа и французские провинции Валлонской Фландрии. Ни один из них не увенчался успехом. Большинство из них закончились кровавым провалом. Первый набег был пресечен в зародыше, когда люди, которые должны были принять в нем участие, были атакованы на месте сбора у небольшого городка Азбрук. Когда прибыли французы, фламандцы построились в баталии и сражались перед городом. Но хотя фламандцы показали себя лучше, чем ожидали французы, они были разбиты, и большинство из них погибло. Целью этого неудавшегося рейда, вероятно, был город Бетюн.

Другой отряд, двумя неделями позже, попытался застать врасплох Лилль. У них также ничего не вышло. Однажды вечером фламандцы переправились через реку Лис примерно в 8 милях к северу от города. Но на рассвете следующего утра гарнизон Лилля атаковал их, когда они проходили через деревню Ле-Кенуа-сюр-Дель, и всех уничтожил. Это было последнее предприятие фламандцев под командованием Удара де Ренти. Через несколько дней после этого он перешел на другую сторону, выторговал себе помилование и начал долгую карьеру капитана на французской службе. У французов не было особых причин ценить его навыки. Но он вряд ли мог бы нанести им больший ущерб, если бы одерживал победы. Само его присутствие с большим количеством людей в непредсказуемых точках протяженной границы сковывало ценные французские войска и заставляло их распылять свои силы. Тот факт, что гарнизон Лилля, который окончательно разгромил его, насчитывал около 800 человек, а командовал им Шарль де Монморанси, бывший маршал, говорит сам за себя[950].

* * *

Подобно тому, как поражение иссушило источники денег и людей для Филиппа VI, победа позволила Эдуарду III получить доступ к богатству своих подданных. 3 марта 1347 года представители Эдуарда III созвали в Вестминстер главных светских и церковных пэров, которые еще оставались в Англии. Они прямо заявили им, что королю срочно нужна большая сумма денег. Если он их не получит, сказали они, все, что было потрачено с начала предыдущего года, будет потрачено впустую. Вновь столкнувшись с призраком Турне, пэры согласились санкционировать принудительный заем в 20.000 мешков шерсти, который должен был взиматься с каждого человека в королевстве, за исключением самых бедных мирян. Это были предварительные условия для дальнейших монополистических схем по образцу 1337 года. Синдикат купцов, сформированный главными банкирами правительства, взял на себя продажу шерсти, заплатив за нее наличными и получив взамен монополию на право экспорта. Затем королевский Совет провел заседание с представителями моряков, чтобы рассмотреть огромные потребности в судах, которые будут задействованы для переправы людей, лошадей, оборудования и запасов через Ла-Манш. В дополнение к транспортам, которые должны были быть реквизированы обычным образом, было предложено создать боевой флот из 120 кораблей грузоподъемностью 150 тонн и более, на каждом из которых должны были находиться шестьдесят моряков и двадцать лучников. Расходы должны были покрываться за счет тяжелых дополнительных пошлин, сомнительной законности, взимаемых с экспорта. Поступления от этих налогов почти сразу же должны были пойти на погашение уже сделанных займов. Весь заем на шерсть был продан синдикату Уолтера Киритона за 66.666 фунтов стерлингов, что представляло собой довольно значительную скидку от его полной стоимости и подлежало выплате в рассрочку в течение нескольких месяцев. Было найдено множество других кредиторов. Большая корона была вновь снова заложена за 20.000 фунтов стерлингов синдикату, организованному лондонским виноторговцем Генри Пикардом. Но этот большой приток денег удовлетворил потребности короля лишь на короткое время[951].

Во второй половине апреля 1347 года Эдуарду III наконец-то удалось блокировать Кале со всех сторон. В начале месяца в гавань вошел второй французский конвой с продовольствием. Вскоре после этого англичане захватили отмель Рисбанк, которая представляла собой узкую песчаную косу, простирающуюся с юга и ограничивающая гавань с моря. В конце косы, напротив города, они построили деревянное укрепление, на котором разместили пушки и другую артиллерию, а также гарнизон из 40 латников и 200 лучников. Из 120 больших боевых кораблей, обещанных английскими морскими портами, около двух третей прибыли во второй половине апреля. Они были переданы под командование графа Уорика. Теперь англичане более или менее полностью контролировали Ла-Манш между Кале и побережьем Кента и Сассекса[952].

Однако с увеличением армии, дело шло медленнее. Совет назначил 2 апреля 1347 года для сбора транспортного флота. Посадка на корабли должна была состояться через неделю 9 апреля в трех портах: Сэндвиче, Дувре и Уинчелси. Однако спустя месяц во Францию не прибыл ни один человек, кроме личных свит нескольких дворян. Процесс затягивался по целому ряду причин, которые усугублялись амбициозным размахом планов правительства. Сбор войск начался только в феврале, и в течение весенних месяцев шел ни шатко ни валко и в конце мая он был еще далек от завершения. Сбор продовольствия в портах, начавшийся примерно в то же время, проходил еще медленнее. Финансовые проблемы короля, очевидно решенные в марте, начали вновь проявляться к концу мая, когда владельцы кораблей и ополченцы из Уэльса и английских графств требовали причитающееся им жалованье быстрее, чем королевские банкиры и сборщики налогов могли найти[953].

Были моменты тревоги и в осадном лагере под Кале, когда вести о продвижении Филиппа VI просачивались туда, преувеличенные страхом и уважением к эффективности, которая была характерна для французской военной организации в прошлом. Паника в конце марта, когда Филипп VI принял Орифламму, улеглась, когда он вернулся в свое поместье на Уазе. Май был месяцем острой тревоги по обе стороны Ла-Манша. 14 мая, когда стало известно об отъезде Филиппа VI из Амьена, ожидалось, что французы нападут на лагерь 20 мая. Неделю спустя, когда он достиг Арраса, атака ожидалась 27 мая[954]. В Англии Совет отчаянно пытался ускорить получение средств. Чрезвычайные экспортные пошлины, которые выплачивались непосредственно казначеям армии, теперь продавались банкирам в Лондоне и Брюгге со скидкой в обмен на наличные деньги. Был проведен еще один раунд принудительных займов. Известные купцы со всей Англии были вызваны в королевский Совет, чтобы представить свои предложения по облегчению трудностей короля. Уполномоченные переезжали из графства в графство, выколачивая деньги из монастырей. В Вестминстере деньги грузили на вьючных животных сразу после их получения и везли в порты для переправы на континент, чтобы заплатить войскам. Генри Ланкастер получил внезапный приказ пересечь Ла-Манш со всеми имеющимися людьми, готовыми или нет. Он покинул Лондон и отправился в путь с частью армии подкрепления в несколько тысяч человек, в последних числах мая. Остальные были оставлены на берегу, ожидая своей очереди в июне и июле. Эдуард III не имел представления о трудностях своего врага. Он оценивал только свои собственные, да и то не слишком адекватно[955].

Главная же трудность Филиппа VI заключалась в том, что фламандцы не смирились ни с поражением в апреле и мае, ни с дезертирством своего командира. Напротив, они упорно пополняли свои войска вдоль рек Аа и Лис за счет ополченцев из промышленных городов. Не успел Шарль де Монморанси отбить от Лилля  один фламандский отряд, как другой, более крупный, появился в восточной части Артуа и направился к Бетюну. Вероятно, сейчас фламандцы были сильнее, чем когда-либо.

Филипп VI хотел отозвать большую часть своих войск из гарнизонов, чтобы пополнить армию и затем двинуться на Кале. Но в сложившейся ситуации он не мог сделать ни того, ни другого. Фламандцы могли свободно захватить провинции оставшиеся у него в тылу, а затем атаковать его армию, когда он будет противостоять англичанам на побережье. Дилемма короля активно обсуждалась среди его советников в Аррасе. Предпочтительным решением, которое преобладало до недавнего времени, было вторжение в юго-западную Фландрию и нападение на англичан с севера. У этого плана было несколько достоинств. Французская армия перерезала бы главный путь снабжения армии Эдуарда III. Кроме того, это, по всей вероятности, оттянуло бы фламандцев от французской границы. Сложность заключалась в том, что собственная линия снабжения французской армии должна была проходить через южную Фландрию. Там она была бы очень уязвима, если бы не были захвачены и надежно удерживались основные опорные пункты вдоль линии снабжения. Также необходимо было избавиться от основных скоплений фламандских войск в тылу французов.

Поэтому в начале июня из французской армии в Аррасе были сформированы две крупные оперативные группы. Первая была передана под командование Эдуарда де Боже, восходящей звезды, пользовавшегося большим расположением при дворе Филиппа VI, который отличился при Креси и вскоре должен был стать маршалом. Боже объединился с Карлом де ла Серда в Сент-Омере. Его люди переправились через Аа во Фландрию и предприняли еще одну попытку взять Кассель, вторую за два месяца. Кассель был построен в удивительном месте, на вершине большого холма, усеянного ветряными мельницами, возвышавшимся над равниной западной Фландрии на 500 футов. Хотя за последние тридцать лет его стены были дважды разрушены французскими армиями и лишь частично восстановлены, он оставался мощной естественной крепостью. Там была сосредоточена значительная часть фламандских пограничных сил подкрепленных небольшим отрядом английских лучников. Когда рано утром 8 июня 1347 года армия Карла де ла Серда прибыла к основанию холма, фламандцы ожидали ее на подготовленных позициях за палисадами вокруг вершины. Французы двинулись вверх по склону. Их арбалетчики шли впереди, пуская болты в тесные ряды защитников. Затем французские латники атаковали фламандцев в пешем строю, ломая палисады и оттесняя их назад в рукопашном бою, который продолжался несколько часов. Примерно в середине дня, когда фламандцы на холме начали терпеть поражение, капитан города бросил туда большое количество свежих войск из фламандских и немецких наемников, которые он держал в резерве. Появление подкрепления стало решающим. Французы были отброшены назад и во время перегруппировки у подножия холма, обнаружилось, что потери велики, а у арбалетчиков закончились болты и они отступили и вернулись в Сент-Омер.

Вторая французская оперативная группа действовала лучше, но и она не добилась сокрушительной победы над фламандцами, в которой нуждался Филипп VI. Командующими на этот раз были Роберт де Ворен, сеньор де Сен-Венан (один из маршалов) и Жак де Бурбон, граф де Ла Марш. Эти двое отправились в Бетюн, столицу северо-восточного региона Артуа. Хотя сам Бетюн все еще находился в руках французов, вся округа вокруг него была захвачена фламандцами и они все еще находились вблизи города, прикидывая свои шансы. Как только  Бурбон и Сен-Венан достигли Бетюна, они собрали вокруг себя большую часть французских пограничных войск включая и гарнизон самого Бетюна. Шарль де Монморанси был отозван с восточного сектора границы от Лилля. Карл  де ла Серда прибыл с большей частью людей из Сент-Омера. 13 июня 1347 года французы атаковали фламандцев всеми своими объединенными силами. Разведка фламандцев была небрежной и не предупредила об опасности, и когда французы ночью напали на фламандский лагерь, там все спали. Но большинство из фламандцев в темноте и неразберихе бежали в окрестные поля и, зная местность лучше, чем французы, смогли перегруппироваться и энергично контратаковать, внеся смятение в ряды французов и убив многих из них. Затем они отступили через Лисс и оставили французов мстить жителям северо-восточной части Артуа, которые покорились захватчику вместо того, чтобы сражаться.

В Аррасе при короле все еще оставались люди, выступавшие за подход к Кале через Фландрию. Но скромные результаты кампании Эдуарда де Боже и тот факт, что фламандцы все еще удерживали Кассель, были достаточны для большинства, чтобы отказаться от этого плана. Французские командиры настаивали, что англичан следует атаковать с южной стороны, причем с риском фламандского удара в спину пришлось бы смириться. Филипп VI долго спорил, прежде чем, наконец, согласился с ними. Пограничные войска и гарнизоны присоединились к королю в Аррасе. Итак, около 20 июня 1347 года Филипп VI со своей армией двинулся к побережью. 23-го числа он разместил свой штаб в Эдене, в 50 милях к югу от Кале[956].

* * *

Пока Филипп VI был на пути в Эден, катастрофа постигла его дело в Бретани, где сейчас было задействовано мало войск и которая, перед лицом более значительных событий в других местах, ускользнула от внимания почти всех. У французского правительства не было своих войск в Бретани, хотя сам Карл Блуа сохранил несколько сотен человек из других провинций Франции, а также некоторое количество генуэзцев. Эдуард III, со своей стороны, в течение некоторого времени рассматривал Бретань как второстепенный фронт, сохранение которого (за исключением важной морской крепости Брест) было оправдано только в том случае, если этого можно было достичь без затрат. Английская концепция заключалась в том, что ведение операций там возлагалось на независимых капитанов. Эти люди заключали контракты с королем на ведение войны за свой счет и своими собственными методами. Они занимали свои должности с санкции английского короля, но лишь номинально подчинялись указаниям его правительства. Они получили почти неограниченную гражданскую и военную власть и все обычные доходы герцогства, которые переходили к ним вместе с военными прибылями и единовременной платой. Эдуард III назвал это "самым удобным и выгодным соглашением, учитывая огромную и возмутительную сумму, в которую нам обходится оборона региона".

В Бретани первыми из этих военных предпринимателей были сэр Томас Дагворт и Рауль де Каур, оба назначенные капитанами в январе 1347 года. Ни один из них не был крупным дворянином из тех, кого традиционно назначали для осуществления столь широких полномочий, хотя Дагворт был ближе к этому социальному слою, чем Каур. Он был рыцарем из Саффолка и достиг известности, женившись на знатной даме, Элеоноре Богун, сестре графов Херефорда и Нортгемптона. Нортгемптон взял Дагворта в Бретань в своей свите в 1345 году и оставил его там в качестве своего заместителя, когда в начале следующего года был отозван в Англию. Таким образом, к моменту своего назначения он уже находился в герцогстве в том или ином качестве около восемнадцати месяцев, за это время он показал себя эффективным администратором и смелым и талантливым полководцем, который дважды побеждал Карла Блуа в полевых сражениях. Армия Дагворта никогда не была очень большой. Он мог призвать в нее бретонских сеньоров в оккупированных частях герцогства, а также их вассалов и наемников, иногда в изрядном количестве. Но ядром его войска была постоянная контрактная группа в 300 латников и 200 лучников — набранная из его друзей, родственников и вассалов в Англии, и из помилованных преступников и солдат удачи, нанятых на континенте, в основном во Фландрии. В подобных компаниях, лишь немногие из членов которых были джентльменами, ранг и иерархия домашней жизни играли гораздо меньшую роль, чем в армии короля. Это были профессиональные солдаты, "ведущие войну ради личной выгоды", как описал их один из преемников Дагворта, "не рыцари и не оруженосцы, а люди ничтожные, которые ничего не сделают без своих двенадцати пенсов в день и сорока марок в год"[957].

Территория отданная под контроль Дагворта охватывала всю Бретань, включая Брест и его окрестности, но исключая те районы, которые, хотя и входили во владения герцогов, лежали к югу от устья Луары и географически относились к Пуату. Эти округа и территория к югу от них вплоть до реки Севр у Ниора были переданы Раулю де Кауру, сомнительному авантюристу довольно схожего происхождения, но без таких достоинств, как прекрасный брак и рыцарская репутация, и без непоколебимой верности Дагворта английской короне. Рауль был родом с полуострова Геранд в южной Бретани и владел скромными поместьями в Вандее. Он уже по меньшей мере дважды менял сторону, сражаясь за Жана де Монфора в 1342 и 1343 годах, перейдя на сторону Карла Блуа в 1344 году, а затем вернувшись в лагерь Монфора после английских побед 1345 и 1346 годов. Условия его назначения, вероятно, были такими же, как и у Дагворта. Позднее ему была назначена плата в размере 1.000 фунтов стерлингов в год с земель, которые он должен был завоевать на территории, подпадающей под его капитанство. Это было то, чего действительно хотел такой человек, как Рауль: не увести домой состояние, как Мэнни или Дагворт, а сделаться ключевой фигурой в регионе, где всегда жила его семья, и создать большие территориальные владения, вне зависимости от лояльности тому или иному королю[958].

Рауль де Каур был безжалостным, но не особенно умелым военачальником, а его ресурсы были еще меньше, чем у Дагворта. Его единственный зафиксированный вклад в английские военные действия в 1347 году, помимо "эксцессов, мятежей, убийств, изнасилований и поджогов", описанных в документах французской Канцелярии, состоял в том, что он совершил налет на дом, где остановился лейтенант Филиппа VI в северном Пуату, и захватил его в постели посреди ночи. Лейтенант короля, Луи, виконт де Туар, стоил большого выкупа, но в остальном это было очень незначительное дело, причинившее французам больше неудобств, чем ущерба[959].

Через несколько дней после этого события, в конце мая 1347 года, Карл Блуа осадил Ла-Рош-Деррьен. Ричард Тотшем, капитан этого английского анклава на северном побережье, был старым воякой в Бретани. Он обосновался там со своей супругой и новорожденным ребенком и возглавлял большой постоянный гарнизон. Но его положение было шатким. Он был практически отрезан от помощи из Англии, и, хотя он, похоже, заручился поддержкой горожан, английское присутствие вызывало отвращение у жителей окрестных земель. Для них это означало постоянные преследования и бандитизм, а также тяжелые принудительные работы, с помощью которых местных жителей заставляли строить здания и укрепления, необходимых для упрочения позиций иностранцев.

Настоящей целью Карла Блуа, вероятно, было втянуть Дагворта в сражение. Уничтожение любой значительной части небольшой армии Дагворта привело бы к тому, что вся западная Бретань (кроме Бреста) оказалась бы в его руках. Армия Карла Блуа была больше, чем требовалось для осады небольшого города. В ней было 1.200 латников, 2.000 арбалетчиков и около 600 других пехотинцев, а также огромное количество добровольцев из окрестностей, вооруженных палками и камнями, которые присоединились к нему после его прибытия. Вокруг позиций Карла были вырыты траншеи и насыпаны земляные укрепления, протянувшиеся более чем на милю от города. Девять осадных машин методично били по стенам и зданиям. Одна из них разрушила половину дома Тотшема.

Дагворту потребовалось почти три недели, чтобы клюнуть на приманку. Большая часть этого времени, вероятно, потребовалась для сбора войск из разрозненных гарнизонов его капитанства. Таким образом было собрано 700 человек: 300 кавалеристов и 400 лучников. 19 июня 1347 года эта армия прибыла в заброшенный цистерцианский монастырь в 10 милях от Ла-Рош-Деррьен и стала там лагерем. Тщательная разведка французских осадных линий показала, что хотя армия Карла была намного больше, чем английская, она была разделена на четыре отдельных отряда. Они были размещены напротив разных участков городских стен, отделенные друг от друга лесами, болотами и ручьями. Карл командовал самым большим отрядом и расположился с ним лагерем на восточной стороне города. Дагворт решил послать несколько человек из лагеря с повозками и лошадьми в обход с запада, чтобы устроить шумную диверсию, в то время как сам он с остальными своими людьми атаковал отряд Карла. Чтобы обеспечить себе преимущество внезапности, англичане начали свой марш в полночь.

Хотя они достигли Ла-Рош-Деррьен задолго до рассвета 20 июня, люди Дагворта обнаружили, что их присутствие уже было обнаружено разведчиками Карла. Французы занимали свои боевые порядки всю ночь, каждый отряд на своем участке, отблески от факелов играли на их доспехах. Диверсия англичан на западе не удалась. Карл предупредил своих людей об обмане и велел им оставаться на своих позициях до тех пор, пока на них действительно не нападут. На востоке англичане пробились через осадные сооружения пешком и бросились на людей Карла.

Там произошла беспорядочная и кровавая битва, которая велась в полутьме, в рукопашную. Поначалу дела у англичан шли плохо и их оттеснили назад. Несколько человек попали в плен, в том числе и сам Дагворт. Но когда достаточно рассвело, чтобы можно было различить сражающихся, гарнизон под командованием Тотшема вышел из ворот города в сопровождении трех или четырех сотен горожан, вооруженных секирами и копьями. Они обрушились на людей Карла Блуа с тыла и одолели их. Дагворт был спасен. Карл был узнан и окружен возле ветряной мельницы группой фламандских наемников. Он отчаянно отбивался и был ранен семь раз, прежде чем сдался бретонскому рыцарю, который пробился через свалку, чтобы принять его капитуляцию. Ни один дворянин XIV века не сдался бы добровольно человеку, который был намного ниже его по социальному положению. Пока происходило это сражение, остальные три отряда французских солдат оставались неподвижными на своих позициях, как им приказал Карл. Ни один из трех отрядов не был так многочислен, как отряд Карла. Англичане атаковали и разгромили каждый из них по отдельности и вскоре все было кончено.

Потери французов в сражении были высоки. Из-за темноты было трудно и опасно брать пленных. Большое количество людей умерло от ран, нанесенных секирами, во время беспорядочной резни, последовавшей за вылазкой из города. Среди погибших были самые знатные дворяне Бретани из партии Карла, виконт де Роган, сеньоры Лаваль, Шатобриан, Малеструа и Руже, а также шесть или семь сотен рыцарей и оруженосцев — более половины латников из армии Карла. Из тех, кто выжил, почти все, кто имел значение, были взяты в плен. Карл Блуа был призом почти неисчислимой ценности. Чтобы предотвратить попытки его освобождения, были приняты самые тщательные меры предосторожности. Сначала его отвезли в Ла-Рош-Деррьен, затем тайно перевозили из замка в замок, и наконец он оказался в цитадели Ванна на южном побережье[960]. Карл оставался там несколько месяцев, оправляясь от ран. Осенью 1348 года, когда он достаточно окреп для путешествия, Дагворт переправил его в Англию и продал Эдуарду III за 25.000 экю (3.500 фунтов стерлингов), весьма умеренную цену в данных обстоятельствах. В Лондоне Карл присоединился к Давиду II Шотландскому и главным пленникам из Кана, Креси и Невиллс-Кросс в Тауэре, торгуясь о смягчении невозможных требований о выкупе или обмене на политические уступки во Франции[961].

Известие о поражении и пленении Карла вызвало смятение среди французской армии в Эдене. В сложный момент кампании Филиппа VI по освобождению Кале король был вынужден потратить время, деньги и скудные войска на укрепление своих позиций в Бретани. Филипп VI взял на себя прямые политические полномочия в герцогстве. Он назначил туда королевского лейтенанта, Амори де Краона, молодого человека двадцати одного года, чья семья имела большое влияние в Мэне на границе с Бретанью и была тесно связана с делом Карла Блуа. В начале июля 1347 года Амори был спешно отправлен в Бретань с небольшой армией в 600 арбалетчиков и менее 100 латников. Шесть итальянских галер, простоявших всю зиму на приколе, были вновь введены в строй. Их экипажи были укомплектованы более чем 1.000 гребцами, набранными в Нормандии и Пикардии, а затем дополнены солдатами и сразу же отправлены в Бретань. Антонио Дориа, который все еще жил во Франции, уговорили принять командование над этой флотилией.

Битва при Ла-Рош-Деррьен не изменила военного баланса в Бретани, поскольку у англичан было слишком мало людей, чтобы задумываться о захвате северной и восточной Бретани, а сам Ла-Рош-Деррьен, который Карл Блуа не смог захватить за три недели, пал перед Амори де Краоном с меньшими силами за три дня[962]. Но теперь уже не было никакой перспективы вытеснить англичан и их союзников с территории, которую они прочно удерживали в Бретани, без больших затрат со стороны французской короны. Партия Карла Блуа лишилась своего лидера, от вдохновения которого она всегда сильно зависела. Она потеряла целое поколение своих главных сторонников, которые были мертвы, заключены в тюрьмы или стали финансово несостоятельными из-за необходимости выплачивать выкуп. Когда все основные участники сошли со сцены, гражданская война в Бретани превратилась в беспорядочное состязание мелких банд, местной вражды и амбиций, переворотов, бандитизма, усиливающегося запустения и нищеты, а также стратегических реалий, остававшихся неизменными на протяжении многих лет.

* * *

В Кале защитники испытывали ужасные лишения. Их запасы, которые не пополнялись с начала апреля, подходили к концу. Почти не осталось зерна, вина и мяса. Люди ели кошек, собак и лошадей. Некоторые из них были вынуждены грызть кожу своих седел. По мере усиления летней жары колодцы начали пересыхать, пресной воды не хватало, и среди населения стали распространяться болезни[963].

После захвата англичанами Рисбанк французами, в мае, была предпринята одна попытка провести в гавань конвой  продовольствием. Корабли дошли до Булони, но когда их командир увидел силу английского флота, стоявшего у побережья, он отменил попытку и отплыл на юг. В конце июня, когда французская королевская армия разбивала свой лагерь в лесах вокруг Эдена, а правительство боролось с кризисом в Бретани, моряки предприняли еще одну, более решительную попытку прорваться в город, которая закончилась катастрофой. В устье Сены был сформирован большой конвой: десять парусных судов и баржа, груженные провизией, в сопровождении десяти галер и двадцати одного вооруженного торгового судна, всего более пятидесяти кораблей. 25 июня 1347 года, когда этот флот проходил мимо устья Соммы, он был атакован гораздо большим английским флотом, наполненным лучниками и латниками, включая обоих английских адмиралов и графов Пембрука и Нортгемптона. Французские корабли разбежались при приближении врага. Галеры также бежали. Экипажи торговых судов стали выбрасывать свой драгоценный груз за борт, чтобы ускорить ход, а затем сами попрыгали в море, оставляя свои суда бесцельно дрейфовать на мели.

Вечером Жан де Вьенн сел за стол, чтобы составить мрачный доклад Филиппу VI. "Теперь мы не можем найти в городе больше пищи, если только не будем питаться человеческой плотью", — писал он. По его словам, никто из офицеров гарнизона не забыл приказ Филиппа VI держаться до тех пор, пока они не смогут больше сражаться. Они договорились, что не сдадутся, а вырвутся из ворот и будут пробиваться сквозь английские осадные линии до тех пор, пока все до одного не погибнут. "Если не будет найдено другого решения, это последнее письмо, которое вы получите от меня, потому что город будет потерян, и все мы, кто в нем находится". Это послание было доверено генуэзскому офицеру. Он попытался выскользнуть из гавани с несколькими спутниками на двух небольших лодках на рассвете следующего утра. Англичане заметили их и пустились в погоню. Собственная лодка генуэзца села на мель к югу от города, в пределах английских осадных линий. Прежде чем его схватили, он прикрепил письмо к топору и бросил его в море так далеко, как только мог. Но англичане достали его во время отлива и отнесли Эдуарду III. Эдуард III прочитал его, приложив к нему свою личную печать и переслал Филиппу VI.

Французский король сделал все возможное, чтобы откликнуться на мольбу Жана де Вьенна. С удивительным мужеством и настойчивостью моряки начали все сначала. В Дьеппе был сформирован еще один конвой. Восемь баланжье были загружены и отправились в путь в середине июля, полные вооруженных людей, но, очевидно, без сопровождения. Они надеялись пробраться в Кале незамеченными. Но англичане их заметили, и весь конвой снова был захвачен[964].

Когда командиры в Кале поняли, что припасы к ним не доставить, они собрали в городе всех, кто, по их мнению, был бесполезен для обороны, женщин, детей, стариков, раненых и немощных, всего около 500 человек, и выгнали их за ворота. Это была обычная судьба бесполезных ртов при последней крайности долгой осады. Законы войны не налагали на осаждающих никаких обязательств по отношению к этим несчастным. Они месяцами игнорировали призыв английского короля сдаться и пытались избавиться от бесполезных ртов, чтобы сэкономить свой паек? Англичане не позволили изгнанным из города людям пройти через свой лагерь, и загнали их обратно к стенам, где те остались в городском рву, умирая от голода на виду у обеих сторон[965].

С конца мая к Кале стали прибывать свежие английские войска, которые пополняли английскую армию и делали перспективу помощи осажденным все более отдаленной. В максимальной численности, которая, вероятно, была достигнута в конце июля, Эдуард III имел при себе более 5.300 латников, около 6.600 пехотинцев и 20.000 лучников, всего около 32.000 человек. Это была самая большая армия, которую Англия отправила за границу до конца XVI века. Огромный флот кораблей был задействован для переправки людей, лошадей и припасов с юга Англии: 699 реквизированных судов из восьмидесяти трех английских портов от Бамбурга до Бристоля, 37 наемных судов из Байонны, Кастилии и Нидерландов. Всего насчитывалось более 15.000 моряков, многие из которых могли быть (и были) задействованы на суше. В дополнение к собственный армии у Эдуарда III были фламандцы, которые теперь перешли под командование Вильгельма, маркграфа Юлиха. По оценкам, 20.000 из них были собраны на побережье за рекой Аа[966].

Французская армия двинулась на север из Эдена 17 июля 1347 года. Англичане узнали об этом почти сразу же от шпионов, посланных побродить по окраинам вражеского лагеря. Дальнейшая информация о передвижениях противника поступила от некоторых английских рыцарей, условно-досрочно освобожденных военнопленных, которые находились в Эдене для переговоров о выкупе. В английском лагере командиры Эдуарда III начали расставлять своих людей. Граф Ланкастер, отправившийся с большим отрядом войск в фуражировочный рейд в Пикардию, был отозван. Маркграф Юлиха со своей фламандской армией переправился через Аа и двинулся к английским линиям. Филипп VI продвигался медленно, преодолевая за день всего 6–8 миль. В небольшом городке Лембр, недалеко от Сент-Омера, армия приостановилась, ожидая прибытия войск, до этого все еще охранявших фламандскую границу и служивших в гарнизонах северного Артуа. В Гине, примерно в 7 милях от Кале, к ним присоединились гарнизонные войска, которые большую часть года располагались вдоль южного фланга английской армии, а также пехота из городов Пикардии. Достоверных сведений о численности французской армии нет. Флорентийский хронист Виллани, который имел хорошие источники и тщательно вел статистику, сообщил, что численность кавалерии составляла 11.000 человек. Он не дает оценки численности пехоты, но поскольку вся она была сосредоточена в одной из шести баталий, на которые была разделена французская армия, она не могла быть очень многочисленной. Вероятно, под командованием Филиппа VI было от 15.000 до 20.000 человек. 27 июля 1346 года французы появились на высотах Сангатт, линии холмов, которые ограничивали южный край болота вокруг Кале в 6 милях к от города. Их знамена были хорошо видны со стен защитникам города[967].

Филипп VI и его приближенные были поражены унынием от того, что увидели перед собой. На огромном болоте стояла армия, намного превосходящая их по численности. Единственные подступы к английским линиям с юга или востока можно было преодолеть только по пляжам и дюнам вдоль берега или по двум узким тропам через болото. Между двумя армиями река Ам извиваясь текла в сторону моря недалеко от холмов, на котором стояли французы. Здесь был только один пригодный для использования мост, у деревушки Ньюле. Англичане в полной мере воспользовались этими естественными препятствиями. Пляжи были перегорожены частоколами, а от Сангатта до Кале стояли их корабли, заполненные лучниками и артиллерией. За мостом Ньюле на подготовленных позициях стояло несколько тысяч человек под командованием Генри Ланкастера. К югу от моста, у главной дороги, находилась башня, которую англичане окружили окопами и заполнили солдатами. К северу от нее, за линиями Ланкастера, виднелись английские и фламандские лагеря, защищенные земляными укреплениями и траншеями на каждом участке проходимой земли[968].

Стычки между передовыми частями двух армий начались, как только они оказались в пределах видимости друг друга. Башня, охранявшая дорогу к мосту Ньюле, была быстро взята, а все находившиеся в ней люди убиты. Отсюда французы отправили вперед разведчиков, чтобы разведать английские позиции. Они вернулись ранним вечером 27 июля. Их отчет был очень мрачным. По их словам, не было ни одного подхода к английским линиям, который можно было бы форсировать без резни хуже, чем при Креси. Местность была настолько непригодна для использование кавалерии, насколько это вообще можно себе представить. Уже через несколько часов после своего прибытия Филипп VI понял, что снять осаду с Кале не удастся. Он продержал своих людей на высотах Сангатта почти неделю, и это время было полностью уделено поиску дипломатических средств, чтобы смягчить унижение. Филипп VI обратился, как это делали и он, и Эдуард III в подобных случаях в прошлом, к двум кардиналам, которые всегда были не далеко от места сражения. Вечером кардиналы прошли через французские позиции и подошли к мосту Ньюле, где передали письма с просьбой найти кого-нибудь подходящего по рангу для разговора. Графы Ланкастер и Нортгемптон посовещались с королем и вышли к ним навстречу с небольшой группой чиновников. Филипп VI, как сообщили им кардиналы, очень хотел обсудить вопрос о мире. У него было несколько предложений, которые Эдуард III "по всем соображениям должен был счесть приемлемыми".

