Джонатан Сампшен

Столетняя война

Том II

Испытание огнем

Бернарду

Предисловие

В самые разные времена война была главным коллективным делом человечества. Она придавала человеческим обществам их идентичность, сформировала их институты власти и стала проверкой на прочность. В этом томе рассказывается история затяжного кризиса в делах Франции, самого богатого и развитого общества позднесредневековой Европы, которое в реальном смысле было сформировано войной, а в 1350-х годах было почти уничтожено ею. Напряжение от постоянных вторжений, финансовые и экономические проблемы обороны, шок от тяжелого и неожиданного поражения в битве — все это на короткий период поставило французское государство на грань исчезновения и разрушило узы гражданского общества, которые люди принимали как должное на протяжении более чем столетия. Как и в аналогичные кризисы в истории Франции, в 1792 и 1870 годах, эти события сопровождались жестокими раздорами среди французов: яростные споры в выборных собраниях; неудачное восстание в Париже и еще одно восстание крестьянских общин на севере.

Однако главная тема этого тома — не разрушение, а выживание. Стабильные сообщества удивительно устойчивы перед лицом катастрофы. Города и сельские общины Франции выжили, пострадавшие и обедневшие, но уцелевшие, чтобы в следующем поколении свести на нет большую часть завоеваний Эдуарда III. В войне нет симметрии, и хотя Франция была побеждена, Англия не стала победителем. Англичане добились короткого и славного для себя мира, который продлился всего девять лет в 1360-х годах. Они добились этого не путем постоянного военного давления, а пленением короля Франции Иоанна II, который смог навязать этот мир своим подданным. Англичане и гасконцы причинили огромные разрушения на территории Франции, но завоевали очень мало. Они обрушивались на страну, как огромные волны, а затем отступали. Им не хватало административных и финансовых ресурсов, чтобы навязать основательную оккупацию, чего смогли добиться только централизованные и милитаризованные государства XIX и XX веков, да и то лишь на короткое время.

Эти события были описаны теми, кто их пережил, в одних из самых ярких повествований, сохранившихся со времен средневековья. По мере того как английская традиция хроник угасала, французская вступала в пору своего расцвета. Пьер д'Оржемон[1] пережил парижское восстание Этьена Марселя, будучи одним из приближенных Дофина, и описал его языком, который ничего не теряет от своего лаконичного, бесстрастного стиля. Жан де Венетт[2] был свидетелем тех же событий как горожанин. Кастильский хронист Айала[3] служил обоим претендентам на корону своей страны и командовал баталией в катастрофической битве при Нахере. Нортумберлендский летописец Томас Грей из Хетона[4] воевал в Шотландии, а поэт Чосер[5] — во Франции.

Однако, при всех своих литературных достоинствах, к этим источникам следует подходить с той же осторожностью, с какой следует читать газетные отчеты о современных войнах. Те, кто ежедневно работает в судебных органах, знают, насколько могут ошибаться быть даже очевидцы. Писать историю XIV века по изящной, но путаной и неточной хронике Фруассара, как это пытались сделать некоторые историки XIX века, было бы абсурдом. С таким же успехом можно было бы использовать Шекспира или Доницетти[6]. Настоящий том основан главным образом на документальных источниках Англии, Шотландии и Франции, а также папства и испанских королевств. Некоторые из них передают атмосферу этих ужасных лет с не меньшей драматичностью, чем самые красочные хроники. Например, французские канцелярские книги, в которых зафиксированы признания простых французов в проступках перед своим государством, чтобы быть помилованными, представляют собой сборники бесчисленных миниатюрных автобиографий, в которых война видится глазами ее второстепенных участников и жертв.

ДЖ.П.К.С.

Гринвич

Апрель 1998 г.

Глава I.

Перемирие в Кале. Проблемы победы, 1347–1349 гг.

Все лето 1348 года в Англии шли дожди, и на фоне грязи и неурожая зерновых люди праздновали десятилетие войны и три года победы. В череде пышных турниров, состоявшихся весной в Рединге, Бери-Сент-Эдмундс, Линкольне и Элхэме, группы рыцарей, одетых в полные доспехи и украшенные перьями шлемы, сражались друг с другом затупленными копьями в соответствии с правилами разработанными юристами, герольдами и рыцарями-романтиками. В Личфилде, где в начале мая состоялось одно из самых великолепных представлений, король, одетый в доспехи одного из своих рыцарей, составил участникам турнира компанию со своими придворными, одетых в униформу синего и белого цвета, на лошадях покрытых синим бархатом, золотыми пластинами и шелком. Двадцать восемь придворных дам сопровождали их в процессии, одетые в экстравагантные маскарадные костюмы тех же цветов. Еще около трехсот человек наблюдали за процессией со стороны, глядя на зрелище сквозь прорези для глаз фантастически украшенных масок. "Так они расточали свои богатства и украшали свои тела атрибутами праздности, шутовства и похоти…, — писал недоброжелательный наблюдатель, — ни один из тех, кому они служили, похоже, не понимал, что их победы были щедрым даром Бога, истинного благодетеля рыцарства Англии"[7].