Англичане были очень осторожны. Многие в их лагере не доверяли кардиналам и опасались какого-то сомнительного компромисса. Но они были готовы согласиться на короткое перемирие на три дня. На следующее утро два больших павильона были возведены на краю болота прямо внутри английских линий. Английскую сторону представляли Ланкастер, Нортгемптон, маркграф Юлиха, Уолтер Мэнни, Реджинальд Кобэм и камергер Эдуарда III Бартоломью Бергерш. Французская делегация включала герцога Бурбонского, герцога Афинского, канцлера Гийома Флота и Жоффруа де Шарни, знаменитого паладина, который когда-то был пленником Нортгемптона в Англии. Как только начались переговоры, стало ясно, что французы считают Кале потерянным. Их главной заботой было попытаться получить разумные условия капитуляции для гарнизона и горожан, гарантии того, что их жизни будут сохранены, а те, кто захочет покинуть город, смогут сделать это со всем своим имуществом и ценностями. После долгих колебаний они добавили, что уполномочены также предложить постоянный мир. Но условия, которые они предложили, не были привлекательными для англичан. Филипп VI был готов вернуть всю Аквитанию, но только на том основании, на котором ею владел Эдуард I, то есть как фьеф французской короны. Французский король предложил эти условия еще за три недели до битвы при Креси. Представители Эдуарда III даже не стали их обсуждать. Они заявили, что Кале в любом случае принадлежит им. Что касается предложения Аквитании, то это казалось "слишком малой наградой за все их труды".

31 июля 1347 года, после четырех дней повторяющихся и непродуктивных обсуждений, прибыла еще одна делегация с вызовом на бой. Она предложила, чтобы англичане выступили из лагеря и сразились в подходящем месте, которое будет выбрано совместной комиссией из восьми рыцарей, по четыре с каждой стороны. Это предложение было призвано спасти лицо Филиппа VI. Ни один здравомыслящий человек в сильном положении Эдуарда III не смог бы принять его, но и никто с его репутацией не мог публично отказаться от него. Богатство, грубая сила и хитрость, возможно, и решали войны, но только в XVI веке они стали общепризнанными военными достоинствами. Действительно, английский король позже утверждал, что он принял вызов Филиппа VI, "уповая на Бога и на наше право", и даже выдал разрешение на безопасный проезд для четырех французских рыцарей. Французы отрицали это. Истина неясна и, возможно, не важна, так как дальнейшие события вышли из под контроля Филиппа VI. Защитники города не могли больше держаться. Они праздновали прибытие армии Филиппа VI с флагами, кострами и трубами. Они не могли знать, что происходит у моста Ньюле, и задержка была выше их сил. Вечером 1 августа 1347 года они подняли факелы на вершину башни и дали сигнал армии на высотах Сангатта, что намерены сдаться. В ту же ночь французская армия сожгла свой лагерь и снаряжение, испортила привезенные припасы и перед рассветом ушла[969].

Командир гарнизона послал гонца в ряды осаждающих. Он попросил встречи с Уолтером Мэнни, возможно, потому, что тот был уроженцем Эно с хорошей рыцарской репутацией, от которого можно было ожидать сочувствия к их участи. Мэнни пересек нейтральную полосу вместе с тремя другими советниками короля, чтобы провести переговоры перед воротами. Но его послание было мрачным. Эдуард III не предложил осажденным никаких условий. Он заберет себе в городе все что захочет и пленит или казнит, кого пожелает. "Вы слишком долго сопротивлялись ему, — говорили англичане, — слишком много денег было потрачено, слишком много жизней потеряно". Согласно Жану Лебелю, Жан де Вьенн ответил, что его люди были "всего лишь рыцарями и оруженосцами, которые служили своему государю так преданно, как только могли, и как вы сами поступили бы на их месте". Суровость Эдуарда III смутила его капитанов. Они вернулись в свои ряды и вступили с ним в пререкания. Интересны их аргументы в изложении Жана Лебеля. Однажды, отметил Мэнни, они сами могут оказаться в таком же положении. "Клянусь Богоматерью, я говорю, что мы не пойдем так охотно на вашу службу, если вы предадите этих людей смерти, потому что тогда они предадут смерти нас, хотя мы будем выполнять не более чем свой долг". Мэнни не смог бы более четко сформулировать принцип, общий для обеих сторон, по которому джентльменов брали в плен для выкупа, а не убивали. Как и многие рыцарские правила, он был основан на сословной солидарности и взаимных корыстных интересах. Очень похожий аргумент убедил Филиппа VI пощадить графов Солсбери и Саффолка, когда они попали в его руки в апреле 1340 года. Эдуарда III обычно больше интересовала политическая, чем финансовая ценность пленников, и рыцарские понятия редко отвлекали от его цели. Но он также был чувствителен к политической цене за настаивание на своем. "Друзья мои, я не хочу стоять один против всех вас", — отвечал он. Защитникам Кале разрешили сохранить жизнь, но не свободу или имущество. Кроме того, должны были быть выбраны шесть из самых выдающихся горожан, которые должны будут предстать перед королем в одних рубашках, с петлями на шеях и с ключами от города в руках.

3 августа, ровно через одиннадцать месяцев после того, как Эдуард III осадил город, Кале капитулировал. Это стало поводом для одной из самых известных сцен средневековья. Рассказ Жана Лебеля, написанный примерно десять лет спустя, изобилует живописными деталями, но, вероятно, он в значительной степени точен. Шесть "бюргеров Кале" вышли из одних ворот, неся ключи от города и одетые точно так, как велел Эдуард III. Вся английская армия была выстроена перед стенами, сам Эдуард III восседал на помосте в центре вместе с королевой, своими советниками, союзниками и командирами. Шестеро горожан бросились на землю перед королем, умоляя о пощаде. Эдуард III, однако, хотел научить другие города последствиям при неповиновении ему. Он позвал палача и приказал обезглавить их на глазах у войска. На помосте возникла перепалка. Его советники были потрясены и шумно протестовали. Они указывали на ущерб, который он нанесет своей репутации, если хладнокровно убьет этих людей. Но только когда королева начала умолять его, Эдуард III милостиво согласился отменить свой приказ и отпустить этих шестерых на свободу.

Когда церемония закончилась, в город вошли маршалы английской армии. Они подняли на крепостных стенах штандарт Эдуарда III и собрав всех горожан, вывели их за ворота. Чуть позже Эдуард III проехал по пустым улицам к цитадели под звуки рожков и труб. Все движимое имущество в городе было передано войскам в качестве трофеев, как это было бы в случае разграбления города. Каждое здание было тщательно обыскано, деньги, товары и ценности отсортированы от остального имущества и отнесены в центральный склад для распределения под наблюдением маршалов. Стоимость добычи превзошла все ожидания. Кале, хотя и не был крупным торговым городом, являлся главным центром пиратства на побережье Ла-Манша. Его дома были набиты добычей многих лет. В Англии не было ни одной знатной женщины, которая бы не наслаждалась результатами грабежа в Кане, Кале и других местах. Томас Уолсингем писал: "Плащи, меха, одеяла и домашняя утварь всех видов, скатерти, ожерелья, драгоценные чаши и серебряные кубки, белье и ткани можно было увидеть в каждом доме". Рыцари гарнизона стали пленниками короля. Но только несколько самых богатых и знатных, в том числе Жан де Вьенн, были пленены для выкупа. Их отправили к растущей толпе пленников в лондонском Тауэре и других замках Англии. Остальным было позволено свободно уйти. Горожанам выдавали хлеб и вино из запасов английской армии, затем, за исключением нескольких избранных, их отправляли восвояси.

Филипп VI был сильно потрясен судьбой этих беженцев, скитавшихся по стране в результате его военного унижения. Королевский ордонанс предоставил им право на проживание и гражданство в любом городе королевства. Им были обещаны денежные пособия, субсидии из конфискованного имущества итальянских ростовщиков, право первого требования на доходы от будущих конфискаций. Тем из них, кто обладал достаточной квалификацией, предлагалось назначение на все должности, находящиеся в распоряжении короны, по мере того как они станут вакантными. Эти обещания могли выполняться лишь время от времени, когда позволяли обстоятельства. Тем не менее, в течение многих лет после 1347 года комитет бывших горожан Кале вел списки своих нуждающихся собратьев и распределял королевские милости по мере их поступления. Этот процесс продолжался и в 1360-е годы.[970]

Эдуард III предполагал не править Кале как король Франции, а заселить его англичанами, превратив в колонию, какой никогда не была Аквитания. Полтни, Поул и другие известные английские купцы были приглашены открыть бизнес в городе в надежде, что их примеру последуют другие. В течение августа и последующих месяцев по всей Англии публиковались прокламации, призывающие людей пересечь Ла-Манш и получить бесплатные земельные участки и дома в Кале. Они начали прибывать в сентябре. В течение десяти недель после взятия города почти 200 человек приняли это предложение[971].

* * *

Филипп VI предполагал, что, взяв Кале, король Англии теперь отправится домой со своей армией, оставив гарнизон удерживать город и позволив населению северо-западной Франции жить в относительном мире. Вероятно, он был прав. Сразу после падения Кале было отпущено большое количество английских солдат, в том числе некоторые из личных войск самого короля и принца Уэльского. Фламандцы также получив свою плату отошли. Французское правительство, несомненно, узнало обо всем этом в тот момент, когда это происходило. Оно заменило свои гарнизоны вдоль фламандской границы и в городах Артуа и северной Пикардии. Остальная часть армии была отведена на юг тем же путем, которым пришла. Когда она прибыла в Эден 7 августа 1347 года, Филипп VI распустил ее[972].

Это был безрассудный поступок. Как только Эдуард III увидел, что его противник обезоружен, он воспользовался возникшей возможностью. Вся дальнейшая отправка армии домой была приостановлена. За теми, кто уехал, были посланы гонцы, чтобы отозвать их назад. Во внутренние районы Франции были предприняты мощные и разрушительные рейды. Принц Уэльский повел один большой конный рейдовый отряд в Артуа. Другой, возглавляемый Генри Ланкастером, захватил город Фокемберг, расположенный в 30 милях к югу от Кале, через пять дней после того, как французская армия покинула его. Англичане сожгли его дотла. В большой тревоге военный губернатор Артуа 15 августа отправился из Арраса на север, взяв с собой все войска, которые смог найти[973].

Это была та же ошибка, которую Филипп VI совершил годом ранее, после битвы при Креси, и она привела к тем же результатам. Еще до 18 августа Филипп VI прибыл в Пон-Сент-Максанс. Но вместо того, чтобы отдохнуть там от своих трудов, он был вынужден объявить новый арьер-бан. Новой армии было велено собраться в Амьене 1 сентября, менее чем через две недели. Эдуард III, как всегда оперативно информированный о планах французского короля, решил как можно скорее провести во Францию большой шевоше и заявил, что покинет Кале со своей армией в начале сентября[974]. Эти амбициозные планы оказались не по силам ни одной из сторон.

Филипп VI прибыл в Амьен из Понт-Сент-Максанс в начале сентября и обнаружил, что явка в армию была низкой, а военная казна пуста. Моральный дух также был исключительно низок. Даже в близлежащих к Кале провинциях, которым непосредственно угрожали захватчики, вербовку приходилось подкреплять угрозами тюремного заключения и конфискации имущества как среди дворян, так и среди простолюдинов. В Нормандии сбор подымного налога, предназначенный для оплаты новой армии, встретил серьезное сопротивление, которое в некоторых местах пришлось подавлять вооруженной силой. Филипп VI перенес дату сбора армии на месяц — на 1 октября 1347 года[975].

Моральный дух англичан был выше, но дата, которую Эдуард III назначил для своего шевоше, наступила и прошла без движения. Его собственные силы и ресурсы, которые их поддерживали, были истощены не меньше, чем у французов. Его люди вели кампанию уже пятнадцать месяцев. Их трудности возрастали с каждым днем. Погода была очень жаркой, чистую пресную воду было трудно достать. Продовольствия было еще много, но будущее снабжение было неопределенным. В Англии, где урожай был собран поздно, поставщики испытывали трудности с закупкой зерна, и масштабы их прошлых закупок приводили к серьезному дефициту на местах. К этим проблемам и неудобствам добавлялось множество административных проблем, которые Эдуард III, как обычно, недооценил при составлении своих планов. Возвращение людей в Кале после их отъезда домой оказалось делом медленным и трудным. Еще большей проблемой была их оплата. Сбор второго года парламентской субсидии 1346 года только начинался. Была предпринята попытка в счет нее прибегнуть к новому раунду принудительных займов, третьему за шесть месяцев. Эта инициатива была воспринята населением крайне отрицательно[976].

В начале сентября 1347 года произошли два происшествия, которые подорвали уверенность армии Эдуарда III в себе и уменьшили ее аппетит к дальним набегам. Первым было несчастье, постигшее графа Уорика. Он проводил рейд в районе Сент-Омера с большим отрядом английских и фламандских солдат, когда гарнизон города, усиленный горожанами, вышел из ворот и обрушился на англичан. Они были застигнуты врасплох. В последовавшей за этим битве Уорик потерял 180 человек. Остальные его войска были обращены в стремительное бегство обратно в Кале. Примерно в то же время флот из десяти кораблей из Англии без сопровождения шел к Кале с провизией, лошадьми и женщинами, которые собирались присоединиться к своим мужьям в лагере. Недалеко от города на них напал французский капер Марант, известная личность, по профессии пират из Булони, а в военное время один из самых предприимчивых морских капитанов Филиппа VI. Он захватил весь флот, пустив половину на дно, а остальное увел в качестве приза в Абвиль. Это были нежелательные признаки сохраняющейся способности французов к сопротивлению. В обоих случаях они были в значительной степени обязаны частной инициативе и практически никак — руководству своего правительства[977].

Когда в начале сентября 1347 года кардиналы возобновили свои попытки установить мир, они обнаружили, что обе стороны готовы к переговорам, несмотря на их публичные воинственные заявления. Было предложено перемирие, которое должно было продлиться до 7 июля 1348 года. Условия, как и в случае с перемирием в Малеструа, были разработаны самими кардиналами. Их клерки усердно сновали между Кале и Амьеном, чтобы выслушать претензии и оговорки двух королей. Представители обеих сторон встретились 28 сентября, чтобы выразить свое официальное согласие на перемирие. Условия, естественно, благоприятствовали победителю. Эдуард III и его союзники сохранили свои нынешние позиции везде на границе области Кале, во Фландрии, Бретани, Аквитании и Пуату, в Шотландии и даже в графстве Бургундия, где коалиция недовольных аристократов была достойно названа союзниками Англии. Фламандцы не только сохранили свою независимость, но и получили полную свободу передвижения и торговли во Франции, а фламандские сторонники французского короля, находившиеся в изгнании во Франции, были лишены возможности вернуться в свои дома. Обе стороны поклялись не вступать в интриги с мятежниками с другой стороны, не искушать их и не угрожать им. Это обещание было крайне неприятно королю Франции, поскольку оно не позволяло ему наказать или даже примириться с предателями 1346 и 1347 годов. Перемирие от сентября 1347 года, как никакой другой документ подобного рода, признало позицию силы Эдуарда III во взаимоотношениях с Францией[978].

Известие о перемирии было воспринято в английском лагере со смешанными чувствами. Некоторые считали, что они были готовы одержать ошеломляющую победу, которая закончит войну на любых условиях, которые они назовут. Другие считали это предательством дела Эдуарда III, которому Бог явно благоволил одаривая победам. Третьи сожалели о добыче, которую они могли бы получить в результате запланированного шевоше во Францию. Но недовольные видели лишь малую часть усилий, необходимых для содержания армии в поле. Эдуард III и его советники были более реалистичны. Перемирие было коротким, всего девять месяцев. Овладение Кале облегчило бы возобновление войны и выбор момента ее начала. Общественное мнение в Англии было вполне удовлетворено уже одержанными победами. Это было, по словам хрониста, "как восход нового солнца"[979].

Немногие памятники более наглядно демонстрируют уверенность англичан в себе после этих побед, чем могила сэра Хью Гастингса в приходской церкви Эльсинга, Норфолк. Война вознесла Гастингса из безвестности, как и других жителей восточной Англии, Оливера Ингхэма и Томаса Дагворта, к великой славе. Он сражался под командованием Эдуарда III при Слейсе и Турне, а под командованием Генри Ланкастера — при Бержераке и Обероше. Гастингс командовал фламандской армией на северной границе во время кампании при Креси. Он умер, вероятно, от болезни, подхваченной в осадном лагере у Кале, за четыре дня до падения города[980]. На латунной надгробной пластине он изображен в полном пластинчатом доспехе со шлемом с забралом на голове, в таких доспехах, которыми Жан Лебель был так впечатлен, увидев англичан в 1337 году. Его душа возносится ангелами к изображенному на коне и в доспехах Святому Георгию, покровителю воинов, рыцарства и, вскоре, Ордена Подвязки, святому, чье имя стало боевым кличем английского короля. По бокам латунной пластины изображены соратники сэра Хью оплакивающие его кончину: Эдуард III; граф Ланкастер; графы Уорик и Пембрук; Ральф, лорд Стаффорд; Амори, лорд Сент-Аманд. Это идеализированный образ английского солдат 1340-х и 1350-х годов: показное богатство, сословная гордость, наслаждение войной и полная уверенность в праведности тех, кто ее ведет. Поражение и разочарование были еще далеко.

Карты

1. Провинции Франции, 1328 г.

2. Юго-Западная Франция

3. Англия, Уэльс и Нормандские острова

4. Шотландия

5. Нидерланды

6. Бретань

Список сокращений

Перекрестные ссылки относятся к библиографии.

ABSHF — Annuaire-Bulletin de la Société de l'Histoire de France

AD — Archives Départmentales

AHG — see Archives historiques … de la Gironde

AHP — see Archives historiques du Poitou

AHSA — see Archives historiques de la Saintonge …

AHVF — see Atlas historique des villes de France

AN — Archives Nationales (Paris)

AP — see Actes du Parlement de Paris

BEC  — Bibliothèque de l'École des Chartes

BIHR — Bulletin of the Institute of Historical Research

BL — British Library (London)

BN — Bibliothèque Nationale (Paris)

BPH  — Bulletin philologique et historique du Comité des Travaux Historiques et Scientiftques

CCF — see Corpus chronicorum Flandriae

CCR — see Calendar of close rolls

CFR  — see Calendar of fine rolls

CIM — see Calendar of inquisitions miscellaneous

CPR — see Calendar of patent rolls

DCG — see Documents relatifs au Clos des Galées

EHR — English Historical Review

GEC — see Cokayne, G. E.

HGL — see Vic, C. de and Vaissète, J.

JT — see Journaux du Trésor

KOF — see Froissart, Œuvres, ed. Kervyn de Lettenhove [All references are to the documentary appendices]

LC — see Philip VI, 'Lettres closes'

LE — see Lettres d'état

MA  — Le moyen age

PRO — Public Record Office (London)

RBP — see Register of Edward, the Black Prince

RDP — see Reports from the Lords Committees …

RF — see Foedera …

RH — Revue historique

RP — see Rotuli Parliamentorum

RS — see Rotuli Scotiae

RSG — see Rekeningen der Stad Gent

TR — see Treaty rolls

TRHS — Transactions of the Royal Historical Society

WBN — see Wardrobe book of William de Norwell

WSS — see Chaplais, P., War of Saint-Sardos

Библиография

Манускрипты

London: Public Record Office

Chancery

C.47/27–32 Chancery Miscellanea (Diplomatic documents)

C.49/6–7, 45–6, 66–7 Council and Parliamentary Proceedings

C.61/32–3, 35–60 Gascon Rolls [1317–49]

C.62/114–24 Liberate Rolls [1337–49]

C.70/15–23 Roman Rolls [1337–48]

C.76/14–25 Treaty Rolls [1339–48]

C.81/179–236 Chancery Warrants [1337–48]

Exchequer

E.30 Treasury of Receipt (Diplomatic documents)

E.36/204 Wardrobe account (Richard Eccleshale), 12.7.1342–1.4.1344

E.101 Accounts Various

E.101/18/28–25/34, 531/23: Army, navy and ordnance [1327–48]

E.101/89/17–8: Channel Islands, Keepers' and lieutenants' accounts [1338–40, 1345]

E.101/166/10: Gascony, account of John Ellerker, receiver of victuals [1338]

E.101/166/11–167/3: Gascony, Constables' and Controllers' accounts [1338–43]

E.101/309/36–312/29: Nuncii [messengers and diplomatic agents] [1327–47]

E.101/388/1–391/20: Wardrobe and household [1337–47]

E.372 Pipe Rolls (enrolled accounts)

E.403/282–339 Issue Rolls [1335–48]

E.404/508 Debentures and vouchers, Constable of Bordeaux

Special Collections

SC.1/37–42, 51–6 Ancient Correspondence

SC8 Ancient Petitions

London: British Library

Cotton Nero C.viii, fols 179–325:

Wardrobe Book (Richard Ferriby), July 1334–August 1337

Additional Charters

1–208 (Collection Courcelles)

232–505, 1397–1516, 2028–4578 (Collection Joursanvault)

11318–12468

Oxford: Bodleian Library

Ms. Bodley 462, fols 21–34

Fragments of Latin chronicle of England, 1339–47

Paris: Archives Nationales

Série J Trésor des Chartes, Layettes

240–6: Bretagne

292–4: Guyenne

497: Genoa

519–20: Hainault

521: Camrai

Guelders and Juliers

601–2: Castile

624: Fiefs and homages

635: Angleterre

Série JJ Trésor des Chartes, Registres

65A–79B Principal series [1328–50]

259 Supplementary registers, Dettes et créances de Raoul, comte d'Eu

Série K Cartons des Rois

42–5: Philippe VI

Série P Chambre des Comptes

2291–2: Mémoriaux B, C [1330–58]

Série X Parlement de Paris

X1a/31, fols 155–156: Parlement civil, Jugés et arrèts [1383]

X2a/2–5: Parlement criminel, Régistres [1319–50]

Paris: Bibliothèque Nationale

Collection Clairambault (Titres scellés)

Collection Doat (Languedoc):

164: Counts of Foix

186–9: Houses of Foix, Armagnac and Albret [1336–46]

243: Counts of Périgord

Collection du Périgord:

9–10: Counts of Périgord

13: Périgueux

15: Various seigneurial archives

47: Mussidan

87: Miscellaneous acts

Manuscrits français:

2598: Continuation of Chronicle of Guillaume de Nangis

7877, fols 217–66: War Treasurers' accounts, Gascony, 1341–3

9501, fols 153–154 vo: War accounts (Robert Bertrand, 1340)

20685, pp. 247–74: War accounts (Count of Eu)

22338, fols 117–55: Proceedings against John de Montfort (1341)

25996–8: Quittances et pièces diverses

32510: War accounts (various)

n.a. 7413: War accounts (various)

n.a. 9238–9: War Treasurers' accounts (Barthélémy du Drach and François de l'Hôpital), Guyenne, 1338–41

n.a. 9238–9: War Treasurers' accounts (Barthélémy du Drach), northern France, November 1339–October 1341

n.a. 9240: War Treasurers' accounts (Jean du Cange), northern France, 1340

n.a. 9241, fols 95–161: War Treasurers' accounts (Barthélémy du Drach), armies of Compiègne and Orléans, October 1346

n.a. 20025, fols I40–3: War accounts (Count of Eu)

Pièces Originates [PO]

Montpellier: Archives Départmentales de l'Hérault

Série A 1–16, 231–43:

Administrative orders (seneschalsies of Beaucaire and Toulouse)

Pau: Archives Départmentales des Pyrénées-Atlantiques

Série E:

13–236: Albret

237–87: Armagnac

288–367: Béarn

391–484: Foix

600–881: Périgord, Limousin

Источники

Accounts of the Chamberlains and Other Officers of the County of Chester, 1301–1360, ed. R. Stewart-Brown (1910)

Actes du Parlement de Paris, 1e série, de l'an 1254 à l'an 1328, ed. E. Boutaric, 2 vols (1863–7); 2e série, de l'an 1328 à l'an 1350, ed. H. Furgeot, 3 vols (1920–75)

Actes du Parlement de Paris. Parlement criminel, règne de Philippe VI de Valois, ed. B. Labat-Poussin, M. Langlois and Y. Lanhers (1987)

Actes et documents anciens intérressant la Belgique conservés aux Archives de l'État à Vienne, ed. H. Laurent (1933)

Actes Normands de la Chambre des Comptes sous Philippe de Valois, ed. L. Delisle (1871)

Actes royaux des Archives de l'Hérault, i, 1151–1422, ed. A. Caramel (1980)

'Ancient petitions of the Chancery and the Exchequer' ayant trait aux îles de la Manche, Société Jersiaise (1902)

Archives administratives de la ville de Reims, ed. P. Varin, 5 vols (1839–48)

Archives anciennes de la ville de Saint-Quentin, ed. E. Lemaire, 2 vols (1888–1910)

Archives historiques de la Saintonge et de l'Aunis, 50 vols (1874–1967)

Archives historiques du Département de la Gironde, 58 vols (1859–1932)

Archives historiques du Poitou, 61 vols (1872–1982)

Bautier, R.-H., 'Inventaires de comptes royaux particuliers de 1328 à 1351', BPH (1960), 773–837

Benedict XII, Lettres closes et patentes interressant les pays autres que la France, ed. J.-M. Vidal and G. Mollat, 2 vols (1913–35)

Benedict XII, Lettres closes, patentes et curiales se rapportant à la France, ed. G. Daumet (1920)

Bock, F., 'An Unknown English Register of the Reign of Edward III', EHR, xlv (1930), 353–72

Bock, F., Das deutsch–englische Bundniss von 1335–1342, i (Quellen) (1956)

Calendar of Ancient Correspondence Concerning Wales, ed. J. G. Edwards (1935)

Calendar of Close Rolls, 45 vols (1892–1954)

Calendar of Documents Relating to Scotland, ed. J. Bain, 5 vols (1881–1988)

Calendar of Entries in the Papal Registers Relating to Great Britain and Ireland. Papal Letters, ed. W. H. Bliss and C. Johnson, 14 vols (1894–1961)

Calendar of Fine Rolls, 22 vols (1911–63)

Calendar of Inquisitions Miscellaneous, 7 vols (1916–69)

Calendar of Letter Books of the City of London, ed. R. R. Sharpe, 11 vols (1899–1912)

Calendar of Patent Rolls, 70 vols (1891–1982)

Calendar of Plea and Memoranda Rolls of the City of London, 1323–1364, ed. A. H. Thomas (1926)

Carolus-Barré, L., 'Benoit XII et la mission charitable de Bertrand Carit dans les pays devastés du nord de la France … 1340', Mélanges d'archéologie et d'histoire, lxii (1950), 165–232

Cartulaire de l'abbaye de Saint-Michel du Tréport, ed. P. Laffleur de Kermaingent (1880)

Cartulaire des comtes de Hainault, ed. L. Devillers, 6 vols (1881–96)

Cartulaire des sires de Rays (1160–1449), ed. R. Blanchard, AHP, xxviii, xxx (1898–9)

Cartulaire historique et généalogique des Artevelde, ed. N. de Pauw (1920)

Catalogue de comptes royaux des règnes de Philippe VI et de Jean II, 1328–1364, ed. R. Cazelles, 1ère partie (1984)

Champollion-Figeac, L.-A., Lettres de rois, reines et autres personnages des cours de France et d'Angleterre, 2 vols (1839–43)

Chaplais, P., English Medieval Diplomatic Practice, i, Documents and Interpretation (1982)

Chaplais, P., The War of Saint-Sardos (1323–1325). Gascon Correspondence and Diplomatic Documents (1954)

'Chartes d'Agen se rapportant au règne de Philippe VI de Valois (1328–1350)', ed. G. Tholin, AHG, xxxiii (1985), 75–177

Cheyette, F. L., 'Paris B. N. Ms. latin 5954. The Professional Papers of an English Ambassador on the Eve of the Hundred Years War', Économies et sociétés au moyen age. Mélanges offerts à Edouard Perroy (1973), 400–13

Clément VI, Lettres closes, patentes et curiales se rapportant à la France, ed. E. Deprez, J. Glenisson and G. Mollat (1901–61)

Clément VI, Lettres closes, patentes et curiales interressant les pays autres que la France, ed. E. Déprez and G. Mollat (1960–1)

Clément VI, Lettres de Clément VI (1342–1352), ed. P. van Isacker and U. Berlière (1924)

'Compte de Pierre de Ham, dernier bailli de Calais (1346–1347)', ed. J.-M. Richard, Mems. Comm. Dep. des Mons. Hist. du Pas-de-Calais, i(3) (1893), 241–58

Confessions et jugements de criminels au Parlement de Paris (1319–1350), ed. M. Langlois and Y. Lanhers (1971)

Cuttino, G. P., 'Another Memorandum Book of Elias Joneston', EHR, lxiii (1948), 90–103

David II, The Acts of David II, King of Scots, ed. B. Webster (1982)

Débat, A., 'Trois lettres de Gilbert de Cantobre pour la défense du Rouergue, 18 et 20 avril 1347', Procès-verbaux Soc. Lettres, sciences et arts de l'Aveyron, xliv (1983), 66–77

Documents historiques … rélatifs à la seigneurie de Monaco, ed. G. Saige, i (1905)

Documents inédits concernant la ville et le siège du baillage d'Amiens extraits des registres du Parlement de Paris et du Trésor des Chartes, ed. E. Maugis, i, XIVe siècle (1296–1412) (1908)

Documents Parisiens du règne de Philippe VI de Valois (1328–1350), ed. J. Viard (1899– 1900)

Documents pontificaux sur la Gascogne. Pontificat de Jean XXII, ed. L. Guérard, 2 vols (1896–1903)

Documents rélatifs au clos des galées de Rouen et aux armées de la mer des rois de France de 1293 à 1418, ed. A. Chazelas, 2 vols (1977–8)

Documents sur la maison de Durfort, ed. N. de la Pena (1977)

Documents sur la ville de Millau, ed. J. Artières, Arch. Hist. Rouergue, vii (1930)

Ellis, H., Original Letters Illustrative of English History, 3rd series, 4 vols (1846)

Exchequer Rolls of Scotland, ed. J. Stuart et al., 23 vols (1878–1908)

Foedera, conventiones, literae et acta publica, ed. T. Rymer, n.e. A. Clarke et al., 7 vols (1826–69)

Gascogne (La) dans les registres du Trésor des Chartes, ed. C. Samaran (1966)

Gascon Calendar of 1322, ed. G. P. Cuttino (1949)

Gascon Register A (Series of 1318–1319), ed. G. P. Cuttino, 3 vols (1975–6)

Gedenkwaardigheden uit de Geschiedenis van Gelderland, ed. A. Nijhoff, 7 vols (1830–75)

Géraud, H., Paris sous Philippe le Bel (1837)

Giry, A., 'Analyse et extraits d'un registre des archives de Saint-Omer', Mems. Soc. Antiquaires de Morinie, xv (1876), 65–316

Godfray, H. M., 'Documents rélatifs aux attaques sur les îles de la Manche, 1338–1345', Bull. de la Soc. Jersiaise, iii (1897), 11–53

Grandisson, John de, The Register of John de Grandisson, Bishop of Exter (A.D. 1327–1369), ed. F. C. Hingeston-Randolph, 3 vols (1894–9)

Guesnon, A., 'Documents inédits sur l'invasion anglaise et les états au temps de Philippe VI et Jean le Bon', BPH (1897), 208–59

Inventaire des Archives Communales de la ville d'Aurillac antérieures à 1790, ed. G. Esquier, 2 vols (1906–11)

Inventaire des sceaux de la Collection Clairambault à la Bibliothèque Nationale, ed. G. Demay, 2 vols (1885–6)

Inventaire-sommaire des Archives Communales antérieures à 1790. Ville de Clermont-Ferrand. Fonds de Montferrand, ed. E. Teilhard de Chardin, 2 vols (1922)

Inventaire-sommaire des Archives Communales antérieures à 1790. Ville de Périgueux, ed. M. Hardy (1897)

Inventaire-sommaire des Archives Départmental antérieures à 1790. Aveyron. Archives ecclesiastiques. Série G (Evêché de Rodez), ed. C. Estienne and L. Lempereur (1934–58)

Inventaire-sommaire des Archives Départmental antérieures à 1790. Basses-Pyrénées, ed. P. Raymond, 6 vols (1863–76)

Inventaire-sommaire des Archives Départmental antérieures à 1790. Pas-de-Calais. Archives Civiles, Série A, ed. J.-M. Richard, 2 vols (1878–87)

'Inventarium instrumentorum camerae apostolicae', ed. E. Göller, Romische Quartalschrift, Geschichte, 65–109

'Itinéraire de Philippe VI de Valois', ed. J. Viard, BEC, lxxiv (1913), 74–128, 524–94, lxxxiv (1923), 166–70

Jassemin, H., 'Les papiers de Mile de Noyers', BPH, Année 1918 (1920), 174–226

John XXII, Lettres secrètes et curiales … rélatifs à la France, ed. A. Coulon and S. Clémencet (1900–in progress)

Johnson, C., 'An Act of Edward III as Count of Toulouse', Essays in History Presented to Reginald Lane Poole, ed. H. W. C. Davis (1927), 399–404

Jones, M., 'Some Documents Relating to the Disputed Succession to the Duchy of Brittany, 1341', Camden Miscellany, xxiv (1972), 1–78

Journaux du Trésor de Philippe VI de Valois, ed. J. Viard (1899)

Jurades de la ville d'Agen (1345–1355), ed. A. Magen (1894)

Jusselin, M., 'Comment la France se préparait à la guerre de cent ans', BEC, lxxiii (1912), 209–36

Languedoc (Le) et le Rouergue dans le Trésor des Chartes, ed. Y. Dossat, A.-M. Lemasson and P. Wolff (1983)

'Lettres d'état enregistrées au Parlement de Paris sous le règne de Philippe de Valois', ABSHF, xxxiv (1897), 193–267, xxxv (1898), 177–249

Literae Cantuarienses, ed. J. B. Sheppard, 3 vols (1887–9)

Livre des bouillons (Archives municipales de Bordeau, i) (1867)

Livre des coutumes, ed. C. Barckhausen (Archives municipales de Bordeau, v) (1890)

Loisne, Cte de, 'Ordonnances inédites du roi de France Philippe VI rélatives au siège de Béthune de 1346', Bull. Hist. de la Soc. des Antiquaires de la Morinie, x (1902), 703–10,742–50

Ludewig, P. de, Reliquiae manuscriptorum, v (1723)

Maître, L., 'Répertoire analytique des actes de Charles de Blois', Bull. Soc. Arch. Nantes, xlv (1904), 247–73

Miret y Sans, J., 'Lettres closes des premiers Valois', MA, xx (1917–18), 53–88

Miret y Sans, J., 'Negociacions diplomatiques d'Alfons III de Catalunya-Arago als el rey de Franca per la croada contra Grenada (1328–1332)', Institut d'Estudis Catalans, Anuari 1908

Mirot, L. and Déprez, E., Les ambassades anglaises pendant la guerre de cent ans. Catalogue chronologique (1327–1450) (1900)

Molinier, E., 'Documents rélatifs aux Calésiens expulsés par Edouard III', Le cabinet historique, xxiv (1878), 254–80

Monuments du procès de canonisation du bienbeureux Charles de Blois duc de Bretagne, 1320–64, ed. F. Plaine (1921)

Moranvillé, H., 'Rapports à Philippe VI sur l'état de ses finances', BEC, xlviii (1887), 380–95, liii(1892), 111–14

Morice, P. H., Mémoires pour servir de preuves à l'histoire ecclesiastique et civile de Bretagne, 3 vols (1742–6)

Olim, ou registres des arrêts rendus par la cour du roi, ed. Beugnot, 3 vols (1839–48)

Ordonnances des rois de France de la troisième race, ed. D. Secousse et al., 22 vols (1729–1849)

Petit, E., Gavrilovitch, M., Maury, P., and Teodoru, C. Essai de restitution des plus anciens mémoriaux de la Chambre des Comptes (1889)

Philip VI, 'Lettres doses, lettres “de par le roi” de Philippe de Valois', ed. R. Cazelles, ABSHF, Années 1956–7 (1958), 61–225

Philip VI, 'Nouvelles lettres closes et “de par le roi” de Philippe VI de Valois', ed. P. Gasnault, BEC, cxx (1962), 172–8

Raine, J., Historical Papers and Letters from the Northern Registers (1873)

Recueil de documents concernant la commune et la ville de Poitiers, ed. E. Audouin, ii, 1328–1380, AHP, xlvi (1928)

Recueil de documents rélatifs à l'histoire des monnaies frappées par les rois de France, ed. L. F. J. C. de Saulcy, 4 vols (1879–92)

Recueil des documents concernant le Poitou contenus dans les registres de la Chancellerie de France, ii, 1334–8, iii, 1348–69, ed. P. Guérin, AHP, xiii, xvii (1883–6)

Recueil de titres et autres pieces justificatives employées dans le Mémoire sur la constitution politique de la ville de Périgueux (1775)

Register of Edward the Black Prince, 4 vols (1930–3)

Registres de l'échevinage de Saint-Jean d'Angély, ed. D. d'Aussy, 3 vols, AHSA, xxiv, xxvi, xxxii (1895–1902)

Registres du Trésor des Chartes. Inventaire analytique, iii, Règne de Philippe de Valois, ed. J. Viard and A. Vallée, 3 vols (1978–84)

Rekeningen der Stad Gent. Tijdvak van Jacob van Artevelde, 1336–1349, ed. N. de Pauw and J. Vuylsteke, 3 vols (1874–80)

Reports from the Lords Committees … Touching the Dignity of a Peer, 5 vols (1820–9)

Rôles Gascons, ed. F. Michel, C. Bémont and Y. Renouard, 4 vols (1885–1962)

Rotuli Parliamentorum, 7 vols (1767–1832)

Rotuli Parliamentorum Angliae hactenus inediti, ed. H. G. Richardson and G. O. Sayles (1935)

Rotuli Scotiae, ed. D. Macpherson et al., 2 vols (1814)

Schwalm, J., 'Reiseberichte, 1894–1896 (ii)', Neues Archiv des Gesellschaft für altere dentsche Geschichtskunde, xxiii (1898), 291–374

Statutes of the Realm, ed. A. Luders et al., 11 vols (1810–28)

Stechele, W., 'England und der Niederrhein bei Beginn der Regierung Konig Edwards III', Westdeutsche Zeitschrift für Geschichte und Kunst, xxvii (1908), 98–151, 441–73

Stengel, E. E., Nova Alemanniae, i (1921)

Suppliques de Clément VI (1342–1352). Textes et analyses, ed. U. Berlière (1906)

Textes rélatifs à I'histoire du Parlement depuis les origines jusqu'en 1314, ed. C.-V. Langlois (1888)

Timbal, P.-C., La guerre de cent ans vue à travers les registres du Parlement (1337–1369) (1961)

Titres de la maison ducale de Bourbon, ed. A. Huillard-Bréhollés, 2 vols (1867–74)

Treaty Rolls, 2 vols (1955–in progress)

Trésor des Chartes d'Albret, ed. J. Marquette, i, Les archives de Vayres (1973)

Vatikanische Akten zur deutschen Geschichte in der Zeit Kaisers Ludwigs des Baiers, ed. S. Riezler (1881)

Wardrobe Books of William de Norwell, 12 July 1338 to 27 May 1340, ed. M. Lyon, B. Lyon and H. S. Lucas (1983)

Wrottesley, G., Crécy and Calais from the Public Records (1897)

Нарративные и литературные источники

* Звездочками отмечены издания с важными документальными приложениями

Acta bellicosa … Edwardi regis Angliae, ed. J. Moisant, Le Prince Noir en Aquitaine (1894), 157–74, corrected by Barber, R., Edward, Prince of Wales and Aquitaine (1978), 253–4, from Cambridge Corpus Christi College Ms. 370

Annales Paulini, ed. W. Stubbs, Chronicles of the Reign of Edward I and Edward II, i (1882), 255–370

Anonimalle chronicle, 1333–1381, ed. V. H. Galbraith (1927)

Anonymous of Canterbury: see Reading, John of

Aspin, I. S. T., Anglo-Norman Political Songs (1953)

Avesbury, Robert of, De gestis mirabilibus regis Edwardi tertii, ed. E. M. Thompson (1889)

Baker, Geoffrey le, Chronicon, ed. E. M. Thompson (1889)

Beaumanoir, Philipppe de, Coutumes de Beauvaisis, ed. A. Salmon, 2 vols (1900)

*Bel, Jean le, Chronique, ed. J. Viard and E. Déprez, 2 vols (1904–5)

Bower, Walter, Joannis de Fordun Scottichronicon cum supplements et continuatione Walter Boweri, 2 vols (1759)

Bridlington Chronicle, ed. W. Stubbs, Chronicles of the Reign of Edward I and Edward II, ii (1883), 23–151

Brut (The), ed. F. W. D. Brie 2 vols (1906–8)

Budt, Adrian de, Chronicon Flandriae, CCF, i, 261–367

Chandos Herald, La vie du Prince Noir, ed. D. B. Tyson (1975)

Chronicon anonymi Cantuariensis: see Reading, John of

Chronicon Comitum Flandrensium, CCF, i, 34–257

Chronicon de Lanercost, ed. J. Stevenson (1839)

Chronicon monasterii de Melsa, ed. E. A. Bond, 2 vols (1866–8)

Chronique anonyme Parisienne de 1316 à 1339, ed. A. Héllot, Mems. Soc. Hist. Paris, xi (1885), 1–207

Chronique de Bazas, AHG, xv (1874), 1–67

Chronique de Maillezais, ed. P. Marchegay, BEC, ii (1840–1), 148–68

Chronique des quatre premiers Valois (1327–1393), ed. S. Luce (1862)

*Chronique Normande du XIVe siècle, ed. A. and E. Molinier (1882)

Chronographia regum Francorum, ed. H. Moranville, 3 vols (1891–7)

Corpus chronicorum Flandriae, ed. J. J. de Smet, 4 vols (1837–65)

Cronicas del rey don Alfonso XI, ed. F. Cerda y Rico, Biblioteca de autores espanoles, lxvi (1875)

Eulogium historiarum, ed. F. S. Haydon, 3 vols (1858–63)

Fordun, John, Chronica gentis Scotorum, ed. W. F. Skene, 2 vols (1871)

Fortescue, Sir John, The Governance of England, ed. C. Plummer (1885)

French Chronicle of London, ed. G. J. Aungier (1844)

Froissart, Jean, Chroniques de J. Froissart, ed. S. Luce, 15 vols (1869–1975) [all citations of the text are to this edition]

*Froissart, Jean, Œuvres de Froissart. Chroniques, ed. Kervyn de Lettenhove, 25 vols (1867–77)

Froissart, Jean, The Chronicle of Froissart Translated out of French by Sir John Bourchier, Lord Berners, annis 1523–25, 6 vols (1901–3)

Galbraith, V. H., 'Extracts from the Historia Aurea and a French Brut (1317–47)', EHR, xliii (1948), 203–17

Grandes chroniques de France, ed. J. Viard, 10 vols (1920–53)

Gray, Sir Thomas, of Heton, Scalacronica, ed. J. Stevenson (1836)

Guisborough, Walter of, Chronicle, ed. H. Rothwell (1957)

Hemingburgh, Walter of, Chronicon, ed. H. C. Hamilton, 2 vols (1948–9)

Henry of Grosmont, Earl of Lancaster, Le livre de seyntz medecines, ed. E.-J. Arnould (1940)

Higden, Ranulph, Polychronicon, ed. J. R. Lumby and C. Babington, 9 vols (1865–86)

Hocsem, Jean de, La chronique de Jean de Hocsem, ed. G. Kurth (n.d.)

Istore et croniques de Flandres, ed. Kervyn de Lettenhove, 2 vols (1879–80)

Jandun, Jean de, Traité des louanges de Paris, ed. Le Roulx de Lincy, Paris et ses historiens (1867), 33–79

Klerk, Jean de, Les gestes des ducs de Brabant, ed. J.-F. Willems and J.-H. Bormans, 3 vols (1839–69)

Klerk, Jean de, Van den derden Eduwaert, coninc van Engelant, ed. J.-F. Willems, Belgisch Museum, iv (1840)

Knighton, Henry, Chronicon, ed. J. R. Lumby, 2 vols (1889–95)

Léger, L., 'Un poème tchèque sur la bataille de Crécy', Journal des Savants (1902), 323–31

*Lescot, R., Chronique, ed. J. Lemoine (1896)

Minot, Laurence, The Poems of Laurence Minot, ed. J. Hall (1887)

Muevin, Jacob, Chronicon, CCF, ii, 455–71

Muisit, Gilles li, Chronique et annales, ed. H. Lemaître (1906)

Murimuth, Adam, Continuatio chronicorum, ed. E. M. Thompson (1889)

Nangis, Guillaume de, Chronique latine de Guillame de Nangis de 1113 à 1300 avec les continuations de 1300 à 1368, ed. H. Géraud (1843)

Noyal, Jean de, 'Fragments inédits de la chronique de Jean de Noyal', ABSHF, Année 1883, 246–75

Petit chronique de Guyenne, ed. V. Barckhausen, Archives municipals de Bordeux, v (1890), 395–402

Reading, John of, Chronica Johannis de Reading et Anonymi Cantuariensis, 1346–1367, ed. J. Tait (1914)

Recits d'un bourgeois de Valenciennes (XlVe siècle), ed. Kervyn de Lettenhove (1877)

Recueil des Historiens des Gaules et de la France, ed. M. Bouquet et al., 24 vols (1734–1904)

Venette, Jean de, Continuatio Chronici Guillelmi de Nangiaco, in Nangis, G. de, Chronique, ii, 178–378

Villani, Giovanni, Historia universalis, ed. L. A. Muratori, Rerum Italicarum scriptores, xiii (1728)

Vitae archiepiscoporum Cantuariensium, ed. H. Wharton, Anglia sacra, i (1691), 1–48

Vita Edwardi secundi, ed. N. Denholm-Young (1957)

Vitae paparum Avenionensium, ed. S. Baluze, n.e. G. Mollat, 4 vols (1916–22)

Walsingham, Thomas, Historia Anglicana, ed. H. T. Riley, 2 vols (1863–4)

Walsingham, Thomas, Ypodigma Neustriae, ed. H. T. Riley (1876)

Wright, T., Political Poems and Songs, 2 vols (1859–61)

Wyntoun, Andrew of, Orygynale cronykil of Scotland, ed. D. Laing, 3 vols (1872–9)

Избранные работы

* Звездочками отмечены произведения, имеющие важные документальные приложения

Alban, J. R., 'English Coastal Defence: Some Fourteenth-Century Modifications Within the System', Patronage, the Crown and the Provinces in Late Medieval England, ed. R. A. Griffiths (1981), 57–78

Anselme, Le P., Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France, 3rd edn, 9 vols (1726–33)

Artonne, A., Le mouvement de 1314 et les chartres provinciales de 1315 (1912)

Atlas historique des villes de France (1982–in progress)

*Baldwin, J. F., The King's Council in England During the Middle Ages (1913)

*Baluze, S., Historiae Tutelensis libri tres (1717)

Barber, R., Edward Prince of Wales and Aquitaine (1978)

Barnie, J., War in Medieval English Society. Social Values in the Hundred Years War, 1377–99 (1974)

Bautier, R. H., 'Recherches sur la Chancellerie royale au temps de Philippe VI', BEC, cxxii (1964), 89–176; cxxiii (1965), 313–459

*Bertrandy, M., Étude sur les chroniques de Froissart. Guerre de Guienne, 1345–1346 (1870)

*Black, J. G., 'Edward I and Gascony in 1300', EHR, xvii (1902), 518–25

Bois, G., Crise du féodalisme (1976)

Borderie, A. le Moyne de la, Histoire de Bretagne, 6 vols (1905–14)

Boutruche, R., La crise d'une société. Seigneurs et paysans du Bordelais pendant la querre de cent ans (1963)

Brooks, F. W., The English Naval Forces, 1119–1272 (n.d.)

Brown, R. A., Colvin, H. M. and Taylor, A. J., The History of the King's Works, i, The Middle Ages (1963)

*Brussel, N., Nouvel examen de l'usage générale des fiefs en France (1750)

Burley, S. J., 'The Victualling of Calais, 1347–65', BIHR, xxxi (1958), 49–57

Burne, A. H., The Crécy War (1955)

Campbell, J., 'Scotland and the Hundred Years War in the 14th Century', Europe in the Late Middle Ages, ed. J. Hale, R. Highfield and B. Smalley (1965), 184–216

Cazelles, R. (1), La société politique et la crise de la royauté sous Philippe de Valois (1958)

Cazelles, R. (2), 'Quelques reflexions à propos des mutations de la monnaie royale française (1295–1360)', MA, lxxii (1966), 83–105, 251–78

Cazelles, R. (3), Nouvelle histoire de Paris de la fin du règne de Philippe Auguste à la mort de Charles V, 1223–1380 (1972)

*Chaplais, P. (1), 'English Arguments Concerning the Feudal Status of Aquitaine in the Fourteenth Century', BIHR, xxi (1948), 203–13

*Chaplais, P. (2), 'Règlements des conflits internationaux franco-anglais au XlVe siècle (1293–1377)', MA, lvii (1951), 269–302

Chaplais, P. (3), 'Le traité de Paris de 1259 et l'inféodation de la Gascogne allodiale' MA, lxi (1955), 121–37

Chaplais, P. (4), 'Le duché-pairie de Guyenne. L'homage et les services féodaux', Annales du Midi, lxix (1957), 5–38, 135–60

*Chaplais, P. (5), 'La souveraineté du roi de France et le pouvoir legislatif en Guyenne au début du XlVe siècle', MA, lxix (1963), 449–69

Cokayne, G. E., The Complete Peerage, ed. V. Gibbs et al., 12 vols (1910–59)

Contamine, P. (1), 'The French Nobility and the War', The Hundred Years War, ed. K. Fowler (1971), 135–62

Contamine, P. (2), Guerre, état et société à la fin du moyen age. Étude sur les armées des rois de France, 1337–1494 (1972)

Contamine, P. (3), L'Oriflamme de St.-Denis aux XlVe et XVe siècles (1975)

Contamine, P. (4), La vie quotidienne pendant la guerre de cent ans (1976)

Contamine, P. (5), 'Les fortifications urbaines en France à la fin du moyen age: aspects financiers et économiques', RH, cclx (1978), 23–47

Contamine, P. (6), La guerre au moyen age (1980)

*Cordey, J., Les comtes de Savoie et les rois de France pendant la guerre de cent ans (1911)

*Coville, A. (1), Les états de Normandie. Leurs origines et leur développement au XlVe siècle (1894)

Coville, A. (2), 'Poèmes historiques de l'avènement de Philippe de Valois au Traité de Calais (1328–1361)', Histoire Littéraire de la France, xxxviii (1949), 259–333

*Cuttino, G. P. (1), 'The Process of Agen', Speculum, xix (1944), 161–78

Cuttino, G. P. (2), English Diplomatic Administration, 2nd edn (1971)

Cuttler, S. H., The Law of Treason and Treason Trials in Later Medieval France (1981)

*Daumet, G. (1), Étude sur l'alliance de la France et la Castille au XlVe et au XVe siècles (1898)

Daumet, G. (2), 'Louis de la Cerda ou d'Espagne', Bull. Hispanique (1913), 38–67

Davies, R. R., Lordship and Society in the March of Wales, 1282–1400 (1978)

*Delisle, L., Histoire du château et des sires de Saint-Sauveur-le-Vicomte (1867)

Denholm-Young, N. (1), The Country Gentry in the Fourteenth Century (1969)

Denholm-Young, N. (2), 'Feudal Society in the Thirteenth Century. The Knights', Collected Papers (1969), 83–94

Denifle, H., La guerre de cent ans et les désolations des églises, monastères et hôpitaux en France, i, Jusqu'à la mort de Charles V (1380) (1899)

*Déprez, E., (1), Les préliminaires de la guerre de cent ans. La papauté, la France et l'Angleterre (1328–1342) (1902)

*Déprez, E. (2), 'La mort de Robert d'Artois', RH, xciv (1907), 63–6

*Déprez, E. (3), 'La double trahison de Godefroi de Harcourt (1346–1347)', RH, xcix (1908), 32–4

Déprez, E. (4), 'La conférence d'Avignon (1344)*, Essays in Medieval History Presented to Thomas Frederick Tout (1925), 301–20

Desportes, P., Reims et les Remois aux XIIIe et XlVe siècles (1979)

Dessalles, L., Histoire du Périgord, 3 vols (1883–5)

Diller, G. T., Attitudes chevaleresques et réalités politiques chez Froissart (1984)

Dion, R., Histoire de la vigne et du vin en France des origines au XIXe siècle (1959)

Drouyn, L., La Guyenne militaire, 3 vols (1865)

Dubrulle, H., Cambrai à la fin du moyen age (XIIIe-XVe siècle) (1903)

*Duchesne, A., Histoire de la maison de Châtillon-sur-Marne (1621)

Dupont-Ferrier, G., Gallia Regia ou état des officiers royaux des baillages et des sénéchaussés de 1328 à 1515, 7 vols (1942–65)

Evans, D. L., 'Some Notes on the Principality of Wales in the Time of the Black Prince', Trans. Hon. Soc. Cymmrodorion (1925–6), 25–110

*Faucon, M., 'Prêts faits aux rois de France par Clément VI, Innocent VI et le comte de Beaufort (1345–1360)' BEC, xl (1879), 570–8

Favreau, R., La ville de Poitiers à la fin du moyen age (1978)

Fourquin, G., Les campagnes de la région Parisienne à la fin du moyen age (1964)

*Fowler, K., The King's Lieutenant. Henry of Grosmont Duke of Lancaster, 1310–1361 (1969)

*Fryde, E. B., (1), 'Dismissal of Robert de Woodhouse from the Office of Treasurer, December 1338', EHR, lxvii (1962), 74–8

Fryde, E. B. (2), 'Edward III's Wool Monopoly: A Fourteenth-Century Royal Trading Venture', History, n.s., xxxvii (1952), 8–24

Fryde, E. B. (3), 'The English Farmers of the Customs', TRHS, 5th series, ix, (1959), 1–17

Fryde, E. B. (4), 'The Last Trials of Sir William de la Pole', Econ. Hist. Rev., xv (1962), 17–30

*Fryde, E. B. (5), 'The Wool Accounts of William de la Pole', St. Anthony's Hall Publications, no. 25 (1964)

Fryde, E. B. (6), 'Financial Resources of Edward III in the Netherlands, 1337–40', Revue Belge de philologie et d'histoire, xlv (1967), 1142–1216

Fryde, E. B. (7), 'Parliament and the French War, 1336–40', Essays in Medieval History Presented to Bertie Wilkinson (1969), 250–69

Fryde E. B. (8), 'The Financial Policies of the Royal Government and Popular Resistance to them in France and England, c.1270–c.1420', Revue Belge de philologie et d'histoire, lvii (1979), 824–60

Fryde, E. B. (9), William de la Pole, Merchant and King's Banker (d. 1366) (1988)

Fryde, E. B. and N.M., 'Public Credit With Special Reference to North-Western Europe', Cambridge Economic History of Europe, iii, ed. M. M. Postan, 430–553

Fryde, N., The Tyranny and Fall of Edward II (1978)

Funck-Brentano, F., Les origines de la guerre de cent ans. Philippe le Bel en Flandre (1896)

Gardelles, J., Les châteaux du moyen age dans la France du sud-ouest (1972)

*Gavrilovitch, M., Étude sur le traité de Paris de 1259 (1899)

Gransden, A., 'The Alleged rape by Edward III of the Countess of Salisbury', EHR, lxxxvii (1972), 333–44

Guilhermoz, P., Essai sur les origines de la noblesse en France au moyen age (1902)

Guinodie, R., Histoire de Libourne, 3 vols (1845)

*Harriss, G. L., King, Parliament and Public Finance in Medieval England, to 1369 (1975)

Henneman, J. B., Royal Taxation in Fourteenth-Century France. The Development of War Financing, 1322–1356 (1971)

Hewitt, H. J., The Organisation of War Under Edward III, 1338–62 (1966)

Higounet, C., 'Bastides et frontières', MA (1948), 113–30

Higounet-Nadal, A., Périgueux aux XlVe et XVe siècles. Étude de démographie historique (1978)

Holmes, G. A., The Estates of the Higher Nobility in Fourteenth-Century England (1957)

*Hughes, D., A Study of the Social and Constitutional Tendencies in the Early Years of Edward III (1915)

James, M. J., Studies in the Medieval Wine Trade (1971)

Jones, M. (1), Ducal Brittany, 1364–1399 (1970)

*Jones, M. (2), 'Sir Thomas Dagworth et la guerre civile en Bretagne au XlVe siècle: quelques documents inédits', Annales de Bretagne, lxxxvii (1980), 621–39

Jones, M. (3), 'Bons bretons et bons francoys. The Language and Meaning of Treason in Late-Medieval France', TRHS, 5th series, xxxii (1982), 92–112

Jones, M. (4), 'Edward III's Captains in Brittany', England in the Fourteenth Century. Proceedings of the Harlaxton Symposium, ed. W. M. Ormrod (1986), 99–118

Jones, M. (5), 'Sir John Hardreshull, King's Lieutenant in Brittany, 1343–5', Nottingham Medieval Studies, xxxi (1987), 76–97

Keen, M. (1), The Laws of War in the Late Middle Ages (1965)

Keen, M. (2), Chivalry (1984)

Keeney, B. C, 'Military Service and the Development of Nationalism in England, 1272– 1327', Speculum, xxii (1947), 534–49

*Kervyn de Lettenhove, Histoire de Flandre, 6 vols (1847–50)

Kicklinger, J. A. (1), 'French Jurisdictional Supremacy in Гасконь: An Aspect of the Ducal Government's Response', J. Med. Hist., iii (1979), 127–34

Kicklinger, J. A. (2), 'English Bordeaux in Conflict: The Execution of Pierre Vigier de la Rousselle and Its Aftermath, 1312–14', J. Med. Hist., ix (1983), 1–14

King, D. J. C., Castellarium Anglicanum, 2 vols (1983)

Lacabane, L. (1), 'De la poudre à canon et de son introduction en France', BEC, 2e série, i (1844), 28–57

*Lacabane, L. (2), 'Mémoire sur les deux prétendues delivrances de Condom en 1369 et 1374', BEC, 3e série, ii (1851), 97–130

*Lecoy de la Marche, A., Les rélations politique de la France avec le royaume de Majorque, 2 vols (1892)

Leguay, J.-P., Un réseau urbain au moyen age: les villes du duché de Bretagne aux XIVe et XVe siècles (1981)

Lehugeur, P., Histoire de Philippe le Long, roi de France (1316–1322), 2 vols (1897–1931)

Lennel, F., Histoire de Calais, 3 vols (1908–13)

Lewis, N. B. (1), 'The Organisation of Indentured Retinues in Fourteenth-Century England', TRHS, 4th series, xxvii (1945), 29–39

Lewis, N. B. (2), 'Recruitment and Organisation of a Contract Army. May to November 1337', BIHR, xxxvii (1964), 1–19

Lloyd, T. H., The English Wool Trade in the Middle Ages (1977)

Lodge, E. C., 'The Constables of Bordeaux in the Reign of Edward III', EHR, 1 (1935), 225–41

Lot, F. and Fawtier, R. (ed.), Histoire des institutions françaises au moyen age, 3 vols (1957–62)

Lucas, H. S., The Low Countries in the Hundred Years War, 1326–1347 (1929)

Luce, S., 'Les préliminaires de la bataille de l'Écluse', Bull. Soc. Antiq. Normandie, xiii (1885), 3–41

Maddicott, J. R. (1), Thomas of Lancaster, 1307–1322 (1970)

Maddicott, J. R. (2), The English Peasantry and the Demands of the Crown, 1294–1341, Past and Present, Supplement no. 1 (1975)

Marquette, J.-B., Les Albrets (1975–9)

McFarlane, K. B., The Nobility of Later Medieval England (1973)

McNeill, P. and Nicholson, R., An Historical Atlas of Scotland (1975)

*Ménard, L., Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nîmes, 7 vols (1744–58)

Miller, E. (1), War in the North. The Anglo-Scottish Wars of the Middle Ages (1960)

Miller, E. (2), 'War, Taxation and the English Economy in the Late 13th and Early 14th Centuries', War and Economic Development. Essays in Memory of David Joslin, ed. J. M. Winter (1975), 11–31

Miskimin, H., Money, Prices and Foreign Exchange in Fourteenth-Century France (1963)

Mollat, G., Les papes d'Avignon, 10th edn (1964)

Moranvillé, H. (1), 'Philippe VI à la bataille de Crécy', BEC, 1 (1889), 295–7

Moranvillé, H. (2), 'La trahison de Jean de Vervins', BEC, liii (1892), 605–11

*Morel, O., La grande Chancellerie royale (1900)

Morgan, P., War and Society in Medieval Cheshire, 1277–1403 (1987)

Morris, J. E. (1), 'The Archers at Crécy', EHR, xii (1897), 427–36

Morris, J. E. (2), The Welsh Wars of Edward I (1901)

Morris, J. E. (3), 'Cumberland and Westmorland Military Levies in the Time of Edward I and Edward II', Trans. Cumberland and Westmorland Archit. and Archaeol. Soc., n.s., ii (1903), 307–27

Morris, J. E. (4), Bannockburn (1913)

Morris, J. E. (5), 'Mounted Infantry in Medieval Warfare', TRHS, 3rd series, viii (1914), 77–102

*Nicholas, N. H., A History of the Royal Navy, 2 vols (1847)

*Nicholson, R. (1), Edward III and the Scots (1965)

Nicholson, R. (2), Scotland. The Later Middle Ages (1974)

Offler, H. S., 'England and Germany at the Beginning of the Hundred Years War', EHR, liv (1939), 608–31

Palmer, J. J. N. (ed).), Froissart: Historian (1981)

Patourel, J. Le (1), The Medieval Administration of the Channel Islands, 1199–1399 (1937)

Patourel, J. Le (2), 'L'occupation anglaise de Calais', Revue du Nord xxxiii (1951), 228–41

Patourel, J. Le (3), 'Edward III and the Kingdom of France', History, xliii (1958), 173–89

Patourel, J. Le (4), 'The King and the Princes in Fourteenth-Century France', Europe in the Late Middle Ages, ed. J. Hale, R. Highfield and B. Smalley (1965), 155–83

Patourel, J. Le (5), 'The Origins of the War', The Hundred Years War, ed. K. Fowler (1971), 28–50

Pena, N. de la, 'Vassaux Gascons au service du roi d'Angleterre dans la première moitié du XIV siècle', Annales du Midi, xxxviii (1976), 5–21

Perroy, E., The Hundred Years War (1945)

*Petit, E. (1), Histoire des ducs de Bourgogne de la race Capétienne, 9 vols (1885–1905)

*Petit, E. (2), Les sires de Noyers (1874)

*Petit, J., Charles de Valois (1270–1325) (1900)

Phillips, J. R. S., Aymer de Valence, Earl of Pembroke, 1304–1324 (1972)

Pirenne, H., Histoire de Belgigue, 4th edn, 6 vols (1947)

Planiol, M., Histoire des institutions de la Bretagne, 5 vols (1921–4)

Platt, C., Medieval Southampton (1973)

Power, E., The Wool Trade in English Medieval History (1941)

Powicke, M., Military Obligation in Medieval England (1962)

Prentout, H., 'La prise de Caen par Edouard III, Mems. Acad. Nat. Caen (1904)

Prestwich, M. (1), War, Politics and Finance Under Edward I (1972)

Prestwich, M. (2), 'English Armies in the Early Stages of the Hundred Years War: A Scheme in 1341', BIHR, lvi (1983), 102–13

Prestwich, M. (3), 'Cavalry Service in Fourteenth-Century England', War and Government in the Middle Ages. Essays in Honour of J. O. Prestwich, ed. J. Gillingham and J. C. Holt (1984), 147–58

Prince, A. E. (1), 'The Strength of English Armies in the Reign of Edward III', EHR, xlvi (1931), 353–71

Prince, A. E. (2), 'The Importance of the Campaign of 1327', EHR, 1 (1935), 299–302

Prince, A. E. (3), 'The Payment of Army Wages in Edward III's Reign', Speculum, xix (1944), 137–60

Renouard, Y. (1), 'Conjectures sur la population du duché d'Aquitaine en 1316', MA (1963), 471–8

Renouard, Y. (2), Bordeaux sous les rois d'Angleterre (1965)

Richardson, H. G., 'Illustrations of English History in the Medieval Registers of the Parlement of Paris', TRHS, 4th series, x (1927), 55–85

Rigaudière, A., 'Le financement des fortifications urbaines en France du milieu du XIVe siècle à la fin du XVe siècle', RH, cclxxiii (1985), 19–95

Roncière, C. de la, Histoire de la marine française, 6 vols (1899–1932)

Rothwell, H., 'Edward I's Case Against Philip the Fair over Gascony in 1298', EHR, xlii (1927), 572–82

Saul, A., 'Great Yarmouth and the Hundred Years War in the Fourteenth Century', BIHR, lii (1979), 105–15

Saul, N., Knights and Esquires. The Gloucester Gentry in the Fourteenth Century (1981)

Scammell, 'Robert I and the North of England', EHR, lxxiii (1958), 385–403

*Sibertin-Blanc, C., 'La levée du subside de 1337 en Rouergue et l'hôpital d'Aubrac au début de la guerre de cent ans', BPH (1963–4), 301–38

Smyth, J., The Lives of the Berkeleys, ed. J. Maclean, 2 vols (1883–5)

Strayer, J. R. and Taylor, C. H., Studies in Early French Taxation (1931)

Studd, R., 'The Privilegiati and the Treaty of Paris, 1259', La 'France Anglaise' au moyen age. Actes du IIIe congrès nationale des sociétés savantes (Poitiers, 1986), Section d'histoire médiévale et de philologie, i (1988), 175–89

Sturler, J. de, Les rélations politiques et les échanges commerciaux entre le duché de Brabant et l'Angleterre au moyen age (1936)

Templeman, G., 'Edward III and the Beginnings of the Hundred Years War', TRHS, 5th series, ii (1952), 69–88

*Tholin, G., Ville libre et barons. Essai sur les limites de la juridiction d'Agen (1886)

Thrupp, S. L., The Merchant Class of Medieval London (1948)

Tinniswood, J. T., 'English Galleys, 1272–1377', Mariners' Mirror, xxxv (1949), 276–315

Touchard, H., Le commerce maritime breton à la fin du moyen age (1967)

Tout, T. F. (1), Chapters in the Administrative history of Medieval England, 6 vols (1920– 37)

Tout, T. F. (2) 'Firearms in England in the Fourteenth Century', Collected Papers, ii (1934), 233–75

Tout, T. F. (3), 'The Tactics of the Battles of Boroughbridge and Morlaix', Collected Papers, ii (1934), 221–5

Trabut-Cussac, J. P., L'administration anglaise en Gascogne sous Henri III et Edourd I de 1254 à 1307 (1972)

*Trautz, F., Die Konige von England und das Reich, 1272–1377 (1961)

Tucoo-Chala, P. (1), Gaston Fébus et la vicomté de Béarn (1959)

Tucoo-Chala, P. (2), La vicomté de Béarn et le problème de la souveraineté (1961)

Vale, M. G. A., 'The Gascon Nobility and the Anglo-French War, 1294–98', War and Government in the Middle Ages. Essays in Honour of J. O. Prestwich, ed. J. Gillingham and J. C. Holt (1984), 134–46

Vale, J., Edward III and Chivalry (1982)

*Varenbergh, E., Histoire des rélations diplomatiques entre le comte de Flandre et l'Angleterre au moyen age (1874)

Viard, J. (1), 'Les ressources extraordinaires de la royauté sous Phillippe VI de Valois', Rev. quest. hist., xciv (1888), 167–218

*Viard, J. (2), 'Geoffroy de Nancy', Bull. Soc. Hist. et Arch. de Langres, iii (1887–92), 430–76

Viard, J. (3) 'La France sous Philippe VI de Valois, État géographique et militaire', Rev. quest. hist., lix (1896), 337–402

Viard, J. (4), 'Henri le Moine de Bâle à la bataille de Crécy', BEC, lxvii (1906), 89–96

Viard, J. (5), 'La Cour (Curia) au commencement du XIVe siècle', BEC, lxxiv (1916), 74–87

Viard, J. (6), 'Philippe de Valois. La succession à la couronne de France', MA, xxiii (1921), 219–22

Viard, J. (7), 'L'Ostrevant. Enquêtes au sujet de la frontière française sous Philippe VI de Valois', BEC, lxxxii (1921), 316–29

Viard, J. (8), 'La campagne de juillet-août 1346 et la bataille de Crécy', MA, 2e serie, xxvii (1926), 1–84

Viard, J. (9), 'Le siège de Calais: 4 septembre 1346–4 août 1347', MA, 2e série, xxx (1929), 9–189

Viard, J. (10), 'La Chambre des Comptes sous le règne de Philippe VI de Valois', BEC, xciii (1932), 331–59

Viard, J. (11), 'Philippe de Valois. Le début du règne', BEC, xcv (1934), 259–83

Viard, J. (12), 'Les projets de croisade de Philippe VI de Valois', BEC, xcvii (1936), 305–16

*Vic, C. de and Vaissète, J., Histoire générale de Languedoc, 16 vols (1874–1905)

Viollet, P., 'Comment les femmes ont été exclués en France de la succession à la couronne', Mems. Acad. Incr. et Belles Lettres, xxxiv(2) (1895), I25–78

Werveke, H. van, Jacques van Artevelde (1942)

Willard, J. F. (1), 'The Scotch Raids and the Fourteenth-Century Taxation of Northern England', University of Colorado Studies, v. (1907–8), 237–42

Willard, J. F. (2), Parliamentary Taxes on Personal Property, 1290 to 1334 (1934)

Willard, J. F. and Morris, W. A. (ed), The English Government at Work, 3 vols (1940–50)

Wood, C. T., The French Apanages and the Capetian Monarchy (1966)

Примечания

1

Жан де Жандун (фр. Jean de Jandun) (1286–1328), французский схоласт, друг и сотрудник Марсилия Падуанского, вместе с ним жил при дворе императора Людовика IV Баварского и был провозглашен еретиком Папой Иоанном XXII.