Возможно, они и не понимали. Когда шесть недель спустя в Виндзоре двор Эдуарда III праздновал благословение королевы после рождения шестого сына, в турнирные команды вошли все самые известные военнопленные короля: граф д'Э, коннетабль Франции, завоевавший главный приз; сеньор де Танкарвиль, камергер Нормандии, который, как и коннетабль, был захвачен в плен при Кане, когда пытался остановить продвижение английской армии через Нормандию в июле 1346 года; месяцем позже участвовала горстка выживших после ужасной резни французской армии при Креси; Давид II, король Шотландии, взятый в плен при Невилл-Кросс, когда самая большая шотландская армия, вторгшаяся в Англию за многие годы, была рассеяна и бежала; и Карл Блуа, претендент на Бретань, один из самых смелых и упорных врагов английского дела, который сдался в последние минуты битвы при Ла-Рош-Дерьен в июне 1347 года. В начале августа 1348 года Эдуард III выделил часовню Святого Георгия в Виндзоре для резиденции недавно основанного им рыцарского Ордена Подвязки, "благороднейшего братства", которое оказалось единственным долговечным памятником этого краткого момента высокомерия[8].

За пределами своего королевства репутация Эдуарда III никогда не была столь высокой. После нескольких лет, в течение которых его кампании были неудачными, континентальные союзы распадались, долги росли, а его притязания казались все более абсурдными, люди с изумлением наблюдали, как король одолел главную военную силу Европы. Петрарка должен был провозгласить превращение англичан из "самой робкой из всех безропотных рас" в лучших воинов Европы. Участники гражданской войны в Германии предложили Эдуарду III корону Германии, от которой у него хватило здравого смысла отказаться. Король Кастилии, чье королевство уже более века находилось в политической орбите Франции, обручил своего наследника с дочерью Эдуарда III Жанной. Послы Альфонсо XI были отмечены среди придворных, присутствовавших на большом турнире Эдуарда III в Линкольне в апреле 1348 года. Князья и дворяне Франции, Германии и Нидерландов обращались к нему как к арбитру в своих спорах, как когда-то их предшественники обращались к Эдуарду I на пике его славы[9].

Некоторые из этих людей считали, что Эдуарду III для достижения полной победы нужно было лишь использовать свои преимущества. Тем не менее, между перемирием в Кале в сентябре 1347 года и осенью 1355 года, то есть в течение восьми лет, английский король не провел ни одной крупной кампании на континенте. Он цеплялся за то, что смог захватить и удерживал. Его полководцы отбивали набеги и предпринимали собственные. Он наблюдал за тем, как война превратилась в бесформенное месиво, которое велось между небольшими отрядами не очень дисциплинированных солдат и прерывалось плохо соблюдаемыми перемириями. Причиной тому была нехватка денег — извечная проблема, которая ограничивала все его предприятия. Уолтер Киритон, лондонский финансист, чей синдикат оплатил большую часть стоимости осады Кале, потерпел крах в апреле 1349 года, став жертвой двуличия короля и собственной нечестности и жадности. Министры Эдуарда III обратились к более ортодоксальным методам государственного финансирования не только по необходимости, но и по убеждению. Долг, образовавшийся в результате кампаний середины 1340-х годов, постепенно погашался, и этот процесс продолжался и в следующем десятилетии. Дела Киритона были завершены в течение двух лет его кредиторами и поручителями. Доходы от таможни были заложены Киритону много лет назад. Эдуард III вернул контроль над ними только летом 1351 года. От сомнительных методов прошлого пришлось отказаться в пользу обычного Парламентского налогообложения. Однако Парламент мог быть требовательным. Королю пришлось пойти на компромиссы, некоторые из которых радикально повлияли на то, как до сих пор велась война. В первые месяцы 1348 года состоялись две сессии Парламента, в январе и апреле, и в обоих случаях звучали яростные протесты против финансовой практики правительства Эдуарда III и методов, с помощью которых набирались войска, реквизировались корабли и продовольствие. Были даны некоторые обещания о внесении изменений, которые в основном были выполнены. Окончательным результатом стало предоставление одной парламентской субсидии на каждый из следующих трех лет. В январе 1352 года субсидия была продлена еще на три года. Номинально эти субсидии вводились для возобновления войны. Но на практике они тратились на защиту прошлых завоеваний, погашение прошлых долгов и повседневные расходы правительства. Реальность такова, что за первые десять лет войны было израсходовано восемнадцать военных налогов и обычных государственных доходов. Пройдет несколько лет, прежде чем Англия будет в состоянии возобновить войну в любом масштабе[10].

За этой непривычной финансовой осмотрительностью скрывалось растущее осознание Эдуардом III ограниченности ресурсов своего королевства и трудности поддержки общественным мнением бесконечной войны. Многие подданные Эдуарда III полагали, что его победы при Креси и Кале означают конец военного налогообложения. Когда сборщики налогов продолжали заниматься своей работой как ни в чем не бывало, некоторые из них столкнулись с серьезным сопротивлением. Для короля восстановление его справедливых прав во Франции было делом чести, а также политических амбиций. Его поддерживало подавляющее большинство высшей знати, многие из которых извлекли из этого немалую выгоду. Однако трата стольких сил и денег, отказ от завоевания Шотландии и страдания прибрежных городов и гаваней южной Англии были высокой ценой, не оправдавшей себя в чьих-либо глазах. "Все, что я имел благодаря уму, он растратил благодаря гордости", — говорили монахи и моралисты этим "знатным мужам, смелым рыцарям, многочисленным лучникам" в Winner  and Waster (Победителе и расточителе), язвительной сатире, написанной в 1352 году[11].

Honi soit qui mal y pense (Пусть стыдится подумавший плохо об этом). Фраза, придуманная примерно в 1348 году, скорее всего, относится к военным целям Эдуарда III и их критикам, чем к подвязке какой-либо дамы. Однако эти цели были столь же загадочны, как и знаменитый девиз. Все, что можно сказать с уверенностью, это то, что амбиции короля были меньше, чем его притязания. Эдуард III претендовал на корону Франции с 1340 года, но всякий раз, когда он был достаточно силен, чтобы торговаться с противником на равных условиях, он всегда был готов обменять свои эфемерные притязания на вполне конкретные территории. Количество требуемых территорий зависело от военной ситуации в данный момент. Меньшее, что Эдуард III был готов принять, это все герцогство Аквитания в том виде, в котором оно существовало после смерти его деда в 1307 году. Это означало не только  Борделе, Ланды, долину реки Адур и ее притоков, но и Сентонж, южный Перигор и Ажене. Если король мог получить это, то хотел большего: Керси и Руэрг; Пуату; Лимузен, который Эдуард I ненадолго завоевал и потерял в конце XIII века; провинции Анжу и Мэн на западе Луары; Бретань; даже Нормандию; фактически всю западную Францию, которой Анжуйская династия правила на пике своего могущества в XII веке. Более того, статус этой территории был не менее важен, чем ее протяженность. Что бы Эдуард III ни стремился получить, он должен был обладать на этих землях полным суверенитетом, без остаточных обязательств перед французской короной, которые признавала Анжуйская династия. Это становится ясно из намеков, которые послы Эдуарда III употребляли во время бесконечных и разочаровывающих дипломатических конференций в папском дворце в Авиньоне в 1344 году, и из громких заявлений Генри Ланкастера в том же месте десять лет спустя.

Даже после величайших побед Эдуарда III в 1346 и 1356 годах он вряд ли рассчитывал стать королем Франции. Претензии на французский престол были предметом торга, средством достижения удовлетворительного урегулирования, когда придет время, и средством причинения неудобств королям из династии Валуа. Эдуард III был достаточно реалистом, чтобы понимать это. Но он также знал, что не может признать это официально. Признание того, что его королевский титул был не более чем предлогом к грубой торговле за территории, уничтожило бы его практическую ценность. Поэтому король ничего не говорил, отказываясь раскрывать то, чего он хотел, до момента, когда это казалось достижимым. Катастрофы 1330-х годов научили его терпению, а опыт помог ему лучше понять своих врагов, чем они когда-либо понимали его самого. Он редко вступал в переговоры находясь в слабой позиции, всегда предпочитая временное решение, ожидание другого года, другой кампании, другого союзника. Он укрывался в перемириях, сохраняя свои завоевания, выигрывая время, сберегая свои ограниченные ресурсы до лучшего времени.

Во Франции неудачи последнего десятилетия были восприняты с непониманием, разочарованием и, наконец, с неприкрытой яростью. Когда 30 ноября 1347 года в Париже собрались Генеральные Штаты, целью их созыва, было выяснить мнение населения о том, как следует вести войну, и подготовить почву для дальнейших тяжелых налогов, чтобы оплатить ее. Но когда министры Филиппа VI произнесли свои вступительные речи и собравшиеся представители удалились, чтобы обсудить свои мнения между собой, раздалось громкое роптание и гневные предложения по реформированию правительства. Они почти не пытались скрыть свои чувства за придворными условностями, которые приписывали все ошибки короля его советникам. Они обвиняли самого короля.

Прежде всего, великий государь [говорили представители городов], вы должны оценить качество советов, которые вам давали при ведении ваших войн, и понять, что, прислушиваясь к ним, вы все потеряли и ничего не приобрели… Вы знаете, как сильны были ваши войска, какие прекрасные армии вы вели к Бюиронфос, Тун-л'Эвек, Бувину, Эгийону и многим другим местам. Каждый раз вы выступали в поход, чтобы поддержать свою честь с огромными армиями, собранными с огромными затратами, затем заключали компромиссное перемирие и осторожно отступали. И это при том, что враг не превосходил вас числом и находился посреди вашего королевства.