2

Louanges de Paris, 52.

3

Itinerarium Symonis Semeonis, ed. M. Esposito (1960), 28–30.

4

Chron. anon. Par., 135–40.

5

Dion, 225.

6

Layettes du Trésor des Chartes, iv, ed. E. Berger (1902), no. 5439.

7

Froissart, Chron., i, 117.

8

G. Duby, L'économie rurale et la vie des campagnes dans l'occident mediévale (1962), 223–4; Pirenne, i, 263; Fourquin, 106–7.

9

H. van Werveke, 'La famine de l'an 1316 en Flandre', RevueduNord, xli (1959), 5–14; H. S. Lucas, 'The Great European Famine of 1315, 1316, and 1317', Speculum, v (1930), 343–77; Desportes, 209–11; Higounet-Nadal, 144–5.

10

H. Laurent, Un grand commerced'exportation au moyen age (1935), 121–2.

11

Laurent, op. cit., 124–6; H. Dubois, Lesfoires de Chalon (1976), 296–309.

12

Жан Жуанви́ль (фр. Jean de Joinville; ок. 1224/1225–1317) — французский средневековый историк, соратник и биограф короля Людовика IX Святого.

13

Бенвенуто Рамбальди да Имола (лат. Benevenutus Imolensis, итал. Benvenuto da Imola; ок. 1336–1390) — итальянский ученый, гуманист, историк, педагог. Наиболее известен своими комментариями к Божественной комедии Данте Алигьери.

14

Joinville, Hist, de S. Louis, ed. N. Wailly (1868), 267; Itinerarium Symonis Symeonis, ed. M. Esposito (1960), 31; La Divina Commedia, Inferno, XXIX: 123, ed. N. Sapegno, i (1955), 335n.

15

Summa curiae regis, ed. H. Stebbe, Archiv für kunde osterreichiche Geschichtsquellen, xiv (1855), 362.

16

Jean de Jandun, Louanges de Paris, 60.

17

Rec. Hist. Fr., xxiii, 788–98 (1304); *J. Petit, 395–400 (1323); Contamine (2), 65–74 (1326–40).

18

Rec. Hist. Fr., x, 612.

19

Филипп де Бомануар (фр. Philippe de Rémi, sire de Beaumanoir, между 1247 и 1254–1296) — французский юрист, королевский чиновник, составитель Кутюмы Бовези.

Coutumes, ii, 23.

20

E. Martène, Thesaurus Nov. Anec, i (1717), 1331.

21

Digard, Philippe le Bel et le Saint-Siège, i (1936), 284.

22

Moranvillé, 'Rapports'; Bautier, 106–7.

23

R. Fédou, Les hommes de loi Lyonnais (1964), 34.

24

Lot and Fawtier, ii, 337–8.

25

J. Ledercq, 'Un sermon prononcé pendant la guerre de Flandre', Revuedumoyenagelatin, i (1945), 165–72, esp. 170.

26

Cuttler, 142–6.

27

Henneman, 348; Harriss, 148, 523–5.

28

Henneman, 348.

29

Фома Акви́нский (лат. Thomas Aquinas, итал. Tommaso d'Aquino; ок. 1225–1274) — итальянский философ и теолог, канонизирован католической церковью как святой, систематизатор ортодоксальной схоластики, учитель Церкви, основатель томизма, член ордена доминиканцев.

30

De regimine judaeorum, ed. A. P. d'Entrèves, Selected Political Writings (1965), 92.

31

Strayer and Taylor, 41.

32

Guilhermoz, 284, 289–99.

33

Strayer and Taylor, 41.

34

E. Petit, Rec. Anc. Mem., 213.

35

Grandes Chron., viii, 299–301.

36

Strayer and Taylor, 58–9.

37

Miskimin, 42–3; Henneman, 331–53.

38

Contamine (1), 137–8, 142–3; Beaumanoir, Coutumes, ii, 234; E. Petit, Rec, Anc. Mem., 202; E. Perroy, 'Social Mobility among the French Noblessein the Later Middle Ages', Études d'histoire mediévale (1979), 232–5.

39

H. Arbois de Jubainville, Hist, des… comtes de Champagne, iv (1865), 803–11; Guilhermoz, 231–4.

40

Le mémorial de Robert II duc de Bourgogne, ed. H. Jassemin (1933), pp. x–xi, xv–xviii; J. Richard, Les ducs de Bourgogne et la formation du duché (1954), 317, 364–5, 384–6; J. Petit, 322–5; Cazelles (1), 397.

41

Fourquin, 138–40; Hist. de la France rurale, ed. G. Duby and A. Wallon, i (1975), 566–9.

42

A. Brun, Recherches historiques sur l'introduction du français dans les provinces du Midi (1923), 29, 31.

43

E. H. Kantorowicz, The King's Two Bodies (1957), 250.

44

Jones, 'Documents', 23.

45

P. Jeulin, 'Un grand honneur anglais. Le comte de Richmond', Annales de Bretagne, xlii (1935), 265–302; G. A. Knowlson, JeanV, duc de Bretagne (1964), 13–15.

46

Жан Бретонский (1266–1334) — граф Ричмонд из правящего дома Бретани. Поступил на королевскую службу в Англии при своем дяде Эдуарде I и также служил Эдуарду II. 15 октября 1306 года он стал графом Ричмондом, унаследовав титул от своего отца.

47

Lloyd, 6–7, 13, 25–39, 74–5, 99–115.

48

Pirenne, i, 342n.

49

Hist. des ducs de Normandie, ed. Francisque-Michel (1840), 99–100.

50

Людовик: Trokelowe, Chron., ed. H. T. Riley (1866), 79. Гластонбери: R. S. Loomis, 'Edward I, Arthurian Enthusiast', Speculum, xxviii (1953), 114–27. Папа Римский: RF, i, 932–4. Язык: RF, i, 827.

51

Froissart, Chron., i, 306.

52

Ранульф Хигден (англ. Ranulf Higden, лат. Ranulfus Higdenus; около 1280–1364) — английский хронист, монах-бенедиктинец, автор Всемирной хроники (лат. Polychronicon), описывающей исторические события от сотворения мира до 1342 года.

53

Higden, Polychron., ed. C. Babington, ii (1869), 157–63.

54

Жа́н Лебе́ль, Жа́н Краси́вый (фр. Jean le Béal, нидерл. Jean le Bel; ок. 1290–1370) — франкоязычный нидерландский хронист из графства Эно.

55

Bel, Chron., i, 47.

56

Lloyd, 64–5,123. Chron. mon. Melsa, iii, 48.

57

Froissart, Chron., i, 215.

58

Red Book of the Exchequer, ed. H. Hall, iii (1896), 960.

59

Сэр Джон Фортескью (ок. 1394 — ок. 1476) — английский юрист, адвокат (с 1441), политический мыслитель и государственный деятель. Лорд главный судья Англии и Уэльса. Член Парламента Великобритании (с 1421 по 1437). Рыцарь-бакалавр.

60

Fortescue, Governance, 119.

61

Prestwich (1), 206–8.

62

E. B. and N. M. Fryde, 457–8.

63

Documents Illustrating the Crisis of 1297–98, ed. M. Prestwich (1980), 159.

64

Mirror of Justices, ed. W. J. Whittaker (1895), 155.

65

Froissart, Chron., i, 214; Fortescue, Governance, 141.

66

Maddicott (1), 22–3; Vita Edwardi, 29.

67

Ро́джер Мо́ртимер (англ. Roger Mortimer; 1287–1330) — барон Вигмор, лорд Мортимер с 1304 года, 1-й граф Марч с 1328 года; английский дворянин, сыгравший ключевую роль в свержении короля Эдуарда II и после этого фактически правивший Англией на протяжении трех лет.

68

N. Saul, 69, 266; Smyth, i, 304.

69

Chron., i, 257.

70

Philips, 242–5.

71

Song of Lewes, 1.872, ed. C. L. Kingsford (1890), 28.

72

Statutes, i, 15.

73

Maddicott (1), 329–30.

74

Willard and Morris, i, 102–3; N. Saul, 174–5.

75

Пирс Гавестон, граф Корнуолл (англ. Piers Gaveston, 1st Earl of Cornwall), также Пьер Гавестон (фр. Pierre Gaveston) и Пирс Габастон (фр. Pieres de Gabaston; ок. 1284–1312) — английский аристократ, гасконец по происхождению. Друг детства, фаворит и предполагаемый любовник английского короля Эдуарда II.

76

Vita Edwardi, 38.

77

Guisborough, Chron., 289–90.

78

Statutes, i, 159.

79

Жиль де Бувье Берри (фр. Gilles de Bouvier Berry, ок. 1386–1457) — французский хронист.

80

Gilles le Bouvier, Le Livre de description des pays, E.-T. Hamy (1908), 119–20.

81

Ann. Waverley, ed. H. R. Luard, Ann. monastici, ii (1865), 409.

82

Bel, Chron., i, 49.

83

Vita Edwardi, 55–6.

84

Chron. Lanercost, 242–4; Brut, i, 218.

85

RS, i, 208.

86

Morris (5), 77–93; Morris (3).

87

Powicke, 189–94.

88

Petrarch, Le familiari, XXII:14, ed. V. Rossi, iv (1942), 138; Bel, Chron., i, 155–6; Richard of Bury, Philobiblon, ed. M. Maclagan (1960), 106.

89

Бастида (фр. bastide) — небольшие укрепленные селения на юге Франции в XII–XIV столетиях, окруженные стенами с башнями для защиты от внезапных нападений.

90

Dion, 365–83; James, 9–10; RP, ii, 296.

91

Froissart, Chron., xii, 206; RF, i, 554.

92

Renouard (2), 225–8; Boutruche, 81n.

93

Dion, 380–4, 391–2; Renouard (2), 60–3; Champollion-Figeac, Lettres, i, 387–8.

94

Guisborough, Chron., 219; *Rôles Gascons 1307–17, 573; Harriss, 523.

95

TR, i, 37–40; Registrum epistolarum … Johannis Peckham, ed. C. T. Martin, i (1882), 5; Purgatorio, VII: 130–2.

96

RF, i, 571, 672.

97

Hist. de St. Louis, ed. N. de Wailly (1867), 678–9.

98

Trabut-Cussac, 32–4.

99

Gavrilovitch, 69–70, 78–82; Trabut-Cussac, pp. xxi, xxiv.

100

Gardelles, 28–30, 32 and Map II.

101

*Black, 523.

102

Trabut-Cussac, 42–4, 49–52; RF, i, 602–3 (нотариусы); Tucoo-Chala (2), 61–75.

103

Textes rél. à l'hist. du Parlement, 121, 145–9; Rôles Gascons, iii, pp. xxxii, lv; Renouard (2), 123–4.

104

Gascon Reg. A, 206–17.

105

Olim, ii, 3–19; RF, i, 800; J. Petit, 27–8.

106

RF, i. 794–5, 800; Champollion-Figeac, Lettres, i. 406–8, 424–9; Chaplais (2), 272; Rishanger, Chron., ed. H. T. Riley (1865), 137–8; Guisborough, Chron., 241–3.

107

Prestwich (1), 171–2.

108

Rôles Gascons, iii, pp. cxxxiii–clxvi.

109

Rothwell; *Chaplais (1), 210–1; G. Digard, *Philippe le Bel et le Saint-Siège, i (1936), 304–7.

110

*Black, 523.

111

Nangis, Chron., i, 324–5; RF, i, 952–3; Renouard (2), 206–7.

112

Trabut-Cussac, 111–2, 116–7. Молеон: RF, ii, 4. Сентонж, Ланды, Борделе: Gascon Reg. A, 38–65, 245–67, 276–311. Дезертирство: Rôles Gascons, iii, nos 4059–60. 'No king': PRO, SC1/55/23.

113

Бернелл: RF, i, 665. Мартел: Cuttino, 'Memorandum Book', 96–100.

114

Chaplais (4), 139–40.

115

TR, i, 166–7; *Déprez (1), 20n; Chaplais (4), 144–5,153–4.

116

Cuttino (2), 87–100; Chaplais (2), 280–4.

117

Chaplais (5), 454, 459–60, 465–6, *469; Gascon Reg. A, 679–80; Doc. rél. à l'Agenais, ed. E. Langlois (1890), 299–300.

118

Doc. Pontificaux, i, 207–11, 213–5; RF, ii, 176–7; AP 1254–1328, nos 5823–4, 7265; Textes rél. à l'hist. du Parlement, 187–98; Champollion-Figeac, Lettres, ii, 46–7.

119

Champollion-Figeac, Lettres, ii, 40, 54; Gavrilovitch, 102; RF, ii, 270.

120

WSS, 38–9; RF, ii, 334.

121

CCR 131–23, 715–6, 721, 722; AP 1254–1328, no. 6781.

122

Rôles Gascons 1307–17, nos 713–15, 734–5, 797–800, 1081, 1169, 1185; TR, i, n. 204–5; PRO SC8/9418, 11657, 11659; Marquette, 420–57.

123

Tucoo-Chala (2), 73–4, 159–60.

124

Gardelles, 217; WSS, 91–2, 149–50.

125

Иеремиа́да — длинное литературное произведение, в котором автор горько оплакивает состояние общества, обличая его пороки наряду с лживой моралью и, как правило, предсказывая его скорый упадок.

126

Rôles Gascons 1307–17, nos 1131–4; Doc. Pontificaux, i, 69–71, 119–20; RF, ii, 418, 547–8; Livre des Bouillons, 169–71. Сенешали: T. F. Tout, The Place of the Reign of Edward II in English History (1934), 394–6.

127

WSS, pp. x–xi, 253–6; AP 1254–1328, ii, nos 5466, 6498, 6980.

128

WSS, pp. xi, 1, 8, 36.

129

WSS, 3–6, 8, 9, 11–12.

130

WSS, 11, 15–17, 22–4, 26–38, 39–41, 186.

131

RF, ii, 547; WSS, 25, 181–4.

132

Cal. Pap. R. Letters, ii, 454; Cheyette, 'Professional Papers', 407–9; WSS, 184–7; RF, ii, 554–5.

133

WSS, 188n.

134

CPR 1321–4, 425, 426, 427; WSS, 189–92; Cheyette, 'Professional Papers', 410–11; Phillips, 233–4; RF, ii, 558–9, 563.

135

WSS, 5, 21–2, 49–52, 61–5, 81–2, 101, 153; RF, ii, 583–4, 600; Nangis, Chron., ii, 57–9; Chron. anon. Par., 94–6.

136

WSS, 131, 151, 154–5, 156–7, 160–2.

137

Coville (2), 266.

138

WSS, 195–6; Cal. Pap. R. Letters, ii, 463–4. Об Изабелле и Мортимере: RF, ii, 569; Baker, Chron., 15–16, 17; Fr. Chron. London, 48; Chron. Lanercost, 254; Vita Edwardi, 135.

139

WSS, 209–10, 222.

140

WSS, 202–3; CPR 1330–4, 91; RF, ii, 601–3.

141

Chaplais (4), 156n; RF, ii, 603–4, 605–8; Murimuth, Chron., 44.

142

WSS, 243–5, 267–9; Murimuth, Chron., 45–6; Baker, Chron., 20; Vita Edwardi, 142; RF, ii, 615–6, 623, 630–1.

143

Vita Edwardi, 143; RF, ii, 615, 622–3, 630, 631; Bel. Chron., i, 12–13.

144

Chron. anon. Par., 104–7; AN JJ 74/577; RF, ii, 638.

145

*KOF, ii, 502–3; Chronographia, i, 280.

146

Pipewell chron. quoted in M. V. Clarke, Medieval Representation and Consent (1936), 183; Nangis, Chron., ii, 78–9; Chron. anon. Par., 111; Walsingham, Hist., i, 178; Cal. Pap. R. Letters, ii, 479; HGL, ix, 439–41, 443–4; x, 662–7*; RF, ii 700–1 (treaty).

147

Nangis, Chron., ii, 82–4; Grandes Chron., ix, 72–3, 330–1; Viollet, 125–54; Confessions, 46–7, 48 (Фламандцы).

148

Chron., i, 303.

149

Cazelles (1), 44.

150

Cazelles (1), 71–2.

151

Miret y Sans, 'Negotiations', 327.

152

*KOF, xviii, 246; Murimuth, Chron., 94; RF, ii, 743; CPR 1327–30, 338; Nangis, Chron., ii, 105; Grandes Chron., ix, 338.

153

Nangis, Chron., ii, 106; Grandes Chron., ix, 339; Froissart, Chron., i, 90–2; RF, ii, 760.

154

RF, ii, 761, 765; о заверениях см. материалы за апрель и май 1330 г., ibid., 791–2. Турнир: Chronographia, ii, 12.

155

RF, ii, 775, 783, 784, 789; LE, no. 25; Annales Londinienses, ed. W. Stubbs, Chronicles of the Reigns of Edward I and Edward II, i (1882), 247–9.

156

RF, ii, 793–4, 797; Mirot and Déprez, Ambassades, no. 15.

157

Mirot and Déprez, Ambassades, nos 16–17; CCR 1330–3, 153; RF, ii, 798–9.

158

Nangis, Chron., ii, 122.

159

Chrons. Abrégées, in KOF, xvii, 2.

160

RP, ii, 52–3; Gray, Scalacronica, 157.

161

RF, ii, 799.

162

Tout (1), v, 247–50.

163

Déprez (1), 71; RF, ii, 805–6, 813; Mirot and Déprez, Ambassades, no. 21; CCR 1330–3, 298; CPR 1330–4, 90–5; PRO C47/28/5, 6, C47/30/2(4); Murimuth, Chron., 63.

164

RF, ii, 815–8; PRO C47/28/2(10); Murimuth, Chron., 63; Chron. anon. Par., 145; Miret y Sans, 'Negotiations', 69–71; Nangis, Chron., ii, 143.

165

RP, ii, 6o–1.

166

WSS, 130, 176; RF, ii, 791, 899; CPR 1330–4, 90.

167

BN Ms Lat 3293, fol. 244vo.

168

Cuttino (2), 29–61.

169

Chaplais, Dipl. Practice, 306.

170

RP, ii, 65; CPR 1330–4, 223–4; John XXII, Lettres, nos 4109, 5321 (col. 126); PRO C47/28/5 (17, 18, 36, 41, 44, 50), C47/28/9(2), C47/30/7(9) (меморандумы).

171

Anglo-Scottish Relations, 1174–1328: Some Selected Documents, ed. E. L. G. Stones (1965), 161–70; Nicholson (1), 54–6; Brut, 251 (tears).

172

Fordun, Chron., i, 354.

173

Nicholson (1), 72–90.

174

Chron. Lanercost, 267; Chron. Melsa, ii, 362–3; Baker, Chron., 49; Brut, 275; Cap-grave, Liber, 167–8; RF, ii, 833, 847–8.

175

RP, ii, 66–7; Nicholson (1), 92–4, 96–7.

176

RF, ii, 847–8.

177

Illustrations of Scottish History, ed. J. Stevenson (1834), 50–4; Gray, Scalacronica, 161; RP, ii, 67.

178

Nicholson (1), 103–4.

179

Scalacronica (1066–1362) — хроника, написанная на англо-нормандском языке сэром Томасом Греем из Хетона.

180

RP, ii, 69; Gray, Scalacronica, 162.

181

CCR 1333–7. 109. 113, 129–30, 173–4, 294–5; Tout (1), iii, 56–63.

182

Nicholson (1), 119–38.

183

Murimuth, Chron., 68.

184

Wyntoun, Cron., ii, 404.

185

RF, ii, 876–8, 888; Murimuth, Chron., 71; Nicholson (1), 162.

186

Nicholson (1), 139–40.

187

Лоуренс Минот (1300? – 1352?) английский поэт. О нем ничего определенного не известно. Было высказано предположение, что он был двоюродным братом Томаса Минота, архиепископа Дублина в 1363–75. Если это так, то он происходил из семьи с севера Англии. Возможно, он был солдатом. Ему приписывают одиннадцать стихотворений в которых он воспевает на северном диалекте английского языка и с несколько свирепым патриотизмом победы Эдуарда III над шотландцами и французами.

188

Minot, Poems, 1; Ann. Paulini, 358–9.

189

Viard (12); Déprez (1), 99; Delaville le Roulx, La France en Orient, i (1886), 86–102; Nangis, Chron., ii, 130–1, 134–5, 144, 145.

190

RF, ii, 860. Первое письмо предположительно было получено в Йорке в январе 1333 г., потому что гонец (вероятно, с ответом) отправился в Париж 7 февраля 1333 г.: PRO E372/178, m. 42 (Кордер).

191

*Déprez (1),91n; RF, ii, 860.

192

Nangis, Chron., ii, 139–40; DCG, ii, no. XXIX.

193

PRO SC1/37/134; Grandes Chron., ix, 134.

194

Ann. Paulini, 359; Exch. R. Scot, 449, 464; Grandes Chron., ix, 140–1; Nangis, Chron., ii, 141–2.

195

RF, ii, 883; PRO E372/179, m. 34 (Стратфорд); Grandes Chron., ix, 142–3; Chronographia, ii, 23; Cal. Pap. R. Letters, ii, 584.

196

Exch. R. Scot, i, 449, 450, 456, 464, 465, 466, 479, 506.

197

Baker, Chron., 55–6; Grandes Chron., ix, 143; Benedict XII, Reg. (Франция), no. 90.

198

Cuttino (1); Cuttino (2), 101–10. Новые члены комиссии: PRO C47/28/3(11), C47/30/3 (15); RF, ii, 887.

199

RF, ii, 609–10; PRO C61/46, m. 2, C47/30/3(10–12), C47/32/15; cf. PRO C47/27/13 (40) (сентябрь 1335 года).

200

*Déprez (1), 407.

201

CRP 1330–4, 94. Прежняя сдержанность: PRO C47/30/2(4), C47/28/3(3).

202

Wyntoun, Cron., ii, 414–17; Chron. Lanercost, 278; Gray, Scalacronica, 164.

203

RS, i, 276; Bridlington Chron., 119–20; Chron. mon. Melsa., ii, 372; Gray, Scalacronica, 164; Fordun, Chron., i, 357–8.

204

CFR 1327–37, 342, 354, 355, 365 (duties); CCR 1333–7, 7, 51; Nicholson (1), 115; Harriss, 224.

205

Субсидия на оплату труда: RP, ii, 447; Ann. Paulini, 362; CPR 1334–8, 38–40; Willard (2), 345; Willard and Morris, ii, 205–6. Субсидия на канцелярскую работу: ibid., ii, 229–30. Барди: CCR 1333–7, 345, 446, 456–7.

206

Chron. Lanercost, 223, 278–9; Chron. mon. Melsa., ii, 373; Ann. Paulini, 361–3; Bridlington Chron., 120–1. Укрепление: RS, i, 296, 304–5, 316, 321. Численность: Nicholson (1), 174–81.

207

Chron. mon. Melsa, ii, 374; RF, ii, 899; *Nicholson (1)., 240–1; Cal. doc. Scot., v, no. 734. Bp Avranches: Cazelles (1), 137–8.

208

Bridlington Chron., 121; Fordun, Chron., i, 358; Baker, Chron., 56; RS, i, 322–3, 327, 334; RF, ii, 904.

209

Fordun, Chron., i, 358; Wyntoun, Cron., ii, 421; Exch. R. Scot., i, 435 et seq.

210

CCR 1333–7, 468, 469–70; RS, i, 352–4.

211

RS, i, 350; Fordun, Chron., i, 358.

212

Bridlington Chron., 122; Baker, Chron., 56; RF, ii, 908.

213

Nicholson (1), 196–206.

214

Cazelles (1), 93–4, 115–22, 412–3.

215

Chron. anon. Par., 164–5; Nangis, Chron., ii, 145–8; Grandes Chron., ix, 148–50.

216

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 90 (col. 55); CPMR, 92–3; Chron. anon. Par., 164; Bridlington Chron., 124–6.

217

Exch. R. Scot., i, 449, 464. Субсидия: David II, Acts, nos 23–4. Поставки: RS, i, 320–1, 322; CCR 1333–7, 414, 425.

218

RF, ii, 912–3; CCR 1333–7, 462, 484–5, 620.

219

RS, i, 363–7, 371–4; RF, ii, 911–2, 915, 917, 919; CCR 1333–7, 411, 426, 434, 435, 521; CPR 1334–8, 163, 206, 208.

220

Chron. Lanercost, 283.

221

RF, ii, 920; RS, i, 378; Chron. Lanercost, 283.

222

Bridlington Chron., 123–4; Fordun, Chron., i, 359; Chron. Lanercost, 282–3; RF, ii, 923.

223

Avesbury, G. Edwardi, 298–300; Chron. mon. Melsa., ii, 376; Gray, Scalacronica, 166; RS, i, 381, 388.

224

Nicholson (1), 218–24.

225

Fordun, Chron, i, 357, 359–60; Wyntoun, Cron., ii, 398, 417; RF, ii, 856.

226

RS, i, 384–7; RF, ii, 925, 928, 930, 930–1, 933.

227

Fordun, Chron., i, 359–60; Wyntoun, Cron., 422–7; Chron. Lanercost, 284.

228

Fordun, Chron., i, 360; Wyntoun, Chron., ii, 428, 436; RF, ii, 930–933.

229

RS, i, 280–1; RF, ii, 924; Nicholson (1), 223, 225–6.

230

RS, i, 409; Chron. Lanercost, 284.

231

John XXII, Reg. (Франция), no. 4173.

232

Mollat, 77; Benedict XII, Reg. (Франция), nos 44, 103.

233

John XXII, Reg. (Франция), no. 90.

234

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 89, Reg. (Другие страны), nos 467–73. Hugh: John XXII, Reg. (Франция), nos. 3934, 3939, 3989–90, 4238, 5503, 5519, 554–3; RF, ii, 601; WSS, 191–2, 197, 204–7; Cal. Pap. R. Letters, ii, 455, 462–7, 469–71, 474–9, 481–2 (он был епископом Орана до 1328 г.).

235

*Déprez (1), 118n; RF, ii, 925–6, 928, 930–1; RS, i, 390, 393, 394–5.

236

Chron. Lanercost, 284–5; Bridlington Chron., 127; Knighton, Chron., 477; Fordun, Chron., i, 360. Перемещения участников переговоров: RS, i, 395–6, 397–8; RF, ii, 930.

237

RF, ii, 936, 1110; Benedict XII, Reg. (Франция), no. 167; Knighton, Chron., 477. Subsidy: Murimuth, Chron., 77.

238

Vitae paparum, i, 221; Ellis, Orig. Letters, i, 30; Benedict XII, Reg. (Другие страны), no. 786, Reg. (Франция), no. 210; Vat. Akten, no. 1812; Grandes Chron., ix, 153.

239

Ellis, Orig. Letters, i, 30; AN P2291, p. 219; AN JJ74/74; E. Petit, Rec. Anc. Mem., 204–10.

240

Roncière, i, 189–210, 333–63, 403–9; DCG, 27, 31–2 and nos 122, 124, 126.

241

Roncière, i, 390.

242

E. Petit, Rec. Anc. Mem., 204–10.

243

RF, ii, 936; BL Cotton Nero C.VIII, fols 240–241, 259–260.

244

Chron. Lanercost, 285–6; BL Cotton Nero C.VIII, fol. 276vo.

245

BL Cotton Nero C.VIII, fol. 251; RS, i, 411, 414, 416, 417; Ellis, Orig. Letters, i, 33; Gray, Scalacronica, 166; Wyntoun, Cron., ii, 422–3.

246

BL Cotton Nero C.VIII, fol. 276vo; RS, i, 420–5; Ellis, Orig. Letters, i, 30–2.

247

Actes normands, 142, 144, 146–51; ANJJ74/74; Chron. anon. Par., 165; RF, ii, 941; Exch. R. Scot, i, 451, 453, 454.

248

Монета: Ordonnances, ii, 42, vi, pp.* i-ii; Rec. doc. monnaies, i. 49, 219; Chron. anon. Par., 169. Benedict XII, Reg. (Франция), no. 240; Henneman, 111–2, 350–1.

249

RF, ii, 940; BL Cotton Nero C.VIII, fols 241–242vo, 243, 243vo–244, 259; Ellis, Orig. Letters, i, 34–8; Cal. doc. Scot., v, no. 758; Fordun, Chron., i, 360–1; Baker, Chron., 57; Chron. Lanercost, 286–7; Murimuth, Chron., 77; Gray, Scalacronica, 166; Wyntoun, Chron. ii, 428–31; Chron. mon. Melsa, ii, 377; Anonimalle Chron., 7; Knighton, Chron., i, 477.

250

RF, ii, 944–5.

251

Шотландия: Ellis, Orig. Letters, 1, 38–9; BL Cotton Nero C.VIII, fol. 240; Chron. Lanercost, 287; Fordun, Chron., i, 361. Посольство: RF, ii, 941–2; PRO E101/311/120. Галеры: RS, i, 438, 440–1, 442.

252

Усомаре: CPR 1307–13, 378; Lodge, 230–1. Фиески: CCR 1313–18, 589; CPR 1317–21, 10. Николино: AN J497/11; RF, ii, 937, 941, 947; CPR 1334–8, 328–9; CCR 1333–7, 733.

253

Chaplais, Dipl. Practice, 779–80; RF, ii, 944–5.

254

CCR 1337–9, 43–5; RS i, 450–1, 453.

255

PRO E372/184, m. 39 (Say); PRO E101/19/35; RS, i, 419, 427, 438, 440–1, 442, 446, 451.

256

Chaplais, Dipl. Practice, 780–1; BL Cotton Nero C.VIII, fols 241–242vo.

257

RS, i, 443, 455, 459–60, 463.

258

Налоги: CCR 1337–9, 16–17, 118; Chron. Lanercost, 287; Knighton, Chron., i, 477. Кредиты: CCR 1337–9, 4, 9–10, 14; CPR 1334–8, 322, 332; E. Fryde (9), 48. Экипажи, сборы: RS, i, 454–5. Сундуки крестового похода: Déprez (1), 131–2; Bridlington Chron., 128; Murimuth, Chron., 78.

259

Bautier, 'Inventaires', no. 202; RF, ii, 948.

260

Chron. Lanercost, 287–8; Gray, Scalacronica, 166–7; BL Cotton Nero C.VIII, fol. 243; Fordun, Chron., i, 361–2, 363; Wyntoim, Chron., ii, 438–9.

261

RS, i, 455–6, 457, 466, 467; RF, ii, 946, 947; CCR 1333–7, 724–5.

262

RS, i, 442–3, 452, 457–8, 469–70; E372/184, m. 39 (Say); PRO E101/19/35.

263

RF, ii, 953; CIM, ii, no. 1588; RS, i, 467–8.

264

PRO C47/28/4(4, 6), C47/28/5(46), C47/3o/5(14, 17–9), C47/32/14. Бланкфор: RF, ii, 936; AHG, iv, 91–5. La Сов: AP 1328–50, no. 1246. Сент: PRO C61/48, m. 5. Блай: PRO C61/46, m. 8, C61/47, m. 4; BN Coll. Moreau 649, fol. 67. Сен-Макер: PRO C61/49, m. 40.

265

AP 1318–50, nos 915, 1699, 1709; PRO C47/28/4(8–11), C47/28/5(45–6), C47/30/5(1); Chron. Norm., 37–8; Chronographia, ii, 25–6.

266

Фуа: AN J332/17; AD Pyr.-Atl. E392. Сентонж: Dupont-Ferrier, v, no. 20061.

267

PRO C61/48, m. 7; Gardelles, 42–3.

268

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 240, 251–2, 260, 264, 280.

269

Chron., i, 100.

270

Nangis, Chron., ii, 111, 124, 126–30, 132–3; Grandes Chron., ix, 126–8, 132; Chron. anon. Par., 156–9; Chron. Norm., 37; Récits d'un bourgeois, 156; Cazelles (1), 75–90, 101–2; Lucas, 126–8.

271

Bel, Chron., i, 107–8; *KOF, ii, 523, xviii, 31; CPR 1334–8, 322, 327; CCR 1337–9, 24, 36, 42.

272

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 242; *Déprez (1), 414–5.

273

RF, ii, 963; *HGL, x, 795–6; Chron. Lanercost, 288; LC, no. 69.

274

Jusselin, 'Comment la France se préparait', 234–6.

275

Эсташ Монах (англ. Eustace the Monk, фр. Eustache le moine; ум. 1217) — средневековый наемник и пират французского происхождения.

276

Brooks, 138–9, 148–53.

277

Prestwich (1), 138–9; RF, ii, 313.

278

RS, i, 115, 116–7; Nicholas, i, 339; CPR 1330–4, 258.

279

BL Cotton Nero C.VIII, fols 264–264vo; RS, i, 409, 424, 442; CCR 1333–7, 692. PRO E403/282, m. 14 (Cog Edward).

280

Пять портов: Brooks, 79–120; PRO SC1/40/89; CCR 1341–3, 263. И Ярмут: Prestwich (1), 142–8; WBN, 366–8, 379–82; CIM, iii, no. 14.

281

CIM, iii, no. 14.

282

RS, i, 474–5, 476–8; CCR 1333–7, 737; RF, ii, 956.

283

RF, ii, 958; CPR 1334–8, 341; CCR 1337–9, 48; RS, i, 482, 483, 484.

284

RS, i, 482.

285

RS, i, 483, 485; Bridlington Chron., 128; Fordun, Chron., i, 362; Chron. Lanercost, 288; Chron. mon. Melsa, ii, 378; Wyntoun, Cron., ii, 435.

286

Субсидии: RDP, iv, 460–1; Chron. Lanercost, 288, 288–9; RS, i, 486–7. PRO C61/49, m. 22vo (terms); CCR 1337–9, 118.

287

RF, ii, 799–800.

288

Ann. Paulini, 354–5.

289

Willard and Morris, i, 341; Nicholson (1), 246–54; Morris (5), 93–4.

290

Morgan, 45.

291

Lucas, 182–3.

292

Bel, Chron., i, 155–6; Henry of Grosmont, Livre, 72, 77.

293

Chron. Lanercost, 288; Chron. mon. Melsa., ii, 379; Bridlington Chron., 128; Murimuth, Chron., 78; Ann. Paulini, 366; CPR 1334–8, 400, 416–8, 426; Tout (1), iii, 63n; Gray, Scalacronica, 167; RDP, v, 27–9 (quotation).

294

'Itin. Philippe VI'; RF, ii, 966, 995. Арьер-бан: *HGL, x, 764–5; Arch. admin. Reims, ii, 782.

295

Pirenne, ii, 65.

296

Froissart, Chron., i, 369; Pirenne, ii, 94 (грубияны).

297

Lucas, 113–24, 145–66 (Брабант); Benedict XII, Reg. (Франция), nos 178, 280.

298

PRO C47/30/4(12, 16–18).

299

CCR 1337–9, 44–5; Chronographia, ii, 42; RF, ii, 948.

300

RF, ii, 943, 954–5; CPR 1334–8, 315, 333, 337, 340, 351; Lloyd, 144–55 Lucas, 200–2, 219–20.

301

Offler, 615–6; Lucas, 196; Dubrulle, 279–81.

302

Viard (7); Lucas, 196; *KOF, xviii, 137; *Récits d'un bourgeois, 74–5; Froissart, Chron., i, 366.

303

Жан: CCR 1333–7, 37–8, 77–8, 200, 265, 345. Юлих: Bock, Quellen, nos 36, 44, 100, 106, 128, 153. Вуме: *KOF, xviii, 50–5; CCR 1333–7, 110–11, 366, 732; CPR 1334–8, 416; PRO E372/182, m. 46 (Вуме). Трандестон: CPR 1334–8, 167; *KOF, xviii, 154–65. Другие: e.g. TR, ii, 19–20.

304

*KOF, xviii, 154–8; RF, ii, 952, 955; WBN, 218–19; *Trautz, 424–5 (Молдон). Расходы: CCR 1333–7, 640; CCR 1337–9, 14–15; Bock, Quellen, no. 504.

305

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 341; *Récits d'un bourgeois, 74–5.

306

Chronographia, ii, 32; Récits d'un bourgeois, 158; *KOF, xviii, 158–9.

307

*KOF, xviii, 158; Bock, Quellen, no. 180; CPR 1334–8, 416; RF, ii, 966–7. Бергерш: Knighton, Chron., ii, 17; Murimuth, Chron., 120.

308

CIM, ii, no. 1580; CCR 1337–9, 63, 86; RF, ii, 968; Bel, Chron., i, 124–5; Klerk, Van den derden Eduwaert, 311–12.

309

Bel, Chron., i, 126; Chronographia, ii, 32; Istore de Flandre, i, 360; Gedenkwaardigheden Gesch. Gelderland, i, 368–9; *KOF, xviii, 30–3. Роберт: CPR 1334–8, 416.

310

Chronographia, ii, 43–4; Récits d'un bourgeois, 159. Письмо: AN J440/54.

311

LC, no. 71; Arch. admin. Reims, ii, 781–4; BN Fr. n.a. 7413, fol. 172 (Э); *KOF, xviii, 34–7.

312

Chron. Lanercost, 291; Bridlington Chron., 124; Walsingham, Hist., i, 198; CPR 1334–8, 513, 579; CCR 1337–9, 172; PRO E372/182, m. 48; Lennel, i, 79.

313

TR, ii, 4–5, 7–8, 8–9, 10, 11–12.

314

Bel. Chron., i, 125; TR, ii, 16–18; *KOF, xviii, 18–19; RE, ii, 959, 966, 974–5; PRO E101/20/16. Набор: PRO C61/49, mm. 23, 27, 28.

315

Vat. Akten, no. 1831; *Trautz, 425.

316

S. Riezler, 'Urkunden zur bayerischen und deutschen Geschichte, 1256–1343', Forschungen zur deutschen Geschichte, xx (1880), 268–71; Schwalm, 'Reiseberichte', 345; Gedenkwaardigheden Gesch. Gelderland, i, 361; TR, ii, 1–2. Они отражают более раннее соглашение, известное во Франции к 28 июня (*Cordey, 286) и в Англии к 12 июля (TR, ii, 2–4).

317

TR, ii, 2–4, 5–7, 13–15; BL Cotton Nero C.VIII, fol. 263. Клятва: Chronographia, ii, 34.

318

TR, ii, 1–4, 5–7, 12–5, 18–9, 23–7, 27–9, 30–1.

319

*KOF, xviii, 38; Bock, Quellen, no. 505; TR, ii, 2–4, 5–7; Riezler, op.cit. (n. 22), 268–71.

320

Roncière, i, 396; RF, ii, 977, 981–2, 983; PRO C61/49, mm. 18, 21, 22, 22d, 29d; PRO E372/182, m. 42; *KOF, xviii, 52; CCR; 1337–9, 159; Lit. Cant., ii, 158–9. Армия: BL Cotton Nero C.VIII, fols 246vo, 263–263vo.

321

Генри Найтон (англ. Henry Knighton, до 1337–1396) — английский хронист, монах-августинец, каноник аббатства Св. Марии на Лугу в Лестере, один из хронистов Столетней войны, автор Knighton's Chronicon (Хроники Найтона).

322

GEC, vii, 58–60; Knighton, Chron., ii, 1; PRO SC1/38/176 (тюрьма); WSS, 50, 148, 260–6; Walsingham, Hist., i, 178; PRO C61/43, m. 10 (переназначение).

323

WSS, 80, 217–8; PRO C61/42, m. 9, C61/46, m. 7; RF, ii, 963.

324

PRO E101/166/11,12, E101/167/3, E404/508.

325

BN Coll. Périgord 10, fols 190–1.

326

PRO C61/52, mm. 7, 2, C61/54, m. 23, C61/55, m. 10, C61/57, m. 6; RF, ii, 1236; Guinodie, ii, 482.

327

PRO C61/45, m. 6.

328

Сент: RF, ii, 816–17, 821, 832; PRO C61/46, m. 1; Grandes Chron., ix, 156–7; no garrison pay recorded in PRO E101/166/11. Тальмон: PRO C61/50, m. 5; BN Fr. 32510, fol. 140. Монтандр: Confessions, 165–6, 167. Бург: PRO C61/50, m. 3. Блай: AHG, iv, 95–7; PRO C61/49, mm. 5, 39, C61/50, m. 12, E101/166/11, mm. 13, 41.

329

WSS, 50,104; PRO C61/49, m. 4. Англичане: PRO C61/45, m. 6; C61/46, m. 1.

330

PRO C61/49, mm. 38, 38d, 37, 36, 36d; RF, ii, 974. Бергерш: CPR 1334–8, 403. Оппозиция: PRO C47/28/5(41).

331

PRO C61/49, mm. 4od, 38d, 34, 34d, 33d, 32d, 31d, 29, 22; RF, ii, 974.

332

PRO C61/49, mm. 28, 27, 26d, 23, 23d, 22d. Норвич: GEC, ix, 762–5; McFarlane, 165–6.

333

*Cordey, 286.

334

ANJ635/10.

335

BN Fr.n.a. 7413, fols 190–214; BN Fr. 20685, PP. 247–57; BN Coll. Doat 164, fols 154–155. 21,.000: Jusselin, 'Comment la France se préparait', 226–8.

336

Вильнёв: AN J880/14; BN Fr. 20685, p. 256 (ранее не попадавшие в руки англичан: WSS, 261, 264, 265). Пюимироль: *Chron. Norm., 207–9; AHG, xxxiii, 91–2; AN JJ73/93.

337

Сен-Макер: Chron. anon. Par., 170–1; BN Coll. Doat, 164, fol. 158; *HGL, x, 827–8; PRO C61/50, m. 1. Тастес, Помье: BN Fr. 20685, p. 256; последний находился в осаде 3 и 26 августа, Ordonnances, iv, 39, AN JJ71/32. Civrac: AN JJ82/332.

338

BN Coll. Doat 164, fols 158–9, 164, 165–7; *HGL, x, 821–2; *KOF, xviii, 37–8; LC, no. 73; RF, ii, 1009.

339

PRO C61/49, mm. 21, 20, 18, 17, 16, 15, E101/19/39, m. 1., E101/166/11, m. 1. Assertion of Froissart, Chron., i, 380–8 и Chron. Norm., 38 то, что Роберт д'Артуа сражался в Гаскони, вероятно, взято из французской королевской пропаганды и неверно. Он бы опередил Дж. Норвича, который, несомненно, командовал и уступал только Ингхэму: PRO C61/49, m. 16; RF, ii, 1023. Ни одна английская хроника и ни в одной из обширных английских записей не упоминается кампания Роберта в Гаскони, а французские отчеты о его действиях противоречат письменным свидетельствам по каждому пункту. Местонахождение Роберта неизвестно в период с мая 1337 г. по ноябрь 1338 г., но после этого несовместимо с каким-либо его визитом в Гасконь: WBN, 217, 223, 424.

340

HGL, ix, 497n, *x, 827–8; AHG, ii, 343.

341

Henneman, 119–20.

342

BN Coll. Doat 186, fols 114–116, 119vo–121; 164, fol. 168; DCG, no. 173; Benedict XII, Reg. (Франция), nos 368–9; AHG, ii, 130.

343

RF, ii, 990; Gray, Scalacronica, 167–8.

344

BL Cotton Nero C.VIII, fols 246vo, 263–263vo; PRO E101/388/5, m. 23. Returns: e.g. PRO C61/49, m. 16.

345

E. Fryde (1), 12–15; CCR 1337–9, 148–50; CPR 1334–8, 480–2. Pole: E. Fryde (5), 4–7; E. Fryde (9), 44–7.

346

PRO C61/49, mm. 15, 15d, 14,13, 12; Ann. Paulini, 366; Murimuth, Chron., 80; RF, ii, 997; CRP 1334–8, 530–6; BL Cotton Nero C.VIII, fols 246vo, 263–263vo; PRO E101/388/5, mm. 19–23.

347

PRO E101/388/5, mm. 20, 23; Knighton, Chron., ii, 2.

348

RF, ii, 997; PRO E101/388/5, m. 22. Граница: Chron. Lanercost, 305–6, 307–8; Gray, Scalacronica, 168; RS, i, 499, 501–13; PRO E101/388/5, mm. 19–23.

349

*Cordey, 287–9; LC, no. 78. Шпионы: BN PO 998 (Deuilly, 2); Froissart, Chron., i, 404.

350

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 370. Темза: CCR 1337–9, 197.

351

Nangis, Chron., ii, 159; Grandes Chron., ix, 161; Chronographia, ii, 56; BN Fr. n.a. 7413, fol. 214vo.

352

Chron. anon. Par., 171; Nangis, Chron., ii, 157; AN JJ74/195.

353

PRO E101/388/5, mm. 20, 23; Muisit, Chron., 112; Grandes Chron., ix, 163; Chron. anon. Par., 172; Chronographia, ii, 44–5; RF, ii, 1123; *KOF, xviii, 297–9.

354

Gedenkwaardigheden Gesch. Gelderland, i, 371–4; Cuttler, 145–6; Chron. anon. Par., 171–2.

355

Vitae Paparum, i, 200; RF, ii, 1002–3, 1006; CPR 1334–8, 546; Chronographia, ii, 55–6; Murimuth, Chron., 81.

356

Chaplais, Dipl. Practice, 287–8; Walsingham, Hist., i, 222; Benedict XII, Reg. (Франция), nos 305–35 (полномочия); RDP, iv, 488–91; RF, ii, 1007, 1009.

357

PRO E101/388/31, m. 3; Lloyd, 149–50; Lucas, 246; E. Fryde (2), 17–23; Chaplais, Dipl. Practice, 293–4.

358

Chaplais, Dipl. Practice, 288–91.

359

Sturler, 353–4; Bel, Chron., i, 135–6.

360

RF, ii, 989–90, 994–5; Grandisson, Reg., i, 300–2.

361

Адам Муримут (англ. Adam Murimuth, 1274 или 1275 — не позже 1347) — английский хронист, правовед и экклезиолог, каноник лондонского собора Св. Павла, автор Historia sui temporis (Истории нашего времени), один из хронистов начального периода Столетней войны.

362

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 389; Lit. Cant., ii, 158–9; Gray, Scalacronica, 168; E. Fryde (7), 257.

363

Murimuth, Chron. 82; Knighton, Chron., ii, 3; TR, ii, 44–5, 46–9, 50–62, 62–3, 72–3, 73–4; E. Fryde (7), 260–1; *Déprez, 418.

364

*Ménard, ii (Preuves), 103; CCR 1337–9, 391.

365

*Ménard, ii (Preuves), 103–4.

366

AN JJ73/194–5, 197, 200; Ordonnances, xii, 61.

367

E.g. PRO C61/47, m. 6, C61/48, m. 2, C61/49, m. 12; Doc. Durfort, nos 631–2, 637.

368

BNPO 226 (de la Baume-Montrevel, 2); ANJJ71/170, 230, 382, JJ72/456, 497, 517.

369

AHG, iv, 98; HGL,ix, 497–501.

370

Doc. Durfort, nos 617, 721, 749–51, 759, 789, 792, 817–18, 1021–2; CPR 1338–40, 25.

371

Tholin, 19–30; M. J. de Bourrousse de Lafforre, Nobiliaire de Guienne, iv (1883), 289–90; HGL, ix, 497–50; AN JJ71/77, 229, 230, 317. За его изменения верности в 1340-х гг.: AN JJ74/754; BN Clairambault 7/385; PRO C61/67, m. 15.

372

Жон, Эр: BN Coll. Doat 186, fols 160–161vo, 162–162vo; HGL, ix, 500–1, 506n, 512; ANJJ73/38; AHG, iv, 101. Казобон: PRO E101/166/12, m. 11vo; ANJJ71/60.

373

AN JJ71/45, 246; AD Pyr.-Atl. E511.

374

ANJJ 71/47, 49, 79, 92, 182, JJ72/4, JJ73/333.

375

Knighton, Chron., ii, 3; Hemingburgh, Chron., ii, 315; Nangis, Chron., ii, 158; Bridlington Chron., 135; DCG, no. 185; CCR 1339–41, 479; RF, ii, 1027–8, 1042, 1067; TR, ii, 171–2; Godfray, 'Documents', 31.

376

PRO C61/50, m. 7; RF, ii, 1055; TR, ii, 101, 102–103, 162–4; CPR 1338–40, 180–1; CCR 1339–41, 226; Hewitt, 6–11.

377

Grandisson, Reg., i, 301; PRO C61/50, m. 8d; TR, ii, 172; compare TR, ii, 172–4 and WBN, 358–62.

378

Jusselin, 'Comment la France se préparait', 233–4.

379

*Chron. Norm, 210–3; Doc. Monaco, 219–30, 286; Cron. D. Alfonso XI, 285. Филипп имел 22 французские галеры в 1340 году: DCG, no. XXVIII(331–3, 468, 503). Остановка оплаты: JT, no. 5661.

380

PRO E356/8 (зарегистрированные таможенные акты). CPR 1334–8, 578–9; CCR 1333–7, 643–4; CCR 1337–9, 90, 229–30, 557; PRO E372/182, m. 48.

381

Chronographia, ii, 42–3; Bel, Chron., i, 132–3. Пенсии: RF, ii, 1034; JT, nos 5337, 5602.

382

Kervyn, iii, 172–5; Lucas, 224–7, 260; Chronographia, ii, 46.

383

*KOF, xviii, 53.

384

Lucas, 263–8.

385

Grandes Chron., ix, 164.

386

Brussel, 824n (вызов). Kervyn, iii, 188–9; Lucas, 269–72; *KOF, xviii, 54; Bel, Chron., i, 131–2; Grandes Chron., ix, 164–5. Условия официально исполнены 10 июня 1338 г.: TR, ii, 117–20.

387

Lucas, 273–9; Muisit, Chron., 113–4; Nangis, Chron., ii, 159; Grandes Chron., ix, 162–3, 165–6; Chronographia, ii, 43–4, 52–4; *KOF, xviii, 62–3, xxi, 208–11. Впечатление: Inventaire AD P.-de-Calais, ii, 23.

388

Froissart, Chron., i, 403–5; Chronographia, ii, 38–40. Дата письма (19 октября 1337 г.) соответствует маршруту Эдуарда III и заседаниям Парламента, но дата представления хронистом (1 ноября 1337 г.) неверна. Филиппа VI не было в Париже с 10 октября по 19 ноября 1337 г. ('Itin. Philippe VI'). Король Наварры, о котором говорят, что он присутствовал, был в Булони (BN Fr. n.a. 7413, fol. 214vo). Известные передвижения Бергерша исключают посещение Франции до марта 1338 г. (PRO E101/311/31; *KOF, xviii, 53–4). Письмо, вероятно, было отменено из-за отмены вторжения в ноябре 1337 г. Наиболее вероятная дата доставки между 6 мая 1338 г., когда Эдуард III отказался от неформального перемирия (TR, ii, 91–92), и 21 мая 1338 г., когда Филипп VI упомянул о призыве его в армию (Chron. anon. Par., 174).

389

WSS, 92; Benedict XII, Reg. (Франция), no. 432; PRO C61/50, mm. 1, 2, 4d, 13, 14,16; AHG, lv, 22–4, 25; PRO E101/21/3, E101/166/10.

390

DCG, no. 173, 180, 186; PRO E101/166/11, mm. 32, 33; Cron. D. Alfonso XI, 285. Драка в Байонне: PRO C81/240/10405; PRO C61/50, m. 5; RF, ii, 1005. Тальмонтская драка: PRO C61/50, m. 16, C61/51, m. 3.

391

James, 15, 32; PRO E101/166/11 (Субсидия казначейства: m. 7). Джон Норвич: CCR 1337–9, 318, 323; PRO E101/166/11, m. 19. Беспорядки, дезертирство: PRO C61/50, mm. 1, 3d.

392

Шотландия: Prince (1), 358–60; RS, i, 501–12, 521–2. Нидерланды: TR, ii, 61–4, 66–72. Гасконь: RF, ii, 1018, 1020; PRO C61/50, mm, 3, 4, 6.

393

PRO C61/50, m. 4; RF, ii, 1012, 1022, 1033, 1038; AHG, ii, 126–7; Marquette, 478–81.

394

HGL, ix, 502.

395

Планы: DCG, no. 180, 186. Савари: Anselme, viii, 763; Rec. doc. Poitou, ii, 159n. Бленвиль: Anselme, vi, 758. Блай, Монлор: PRO E101/166/11, mm. 11, 22; Trés. Chartes Albret, i, 530. Монтендре: ibid., 530–1; BN Fr. 2598, fol. 50; BN Clairam-bault, 31, p. 2305, 54, p. 4123, 87, p. 6887; Confessions, 165–6.

396

PRO C61/50, mm. 4, 8, 10, 12d, C47/2/30; CCR 1337–9, 355; TR, ii, 93, 82–3.

397

Chron. Lanercost, 297–8; Fordun, Chron., i, 362–3; Gray, Scalacronica, 168.

398

Walsingham, Hist., i, 222–3; CCR 1337–9, 499; PRO E101/166/10 (для 'Июль' читайте 'Июнь').

399

AHG, iv, 98–101, 102; BN Coll. Doat 186, fols 123–125vo; LC, nos. 92, 94, 97–100.

400

RF, ii, 1047; AHG, ii, 127–30; AN JJ71/46; BN PO 24 (Albret 2, 3).

401

RF, ii, 1050; TR, ii, 73–4, 82–3; Bel, Chron., i, 137. Численность: WBN, 325–86. Оплата: Powicke, 210–12.

402

TR, ii, 145–8; RF, ii, 1045; Murimuth, Chron., 83; PRO E101/311/36; Benedict XII, Reg. (Франция), nos 472, 481, 495, 538.

403

LC, nos 91–100; AHG, ii, 127–30, 131–2; *Cordey, 292; *Lescot, Chron., 215–16; Chron. anon. Par., 176; Muisit, Chron., 115, 116, 117; Benedict XII, Reg. (Франция), nos 464–7; 'Itin. Philippe VI', 527–8; Contamine (3), 34.

404

PRO E101/311/35, 36.

405

PRO C81/250/11439; WBN, 240.

406

TR, ii, 80, 104–9, 113, 1l6, 117, 156–62; RF, ii, 1031–2; *Déprez(i), 418–19; WBN, 363; *KOF, xviii, 64–5; E. Fryde (6), 1149–50, 1160–1; E. Fryde (9), 86.

407

Bel. Chron., i, 137–8; Baker, Chron., 61–2; Murimuth, Chron., 83–4.

408

E. Fryde (6), 1154–7; TR, ii, 156–62; *KOF, xviii, 64–5.

409

CCR 1337–9, 511–2., 526; RF, ii, 1051; TR, ii, 193–202, 203–15, 220–25.

410

Bel. Chron., i, 139–42.

411

Schwalm, 'Reiseberichte', 350–2; WBN, 417. Переговоры с Францией: AN J918/25, J919/13; LC, no. 99; Benedict XII, Reg. (Франция), 496.

412

WBN, 69, 85–91, 212, 219, 221–3, 242–4, 417, 446; Murimuth, Chron., 84–5; Récits d'un bourgeois, 165–6; Knighton, Chron., ii, 5–6. Викариат: Bock, Quellen, nos 530–2; *KOF, ii, 548–9.

413

Bock, Quellen, nos 533–4; Hocsem, Chron., 282; Bel, Chron., i, 148–9; WBN, 246; Knighton, Chron., ii, 6–7; Benedict XII, Reg. (Франция), no. 518, Reg. (Другие страны), 2082–93.

414

Bel. Chron., i, 138–9; CPR 1338–40, 187; WBN, 241–2, 247, 248–9, 251, 252.

415

PRO E101/311/35, 36; WBN, 278, 282, 460; RF, ii, 1065; Chronographia, ii, 1064–5; Chron. anon. Par., 177; Benedict XII, Reg. (Франция), no. 588.

416

Диспозиция: Chron. anon. Par., 177; BN Coll. Doat 186, fols 161vo–162. Зимние диспозиции: Chronographia, ii, 60–4; *Chron. Norm., 214–16; Jusselin, 'Comment la France se préparait', 228–9.

417

BN Fr. 2598, fol. 50. Шпионы: PRO E101/166/11, m. 36; WBN, 60; PRO E101/311/35. Припасы Эдуарда: e.g. TR, ii, 204–5, 218–19; WBN, 218.

418

RF, ii, 969; TR, ii, 171–2; Chron. anon. Par., 173–4; PRO E372/191, m. 52 (Феррерс); Chronographia, ii, 28; French Chron. London, 74; Actes Normands, 217, 219.

419

PRO E372/191, m. 55, C62/115, m. 5.

420

WBN, 213, 363; PRO C81/249/11331; Nangis, Chron., ii, 161; Chron. anon. Par., 178; Murimuth, Chron., 87; Baker, Chron., 62, 69; Minot, Poems, 8–9.

421

RF, ii, 1060; TR, ii, 252, 297.

422

TR, ii, 226, 252, 297–300, 313–4; DCG, nos. 221, 223; RF, ii, 1070; CPR 1338–40, 149–50, 180–1; CPR 1340–3, 4, 572, 579; CPR 1345–8, 298–9; CCR 1337–9, 183, 184, 286; CCR 1339–41, 104, 143, 477–8; CFR 1337–47, 97; Murimuth, Chron., 87; Baker, Chron., 62–3; Chronographia, ii, 93–4; Platt, 108, 111–12.

423

DCG, nos 218–23; TR, ii, 228, 231–5, 305, 307–8; RF, ii, 1061, 1062; RS, i, 552; French Chron. London, 74; CCR 1337–9, 537; Cal. Letter Books, F, 1, 16, 28; Cal. Plea Mem. R, 176–7.

424

RP, ii, 104; *Nicholas, ii, 469–73; CCR 1337–9, 199, 339; TR, ii, 181, 228, 310; PRO E372/184, m. 50 (Стивен де Падьям); RF, ii, 958; WBN, 385; RS, i, 515; Tinniswood.

425

RF, ii, 947,1008, 1058, 1066, 1104; WBN, 3, 428.

426

CPR 1338–40, 190,195; RF, ii, 1066–7; Doc. Monaco, i, 270–1.

427

Brown et al., 589, 592–3, 638–9, 724–5, 779, 788–9. Певенси: CPR 1338–40, 208, 236–7. Уинчестер: TR, ii, 311; RF, ii, 1077; CCR 1337–9, 579. Дувр: PRO C76/14, m. 10. Чичестер: PRO C76/14, mm 10, 11. Саутгемптон: PRO E101/22/7, 11, 12, 34, 77; CPR 1338–40, 237; CFR 1337–47, 129–30; RF, ii, 1077; PRO C76/15, m. 31, SC1/41/177 (Граф Уорик).

428

Murimuth, Chron., 88–9; Maddicott (2), 50–2.

429

Maddicott (2), 31, 53–9, 66.

430

E. Fryde (7), 258–64; E. Ames, 'The Sterling Crisis of 1337–9', J. Econ.H., xxv (1965), 496–522; Maddicott, 48–50, 62–4, 69. Беспорядок: Bridlington Chron., 138; Chron. mon. Melsa, ii, 387; Rot. Parl. ined., 268–9.

431

Tout (1), iii, 90–8; *E. Fryde (1), 77.

432

E. Fryde (7), 262–3; Year Books 14–15 Edward III, ed. L. O. Pike (1889), 258–62; French Chron. London, 87; Aspin, Political Songs, 112.

433

Rot. Parl. ined., 269; Knighton, Chron., ii, 3; E. Fryde (7), 262–3; Aspin, Political Songs, 105–15; RF, ii, 1070; Gray, Scalacronica, 168.

434

Doc. Durfort, no. 811; AN JJ68/35; HGL, ix, 508; AHG, xxxiii, 93–4.

435

Bock, Quellen, nos 538, 541; Benedict XII, Reg. (Франция), nos 553, 555; Chron. anon. Par., 179; Muisit, Chron., 117–18; Muevin, Chron., 470; Chronographia, ii, 62; *E. Petit (2), 259; BN Fr.n.a. 9236, p. 26. Шпионы: PRO E101/311/35; WBN, 228.

436

Doc. Durfort, no. 762; AHG, xxxiii, 93–4; BN Fr.n.a. 9236–7, pp. 28, 88, 350, 755; PRO E101/166/11, mm. 14, 23, 29–30; AN JJ71/169,174, 220, JJ72/52.

437

Contamine (2), 68; BN Fr.n.a. 9237, pp. 705–7, 750, 751, 769–74.

438

Пенне: BN Fr.n.a. 9236, pp. 74–88 (прибытия в Пенне). Комон: BN Fr.n.a. 9237, pp. 574–5, 584, 708, 750; PRO E101/166/11, m. 35. Пюигильем: BN PO 1120 (de Fays, 2), PO 1172 (Foix, 9), PO 2188 (la Palu, 2, 3, 5), PO 2739 (Sussa, 2); BN Fr.n.a. 9237, p. 781.