Они напомнили королю о том, как его перехитрили у стен Парижа в 1346 году, когда английская армия свободно пересекла Сену и устремилась на север. Они читали ему лекции о том, как глупо было изнурять свою армию форсированным маршем через Пикардию, который закончился на поле битвы при Креси. Они протестовали против огромного бремени, которое они несли, против штрафов, пошлин и налогов, которые они платили и которые принесли так мало пользы[12]. Возможно, некоторые из представителей разделяли мнение, которое было широко распространено сразу после битвы и которое возлагало вину на все дворянство Франции. О чем думали эти благородные, профессиональные воины, ломая мосты через Сену перед лицом армии Эдуарда III (спрашивал, обычно почтительный, хронист), вместо того, чтобы пройти по ним и бросить вызов врагу в поле?[13] Со своей стороны, французский король, стареющий, тучный, утомленный жизнью, постепенно отстранился от активного управления делами, оставив их в руках своего наследника Иоанна, герцога Нормандского, и горстки любимых военачальников и министров, которые изо всех сил старались навести порядок и экономию в раздутой бюрократии и расстроенных финансах французского государства.

Общественное мнение склонно было винить в поражении глупость и слабость воли правителя. Главное требование Генеральных Штатов в декабре 1347 года заключалось в том, что в ведении войны больше не должно быть полумер. Они возражали против перемирий, которые они характеризовали как позорные и трусливые, и против слишком осторожного генералитета Филиппа VI, который всегда отказывался идти на риск, за исключением битвы при Креси. Срок перемирия, заключенного между двумя королями под Кале, истекал 8 июля 1348 года. Генеральные Штаты предлагали собрать в 1348 году большую армию и начать вторжение в Англию через Ла-Манш. "Только так и никак иначе вы сможете остановить войну, — говорили они, — и для этого мы с радостью предоставим в ваше распоряжение наши тела и наши богатства". Вооруженные этим обещанием уполномоченные французского правительства в первые месяцы 1348 года прибыли в местные общины королевства, чтобы согласовать форму и стоимость их взносов. Почти все они согласились оплатить расходы на содержание определенного количество солдат, которое, вероятно, оценивалось примерно пропорционально количеству домохозяйств. Правительство боролось за введение подобной системы с 1345 года перед лицом идущей войны и непокорности местных политиков. Теперь шок от поражения ослабил сопротивление. Обещания общин Франции должны были составить более 2.500.000 ливров. Это было больше, чем самая большая сумма субсидий за все предыдущие годы войны. Ремонт и оснащение большого флота кораблей были начаты уже в январе. В марте королевские бальи и сенешали начали оценивать города и деревни на предмет готовности к службе в пехоте. К этому времени приготовления французского правительства продвинулись достаточно далеко, чтобы точные сведения о них достигли Англии[14].

* * *

Торжества англичан и месть французов были прерваны неожиданным стихийным бедствием. Бубонная чума, которая была эндемичной на востоке в течение многих веков, появилась в Генуе и Сицилии осенью 1347 года. Чума распространялась крысами и их паразитами. Она переносилась кораблями и их грузами, а также по сухопутным торговым путям Средиземноморья и Западной Европы. Зимой на смену ей пришла легочная чума — еще более вирулентная форма заболевания. В этой форме она распространялась воздушно-капельным путем и быстро передавалась от человека к человеку в многолюдных городах средневековой Европы. Зимой 1347–48 годов чума появилась на юге Франции. Начавшись в портах Нарбона, Марселя и Монпелье, она распространилась на север по долине Роны и на запад в Гасконь, где население, ослабленное войной, наводнениями и неурожаем, погибало тысячами. На севере на эпидемию смотрели с отстраненным ужасом, когда паломники, путешественники и моряки приносили страшные новости. Вместе с ними пришла и сама болезнь. Она достигла Руана в конце июня 1348 года, когда в речной порт прибыли первые средиземноморские галеры. Бургундия была поражена эпидемией в июле. О первой вспышке болезни в Иль-де-Франс сообщили в Руасси, откуда она попала в Париж в августе или сентябре. С наступлением зимы эпидемия пошла на убыль, но весной 1349 года она с новой силой распространилась по северной Франции, а в таких городах, как Париж и Реймс, достигла наибольшей интенсивности летом того же года, после чего постепенно угасла в 1350 году.