439

Пенне: BN Fr.n.a. 9237, pp. 549–51, 755, 756; PRO E101/166/11, m. 23. Bourg, Blaye: PRO E101/166/11, mm. 21, 22, 32, C61/52, m. 3; Chron. anon. Par., 180; BN Fr. 2598, fol. 50vo; *Chron. Norm., 220; AN JJ72/63 (эпилог); BN Fr.n.a. 9237, pp. 678–97 (гарнизоны).

440

Девальвация: Boutruche, 265–7. Гордон: PRO C61/52, m. 20. Оплата: SC1/38/174.

441

Actes Normands, 196–9, 212–13, 218–21; DCG, nos 229–45; RF, ii, 1072.

442

'Ancient Petitions' ayant trait aux îles de la Manche, 67–9; PRO E372/191, m. 52; BN Fr. 2598. fol. 50.

443

RF, ii, 1078; Murimuth, Chron., 88; Baker, Chron., 63; PRO C81/254/11807.

444

RF, iii, 76; AN J210/4, 5, 7; Ordonnances, vi, 549–50; Nangis, Chron., ii, 162.

445

RF, ii, 1078; DCG, no. 248. Статьи: Murimuth, Chron., 257–61.

446

CPR 1338–40, 206, 212, 279; CCR 1339–41, 19, 40, 55, 71, 79, 87, 106, 121, 190, 233, 236; RF, ii, 1076, PRO C76/14, mm. 18d, 11, 10d, 8, 8d; PRO E101/21/32, mm. 3–7.

447

Майские рейды: Murimuth, Chron., 89–90; Baker, Chron., 63–4; Knighton, Chron., ii, 8–9.1. of Wight: PRO E101/21/32, m. 7. Гастингс: CPR 1338–40, 258, 287; CCR 1339–41, 215, 293–4, 298, 333.

448

Уэст-Ка́нтри (англ. West Country, букв. Западная страна) — неофициальное название области на юго-западе Англии, приблизительно соответствующей современному региону Юго-Западная Англия. Название часто используется по отношению к прежним графствам Корнуолл, Девон, Дорсет и Сомерсет, а также городу Бристоль. В область часто включают графства Глостершир и Уилтшир.

449

PRO C76/14, mm. 12d, 13d. Cinque Ports: PRO E372/184, m. 42 (Граф Хантингдон).

450

Chron. anon. Par., 180; CPR 1338–40, 372–3, 491–2; CPR 1340–3, 319; WBN, 216, 258; PRO C76/14, mm. 8, 7, 7d, 6; PRO E101/22/8. Краббе: Cal. doc. Scot., iii, nos 417, 673, 1086, 1090; Exch. R. Scot., i, 64, 311; CCR 1337–9, 223–4; CCR 1339–41, 11, 139; Bridlington Chron., 109.

451

DCG, nos 254, 257; Actes Normands, 205–8; Knighton, Chron., ii, 9; CCR 1339–41, 452, 650; Roncière, i, 432; Guesnon, 'Documents', 226.

452

Giorgio Stella, Annales Genuenses, ed. G. P. Balbi (1975), 128–9; DCG, nos 249–50, 265, 275; Actes Normands, 221–8. Гримальди расплатился: AN JJ72/72. Измена Дориа: CPR 1340–3, 330; PRO C49/7/15.

453

Chronographia, ii, 67; Nangis, Chron., ii, 163; Cart. S. Michel du Tréport, pp. xlix–1; AN JJ73/72; CIM, iii, no. 14 (p. 6) (Пуату); C. Guibert, Méms. p. servir à l'hist. de Dieppe, ed. M. Hardy, i (1878), 24.

454

PRO C76/14, mm. 11d, 10d, 5, 5d, 4. Конвои: ibid., mm. 5d, 4d; PRO E372/184, m. 42 (Северное море); *Hughes, 242.

455

RF, ii, 1080; Harriss, 244n.

456

Капитанства: E. Petit, Rec. Anc. Mem., 63, 174–6, 177–8; Inventaire AD P.-de-Calais, ii, 28 (Булонь); DCG, no. XXVII(140); BN Fr. 9501, fols 153–153V0 (устье Сены); Rec. doc. Poitiers, 343, 345 (Пуату). Подкрепление внутри страны: Guesnon, 'Documents', 224; Inventaire AD P.-de-Calais, ii, 28.

457

Этот раздел: E. Fryde (6), 1157–75, 1194–1216; E. Fryde (4), 17; E. Fryde (9), 121–9; и другие ссылки ниже.

458

RF, ii, 1080.

459

*Hughes, 243.

460

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 531; AN JJ71/352–3.

461

RF, ii, 1080.

462

Jusselin, 'Comment la France se préparait', 228–32; Henneman, 153, 350, 355. Нормандия: RF, iii, 76. Paris, arrière-ban: Timbal, Registres, 54–7.

463

Ménard, ii, 110; LE, no. 117; Chronographia, ii, 66–7.

464

BN Fr.n.a. 9236, pp. 71, 140; cf. pp. 37, 38, 43, 46, 86. Бордо: ibid., 197, 263–4, 266.

465

Cal. doc. Scot., iii, no. 1307; RS, i, 557–70; Fordun, Chron., i, 364; Bower, Supp., ii, 330; Wyntoun, Cron., ii, 451–2; Chron. Lanercost, 317–18.

466

*KOF, xx, 414–18; E. Fryde (6), 1173–4; BN Fr. 2598, fol. 50.

467

Benedict XII, Reg. (Франция), nos 560, 588, Reg. (Другие страны), nos 2184, 3401; Stengel, N. Alemanniae, i, 388–90; Schwalm, 'Reiseberichte', 352–4, 359; RF, ii, 1088; WBN, 417.

468

Роберт: RF, ii, 1066; WBN, 216–7, 223, 268, 424; PRO E101/311/36 (заговорщики); Benedict XII, Reg. (Франция), no. 603; *Trautz, 285, 340; Bock, Quellen, no. 551; CCR 1339–41, 288, 291. Филипп: *Lescot, Chron., 220.

469

Chron. anon. Par., 181; Walsingham, Hist., i, 225–6; AHG, iv. 102–3; BN Fr.n.a. 9236–7, pp. 37–286, 343–502, esp. 87–8,189, 263–4, 343, 533, 678–97, 779, 781; PRO E101/166/12, mm. 7, 7d.

470

Fordun, Chron., i, 364; RS, i, 571; Bower, Supp., ii, 330–1; Wyntoun, Cron., ii, 452–6; RF, ii, 1094. Силы помощи: RF, ii, 1093; PRO SC1/42/94A, E372/184, m. 45 (Епископ Карлайлский); CCR 1339–41, 189.

471

WBN, 282, 284, 285, 460; PRO E101/311/35, 36; RF, ii, 1084; Benedict XII, Reg. (Франция), 620, 644.

472

E. Fryde (6), 1168–9, 1173; RF, ii, 1085, 1088; WBN, 232; Bock, Quellen, nos 549–51; Gedenkwaardigheden Gesch. Gelderland, i, 399–402; Actes … intérressant la Belgique, 130–8; Murimuth, Chron., 91; Avesbury, G. Edwardi, 307.

473

Bel. Chron., i, 151–3 (место и даты неправильные); *Lescot, Chron., 206; Bock, Quellen, no. 551.

474

*Lescot, Chron., 223–4.

475

Кампания в сентябре – октябре 1339 года: (a) Английская официальная запись, *KOF, xviii, 84–93; (b) Письмо Эдуарда III своему сыну (1 ноября 1339 г.) в Эйвсбери, G. Edwardi, 304–6; (c) маршруты Эдуарда III (*Lescot, Chron., 206) и Филиппа VI ('Itin. Philippe VI'); (d) основные хронисты, Bel, Chron., i, 153–65, Chronographia, ii, 62, 68–85; (e) второстепенные хронисты, Hocsem, Chron., 288–90, Récits d'un bourgeois, 167–70, Muisit, Chron., 118–19, Baker, Chron., 64–6, BN Fr. 2598, fols 50v0–51; (f) сообщения других хронистов в значительной степени основаны на (a), (b) и (d) и ненадежны в той мере, в какой они их дополняют, но некоторый материал поставляют Murimuth, Chron., 101–3, Gray, Scalacronica, 169, Lescot, Chron., 49, Nangis, Chron., ii, 163–5; (g) акты папских раздатчиков милостыни в Carolus-Barré, 'Mission charitable'; (h) другие ссылки ниже.

476

Finance: *KOF, xx, 54–6, 413–31; E. Fryde (6), 1171, 1174; RF, ii, 1091.

477

Benedict XII, Reg. (Франция), no. 648.

478

Denifle, 10.

479

Froissart, Chron., i, 162.

480

Численность: RP, ii, 103 (Оценка Эдуарда); Prince (1), 360–1, чьи данные не включают союзные контрактные армии.

481

RF, ii, 1092.

482

BN PO 226 (Baume, 5, 6).

483

AN J624/31; *KOF, xviii, 38.

484

Ordonnances, iv, 239.

485

WBN, 216.

486

AN JJ72/318.

487

Froissart, Chron., i, 179.

488

PRO E101/166/12, m. 10; Knighton, Chron., ii, 14; RF, ii, 1101; Johnson, 'An Act'. Численность французов: Contamine (2), 68; BN Fr.n.a. 9236–7, pp. 429, 432, 441–7, 659, 660, 762, 807–8.

489

RP, ii, 103–6; RF, ii, 1091, 1098; E. Fryde (7), 266–7.

490

Поединки: Chronographia, ii, 85. Pope: RF, ii, 1103.

491

RF, ii, 1117; Bock, Quellen, no. 596.

492

Wright, Political Poems, i, 1–25; Chronographia, ii, 35–8; Bel, Chron, i, 119–20, 124; Froissart, Chron., i, 359–60.

493

F. H. Russell, The Just War in the Middle Ages (1975), 131–47; Honoret Bonet, The Tree of Battles, tr. G. W. Coopland (1949), 128–9, 139, 171; E. Chaplais, 'Some Documents Regarding … the Treaty of Brétigny', Camden Miscellany, xix (1952), 51–78, esp. 70–8.

494

BN Fr. 2598, fol. 49V0 (Франция); Oxford, MS Bodley 462 (Англия).

495

Фоконьи: WBN, 282; U. Plancher, Hist. de Bourgogne, ii(1741), 192–3; E. Petit (1), vii, 225–6, 228–9. Генри: CPR 1338–40, 454. Ги: RF, ii, 1123. 'Various': WBN, 298.

496

Gray, Scalacronica, 167.

497

RF, ii, 966, 994; Urkudenbuch für die Geschicte des Niederrheins, ed. T. Lacomblet, iii (1855), 247.

498

TR, ii, 1–2, 33,40–3,118; CPR 1334–8, 551, 557, 561; CPR 1338–40, 5, 7, 13, 29, 30; CCR 1337–9, 327, 360, Вызов: Froissart, Chron., i, 404.

499

TR, ii, 145–8; RF, ii, 1051, 1065–6; Benedict XII, Reg. (Франция), no. 560. Аррасские дебаты: ibid., no. 644; RF, ii, 1107; Murimuth, Chron., 91–100.

500

E.g. WEN, 214, 247, 261, 272–3, 274, 416, 444, 446; CPR 1338–40, 280, 372–3, 387; CCR 1339–41, 105.

501

WBN, 268, 275, 278, 279, 280; CPR 1338–40, 189, 196; CCR 1339–41, 105; PRO E101/311/35 (капеллан).

502

Chronographia, ii, 85–6.

503

Lucas, 309–14, 316, 319–22, 325–6, 339–45.

504

*KOF, 11, 549–51.

505

Hocsem, Chron., 290–2; Arch. S. Quentin, ii, 122; RSG, i, 306, 403, 471–5; WBN, 260, 286; Chron. Norm., 42. Людовик: Chronographia, ii, 85–6; RSG, i, 402, cf. 383, 396, 402, 428.

506

WBN, 288; Avesbury, G. Edwardi, 306; RSG, i, 403–4; RF, ii, 1097. Людовик: Lucas, 346.

507

*KOF, iii, 492–4.

508

Bel, Chron., i, 166–8; WBN, 268; RF, ii, 1106; Benedict XII, Reg. (Франция), nos 677–82. Cf. Bock, Quellen, no. 597; RF, ii, 1117; Murimuth, Chron., 103.

509

Chronographia, ii, 88–9; RSG, i, 431; Guesnon, 'Documents', 218–20.

510

*KOF, xviii, 110–29, ратификация предыдущего соглашения, см. RF, ii, 1107. Земельные уступки: Bock, Quellen, nos 596–7; Récits d'un bourgeois, 170.

511

WBN, 455; Bock, Quellen, no. 596.

512

RF, ii, 1108–9,1111; Chronographia, ii, 91–3.

513

Benedict XII, Reg. (Франция), nos 677–82; Budt, Chron., 326.

514

Guesnon, 'Documents', 218–20, 221–2, 225–6; Inventaire AD P.-de-Calais, ii, 28, 29, 30, 31, 32.

515

Экономические санкции: Bock, Quellen, no. 596; *E. Petit (1), 282; AN JJ73/110; Guesnon. 'Documents', 220–1. Интердикт: Lucas, 367–70, 372–3. Обращение: AN JJ72/285; Muisit, Chron., 122; *KOF, xxi, 211–47.

516

RF, ii, 1115.

517

RP, ii, 107–8; *Harriss, 518–20.

518

CPR 1338–40, 398, 408–9; PRO C76/14, mm. 3, 2; *Déprez (1), 419–20; RF, ii, 1109; Gedenkwaardigheden Gesch. Gelderland, i, 413–16.

519

RF, ii, 1100,1115; French Chron. London, 73; Chron. mon. Melsa, iii, 43.

520

Займы: RF, ii, 1116; Cal. Letter Books F, 43–50; Cal. Plea Mem. R, 120. Парламент: RP, ii, 112–16; CCR 1339–41, 468.

521

Chron. Lanercost, 333.

522

Субсидии: AN P2291, pp. 549–52, 809–12; Doc. Parisiens, ii, 81–3; Henneman, 141–53. Крестовый поход: Benedict XII, Reg. (Франция), 708, 713. Девальвация: Ordonnances, vi, p.* vii; Rec. doc. monnaies, i, 15, 37, 236.

523

Henneman, 153. Военное жалованье: Contamine (2), 95–6. Неплатежи: BN Fr.n.a. 9239, fols 271vo–272, 273.

524

Ordonnances, vi, 356–7; BN Fr.n.a. 9238, fols 89vo–117vo (гарнизоны); *Chron.Norm., 214–6; Chronographia, ii, 95.

525

Récits d'un bourgeois, 168, 171–2, 173; Chronographia, ii, 86–7, 95, Bel, Chron., i, 170–1; *KOF, xviii, 138–9; *Chron. Norm, 216.

526

Benedict XII, Reg. (Франция), nos 708, 713 (cols 434, 439); LC, nos 122–3; Actes Normands, 265.

527

WBN, 266, 316–7, 328, 362, 440; PRO C76/15, m. 32, E101/22/39.

528

Chronographia, ii, 96–7.

529

*KOF, xviii, 136–40; Chronographia, ii, 104–6; Récits d'un bourgeois, 173–5; Bel, Chron., i, 171–2; Grandes Chron., ix, 174; BN Fr. n.a. 9239, fol. 210; Carolus-Barré, 'Mission charitable', 185–6.

530

WBN, 328; Chronographia, ii, 98–104; BN Fr. 2598, fol. 51; Bel, Chron., i, 168–9; Baker, Chron., 67–8; Murimuth, Chron., 104–5; French Chron. London, 73–4; Knighton, Chron., ii, 17. Армантьер: *E. Petit (1), vii, 244. Годемар: Dupont-Ferrier, ii, no. 6821. Судьба пленных: BN Fr.n.a. 9239, fol. 269; *KOF, iii, 485.

531

Muisit, Chron., 121–2; Chronographia, ii, 97–8, 102–3; RSG, i, 482–9.

532

Chronographia, ii, 107–8; BN Fr. 2598, fol. 51; BN Fr.n.a. 9239, fol. 273.

533

Chronographia, ii, 108–20; Récits d'un bourgeois, 175–80; Muisit, Chron., 123–5; Bel, Chron., i, 172–7; Grandes Chron., ix, 178–80; Hocsem, Chron., 294–5; BN Fr. 2598, fol. 51; BN Fr. 9239, fols 272vo–274 (реферат переписки в Ch. des Comptes); ibid., fols 127–129vo, 172, 210vo–235 (численность и хронология продвижения).

534

RSG, 1, 419.

535

Froissart, Chron, ii, 197.

536

BN Fr.n.a. 9239, fol. 211.

537

E. Petit (1), vii, 277.

538

Граф: RSG, i, 419–20; Récits d'un bourgeois, 175; PRO E372/194, m. 45. Людовик: Bock, Quellen, no. 601.

539

RSG, i, 495–501.

540

Cal. Letter Books, F, 41; RP, ii, 107(5), 108(11–13); PRO C76/15, mm. 32, 31, 29, 28, 27; WBN, 297–8.

541

Венеция: Cal. State Papers Venice, 1202–1509, ed. R. Brown (1864), 8–9. Фиески: RF, ii, III, 1126; Benedict XII, Reg. (Франция), nos 715, 720–2, 727–8, 730, 734; Vitae Paparum, i, 205–6, 213–14.

542

Doc. Monaco, i, 270–1; AN P2291, pp. 549–52; Bock, Quellen, no. 282; CCR 1339–41, 410, 431.

543

DCG, nos 278, XXVII (331–3, 468, 503).

544

Chron. mon. Melsa, iii, 43; Murimuth, Chron., 103–4; Baker, Chron., 67; Nangis, Chron., ii, 165; Grandes Chron., ix, 174; BN Fr. 2598, fol. 51; DCG, no. XXVII (502–3).

545

DCG, no. XXVII (329, 331–3, 394–401, 423, 432–3, 441–2, 468, 473, 475, 477).

546

BN Fr. 2598, fol. 51; Cart. S.-Michel du Tréport, pp. l–li.

547

DCG, no. XXVII (12, 647); Actes Normands, 264–8; Ordonnances, vi, 549.

548

PRO C76/15, mm. 29, 29d, 28d, 26, 25d, 23, C62/117, m. 6, E101/22/25. Рыцарь из Эно: WBN 266.

549

DCG, no. XXVII (12–20, 166–505, 617–41); BN Fr. 2598, fol. 51vo.

550

Murimuth, Chron., 105; Avesbury, G. Edwardi, 310.

551

Avesbury, G. Edwardi, 310–2; Walsingham, Hist. Angl., i, 226–7; Gray, Scalacronica, 170; RF, ii, 1130; PRO C76/15, mm. 22, 19.

552

Avesbury, G. Edwardi, 311; RF, ii, 1129.

553

Слейс: (a) Письма Эдуарда III, RF, ii, 1129, 1130, *KOF, xviii, 166–7; (b) Английские хроники, Murimuth, Chron., 105–7, 109, Baker, Chron., 68–9, Avesbury, G. Edwardi, 312, Knighton, Chron., ii, 17–8, French Chron. London, 76–7, Chron. mon. Melsa, iii, 45, Chron. Lanercost, 333–4; (c) континентальные хроники, Chronographia, ii, 121–4, Nangis, Chron., ii, 168–70, Grandes Chron., ix, 180–4, Chron. Quatre Valois, 10–11, BN Fr. 2598, fol. 51vo, Chron. Norm., 44–5, Villani, Hist., XI. 109, cols 836–7. Французский флот: После битвы Эдуард III насчитал 190 пленных и 23 беглеца, *KOF, xviii, 167; сравните 202 зарплаты французских военных казначеев, DCG, no XXVII (166–449); разница, вероятно, представляет французских союзников, а не неверный подсчет; для них см. Murimuth, Chron., 106 (Испанцы), and PRO C76/15, m. 10d (Фламандцы).

554

Эстуа́рий — однорукавное воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря

555

Французские выжившие: DCG, no. XXVII (331–5, 394, 397–8, 401, 468, 525–9, 531, 534, 536–8).

556

Froissart, Chron., ii, 37.

557

BN Fr. 9501, fols 153–154vo, Fr.n.a. 7413, fols 296–302, Fr. 32510, fols 178–178vo; AN K43/14bis.

558

Actes Normands, 268; AN JJ74/694, JJ81/202; Froissart, Chron., ii, 226.

559

Minot, Poems, 17; Avesbury, G. Edwardi, 312; Raine, N. Reg., 379–80. Монета: Chron. mon. Melsa, iii, 45; C. Oman, The Coinage of England (1931), 170–2.

560

BN Coll. Doat 186, fols 248–50 (союзы); BN PO 1839 (Marchi, 2); *HGL, x, 896–7; AP 1328–50, no. 2330.

561

AHG, ii, 126–7 (ошибочно датировано); BN Coll. Doat 186, fols 251–4; Marquette, 479.

562

BN Coll. Doat, 186, fols 248–250, 187, fols 114–115. Тарта: Marquette, 487–8.

563

Marquette, 281–327, 485–6; AD Pyr. — Atl. E799 ('capital enemies'); BN Coll. Doat 243, fols 75–76vo (помилование за убийство).

564

BN Fr.n.a. 9239, fols 228, 231. Нейтралитет: Арманьяк: BN Coll. Doat 187, fols 194–195vo (1340), 114 (1341); Фуа: PRO E101/167/3, m.6 (1342).

565

Knighton, Chron., ii, 13–4.

566

Knighton, Chron., ii, 13; WBN, 265; RF, ii, 1105. Hugh: RF, ii, 975; WBN, 315, 328–9; P. Duparc, Le comté de Genève (1955), 279–81.

567

Деньги: PRO SC1/38/73, E101/166/12, mm. 2d, 3, 6. Союзники: Marquette, 490–1. Арманьяк: BN Coll. Doat 187, fols 194–195vo.

568

PRO E101/166/12, mm. 9d, 12. Комон: BN Fr.n.a. 9237, p. 792, Сент-Базель: AN JJ73/51; BN Fr.n.a. 9237, pp. 587, 763–4. Гонто: AN JJ74/683; BN Fr.n.a. 9237, PP.576–7. Монсегюр: AN JJ71/374, JJ73/203.

569

Коммуникации: BN Fr.n.a. 9237, pp. 772–3, 782–3. Ажен: ibid., pp. 765, 766, 778, 779.

570

BN Coll. Doat 187, fols 194–195vo. Монреаль: AN JJ73/171, 294, JJ74/183.

571

BN Fr.n.a. 9237, P. 468; HGL, ix, 523.

572

AN JJ73/234–5; BN Fr.n.a. 9237, P. 701. Раймонд: WSS, 220; BN Fr.n.a. 9237, p. 451; AD Pyr.-Atl. E626; BN Coll. Périgord 10, fol. 39vo; PRO C61/55, m. 5, SC1/38/73.

573

Мезен: *Lacabane (2), 120–2, 124. Кондом: AD Herault A4/110–1; BN Fr.n.a. 9237, pp. 772, 818–21; AN JJ73/190, 212.

574

Арманьяк: Овиллар, Лектур и Ломань, обещанные Эдуардом III (BN Coll. Doat, fols 194–195vo) и пожалованные Филиппом VI (AN J293/12). Гарнизоны, войска: BN Fr.n.a. 9237, pp. 528–705; Contamine (2), 68–9. Диверсия в Лангедоке: *HGL, x, 864–6. Eu: BN Fr.n.a. 9237, p. 796, Fr.n.a. 7413, fols 248–249vo. Людовик: BN Clairambault 43/3235, 97/7549. Переписка: BN Fr.n.a. 9237, pp. 772–3, 812, 815.

575

*Lescot, Chron., 207; RSG, i, 422. RF, ii, 1130; PRO C76/15, m. 17; Grandes Chron., ix, 185–6; Chronographia, ii, 124–5.

576

Chron. Norm., 45–6; 'Itin. Philippe VI'; Arch. S.-Quentin, ii, 141. Численность: Contamine (2), 69.

577

A. Giry, 'Registre', 250–1. Campaign of S.-Omer; Grandes Chron., ix, 187–97; Chronographia, ii, 127–35; Gray, Scalacronica, 171; Murimuth, Chron., 108; Bel, Chron., i, 188–90; BN Fr.n.a. 9239, fol. 274 (Ch. des Comptes, реферат переписки).

578

BN Fr.n.a. 9239, fol. 274; G. Canestrini, 'Alcuni documenti', Archivio Storico ltaliano, series I, vii, 358.

579

Grandes Chron., ix, 185; Récits d'un bourgeois, 183.

580

RP, ii, 103–4 (4); E. Fryde (9), 146–7; Harriss, 276–8. Без гроша: *KOF, xxv, 343–4.

581

RP, ii, 117–22.

582

Северное море: CR 1339–41, 560, 629. Houdetot; DCG, nos XIX, XXVII (133, 138, 140–65, 525–47, 604, 609, 635, 650); CPR 1340–3, 476; PRO C76/15, mm. 17, 10d.

583

Северное море: CCR 1339–41, 503–4. Острова: PRO E372/191, m. 52, CCR 1339–41, 499; CPR 1340–3, 20.

584

BN Fr.n.a. 9239, fol. 274; PRO C76/15, mm 10d, 9, 8, 7d; Baker, Chron., 70; Murimuth, Chron., 109n; CCR 1339–41, 637, 641.

585

PRO C76/15, mm. 17, 10d, 9, 8, 7, 7d, 6, 6d; RF, ii, 1133, 1156, 1185, iii, 1; DCG, no. XXVII (140).

586

Cal. doc. Scot., iii, no. 1338, v, no. 809; RS, i, 600–2.

587

PRO C76/15, mm. 16, 15, 14, 14d, 13; RP, ii, 120(18); Lloyd, 157–8. Исполнение: Harriss, 279–81; CRP 1340–3, 96; CCR 1339–41, 532, 536; French Chron. London, 83 (quotation).

588

Récits d'un bourgeois, 183; *Lescot, Chron., 207; *KOF, xxv, 344; RSG, i, 502–5, ii, 87–8. Вызов: RF, ii, 1131.

589

Осада Турне: (a) две хроники Турне в *KOF, xxv, 344–65; (b) другие континентальные хроники, Muisit, Chron., 127–36, Bel, Chron., i, 191–212, Chronographia, ii, 135–62, Grandes Chron., ix, 200–11, Récits d'un bourgeois, 181–5, Hocsem, Chron., 295–6; (c) Английские хроники (менее осведомленные), французская хроника. London, 77–82, Baker, Chron., 70–1, Murimuth, Chron., 109–16, Avesbury, G. Edwardi, 314–7; (d) Ch. des Comptes, аннотация переписки по адресу BN Fr.n.a. 9239, fol. 274–274vo. Передвижения Филиппа: 'Itin. Philippe VI'. Численность: Contamine (2) 69 (Французская армия); BN Fr.n.a. 9238–9, fols 44–77vo, 127vo–177vo, 211–4, 231vo, 232vo (Гарнизон Турне).

590

*KOF, xxv, 365.

591

Suppliques Clément VI, no. 1016; AN JJ72/178, JJ73/189, 327.

592

BN Fr.n.a. 9238, fol. 140.

593

Cart. des Artevelde, 235–8.

594

PRO C81/269/13359; Fowler, 35.

595

BN Fr.n.a. 9239, fol. 274vo; Benedict XII, Reg. (Другие страны), no. 2926.

596

Bock, Quellen, no. 603.

597

RF, ii, 1135–7, *KOF, xviii, 176–7.

598

Déprez (1), 356.

599

Поединки: Grandes Chron., ix, 209. Совет: CCR 1339–41, 625–7; PRO C76/15, m. 6. Страдания: Déprez (1), 355n, 357. Займы: Fowler, 35–7; CCR 1339–41, 639–40; E. Fryde (6), 1165–6. Фалькенбург: Déprez (1), 357n. Гентская конференция: ibid., 356.

600

*Varenbergh, 346–7; French Chron. London, 83–6. Стратфорд: Benedict XII, Reg. (Другие страны), no. 2981; Vitae Arch. Cantaur., 20. Займы: CCR 1339–41, 649; CCR 1341–3, 225, 231, 286–7. D. of Brabant: *KOF, xx, 56–7.

601

RF, ii, 1141; French Chron. London, 83–6; Murimuth, Chron., 116; Avesbury, G. Edwardi, 323–4; CPR 1340–3, 110–1; BN Fr.n.a. 9239, fol. 274vo (Французский отчет).

602

Vitae Arch, Cantaur., 21.

603

Chronographia, ii, 155–6; *KOF, xviii, 186–8; Actes intérressant la Belgique, 146–8; RF, ii, 1166, 1167; Trautz, 313.

604

Ch. Islands: PRO E372/191, m. 52 (Ferrers). Шотландцы: Fordun, Chron., i, 365; BL Add. Chart. 4147.

605

Tout (1), iv, 104–9; расходы союзников должны быть добавлены к счету Кузанса за 1340-41 гг..

606

E. Fryde (6), 1142,1165–6 и Table B; E. Fryde (4), 23; Villani, Hist., XI: 88.

607

French Chron. London, 84–90; Murimuth, Chron., 118–9; Vitae Arch. Cantaur., 20–38.

608

Benedict XII, Reg. (Франция), nos 830, 843–4, 852.

609

Henneman, 339–40.

610

Timbal, Registres, pp. 73–4, 81–6, 89–103.

611

Опросы: AN P2291, p. 767; BN PO 2525 (de Rogne, 2); Arch. admin. Reims, iii, 246. Нуайон: Timbal, Registres, 175–9. Реймс: Desportes, 528–9, 540–1. Сен-Кантен: Arch. S.-Quentin, ii, 99–104, 117,122–4, 138–40, 142–3, 192. Артуа: Inventaire AD Pas-de-Calais, i, 111, 111–12, ii, 22, 24, 27, 28, 29, 30, 31.

612

Desportes, 539–40 (Обантон); BN Fr.n.a. 2598, fol. 50vo (Ла Капель); Giry, 'Registre', 250–1 (Сент-Омер); Timbal, Régistres, 185–8 (Лилль); Inventaire AD P.-de-Calais, ii, 29 (Эр); ibid., ii, 24 (мосты).

613

AN JJ73/145 (сквайр); *KOF, xxv, 346 (кастелян); Chronographia, ii, 158 (характер); Coville (2), 265 (стихи).

614

Chron., ii, 86.

615

Jones, 'Documents', 15–70.

616

Nangis, Chron., ii, 144; Chron. anon. Par., 161. Брак: *Duchesne, 118–20; Jones, 'Documents', 49–50.

617

Jones, 'Documents', 18, 52–3; Morice, Preuves, i, 1398.

618

B. d'Argentre, Hist. de Bretagne, 3rd edn (1618), 355; Jones, 'Documents', 27, 50.

619

Morice, Preuves, i, 1457.

620

Froissart, Chron., ii, 318; Chronographia, ii, 167.

621

Завоевание Жаном Бретани, май – август 1341: Bel, Chron., i, 248–59 (сильно преувеличено); Chronographia, ii, 166–75, 193; Chron. Norm., 48–9. Нантское казначейство: RF, ii, 1164. Шамптосо: Istore de Flandre, ii, 2. Сент-Оби: Chron. Norm., 50. PRO E372/187, m. 48 (Свафхэм) говорит о присутствие Жана в Нанте 10 июля.

622

*Duchesne, 120; Chronographia, ii, 176–80.

623

HGL, ix, 528–30, 536–7; Bock, Quellen, nos 561, 563; *Lecoy, ii, 296, 306–8. Оккупация: BN Fr.n.a. 9236, pp. 193–6, 211–17.

624

Confessions, 167–9; CPR 1345–8, 546; PRO E101/166/12, m. 16, C61/54, mm. 18, 7, C61/59, m. 10; RF, ii, 1167. Даты: BN Fr. 9237, pp. 628–97 (Платежные ведомости французского гарнизона). Измена: AN X2a/4, fols 82, 82vo. Семья Ла Мотт: PRO C61/52, mm. 20, 17; AN JJ 72/457, JJ76/395.

625

BN Coll. Doat, 187, fols 202–204vo; BN Fr.n.a. 9237, p. 766; Trés. Chartes Albert, i, 529.

626

REP, ii, 126–34; Bridlington Chron., 38–41; French Chron. London, 89–90; RF, ii, 1177.

627

CFR 1337–47, 258; RP, ii, 126–7. Экспедиция: RF, ii, 1150, 1151; PRO C76/16, mm. 28, 28d, 27, 26d, 19, 16; PRO C47/2/33; Prestwich (2); CCR 1341–3, 302 (Пункт назначения Антверпен).

628

RF, ii, 1160, 1165; Déprez (1), 378n; Cart. Hainault, i, 139–41. Корабли, войска: PRO C76/14, mm. 19, 18, 17, 16.

629

H. Lot, 'L'avocat du Breuil', RH, 5th series, iv (1863), 137. Гарнизоны: Jassemin, 'Papiers', 193–7. Ships: DCG, no. XXVII (59–109, 571, 594–5, 652–3). Суммы: Rec. doc. Poitiers, 351., Юг: Contamine (2), 68.