Эпидемия 1347–50 годов стала величайшей демографической катастрофой, которую пережила Европа за всю свою историю. Хотя статистическая точность невозможна, а записи скудны и противоречивы, по самым правдоподобным оценкам, погибла треть населения Западной Европы. Больше всего пострадали южные районы Франции. Главные города Прованса и Лангедока потеряли более половины своего населения, а некоторые и больше. В Перпиньяне смертность могла достигать 70%. Кардиналы бежали из Авиньона, оставив после себя город, в котором половина домов была завалена трупами. По неофициальным данным, такой же уровень смертности был и в Бордо. В северных провинциях Франции смертность была несколько ниже. По лучшим оценкам, которые можно сделать, Париж и Реймс потеряли примерно по четверти своих жителей, и они, вероятно, были типичными для больших городов. В целом по стране смертность, скорее всего, была меньше, а некоторые районы вообще избежали катастрофы. Психологический шок от этого трудно понять современному человеку. По выражению поэта Гийома де Машо[15], пережившего эпидемию, смерть "выпрыгнула из клетки", нападая на своих жертв внезапно и без разбора. Фатализм и отчаяние овладели населением, столкнувшимся с ежедневным зрелищем почерневших тел, сброшенных в огромные открытые ямы на импровизированных кладбищах, это была катастрофа, которую оно не понимало и не могло ни избежать, ни контролировать. В Нидерландах на улицах главных городов стали появляться большие процессии кающихся флагелланов[16]. Смерть, разврат и покаяние становились все более настойчивыми темами эпохи войны, в которой жизнь была дешевой и короткой[17].

Чума достигла Англии немного позже, чем Франции. Первый зарегистрированный случай заболевания был в Мелкомбе (Дорсет) в начале июля 1348 года. К августу она достигла Бристоля, а к ноябрю — Лондона. Заседание Парламента, созванное на январь 1349 года, было отложено, а затем отменено. Суды были закрыты. Министры и чиновники бежали из Вестминстера, а король удалился в Лэнгли. В течение 1349 года эпидемия распространилась по средней Англии и северу. Уровень смертности был значительно выше, чем во Франции. Возможно, это объясняется тем, что легочная чума, которая передавалась быстрее и почти всегда приводила к летальному исходу, была более важным фактором в более холодном климате Англии. Но какова бы ни была причина, разрозненные данные свидетельствуют о том, что в сельских районах южной и центральной Англии умерло от 40 до 50% населения. О смертности в городах можно только догадываться, поскольку кроме гиперболизированных сообщений хронистов почти нет никаких свидетельств. Должно быть, она была еще выше[18].

Можно было ожидать, что Черная смерть окажет значительное влияние на ход войны. В мае 1348 года, после безрезультатных переговоров с папством и двором Франции, продолжавшихся всю зиму, Эдуард III предложил продлить перемирие в Кале в связи с эпидемией на юге Франции, которая тогда была в самом разгаре. Поскольку английский король не планировал кампанию на 1348 год и, вероятно, не мог себе ее позволить, это была дешевая уступка. Позиция Филиппа VI был более двусмысленной. Хотя он благоразумно отказался от планов вторжения в Англию, которые Генеральные Штаты навязывали ему в предыдущем году, Филипп VI все же предпринял серьезную попытку возобновить войну в июле и августе. Неудача этой попытки, вероятно, в значительной степени была вызвана чумой. Министры разбежались, их подчиненные болели или умирали, работа правительства была нарушена. Сбор налоговых поступлений был серьезно затруднен, а в некоторых районах страны и вовсе прекращен. Налоговые отчисления, согласованные с местными общинами в начале года, теперь пришлось радикально сократить. Лангедок, который был одной из первых провинций, охваченных эпидемией, пострадал особенно сильно. Несколько городов оказались не в состоянии собрать вообще ничего[19]. Эти трудности в какой-то мере объясняют, почему французы не только отказались от своих амбициозных проектов на 1348 год, но и не предпринимали попыток провести какую-либо крупную кампанию вплоть до следующего года.

В более долгосрочной перспективе последствия оценить сложнее.

Чума почти не повлияла на набор солдат в обеих странах, хотя конечно, усложнила оборону некоторых городов, обнесенных стенами. Основная нагрузка по несению вахты и охране стен всегда ложилась на горожан, и резкое сокращение их численности должно было привести к серьезной нагрузке на оставшихся в живых. В большинстве мест, однако, пробелы должны были быстро заполняться беженцами из опустошенных деревень вокруг. На определенном этапе возникло беспокойство по поводу влияния эпидемии на комплектование полевых армий. Эдуард III, безусловно, предвидел трудности в этом направлении, и было бы удивительно, если бы та же мысль не пришла в голову его сопернику[20]. В итоге трудности так и не возникли. Профессиональные воины, дворяне и джентльмены, которые составляли основную часть вооруженных сил, пострадали от Черной смерти меньше, чем любая другая группа населения. Они лучше питались и одевались, они жили в более чистых домах, вдали от больших городов. По словам парижского врача Симона де Кувена, чума "очень уважала принцев, рыцарей и судей". Его мнение было широко распространено среди тех современных наблюдателей, которые задумывались над этим вопросом, а в Англии оно было подкреплено достаточно надежными статистическими данными. Даже среди тех сословий, которые пострадали сильнее, чума 1348–50 годов поразила непропорционально много молодых и пожилых людей, так что, вероятно, только в 1360-х и 1370-х годах ее последствия в полной мере ощутили на себе рекрутские наборы. Пеших воинов и лучников, возможно, стало найти труднее. Но трудности, похоже, были преодолены. Армия, с которой Эдуард III вторгся во Францию в 1359 году, была больше всех предыдущих английских армий, за исключением той, которая осаждала Кале летом 1347 года. Соотношение лучников и пехотинцев в ее рядах было примерно сопоставимым. Есть некоторые свидетельства снижения доли лучников и пехотинцев во французских армиях 1350-х годов, но это, скорее всего, отражает изменение тактических идей французских командиров, чем что-либо другое. Связь между численностью населения и размером армий была отдаленной и неопределенной до эпохи всеобщей воинской повинности, и в средневековых обществах доля населения, сражавшегося в организованных военных подразделениях, всегда была очень мала. Основными ограничениями для размера армий оставались финансовые ресурсы и организационные навыки правительств, а в Англии — наличие доступных кораблей[21].

Безусловно, самым значительным последствием эпидемии было ее воздействие на финансовые ресурсы французской короны. Высокая смертность в 1347–50 годах вызвала серьезные финансовые трудности для тех жителей Франции, которые существовали за счет сельскохозяйственной ренты. Поскольку спрос на землю и продовольствие упал, а рабочая сила стала дефицитной и дорогой, землевладельцы столкнулись с серьезным сокращением своих доходов. Это напрямую затронуло корону, которая сама являлась крупным землевладельцем. Но корона пострадала и косвенно, поскольку катастрофа сократила налоговые возможности дворянства и церкви, которые были основными финансистами военных действий, а также многих городов и деревень французских провинций. Налоговые отчисления, согласованные с местными общинами в начале 1348 года, на протяжении многих лет представляли собой одно из самых многообещающих событий в сложной фискальной истории Франции. К следующему году стало ясно, что чума разрушила все. В начале 1350-х годов была предпринята решительная попытка сместить акцент на налоги с продаж и компенсировать сокращение налоговой базы значительным увеличением ставки. При других обстоятельствах эта попытка могла бы увенчаться успехом. Но она, как и другие последующие эксперименты, потерпела крах из-за растущего сопротивления налогоплательщиков и практической невозможности преодолеть его в разгар нарастающего политического кризиса.

Для сравнения, Англия, хотя смертность в ней была даже выше, чем во Франции, меньше страдала от трудностей такого рода. Проблемы населения и земельный голод были особенно сильны в Англии до Черной смерти. В большинстве районов страны арендаторы на свободные земли нашлись довольно быстро даже при значительно сократившемся населении. После нескольких трудных лет в начале 1350-х годов арендная плата держалась достаточно хорошо. Чиновники Эдуарда III оказались искусными в разрешении остававшихся трудностей. У них было преимущество в виде более эффективной системы оценки и сбора ренты, чем у их противников. Кроме того, за исключением шотландской границы, им не приходилось сталкиваться с проблемами ущерба от войны и политического распада. В Англии, как и во Франции, в начале 1348 года короне были предоставлены крупные субсидии, десятая и пятнадцатая части с доходов, ежегодно в течение трех лет. Но в Англии они были собраны. Правительство продолжало использовать дочумные оценки каждой общины, несмотря на сокращение ее населения. Оно упорно отклоняло петиции об отмене налога из-за чумы, вместо этого увеличивая число сборщиков налогов и вооружая их свирепыми дополнительными полномочиями. В результате, несмотря на некоторые задержки в сборе податей из-за административных неурядиц и поразительно высокой смертности среди самих сборщиков налогов, в конечном итоге было собрано около 89% податей[22]. Контраст с Францией не мог быть более полным. В обеих странах чума усилила социальную напряженность, поскольку цены выросли, а церковь и дворянство боролись за снижение заработной платы, а правительство — за сбор налогов. Франция поплатилась за эту напряженность во время жестоких городских и сельских восстаний 1350-х годов. Но в Англии исключительно тесная солидарность между правительством, дворянством и джентри[23] в провинциях позволила им осуществлять более высокую степень социального контроля над массой населения и отсрочить последствия более чем на два десятилетия.

* * *

Стратегическая позиция Эдуарда III во Франции в 1348 году зависела от его контроля над рядом анклавов в западных провинциях королевства. Его подданные прочно обосновались в трех точках на Атлантическом побережье: в Кале, в южной Бретани и вдоль побережья Гаскони от Бордо до Байонны. Кроме того, Эдуард III был признан королем Франции комитетами, которые контролировали графство Фландрия, включая важный североморский порт Слейс. Однако ни одно из этих владений не было надежным. Их защита породила целый ряд политических, финансовых и материально-технических проблем, все из которых подчеркивали существенную неважность крупных сражений как средства достижения чего-либо, имеющего долгосрочное значение.