630

Petit Chron. Guyenne, 398–9; Gray, Scalacronica, 181–2; BN Fr.n.a. 9237, 696, 697, 752, 759; Très Chartes Albret, i, 529. Французские гарнизоны изгнаны; Базас: RF, ii, 1188; PRO C61/54, m. 32; Сент-Базель: PRO C61/54, m. 22d; Дамазан, Вианн, Дюранс: *HGL, x, 904–6; AN JJ68/234.

631

Henneman, 155–62, 340, 350; AN P2291, pp. 565—7.

632

Chronographia, ii, 180; *Anselme, vii, 912–3 (ошибочно датировано 1342 годом); DCG, no. XXVII (573–4, 652–3). Сбор назначен на 26 сентября (BN Fr.n.a. 7413, fol, 452); обычно требовалось уведомление за шесть недель.

633

Конференция: PRO E101/311/40; Muisit, Chron., 136–7; Cart. Hainault, i, 147–51; RF, ii, 1175. Подготовка: PRO C76/16, m. 14d; *Déprez (1), 382n. Количество судов: 213 реквизированных между Лондоном и Бристолем, 3 апреля-26 мая (PRO E101/22/39), скорректировано в меньшую сторону с учетом дезертирства и в большую сторону с учетом вклада Пяти Портов и Байонна: RF, ii, 1173. Труды: Chron. Norm., 49; Chronographia, ii, 180; Bel, Chron., i, 260–1; Jones, 'Documents', 15–16, 70–1; PRO E372/187, m. 48 (Свафхэм).

634

Jones, 'Documents', 15–70, 75–8; BN Fr. 22338, fols 117–55; Morice, Preuves, i, 1421–4; Grandes Chron., ix, 219–20; Chronographia, ii, 181–2; Bel, Chron., i, 261–4; RF, ii, 1176. Армия: BN Fr.n.a. 7413, fol. 452.

635

RF, ii, 929, 1159; CFR 1337–47, 37–8; CCR 1337–9, 89–90, 94, 169 171, 185; CCR 1339–41, 429; CCR 1341–3, 356; CPR 1334–8, 479; CPR 1338—40, 93; Borderie, iii, 404–7.

636

PRO E372/187, m. 48 (Свафхэм), E101/23/5; RF, ii, 1176.

637

Murimuth, Chron., 121; PRO C76/16, m. 7d.

638

PRO C76/16, m. 10d; RF, ii, 1175, 1177; Cart. Hainault, i, 152–3.

639

Jones, 'Documents', 72 (выступление); PRO C76/16, mm. 8d, 7, 7d, 4, 3, E403/323, m. 17; RF, ii, 1177, 1181.

640

PRO E101/22/39, C76/16, mm. 5d, 4, 3.

641

Бретонская кампания, сентябрь — ноябрь 1341 г.: Chronographia, ii, 183–95; Chron. Norm., 51–3; Bel, Chron., i, 264–71; Grandes Chron., ix, 220–1. Армия: DCG, nos 396, XXI, XXII. Instructions: LC, no. 143.

642

Даты: BN Fr.n.a. 7413, fols 417, 419; JT, no. 4723.

643

Даты: cf. DCG, no. XXII.

644

Morice, Preuves, i, 1426–8; AN J241/43bis.; Murimuth, Chron., 131 (перемирие в Малеструа). Imprisonment: Grandes Chron., ix, 220–1; Chron. Norm., 53.

645

Grandes Chron., ix, 21; Bel Chron., i, 270; Chron. Norm., 53; Morice, Preuves, i, 1429–30; AN J241/42 (помилования).

646

Morice, Preuves, i, 1428, 1429–30, 1431; AN J241/42.

647

Bel, Chron., i, 271–2; Chronographia, ii, 195.

648

Jones, 'Documents', 72–4; PRO C76/17, mm. 47, 47d, 44, E101/22/39, C62/119, m. 10; RF, ii, 1187, 1189; CFR 1337–47, 270. Турнир, совет: Murimuth, Chron., 123–4.

649

AN J241/41, 43, 43bis.; Morice, Preuves, i, 1430, 1431.

650

CCR 1341–3, 536, 545–6; CPR 1340–3, 451, 454.

651

PRO E101/22/39, C76/17, mm. 43, 44; CCR 1341–3, 504, 505.

652

PRO C76/17, m. 43, E101/22/39.

653

RF, ii, 1190,1191; PRO E36/204, P.161. Французский вызов: *Cordey, 298.

654

PRO C76/17, m. 44d.

655

Генуэзцы: ANJJ74/685; Chronographia, ii, 196–7; Bel, Chron., i, 307, 311, 323. Испанцы: Cart. Rays, i, pp. xxv — xxvi; Chronographia, ii 196–7; Bel, Chron., i, 307, 311, 321, 323, 327.

656

Bel, Chron., i, 306–7; Chron. Norm., 50–1.

657

Murimuth, Chron., 125; Knighton, Chron., ii, 23–4; Morice, Preuves, i, 7; Grandes Chron., ix, 221–2. Даты, численность: PRO E36/204, p. 210; О поимке Эрве стало известно в Париже ко 2 июня: *KOF, iii, 524–6. Ванн: *Denifle, 21n.

658

Турнир: Murimuth, Chron., 124. Конференция: PRO E36/204, p. 161; RF, ii, 1196; Muisit, Chron., 137. Приказы: RF, ii, 1195; PRO C76/17, m. 40.

659

Grandes Chron., ix, 222–3; Bel, Chron., i, 307–15, 319–20 (частично вымышлено); 13 июня Карл все еще находился в Энбонте., Maitre, 'Repertoire', 247.

660

Murimuth, Chron., 125; Knighton, Chron., ii, 24; PRO E36/204, p. 210.

661

Vitae Paparum, i, 263; Lescot, Chron., 57.

662

Clément VI, L. Cl. (Франция), nos 94–6; PRO E403/326, m. 15; Murimuth, Chron., 125–6; Lescot, Chron., 58; Grandes Chron., ix, 226–7.

663

Clément VI, L. Cl. (Франция), no. 157, Lettres, no. 567; Cart. Hainault, i, 180–2; Muisit, Chron., 138; Lescot, Chron., 58; Grandes Chron., ix, 226–7.

664

BN Fr. 25996, no. 189.

665

Ажене: AN JJ68/234, JJ77/5; BN Fr. 7877, fols 219–219vo, 232; BN Clairambault 70/5479, 5744; *HGL, x, 916–7. Сент-Базель: PRO C61/54, m. 22d; BN PO 2215 (Paule, 3); BN Clairambault: 26/1877, 35/2615, 54/4085, 56/4251, 69/5401, 70/5479, 103/177, 113/25, 114/119. Численность: Contamine (2), 69.

666

Армия: BN Fr.n.a. 7413, fols 453vo–456vo; BN PO 750 (du Chillot, 2). Превосходящие силы: BN Fr.n.a. 20025, fols 140–3; Chronographia, ii, 200. Корабли: DCG, no. XXVII (571, 599, 653). Блокада: RF, ii, 1210; CPR 1340–3, 562, 575, 579.

667

Bel, Chron., i, 322–5; Murimuth, Chron., 126; DCG, no. XXVII (653).

668

Численность: E36/204, pp. 211–40, где цифры для войск не включают контингент Роберта д'Артуа, а цифры для кораблей не включают некоторые, которые отплыли в августе и дезертировали перед следующим походом. Подкрепление: PRO E372/190, m. 41 (Уотенхолл). Богун: RF, ii, 1206.

669

PRO E403/326, mm. 15, 16, 17, 29, C61/54, m. 5, E36/204, p. 211; CCR 1341–3, 561–3, 571, 653; CCR 1343–6, 209–10; CPR 1340–3, 567–8, 591.

670

PRO E372/187, m. 48 (Бэддеби), C76/17, mm. 35d, 32, 31, E204/36, p. 211; Murimuth, Chron., 125.

671

Портсмут: RF, ii, 1210; CPR 1340–3, 562, 575, 579. Брест: Murimuth, Chron., 126–7. Карл отправился в Гингам: DCG, no. XXVI.

672

PRO C76/17, m. 33; Déprez (2), 63–4. Численность: CCR 1341–3, 564; PRO E36/204, pp. 211–20.

673

Murimuth, Chron., 127; CPR 1343–5, 33 (неправильная дата, см. PRO C81/287/15131). Топография Морле: AHVF Morlaix; Leguay, 174–5, 252.

674

PROC76/17, mm. 30, 28, 22, 19, 17, 16, 16d, 15, 14, E36/204, pp. 211–20, E403/327, m. 17; CCR 1341–3, 597–8, 621–5, 628–31, 651–2, 646, 686–90; CCR 1343–6, 70; Murimuth, Chron., 227.

675

Chronographia, ii, 199–200; Murimuth, Chron., 127–8; RSG, ii, 152–3, 204, 207, 254; Kervyn, iii, 275. Передвижения войск: BN Fr.n.a. 7413, fols 456vo–458vo; BN Clairambault 7/369, 10/617, 41/3109, 44/3249, 76/5937.

676

Knighton, Chron., ii, 25–6; Murimith, Chron., 127, 128–9; Baker, Chron., 76; Doc. Monaco, 315–6; CPR 1343–5, 130.

677

AN JJ74/53,118; Confessions, 169; *Bertrandy, 28on; AHP, iv, 424.

678

PRO E101/167/3, mm. 8, 9, 15, 16, 18; BN Clairambault 6/275, 326, 7/323, 27/2017. Численность французов: Contamine (2), 69.

679

Brittany campaign, Oct. 1342–Jan. 1343: (a) реконструированные маршруты Эдуарда из PRO E36/204, pp. 65–84 и *Lescot, Chron., 207–8, и 'Itin Philippe VI'; (b) Письмо Эдуарда своему сыну в Avesbury, G. Edwardi, 340–4; (c) Английские хронисты, Murimuth, Chron., 127–35, Knighton, Chron., 26–7, French Chron. London, 91–2; (d) рассказы французского шпиона Жобелена в *Lescot, Chron., 228–30; (e) Французские хронисты (недостоверные в деталях), Chronographia, ii, 196–204, Chron. Norm., 54–9, Venette, Chron., ii, 192, Lescot, Chron., 58–9, Grandes Chron., ix, 227–30, Bel, Chron., ii, 10–21; (f) другие ссылки ниже. Мятежи английского флота: CCR 1343–6, 128–33; PRO E3 72/192, m. 29 (Монтгомери).

680

Смерть Роберта д'Артуа: cf. RF, ii, 1215; Déprez (2), 65–6.

681

Артиллерия: cf PRO E36/204, PP. 164, 220; RF, ii, 1213, 1215.

682

Деньги на защиту: PRO E36/204, P. 34.

683

PRO E36/204, p. 211, C76/17, mm. 20, 19, 18d, 17, 16, 15, 14d; RF, ii, 1213. Глостер, Пембрук: E101/23/22, E372/190, m. 41 (Уотенхолл); CPR 1343–5, 494; CIM, ii, 489. Планы на декабрь: RF, ii, 1216,1218; PRO C76/17, mm. 15d, 13, 13d, 12, 11, 11d.

684

AN K43/23; BN PO 1757 (Toubert, 8); BN Fr.n.a. 7413, fol. 466.

685

Murimuth, Chron., 129–35; Avesbury, G. Edwardi, 343; Lescot, Chron., 59, *230; Grandes Chron., ix, 230; AN J636/18, 18bis (опека над Ванном).

686

Miret y Sans, 'Lettres closes', no. 11; RP, ii, 136(8).

687

Gray, Scalacronica, 299; Fordun, Chron., i, 365; Cal. doc. Scot., iii, no. 1383.

688

PRO E3 6/204, pp. 82–4; RF, ii, 1220.

689

Murimuth, Chron., 135; PRO E372/203, m. 41; Borderie, iii, 488–91.

690

Хардшалл: *Bel, Chron., ii, 334; CCR 1343–5, 131. Жертвы: RF, iii, 3. Drafts: PRO C76/18, m. 4, C76/19, m. 23, E101/24/10. Галеры: PRO C76/19, m. 20. Брест: RF, ii, 1240; PRO C76/27, m. 13; Jones (1), 144–5.

691

Коупджорж: CCR 1337–9, 393; CCR 1339–41, 334; CPR 1338–40, 30; CPR 1340–3, 147, 162; CPR 1343–5, 351; PRO C76/19, m. 23. Бретань: RF, ii, 1241; PRO C61/56, mm. 7, 5d. Навязывания: RF, ii, 1242; *KOF, xviii, 342. Монета: Planiol, iii, 388–9.

692

*KOF, xviii, 339.

693

Moranvillé, 'Rapports', 388; AN JJ75/135, 141, JJ76/338; AP 1328–50, no. 4176.

694

Avesbury, G. Edwardi, 140; Confessions, 151–2, 153–4; Chronographia, ii, 205–6. О Ре и Машкуле: A. Guillotin de Corson, 'Les grandes seigneuries de Haute Bretagne', Bull. Soc. Arch. Nantes, xxxvii, 201, 208–9; Touchard, 10–13. Ла-Рошель: AN X2a/5, fols 4vo, 7. Супруга: Chron. Norm., 61; AN X2a/4, fols 107vo, 113vo.

695

Grandes Chron., ix, 236–7; Lescot, Chron., 60, *23o; *Delisle, 87–8, 95–106, 109–12; AP 1328–50, nos 4871–2; Actes Normands, 288; BN Fr.n.a. 7413, fol. 468.

696

Confessions, 151–2, 153–4; Grandes Chron., ix, 242.

697

Chronographia, ii, 202–3, 208; Grandes Chron., ix, 247–8; Confessions, 154–5.

698

Grandes Chron., ix, 248. Тесный круг: Bautier, 328. Совет: Cazelles (1), 120–4. Королева: Froissart, Chron., iii, 249.

699

Henneman, 152, 223; Doc. Par., ii, 27; Cazelles (1), 394–8.

700

Daumet (2), 41 (Людовик); *Chron. Norm., 220 (Э).

701

Жоффруа Парижский (фр. Geoffroi de Paris; ум. ок. 1320) — французский хронист и поэт, нотариус королевской канцелярии, предполагаемый автор рифмованной Метрической хроники.

702

Geoffroy de Paris, Chron. Métrique, ed. A. Diverres (1956), 208.

703

JT, nos 5399, 5650, 5942; Cart, de … Bricquebec, ed C. Breard (1908), 289–95; AN JJ66/837, J211/24. Таиссон: Moranvillé, 'Rapports', 388.

704

Coville (1), 43–54, 58; Bois, 198–9, 218–20; Chron. Quatre Valois, 8–9.

705

AN P2291, pp. 599, 791, 793; Henneman, 167–9; Cazelles (1), 163.

706

*HGL, x, 933; Coville (1), 58; Cazelles (1), 165–6; Henneman, 171–6.

707

Ordonnances, ii, 191; Grandes Chron., ix, 245; BN Fr. 2598, fol. 53. Налоги с продаж: Henneman, 177–9.

708

AN P2291, pp. 585–8.

709

Синдикаты: E. Fryde (3), 2–3. Корона: CCR 1343–6, 292, 373–4; Ancient Calendars and Inventories of the Exchequer, ed. F. Palgrave, i (1836), 156. Бретонская кампания: Tout (1), iv, 111; PRO E403/327, 328, 331, 332, passim.

710

BN PO 1675 (de Laye, 4); LC, no. 165.

711

Baker, Chron., 73; RF, ii, 1222.

712

RF, ii, 1145, 1183; PRO C49/7/15; Murimuth, Chron., 121–2.

713

1342: PRO E403/326, mm. 15, 16, 17, 29, C61/54, m. 5; RF, ii 1204. 1343: RF, ii, 1222, 1229; PRO E101/167/3, mm. 8, 10; CCR 1343–6, 128; GEC, vii, 60.

714

Альбре: CPR 1340–3, 255, 263; PRO E101/507/22. June 1344; CCR 1343–6, 389. Специальные субсидии: CCR 1341–3, 455, 562–3; CCR 1343–6, 128; PRO C61/54, m. 23.

715

RF, ii, 1229, 1236; PRO E403/331, m. 6 (Гуго).

716

PRO SC8/293/14603, 14613, C61/55, mm. 8, 7; RF, ii, 1235.

717

Комон: AN JJ74/750; AHG, iv, 108–9. Байонна: RF, ii, 1149, 1180, iii, 23; CCR 1341–3, 548–9; PRO C61/53, m. 12, C61/56, m. 7d, E101/167/3, m. 1. Escort: RF, iii, 8.

718

Henneman, 167–77; HGL, ix, 546n.

719

Частная война: AN JJ78/45 (Альбижуа); Ordonnances, ii, 61–3. Рутьеры: *Ménard, ii, 126–8; HGL, ix, 546n. Ажен, Кондом: 'Chartes d'Agen', 113; Ordonnances, iii, 234–6.

720

Сент-Астье: BN Fr.n.a. 9237, pp. 752, 759. Монтенеш: Inventaire AC Périgueux, 78–9; Maj. Chron. Lemovicensis, Rec. Hist. Fr., xxi, 788; AN JJ75/346. Мюсидан: PRO C61/54, m. 29. Périgueux: AN JJ74/257.

721

Confessions, 164–72.

722

AHP, iv, 413–24, esp. 422, 424.

723

"Гиень!": AN X2a/5, fols 204vo–205. Тулузен: RF, ii, 1101; Johnson, 'An Act'. Белькер: Inventaire AD Aveyron (Ser. G), 189. Менде: BN Fr.n.a. 9237, p. 759.

724

*HGL, x, 988–97. Бург: BN Fr.n.a. 9237, pp. 678–97; PRO C61/54, mm. 23, 21, 16. Сент-Базель: PRO C61/54, m. 22d.

725

Confessions, 170.

726

'Chartes d'Agen', 139–45; Viard (3), 362n; Cazelles (1), 195–6; HGL, ix, 563–4, 566–7, 571–3.

727

RF, ii, 1224; Murimuth, Chron., 148; Jean du Tillet, Recueil des guerres et des traitez (1618), 235; Grandes Chron., ix, 243; AN JJ76/248 (поручительства).

728

Ванн: RF, ii, 1242, iii, 54; Clément VI, L. Cl. (Франция), no. 2726 (col. 219). Редон: RF, ii, 1242 (он был в руках французов в январе 1343 года: 'Itin. Phiilipe VI', 551). Засада: Chronographia, ii, 206–7; Istore de Flandre, ii, 10; Chron. Norm., 61; Grandes Chron., ix, 245–7; BN Clairambault 68/41 (place).

729

RF, ii, 1242, iii, 1; PRO C76/19, mm. 23, 22, E403/331, mm. 29, 30, 36, E101/24/10.

730

*KOF, xviii, 204–5.

731

RF, iii, 54; Knighton, Chron., ii, 29; Chronographia, ii, 208–9; Mon. procès de canonisation; Morice, Preuves, i, 7–8; Chron. Norm., 62; BN Fr. 2598, fols 53, 53vo; Confessions, 154–5, 156.

732

RF, iii, 11, 15, 16, 17; PRO C76/19, mm. 16, 5, SC1/56/8; Murimuth, Chron., 158, 159–60.

733

PRO C76/19, mm. 15, 2d, E403/332, mm. 24, 25. Ванн: PRO E403/332, mm. 25, 27; *KOF, xviii, 238. Submissions. AN JJ75/148–61, 235–6.

734

Morice, Preuves, i, 1442–7, 1452, 1457; BN Fr. 2598, fol. 53vo; Murimuth, Chron., 164, 243; AN JJ68/219, JJ75/421, 471, JJ76/248, 260, JJ77/4.

735

Murimuth, Chron., 136–8, 143, 148–9; RF, iii, 54; PRO E101/312/3,7.

736

Clément VI, L. Cl. (Франция), nos 593–4, 743.

737

Посольство Дерби: PRO C70/20, m. 2; Clément VI, L. Cl. (Франция), nos 864, 899, 1155–8; RF, iii, 54; Grandes Chron., ix, 248–9; JT, no. 165; Murimuth, Chron., 158–9. Посольство Бейтмана: RF, iii, 18–19; Clément VI, L. Cl. (Франция), no. 1039. Французы: *KOF, xviii, 226.

738

Miret y Sans, 'Lettres closes', 68. Bias: Clément VI, L. Cl. (Франция), no. 743; *KOF, xviii, 203; RF, iii, 54. Брак: RF, ii, 1140, iii, 32, 35; Clément VI, L. Cl. (Франция), nos 1308, 1327, 1701; ср. аналогичные заверения Бенедикта XII в 1339 году, Benedict XII, Reg. (Франция), no. 624.

739

Murimuth, Chron., 138–40, 142–3, 149, 175, 229–30; RP, ii, 141, 143–5, 162; RF, ii, 1232, 1233–4; *KOF, xviii, 204, 206–7, 229–33.

740

Конференция, дневник заседаний: *KOF, xviii, 202–72.

741

J. Stevenson, Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry VI, ii (1864), 577.

742

Murimuth, Chron., 159–60; *KOF, xviii, 229, 230; PRO C70/20, m. 2; RF, iii, 25.

743

RF, iii, 32; Clément VI, L. Cl. (Франция), nos 1574, 1590, 1591; Murimuth, Chron., 163.

744

Knighton, Chron., ii, 2–3; RF, ii, 982; CFR 1337–47, 26, 27, 28–36, 37–8, 144, 175–7, 191, 206, 207, 222, 235; об изменении политики, ibid., 254, 258, 259, 261, 267, 268, 269, 271–5; CCR 1343–6, 48–9. Cf. Actes Normands, 344–5 (Див); AN JJ74/74 (Э).

745

Конфискации: Lit. Cant., ii, 271; CIM, ii, no. 1763; AN JJ68/46, JJ72/7, 296; AP 1328–50, no. 5504. Иностранцы: Chron. anon. Par., 175; Arch. St.-Quentin, ii, 122; Doc. Par., ii, 107.

746

AP 1328–50, nos 2653, 4192, 4671; AN X2a/4, fols 119vo, 121; AN JJ72/285, JJ74/122, 454, JJ78/252; A. Thierry, Recueil des monuments inédits du l'histoire de tiers état, i (1850), 475.

747

CCR 1343–6, 82, 207, 267–8, 410–1, 428–9; CPR 1345–8, 30, 97. Кале: Inventaire AD P.-de-Calais, ii, 26, 29. Корабли: RF, ii, 1138; PRO C76/18, m. 13; CPR 1343–5, 92. Лесоматериалы: RF, ii, 1223. Лошади: RF, iii, 30.

748

Bautier, 'Inventaires', no. 202; Chron. anon. Par., 176; Arch. St.-Quentin, ii, 122. Сомма: Chron. mon. Melsa, iii, 57.

749

RF, ii, 1061, 1190, 1213; CCR 1339–41, 458; CCR 1343–6, 158; RP, ii, 161(27).

750

Doc. Amiens, i, 441–3; CIM, ii, no. 1990.

751

AN X1a 31, fols 155–6; AN JJ78/60, 67.

752

Франция: Doc. Par., ii, 106–7; AN JJ68/353, JJ74/577, JJ78/85, 149. Англия: CCR 1337–9, 94, 167, 169; CCR 1343–6, 511; CPR 1334–8, 488; RF, ii, 989; CPR 1340–3, 312; CIM, ii, no. 1763; 'Ancient Petitions' … ayant trait aux Iles de la Manche, 66. Кузанс: CCR 1337–9, 165; CFR 1345–8, 89; Doc. Par., ii, 34–5.

753

Джеффри Ле-Бейкер, также Жоффруа Ле Бейкер (англ. Geoffrey the Baker, фр. Geoffrey Le Baker, ок. 1326 — после 1356 или 1358) — английский хронист, приходской священник из Суинбрука (Оксфордшир), один из хронистов начального периода Столетней войны. Известен также как Уолтер из Суинбрука (англ. Walter of Swinbroke).

754

Солсбери: Gransden. Language: RP, ii, 147; RF, iii, 67, 72. Турки: RBP, i, 5. Планы вторжения: Murimuth, Chron., 211–12; RP, ii, 158. Preaching: RF, iii, 72, 81.

755

CPR 1343–5, 293–4, 513; CPR 1345–8, 112–13.

756

Eling: Nonarum inquisitiones in curia scaccarii (1807), 126. Ярмут: CPR 1345–8, 213, 397; CIM, iii, no. 14. Чичестер: CPR 1340–3, 587.

757

RDP, v, 43–4.

758

Davies, 80–4; Evans, 46–70, 75–7, *102–5; Willard and Morris, i, 342–3; RBP, i, 13, 14–15, 49–50, 55–6, 68, 80; RF, ii, 1216–17; Cal. A. C. Wales, no. XLII: 118.

759

Cal. A. C. Wales, nos LIV: 53, 102.

760

Ланкастер: RF, iii, 5. Турниры: ibid.; Murimuth, Chron., 123, 146, 155–6, 231–2.; J. Vale, 172–4.

761

CCR 1343–6, 190, 217; RP, ii, 136–8, 140, 147–8; Murimuth, Chron., 156.

762

PRO C76/20, mm. 35, 32, 31, 30, 29, 27, 23, 22, 21,13.

763

Монфор: Murimuth, Chron., 243. Аркур: PRO C76/20, m. 16; RF, iii, 44. Другие: RF, iii, 35, 44. Третья армия: RF, iii, 36, 37, 38–9, 42; PRO E101/25/6, m. 1 (Аркур).

764

RF, iii, 44, 45, 53–5; Murimuth, Chron., 165–8. Армия: RF, iii, 44, 50; PRO E101/25/6, m. 1, E101/25/7, E101/25/9, mm. 4, 5; Murimuth, Chron., 164, 168, 169–70.

765

Chron., iii, 44.

766

Fowler, 222–4, *230–2; RF, iii, 32, 34–5, 37–8.

767

HGL, ix, 572.

768

Henneman, 181–4, 187–8.

769

Аррасская армия: AN P2291, pp. 833, 841–3 (перенесен в июне на 8 августа, Grandes Chron., ix, 254); BN Fr. 25998/437. Испания, Португалия: *HGL, x, 971; Arch, admin. Reims, ii, 949–51; Daumet (1), 10–17, *132–47. Ла-Рошель: LE, no. 240. Корабли: DCG, nos 421, XXXII (21, 22); Roncière, i, 472, 474. Сентонж: BN Clairambault 5/229, 21/1501, 1675, 46/3419, 65/5023, 76/5937, 5981, 87/6889, 6895. Ажене, Лангедок: HGL, ix, 572, 580; Dupont-Ferrier, iii, no. 13671. Средства: *Bertrandy, 23n; HGL, ix, 572–3, 573n, *x, 969–72.

770

PRO E372/191, m. 54 (Ланкастер); RF, iii, 58.

771

*Bertrandy, 24n; Jurades d'Agen, 21; AN JJ78/60 (Монбретон); HGL, ix, 580; BN Clairambault 212/9435.

772

Блай: Chronographia, ii, 214. Лангон: Chron. Bazas, 43. Périgord: AN JJ68/187, 199, 428, JJ78/148; AD Pyr.-Atl. E608; *Bertrandy, 50n.

773

Chron. Norm., 66; *HGL, x, 973; *Bertrandy, 32n; Chron. Bazas, 43. Епископ: BN Clairambault 5/229; JT, nos 910, 2751.

774

RF, iii, 44; Morice, Preuves, i, 8; PRO E101/25/6.

775

PRO E372/191, m. 54 (Ланкастер). Оборона: JT, no. 185; LE, nos 244, 247; BN Clairambault 29/2121, 41/3099, 71/5507. 'Itin. Philippe VI'.

776

Lucas, 493–505, 509–11.

777

Lucas, 481–93; Werveke, 87–95.

778

Lucas, 511–7. Визит Эдуарда в Слейс, смерть ван Артевелде: RF, iii, 50, 53, 55–6; Murimuth, Chron., 169–70; Récits d'un bourgeois, 198–201; Chron. Com. Flandrensium, 216–17; RSG, ii, 391–3, CPR 1374–7, 508 (Приложение); Chronographia, ii, 211–12; Chron. Norm., 63–5; Istore de Flandre, ii, 32–3; Villani, Hist. XII: 46, col. 926; Lucas, 519–27. Семья Артевелде: PRO E403/336, mm. 10, 12, 15, 16, 20–1, 27, 33.

779

RF, iii, 55–6; Murimuth, Chron., 170. Бурбон: Ordonnances, iii, 160.

780

Кампания в Бержераке: Chron. Bazas, 43–4: Petit Chron. Guyenne, 400; Chronographia, ii, 214–5; Chron. Norm., 66–7; Murimuth, Chron., 189; Knighton Chron., ii, 118. Топография: AHVF Bergerac.

781

Chron. Bazas, 43; Knighton, Chron., ii, 32.

782

HGL, ix, 579–81; E. Petit (1), viii, 4–5; Titres Bourbon, no. 2418; LE, nos 248–50, 258–60, 262, 264, и списки французских комбатантов в Auberoche in Petit Chron. Guyenne, 401, and Murimuth, Chron., 190, 249–50.

783

Южный Перигор: *Bertrandy, 33n, 36n, 44n; *HGL, x, 973. Март – Периге: Villani, Hist. XII: 46, col. 927; Knighton, Chron., ii, 32; *Bertrandy, 97n (Моранс), 72n, 75 (Сент-Астье); Murimuth, Chron., 251 (Сен-Фрон-де-Праду, Сурзак); Avesbury, G. Edwardi, 356 (Сент-Луи, Лисл, Монтагрие).

784

Avesbury, G. Edwardi, 356; Rec. titres Périgueux, 251, 253. Murimuth, Chron., 251 (Бирас, Бонневаль); AN JJ68/428 (Анс); *Bertrandy, 77n, 105n (Сен-Приват, Сент-Рафаэль). Топография: Higounet-Nadal, 25–7, 31–9; AHVF Périgueux.

785

HGL, ix, 581. Кампания при Обероше: Bertrandy, 16; Villani, Hist, XII: 46, col. 927; Chron. Bazas, 44; Petit Chron. Guyenne, 401; Murimuth, Chron., 190, 249–50; Avesbury, G. Edwardi, 356–7; Clément VI, L. Cl. (Франция), nos 2608–10. Об оккупации Обероша англичанами: *Bertrandy, 105n; AN JJ68/157, JJ80/699.

786

Keen (1), 156–74; Timbal, Registres, 305–74; CPR 1345–8, 468. Мэнни: PRO E403/270 (Краббе); RF, ii, 1123 (Ги, и т.д.); Knighton, Chron., ii, 24, and *KOF, iii, 525 (Бретонцы).

787

Монрику: *Bertrandy, 51n, 117n; HGL, ix, 575–6; Anselme, ii, 195. Nephew. Clément VI, L. Cl. (Франция), no. 2608. Галард: AN JJ68/79. Дерби: Knighton, Chron., ii, 118; Villani, Hist. XII:46, col. 927.

788

Villani, Hist. XII:46, col. 927; Bertrandy, 265–71; JT, nos 2265, 2270, 3387, 3368, 3649, 4311, 4535; E. Petit (1), viii, 5n. Seneschal: *HGL, x, 973.

789

PRO E101/25/6.

790

BN Fr. 25998/437; JT, no. 278.

791

BL Add. Chart, 3323–4; Morice, Preuves, i, 8, 113; Grandes Chron., ix, 255–6; Murimuth, Chron., 189.

792

RDP, iv, 556–7; Murimuth, Chron., 176–7; PRO C76/21, m.4.

793

Grandes Chron., ix, 260–4. Гингам: Leguay, 43. Ла-Рош-Деррьен: Touchard, 324.

794

Murimuth, Chron., 190–2; *Bertrandy, 64n; Chron. Bazas, 45.

795

Avesbury, G. Edwardi, 356: *Bertrandy, 64n; Chron. Bazas, 45.

796

Chron. Bazas, 44; Chron. Norm., 69–70; Grandes Chron., ix, 259; AHG, i, 302–3. Герцог Бурбонский: Doc. Millau, 82; BN Col. Doat 189, fol. 183. Топография: AHV La Réole. Вознаграждения: *Bertrandy, 168n; RF, iii, 125; PRO C61/57, m. 2, C61/59, mm. 12, 10, 9, 8, 7, 6, SC8/243/12141, 12154–55.

797

PRO E372/191, m. 54 (Пембрук), E372/202, m. 37 (Одли), E101/24/20.

798

Ангулем (не ошибка для Ажена или Эгийона): Chron. Norm., 70–1; Bel, Chron., ii, 43– 4, 50–4. Тулуза: AD Hérault A1/12, 16, 17, 19, 20; Bertrandy, 298–9. Лимож: *Bertrandy, 223n; LE, no. 296. Руэрг: Débat, 'Trois lettres', 73–6.