* * *

Фландрия, которая никогда не была оккупирована армиями английского короля и не управлялась его чиновниками, была самой слабой частью атлантического союза Эдуарда III, поскольку ее лояльность зависела от переменчивой олигархии, над которой он не имел прямого контроля. Прошло уже почти девять лет с тех пор, как восстание промышленных городов Фландрии свергло графа и заменило его правительство комитетом главных городов, в котором доминировала торговая олигархия Гента. Большую часть этого периода правительство городов проводило политику союза с Англией. Они признали Эдуарда III королем Франции в 1340 году и участвовали в его кампаниях на северной границе Франции с большим количеством солдат. Эта политика была оправдана необходимостью сохранить поставки английской шерсти для суконной промышленности, от которой зависели большие города. Но она дорого обошлась. Фламандские товары периодически не допускались на французские рынки. Графство долгое время находилось под папским интердиктом. Многие фламандцы погибли во время последовательных неудачных кампаний, затеянных их лидерами. В сугубо политическом плане цена также была высока. Защита Фландрии от постоянных французских набегов и формирование больших и более или менее сплоченных армий для помощи в кампаниях Эдуарда III были достигнуты только потому, что Гент осуществлял все более и более неприятную диктатуру над остальной частью графства. Летом 1348 года в небольших городах Фландрии начались массовые волнения. Эти города ничего не выиграли от английского союза, а их собственная суконная промышленность была безжалостно ограничена коммерческими интересами Гента. Растущая группа фламандских изгнанников во Франции разжигала недовольство. Восемнадцатилетний граф Людовик Мальский большую часть своей юности провел в изгнании при французском дворе. Он твердо решил не проводить там остаток своей жизни, как это сделал его отец и умело использовал свои возможности. Летом 1348 года он сформировал небольшую армию из окружавших его изгнанников и двинулся из Франции в герцогство Брабант[24]. Но в далеком Авиньоне дипломаты все еще торговались об условиях продления перемирия и Филипп VI задержал продвижение этой армии[25].

В июле срок перемирия истек. Большое количество французских войск прибыло в Сент-Омер и Эр-сюр-ла-Лис, чтобы отрезать восставших фламандцев от их английского союзника. Эти места находились недалеко от границы Фландрии и всего в двадцати пяти милях от английского гарнизона в Кале. Командирами армии были два человека, хорошо знавшие характер французского короля. Карл де ла Серда, которому было всего двадцать два года, был амбициозным политиком и изобретательным и решительным полководцем, пользовавшимся большим расположением французского двора. Жоффруа де Шарни, человек постарше, был бургундцем, сражавшимся на стороне Филиппа VI с самых первых военных кампаний и носившим Орифламму в армии, которой не удалось освободить Кале в 1347 году. В свое время им восхищались как воином образцовой храбрости и арбитром в вопросах рыцарства. Жоффруа также был человеком сильной личной набожности, основателем монастырей и первым известным владельцем знаменитой реликвии, известной сегодня как Туринская плащаница. Английский хронист, редко восхвалявший французов, назвал Жоффруа де Шарни "человеком, умудренным опытом лет, одаренным глубокой мудростью и духом приключений, по общему мнению, рыцарем, более искусным в военном деле, чем любой человек во Франции". Он получил исключительные полномочия в отношении гражданских и военных чиновников на границах Кале и Фландрии и практически неограниченную свободу действий при их использовании. Однако его первые предприятия преследовали те же неудачи и бюрократическая инертность, что и его предшественников. 14 августа 1348 года, когда французы вышли из Сент-Омера в направлении Кале, их остановили и заставили повернуть назад проливные дожди, самые сильные летние дожди на памяти людей. В конце августа они повторили попытку, подойдя к Кале с юга и заняв Кулон, небольшую деревню на острове с твердой землей менее чем в трех милях от города. Здесь Жоффруа построил импровизированный форт, защищенный рвами и земляными укреплениями, и занялся отводом ручьев, которые текли в гавань Кале и снабжали город пресной водой. Затем, продвигаясь на северо-запад, Жоффруа перерезал дорогу из Кале в Гравелин, по которой в город поступали продовольствие. Эта короткая кампания вызвала серьезное беспокойство в Кале. Но продолжать ее оказалось невозможно. Предполагалось, что осенью на границах Кале будет действовать гораздо более многочисленная французская армия. Войска были созваны для сбора в Амьене 1 сентября. Подробности неясны, но, похоже, что призыв был полностью провален. Чума, которая уже достигла Сены в Руане и Париже и распространялась по равнине Шампани, вероятно, была главной причиной. Но другой причиной, могли быть беспорядок и безденежье в главных департаментах французского правительства. Граф д'Э, коннетабль Франции, который находился в плену в Англии, предложил выступить в качестве посредника между двумя правительствами, и Филипп VI в конце концов уполномочил его заключить перемирие. Этот любезный, утонченный французский дворянин, участник турниров Эдуарда III и доверенное лицо нескольких его придворных, уже переходил к двусмысленной позиции между Англией и Францией, которая стоила ему жизни три года спустя. 5 сентября 1348 года в Лондоне граф д'Э и граф Ланкастер заключили короткое перемирие сроком на шесть недель. Они договорились, что в течение этого периода группа прелатов и дворян из каждого королевства прибудет в Булонь и Кале, чтобы договориться о чем-то более постоянном[26].