799

Froissart, Chron., iii, 77, 303. Ste-Foy; Chron. Norm., 67. Базас: JT, no. 1366; Chron. Bazas, 43. Лангон: Knighton, Chron., ii, 32. Сент-Базель: Bel, Chron., ii, 40. Другие завоевания: Murimuth, Chron., 251.

800

Doc. Durfort, pp. xxvii-xxx, nos 918–19, 931, 947, 949–54.

801

Анархия: Jurades d'Agen, 31. Тоннен, Дамазан, Вильфранш-дю-Кейран: Chron. Norm., 69 Bel, Chron., ii, 43. Кастельсаграт, Бовиль, Баламон, Монклар, Монтаньяк: Jurades d'Agen, 60. Мирамонт, Сен-Сардо, Прессас: Murimuth, Chron., 251. Вильнев: Muisit, Chron., 151. Монпеза: *Bertrandy, 227n; Chronographia, ii, 217; Chron. Norm., 68; Bel. chron., ii, 42. Кастельморон: Jurades d'Agen, 98. Муассак: Doc. Durfort, no. 929. Порт-Сент-Мари: *Betrandy, 317n.

802

Jurades d'Agen, 32–8, 40–7, 53–4, 60, 68–9, 72, 79–80; 'Chartes d'Agen', 150–1, 153–5; Thohn, 25–8; AHVF Agen.

803

*Bertrandy, 295n.

804

Guesnon, 'Documents', 233–6; Arch, admin. Reims, ii, 977, 1019; Grandes Chron., ix, 265; Ordonnances, ii, 238–41; *H. Hervieu, Recherches sut les premiers États-Généreaux (1879), 244–5; AN P2291, pp. 55–8; Henneman, 191–202.

805

*HGL, x, 976–80, 984–7.

806

Арагон: LC, no. 175. Корабли, лучники: DCG, XXII (34, 81, 84–791, 1016–17, 1022, 1041–2); Doc. Monaco, i, 330–1; AN P2291, pp 553–7; Roncière, i, 474–6; JT, nos 2198, 4874.

807

Составы, принудительные займы: Henneman, 189, 206–7. Королева: AN J357/14bis; JT, no. 268. Иоганн: BN Chairambault 67/5245. Папа: Clément VL, L. Cl. (Франция), nos 1852, 2180; *Bertrandy, 292n, 293n, 29411; *HGL, x, 1019–20; 'Inventarium instrumentorum', 71–2, 76; *Faucon, 572–4.

808

*HGL, x, 980–2.

809

BN Fr. 32510, fol. 185–7; LE, nos 272–428; E. Petit (1), viii, 6–7; Jurades d'Agen, 60; HGL, ix, 583, 585n, 586–8; Anselme, vi, 701–2; JT, no. 380; Bertrandy, 309–10; DCG, no. XXXII (1016). Осадный обоз: HGL, ix, 583; Lacabane, 43. Арьер-бан: AD Hérault A4/178.

810

Осада Эгийона, до июня: Chron. Norm., 71–3; Chronographia, ii, 220–1; Istore de Flandre, ii, 35–7; Villani, Hist., XII: 46, col. 928; Bel, Chron., ii, 49–50, 56–64; Knighton, Chron., ii, 40; Murimuth, Chron., 249; Baker, Chron., 78. Другие ссылки ниже.

811

AD Hérault A4/178.

812

Keen (1), 131–3.

813

Ланкастер: Fowler, 264. Подкрепление: PRO E101/25/9; RF, iii, 77.

814

Топография: Gardelles, 83–4; Rôles Gascons 1307–17, no. 1709; *Bertrandy, 365n; Knighton, Chron., ii, 41; Bel, Chron., ii, 62.

815

Цепь: Jurades d'Agen, 70.

816

Выкуп: Bertrandy, 326–7.

817

RDP, iv, 556–7; 'Compte de P. de Ham', 244–5 (Фламандцы); PRO E403/336, m. 40 (Бретонцы).

818

CCR 1346–9, 46–7, 72–4, 186–7; CFR 1337–47, 463–5; E. Fryde (3), 3–8, 11–16.

819

CPR 1343–5, 414–16, 427–8; PRO C76/22, mm. 2, 13, 16, 34d; RF, iii, 77–8; RP, ii, 160; CFR 1345–8, 112–13; Murimuth, Chron., 192–3, 198.

820

Стивидóр (англ. stevedore — грузчик) — должностное лицо, представитель портовой администрации на судне в период его нахождения в порту, который является исполнителем погрузочных работ на судне.

821

Hewitt, 54–8, 64–6, 68–9; CCR 1346–9, 44; CPR 1345–8, 113; CFR 1337–47, 486; Murimuth, Chron., 245; Knighton, Chron., ii, 32.

822

RF, iii, 67, 72.

823

RF, iii, 71, 78; PRO C76/22, m. 6.

824

RF, iii, 67–8; PRO C76/22, mm. 3, 3d, 16; Cal. A. C. Wales, nos LIV:53, 93.

825

Граница: RS, i, 680–1; *Baldwin, 483–4. Побережье: RF, iii, 72, 77, 81; PRO C76/22, mm. 10, 12.

826

Иностранцы: CIM, ii, nos 1946, 1990; RP, ii, 161(27). Шпионы: 'Compte de P. de Ham', 244–5, 246–7; *Bel, Chron., ii, 338.

827

Нортгемптон: Prince (1), 370–1. Гасконь: *Fowler, 232; Murimuth, Chron., 200.

828

*Jones (2), 637.

829

Атлантический вал (нем. Atlantikwall) — система долговременных и полевых укреплений длиной свыше 5.000 км, созданная германской армией в 1940–1944 годах после разгрома Франции вдоль европейского побережья Атлантики от Норвегии и Дании до границы с Испанией с целью предотвращения вторжения Союзников на континент.

830

Арбалетчики: Acta bellicosa, 159. Сваи: Chron. anon. Cant., 187. Торговые суда: DCG, no. XXXII(76); JT, no. 1959; Avesbury, G. Edwardi, 358, 359–60; Roncière, i, 475–6. Галеры: AN P2291, pp. 553–6; DCG, nos 427, XXXII (84–758); *Lecoy, ii, 354.

831

Grandes Chron., ix, 265–9; Lescot, Chron., 69–70.

832

Galbraith, 'Hist. aurea', 213–14; *Jones (2), 637–9.

833

Bertrandy, 329–30, 332–3, *334n, *341n; Knighton, Chron., ii, 40–1; *HGL, x, 1002; Bel, Chron., ii, 62–4.

834

Murimuth, Chron., 198; PRO C76/22, mm. 10d, 17, 18; RF, iii, 78.

835

Baker, Chron., 79; Froissart, Chron., iii, 131 (tr. based on Berners, i, 277); решение, вероятно, было принято одновременно с решением отправить Гастингса во Фландрию. Ранний интерес к Нормандии: *KOF, xviii, 38; CPR 1338–40, 454.

836

RF, iii, 83, 86; PRO C76/22, m. 25, C76/23, m. 23, E372/191, m. 49 (Вендингбург); 'Compte de P. de Ham', 247; Knighton, Chron., ii, 34–5. Малтраверс: RF, iii, 56; *KOF, xxii, 189. Фламандские дискуссии: RSG, ii, 492; Muisit, Chron., 151; Lucas, 547–8.

837

*Bel, Chron., ii, 337–8; RF, iii, 85; Murimuth, Chron., 201; Baker, Chron., 79; Villani, Hist. XII:62, col. 944.

838

BN Fr.n.a. 7413, fols 472–5; DCG, nos 431–2, XXXII(1016); Acta bellicosa, 159.

839

RP, ii, 147; RS, i, 664–7; CIM, ii, no. 2051; Chron. Lanercost, 341; Walsingham, Ypod. Neustr., 285; Murimuth, Chron., 189; Anonimalle Chron., 19.

840

Text in Hemingburgh, Chron., ii, 420–2.

841

Noyal, 'Fragments', 253; AN JJ75/425; Muisit, Chron., 171; Grandes Chron., ix, 269–70.

842

Юта-Бич, было кодовым названием одного из пяти секторов вторжения союзников в оккупированную немцами Францию при высадке в Нормандии 6 июня 1944 года (день «Д») во время Второй мировой войны.

843

*Bel, Chron., ii, 337–8; RF, iii, 85; Acta bellicosa, 157–8; Murimuth, Chron., 198–9, 200; Avesbury, G. Edwardi, 360. Genoese: DCG, no. XXXII(105).

Кампания при Креси, июль – сентябрь 1346 года: (a) Acta bellicosa, подробный рассказ очевидца о событиях 20 августа; (b) два письма Эдуарда III (1. PRO C81/314/17803, выдержки из которых, отредактированные Советом, в Chron. Lanercost, 342–3, *KOF, xviii, 285–7, RF, iii, 89–90; 2. *Chandos Herald, The Black Prince, ed. H. A. Coxe, 1842, 351–5), и письма членов армии и домочадцев, Томаса Брэдвардина, Майкла Нортбурга и Ричарда Уинкли (Murimuth, Chron., 200–4, 212–17, Avesbury, G. Edwardi, 358–63, 367–72); (c) Маршрут Эдуарда в *Baker, Chron., 252–7; (d) Английские хроники, Baker, Chron., 79–86, Chron. anon. Cant., 187–92, Knighton, Chron., ii, 32–9, Eulogium hist., iii, 206–11, Chron. Lanercost, 341–4, Anonimalle Chron., 20–3, Chandos Herald, Vie, 51–9, Chron. mon. Melsa, iii, 55–60; (e) французские хронисты, Chron. Norm., 75–83, Chronographia, ii, 223–35, Istore de Flandre, i, 23–6, 39–46 (ценные для предварительной подготовки к сражению), Lescot, Chron., 71–5, Venette, Chron., 196–203, Grandes Chron., ix, 270–85 (важно); (f) "нейтральные" летописцы, Bel, Chron., ii, 70–110 (основной континентальный отчет, основанный в отношении битвы на Жане д'Эно), Muisit, Chron., 151–66 (лаконичный, очень точный), Récits d'un bourgeois, 214–36, Villani, Hist. XII:62–7, cols 944–52 (вероятно, основано не на генуэзских отчетах, а на флорентийских информационных бюллетенях из Лондона и Брюгге, в свою очередь основанных на информационных бюллетенях английской армии); (g) 'Itin. Philippe VI'.

844

JT, nos 1959, 2583.

845

RF, iii, 89; Acta bellicosa, 160. Суды: cf. in an earlier period, Cal. doc. Scot., ii, no. 822; Guisborough, Chron., 246.

846

Denifle, 36; JT, nos 1963, 3736.

847

BN Fr.n.a. 7413, fol. 472, Fr. 20363, fol. 175; JT, no. 1539.

848

Hastings: PRO E372/191, m. 49 (Вендингбург); "Compte de P. de Ham", 247.

849

Text in Hemingburgh, Chron., ii, 422–3.

850

RS, i, 672–3; *Baldwin, 483–4; Chron. Lanercost, 341; Anonimalle Chron., 19; Knighton, Chron., ii, 32–3; Raine, N. Reg., 387–9.

851

Нормандские рыцари (Роланд де Вердон, Николя де Груши): PRO E403/336, mm. 21, 26, 30, E403/339, m. 46, E403/340, m. 7; Cazelles (1), 152.

852

Дезертиры: PRO C76/23, m. 21.

853

Топография города Кан: Prentout, 20–5; AN JJ68/220; Denifle, 37n.

854

Chron., iii, 147.

855

Балтийский поход Холланда (Bel, Chron., ii, 82) подтверждает Cal. Pap. R. Letters, iii, 252.

856

AN JJ68, fol. 439 (потери).

857

Подкрепление, снабжение: PRO C76/23, mm. 22, 22d, 21, 20, 19; RF, iii, 87. Ле-Кротуа: PRO C81/314/17803.

858

Eu: RF, iii, 126; Avesbury, G. Edwardi, 414. Танкарвиль: Accounts Chamberlains of Chester, 126; RBP, i, 28, 33, 45, 48, 60, 62, iv, 14; AN JJ77/216, JJ79A/32; JT, nos 1018, 1245, 2640, 2651, 2935.

859

RP, ii, 158–9; Murimuth, Chron., 211–12.

860

Кардиналы: Clément VI, L.Cl. (Франция), nos 2726, 2760; RF, iii, 88.

861

'Compte de P. de Ham', 248; Inventaire AD P.-de-Calais, i, 115; PRO E372/191, m. 49 (Вендингбург); Muisit, Chron., 151–2; Knighton, Chron., ii, 34–5; Chron. Com. Flandrensium, 219.

862

Bel, Chron., ii, 63–4.

863

"Chartes d'Agen", 152; Jurades d'Agen, 71, 73, 75–6, 88–9, 90–3; JT, no. 4358.

864

Арьер-бан: Arch, admin. Reims, ii, 1124. Genoese: cf. DCG, XXXII(106).

865

Пон-л'Эвек: AN JJ79A/14.

866

Письма с полномочиями: Oxford, MS Bodley 462, fol. 28vo.

867

Cf. Actes Normands, 347.

868

Генуэзцы: DCG, no. XXXII(611, 768). Записи о заработной плате показывают только около 5% потерь среди экипажа галлеи; поэтому они не могли сражаться при Креси: DCG, no. XXXII(84–768).

869

*KOF, iv, 496–7.

870

Генуэзцы: lnventaire AD P.-de-Calais, i, 115.

871

Avesbury, G. Edwardi, 372–3; Knighton, Chron., ii, 40–1; Bel, Chron., ii, 117; Baker, Chron., 78; Murimuth, Chron., 249. Маршрут Иоанна после Эгийона: AN JJ77/313; BN Coll. Doat 189, fol. 263.

872

CPR 1345–8, 516–17.

873

Армия на Сомме: JT, nos 806, 936, 2276, 3206, 3340, 3370, 4433, 4527, 4540.

874

Повешенные: Froissart, Chron., iii, 151–2.

875

Ворота: cf. AN JJ77/384.

876

lnventaire AD P.-de-Calais, i, 115.

877

Горожане: lnventaire AD P.-de-Calais, i, 115; Ordonnances, iv, 143–5; Loisne, 'Ordonnances', 708–10.

878

Беженцы: PRO E372/191, m. 49 (Вендингбург).

879

Нуаель-сюр-Мер: LE, no. 467. Ле-Кротуа: cf. AN JJ100/151. Подкрепление, снабжение: PRO C76/23, mm. 19, 19d, 18, 18d, 14d.

880

Отсюда девять "turmae" Бейкера, Chron., 82.

881

Tout (2), 237–9, 254, 258–62. Бервик: Nicholson (1), 121–2.

882

Froissart, Chron., iii, 177.

883

Боевые клички: Contamine (2), 666 (Французы); Récits d'un bourgeois, 220 (Англичане).

884

Холланд: RBP, 1, 45.

885

Chron., iii, 183 (tr. Berners, i, 300).

886

Cf. Léger, 'Poème tchèque', 326–27.

887

Cf. Moranvillé (1); Clément VI, L.Cl. (Франция), no. 2790.

888

Cf. JJ107/310.

889

Виссан: Suppliques de Clément VI, no. 1470.

890

RF, iii, 89.

891

Валонь: Acta bellicosa, 161. Карантан: Grandes Chron., ix, 271,290; *Lescot, Chron., 71n. Беженцы: AN JJ76/393. Крестьяне: Murimuth, Chron., 200. Байе: Avesbury, G. Edwardi, 360. Кан: Chronographia, ii, 225–6.

892

Muisit, Chron., 166.

893

Grandes Chron., ix, 290; *Delisle, 109–11; CFR 1337–47, 490, 495.

894

P. Bougard and C. Wyffels, Les finances de Calais (1966), 11, 198–221; Brown et al., 423–50; Patourel (2); Baker, Chron., 89.

895

JT, nos 661–3, 854, 893, 1922, 1935, 2239–42, 4614, 5025; 'Compte de P. de Ham', 246–8; lnventaire AD P.-de-Calais, i, 115. J. de Vienne: Anselme, vii, 806.

896

Venette, Chron., ii, 203; Muisit, Chron., 166.

897

RF, iii, 89–90; RBP, i, 57–8, 85; PRO C76/23, mm. 17d, 15d, 12d, 8, 7, 5, 4, 3, E403/339, mm. 24, 27, 33; Avesbury, G. Edwardi, 369; Bel, Chron., ii, 112; Grandes Chron., ix, 285–6; Lescot, Chron., 75; Istore de Flandre, ii, 61; Baker, Chron., 89.

898

Парламент: RP, ii, 157–63(5–14, 18–19, 45). Кардиналы: Muisit, Chron., 166.

899

Grandes Chron., ix, 286–7.

900

DCG, no. XXXII (792–921); JT, nos 420, 750, 796, 806, 936, 1771, 2269, 2276, 3206, 3340, 3370, 4433, 4527, 4540, 4635, 5030; 'Itin. Philippe VI'; Recits d'un bourgeois, 237; Arch. St.-Quentin, ii, 198; AN P2291, p. 779; Arch, admin. Reims, ii, 1124.

901

Muisit, Chron., 167; Murimuth, Chron., 217; RF, iii, 91; PRO C76/23, mm. 18, 17, 14d; DCG, no. XXXII(37).

902

Chron. Norm., 83–4; RSG, iii, 121–30; Muisit, Chron., 164–7; Chron. Com. Flandriae, 219–20; Istore de Flandre, ii, 58–9; Knighton, Chron., ii, 39; Récits d'un bourgeois, 240; JT, no. 672; AN JJ68/329.

903

Arch. St.-Quentin, ii, 199; JT, no. 290; Grandes Chron., ix, 288; Viard (2); Timbal, Registres, 63–4, 67, 97–8.

904

Avesbury, G. Edwardi, 373; Murimuth, Chron., 217.

905

HGL, ix, 595–8.

906

Avesbury, G. Edwardi, 373–4; Bel, Chron., ii, 118–19; Muisit, Chron., 167–8; Grandes Chron., ix, 287; Bertrandy, 377; CPR 1345–8, 562; Reg. St.-Jean d'A, i, 134–6, 138; Ordonnances, xviii, 690–1; Clément VI, L. Cl. (Франция), no. 2901.

907

Avesbury, G. Edwardi, 374; Chron. Norm., 69; Istore de Flandre, ii, 60–1; Rec. doc. Poitou, iii, 1–3.

908

Rec. doc. Poitiers, ii, 90–1, 94–5, 97–8; Favreau, 150–1.

909

Avesbury, G. Edwardi, 374; Bel, Chron., ii, 123–4; Rec. doc. Poitou, ii, 332–5, 356–8, 370–5, 429–34, iii, 58–60; Chartes … de l'abbaye de Charroux, ed. D.P. de Montsabert, AHP, xxxix, 308–9; Favreau, 153.

910

Сен-Жан-д'Анжели: Chron. Quatre Valois, 12–13. Опрос: BN Clairambault 163/4765. Убежища: Cartulaire de N.D. des Chatelliers, ed. L. Duval, Mems. Soc. Stat. Sci. et Arts Deux-Sèvres, 2e serie, vii (1867), 134–5, 137.

911

Rec. doc. Poitou, ii, pp. xxx–xxxvi.

912

Avesbury, G. Edwardi, 374; Chron. Maillezais, 166–7; Bel, Chron., ii, 122–3; Rec. doc. Poitou, ii, p. xxxv.

913

Avesbury, G. Edwardi, 373–4; Chron. Maillezais, 167; PRO C61/60, mm. 36, 39 (Сен-Жан-д'Анжели); AN X2a/5, fols 180, 189 (Люзиньян).

914

Тонне-Шарант: AN JJ76/321, JJ86/37; PRO C61/60, mm. 1, 3, 19, 20, 41. Субиз: PRO C61/60, mm. 12, 16, 41; Rec. doc. Poitou, ii, 331. Тонне-Бутон: PRO C61/60, m. 17. Рошфор: CPR 1345–8, 560. Олерон: AHSA, vi, 229–30; AN JJ77/192.

915

Куэрон: AHSA, xli, 244–6. Конак: PRO C61/60, m. 7; CPR 1345–8, 546. Шерай: Denifle, 33. Saintes, Talmont: Bertrandy, 380. Тайлбург: Rec. doc. Poitou, ii, 331.

916

Ла-Рошель: AN JJ77/80, 194. Ниор: Rec. doc. Poitou, ii, 343. Оне: LE, nos 527, 629. Сент: AN JJ77/233. Шпионы: AN JJ76/321; Inventaire AC Périgueux, 80. Freebooters: AN JJ76/380. Болота: Reg. S.-Jean d'A., i, 116–30; JT, no. 241.

917

Rec. doc. Poitou, ii, 329–30; AHSA, vi, 230.

918

AN JJ76/303; Doc. Durfort, nos 943–6.

919

Inventaire AC Clermont-F., i, 368–9; Doc. Durfort, no. 946; HGL, ix, 598; JT, no. 3649; Baluze, 199, *717–18; Jurades d'Agen, 94.

920

Базаде: Jurades d'Agen, 98; Bertrandy, 181–3, 185. Измена: HGL, ix, 598–601.

921

Кампания при Невиллс-Кросс: CIM, ii, no. 2051; CCR 1346–9, 448–9; Chron. Lanercost, 344–51; Baker, Chron, 86–9; Anonimalle Chron., 23–8; Murimuth, Chron., 218–19, 252–3; Knighton, Chron., ii, 41–4; Письма Томаса Симсона (*KOF, v, 489–92) и настоятеля Дарема (Raine, N. Reg., 387–9, 392–5); Fordun, Chron., i, 367; Bower, Chron., ii, 339–40, 341–3; Wyntoun, Oryg. Chron., ii, 470–7. Другие ссылки ниже.

922

Cf. RS, i, 685.

923

Cal. doc. Scot, v, nos 802–3.

924

Шпионы: RS, i, 673–4. Численность: Morris (5), 98–9.

925

Корабль: PRO E403/339, mm. 17–18. Пленные: RS i, 675–6, 677–9, 680, 684, 685, 688; RF, iii, 99, 102–3; CCR 1346–9, 332–3; CPR 1345–8, 225; Morris (5), 102.

926

AD Hérault A1/15; *Baluze, 717–18; BN Fr.n.a. 9421, fols 95, 102–54; JT, no. 373.

927

BN Fr.n.a. 9241, fols 102–54; Arch. admin. Reims, ii, 1124n.

928

Ludewig, Reliquiae, v, 465–7; RF, iii, 92; DCG, no. XXXII (34, 84, 947).

929

Годемар: Froissart, Chron., iii, 437 (исходит от Жана д'Эно). Монморанси: Cazelles (1), 178. Финансовые чиновники: Grandes Chron., ix, 288–9; Cazelles (1), 181–9, *460–3.

930

Иоанн, Мэнни: Bel, Chron., ii, 128–9; Muisit, Chron., 168; Récits d'un bourgeois, 243–4; RBP, i, 33; Ludewig, Reliquiae, v, 450–1; Cazelles (1), 201–5. Герцог Бургундский: Cazelles (1), 196–201; LE, no. 502.

931

BN Coll. Périgord 13, fol. 298; AN JJ76/380; RF, iii, 157. Cf. LC, no. 203.

932

Venette, Chron., ii, 204–5; Lescot, Chron., 75; Grandes Chron., ix, 291; Ordonnances, ii, 252–7, 262–3; HGL, ix, 602; Rec. doc. Poitou, ii, 361–3; Viard (9), 169n; LC, no. 185.

933

DCG, nos 441, XXXII(1032, 1156, 1199, 1239, 1243–4); JT, nos 2302, 2913, 3134.

934

Guesnon, 'Documents', 237–40.

935

*Bel, Chron., ii, 338–40; RF, iii, 93–5, 98; Knighton, Chron., ii, 39; Tout (2), 241–2, 259–60, 261; PRO E372/191, mm. 11, 7 (Суррей, Сассекс, Эссекс) (лестницы), E403/339, m. 33 (войска), C76/23, m. 8 (плотники); Guesnon, "Documents", 239–40.

936

RF, iii, 94, 96; CPR 1345–8, 308–9; PRO C76/23, mm. 4d, 3d, 3.

937

DCG, nos XXXII (1126bis–1152); AN J602/46–7; JT, nos 1981–3.

938

JT, nos 1157, 1163, 1207, 1752, 1898; DCG, no. XXXII (922–46, 950–9, 1008–9, 1020–1, 1025–9, 1034, 1038–9, 1048, 1153–1301); Récits d'un bourgeois, 245; Knighton, Chron., ii, 46–7.

939

Grandes Chron., ix, 291; Arch. admin. Reims, ii, 1124n, 1152–4; LC, nos 182, 185; Viard (9), 168n, 169n; 'Itin. Philippe VI'; JT, nos 1035, 1097, 1372, 1749, 1799, 2236, 2250, 3098, 4526, 4529, 4534, 4541, 4681, 4728, 4753.

940

Налоги: Henneman, 216–27; Ordonnances, ii, 262; Arch, admin. Reims, ii, 1145, 1151; LC, nos 181–2; Actes Normands, 322–5, Реймс: Arch. admin. Reims, ii, 1153; Desportes, 541–4.

941

AN X2a/5, fol. 97. Ланды: AN JJ68/262; Anselme, vi, 166. Шатийон: AN JJ68/324; Duchesne, 380. Noyers: E. Petit (2), 279. Месселан: AP 1328–50, no. 8479; AN JJ76/225.

942

Бургундия: CPR 1345–8, 517; Bock, "English Register", 366; E. Petit (1), viii, 17–24.

943

Muisit, Chron., 172–3, 174–5; Grandes Chron., ix, 293–6; Chronographia, ii, 241; Noyal, 'Fragments', 253–4; Moranvillé (2); AN JJ77/183, JJ80/396; Arch. admin. Reims, ii, 1153–4.

944

Grandes Chron., ix, 296.

945

Avesbury, G. Edwardi, 383; Muisit, Chron., 168.

946

AN JJ77/42; Bel, Chron., ii, 136–9; Muisit, Chron., 169–70; Venette, Chron., ii, 208–9; Chronographia, ii, 237–9; Chron. Com. Flandriae, 222; Chaplais, Dipl. Practice, 503–7.

947

Récits d'un bourgeois, 247–8; Muisit, Chron., 176.

948

Muisit, Chron., 171; Chron. Norm., 86.

949

LE, nos 456–7, 462–3, 472–3, 475; JT, nos 332, 761, 2093, 2219, 2725, 3291; Philip VI, 'Nouvelles LC', 177–8; Récits d'un bourgeois, 249; Chron. Norm., 86.

950

Istore de Flandre, ii, 51–2, 53–4, 61, 63–5; Muisit, Chron., 173–4, 176; Chron Norm., 86, 87–8; Chronographia, ii, 240–1, 242–3; RSC, iii, 133–6; JT, no 562 (Ренти).

951

Советы: RDP, iv, 562–3; CFR 1347–56, 1–10; RF, iii, 112–13, 115; RP, ii, 166(11); CPR 1345–8, 264. Займы: CCR 1346–9, 290–1; E. Fryde (3), 11–12; RF, iii, 102; Harriss, 450–1.

952

Bel, Chron., ii, 152, *344–5; Knighton, Chron., ii, 47.

953

PRO C76/24, mm. 23, 18, 16, 15, 14, 11, 8d; RF, iii, 114, 121; *Bel, Chron., ii, 344–8.

954

RF, iii, 114, 120; RBP, i, 81; *KOF, xviii, 301–2.

955

RDP, iv, 563–5; RF, iii, 122, 124–5; *Bel, Chron., ii, 346–7; Knighton, Chron., ii, 47. Ланкастер: RBP, i, 81; PRO C81/319/18383B.

956

RSG, iii, 136–41, 244–9; Kervyn, iii, 325; Muisit, Chron., 178–9; Istore de Flandre, 66–8; Recits d'un bourgeois, 251–2; Avesbury, G. Edwardi, 384; 'Itin. Philippe VI'.

957

GEC, iv, 27–8; *Prince (1), 370–1; RF, iii, 100, 169; *Bel, Chron., ii, 340–1; PRO E101/25/19; *KOF, xviii, 340–1; Avesbury, G. Edwardi, 389, и Lescot, Chron., 80n (Фламандцы); Jones (1), 144–5.

958

RF, iii, 100–1, 168; AN JJ75/154; Rec. doc. Poitou, iii, 26–30.

959

AN JJ80/8; Grandes Chron., ix, 296; LE, nos 479, 5295; JT, no. 381.

960

Avesbury, G. Edwardi, 388–9 (Отчет Дагворта); Grandes Chron., ix, 298–306; Lescot, Chron., 77–81.

961

*Bel, Chron., ii, 353–4; CCR 1346–9, 570.

962

JT, no. 2226, 2228; DCG, no. XXXII (1011); Grandes Chron., ix, 306–9.

963

Avesbury, G. Edwardi, 386; Chronographia, ii, 244–5, 245n.

964

Istore de Flandre, ii, 65; Avesbury, G. Edwardi, 384–6; Knighton, Chron., ii, 47–8; DCG, nos. 453–5, 457; Muisit, Chron., 180.

965

Knighton, Chron., ii, 48; cf. Bel, Chron., ii, 113.

966

Champollion-Figeac, Lettres, ii, 82–92; Morris (5), 97–8; RSG, iii, 72; Muisit, Chron., 179–80; Istore de Flandre, ii, 69; Villani, Hist. XII: 95, col. 973.

967

lstore de Flandre, ii, 68–9; Knighton, Chron., ii, 49–50; Coll. gén. doc. français, 73–4; Doc. historiques inédits, ed. L.-A. Champollion-Figeac, ii (1843), 181–3; JT, nos 371, 419. Численность: Villani, Hist. XII:95, cols 973–4.

968

Bel, Chron., ii, 156; Villani, Hist. XII:95, cols 973–4.

969

Bel, Chron., ii, 157–9; Chron. Norm., 89–90; Avesbury, G. Edwardi, 392–3; Knighton, Chron., ii, 50–1; Baker, Chron., 90–1; Récits d'un bourgeois, 257; Muisit, Chron., 182; Anonimalle Chron., 29.

970

Bel, Chron., ii, 161–9; Récits d'un bourgeois, 258–60; Chron. Norm., 90; John of Reading, Chron., 105. Порча, пленные: Bel. Chron., ii, 168; Avesbury, G. Edwardi, 396; Muisit, Chron., 274; Knighton, Chron., ii, 53; Istore de Flandre, ii, 70; Villani, Hist. XII.–95, col. 974; Walsingham, Hist., i, 272. Горожане: Ordonnances, iv, 606–9; AP 1328–50, nos 8921, 9016; Molinier, 'Documents'.

971

RF, iii, 130; *Bel, Chron., ii, 349; CPR 1345–8, 549, 563–8; Venette, Chron., ii, 207.

972

RF, iii, 130; Knighton, Chron., ii, 52; Villani, Hist. XII:95, Cols 974–5; Bel, Chron., ii, 169–70; JT, no. 375, cf. nos 1009, 1021, 1282, 1372, 1389, 1446, 2896, 3174, 4176, 4507, 4529–30, 4534; DCG, no. XXXII(40); 'Itin. Philippe VI'.

973

RF, ii, 130; Knighton, Chron., ii, 52; Muisit, Chron., 186; Guesnon, 'Documents', 241.

974

'Itin. Philippe VI'; Récits d'un bourgeois, 261–2; Guesnon, 'Documents', 242; Arch. admin. Reims, ii, 1159–61; RF, iii, 130.

975

Arch. admin. Reims, ii, 1159–61; *Delisle, 114–15; Actes Normands, 351–2; JT, no. 375.

976

RF, iii, 130–5; CFR 1347–56, 44–5; Knighton, Chron., ii, 53. Проблемы: PRO C76/25, mm. 26d, 24, 23.

977

Knighton, Chron., ii, 53; Muisit, Chron., 187–8.

978

Clément VI, L. Cl. (Франция), no. 3486; RF, iii, 136–8.

979

Wright, Political Songs, i, 53–8; Walsingham, Hist., i, 272.

980

GEC, vi, 352–4.

Content

Джонатан Сампшен
Столетняя война
Том I
Испытание битвой

Предисловие

Глава I. Франция в 1328 году

Глава II. Англия Эдуарда III

Глава III. Гасконь

Глава IV. Кризисы престолонаследия

Глава V. Война в Шотландии 1331–1335 гг.

Глава VI. Провал дипломатии. Угроза с моря 1335–1337 гг.

Глава VII. Великая стратегия 1337–1338 гг.

Глава VIII. Камбре и Тьераш 1338–1339 гг.

Глава IX. Фламандский союз и кампании на Шельде 1339–1340 гг.

Глава X. Слейс и Турне. Война д'Альбре 1340 г.

Глава XI. Бретань 1341–1343 гг.

Глава XII. Перемирие в Малеструа 1343–1345 гг.

Глава XIII. Бержерак и Оберош 1345–1346 гг.

Глава XIV. Эгийон и Креси 1346 г.

Глава XV. Осада Кале 1346–1347 гг.

Карты

Список сокращений

Библиография

Примечания