Пока готовились инструкции для послов двух стран, общинное правительство Фландрии распалось. Первыми восстали против власти Гента жители Алста в восточной части графства. В июле они изгнали агентов великого города и призвали графа прийти к ним на помощь. Люди Гента отреагировали так же, как и раньше, они послали войско, чтобы навязать свою волю непокорному городу. Но на этот раз Алст был усилен сторонниками графа, которые пришли через границу из Брабанта, чтобы поддержать город. Они столкнулись с гентским ополчением у ворот и обратили его в бегство. 29 августа 1348 года Людовик Мальский издал манифест, в котором обещал амнистию за преступления прошлого и призывал фламандцев прийти ему на помощь. Он был адресован жителям Брюгге, древней резиденции графов Фландрии, где у семьи Людовика было много друзей. Но его читали по всей Фландрии, и оно произвело большое впечатление на врагов Гента. Примерно в то же время граф пересек границу Брабанта и вошел в Алст. В городах, одном за другим агенты Гента были изгнаны, а его сторонники проскрибированы.

Но советники Гента были непоколебимы. Они собрали в своих стенах огромную армию и послали ее атаковать Людовика Мальского в Алсте. Советники Брюгге, несмотря на глубокие разногласия в своем городе, собрали вторую армию для подкрепления гентской. Обе армии потерпели полную неудачу. 14 сентября 1348 года Людовик Мальский вышел из Алста на переговоры с людьми из Гента. Он обратился к ним как к друзьям и сказал им, что является их законным правителем. Он обещал помиловать их за все их мятежи и восстановить древние законы и обычаи в том виде, в котором они существовали до возвращения его отца в 1329 году. В лагере армии Гента вспыхнули гневные споры и драки — аналог тех споров, которые разделяли каждую общину Фландрии. Ткачи и валяльщики шерсти были полны решимости сохранить союз с англичанами, который они считали основополагающим для своего экономического выживания. Но представители других профессий, моряки, мясники, рыботорговцы и другие хотели перейти на сторону графа. Затем, когда маршалам удалось восстановить дисциплину, пришло известие, что армия Брюгге, которая направлялась к ним, взбунтовалась, перебила своих офицеров и перешла на сторону Людовика Мальского. Люди из Гента опасаясь, что их пути отступления будут отрезана распространяющимся восстанием спешно отошли. Людовик Мальский прошел триумфальным маршем по восточной Фландрии. Дендермонде, Граммон и Ауденарде открыли перед ним свои ворота, а Куртре изгнал свой гарнизон из гентских ополченцев и английских наемников.

17 сентября 1348 года граф прибыл к воротам Брюгге. Город находился в состоянии крайнего напряжения. Сукноделы главенствовали в городском Совете и, возможно, все еще пользовались поддержкой большинства горожан. Но они были подавлены жителями окраинного района, большое количество которых прибыло в город за последние несколько дней, и которые заставили их открыть ворота и позволили графу с триумфом проехать по городу. Жиль Куденброк, лидер сукноделов, которые главенствовали в Брюгге во время правления Гента, был арестован и отправлен в качестве пленника в Ауденарде. Его последователи были изгнаны из городского Совета. Через несколько дней сторонники Куденброка предприняли попытку контратаки. Они ворвались на рыночную площадь и в ратушу с обнаженными мечами, но вскоре были подавлены силой, а многие из них были убиты.

Теперь только Гент и Ипр выступали на стороне восстания 1339 года и союза с Англией. Лидеры сукноделов Гента понимали, что, так долго хозяйничая во Фландрию, они не могли ожидать милостей от Людовика Мальского. Большое количество их союзников, изгнанных из других городов, прибыло, чтобы пополнить их ряды и укрепить их решимость. Вскоре к ним присоединилось и городское ополчение, вернувшееся из-под Алста. Были приняты энергичные меры, чтобы город не был предан изнутри, как это случилось с Брюгге. Потенциальные сторонники графа были выявлены, схвачены и перебиты. Их имущество было конфисковано, а дома разграблены и сожжены. Городские Советы Гента и Ипра срочно обратились за помощью к королю Англии. Они отправили посланцев как к Эдуарду III в Англию, так и к его офицерам в Кале. Но Людовик Мальский уже собирал свои силы вокруг Ипра и вдоль дорог и водных путей к западу от Гента. В конце октября 1348 года союзник Людовика герцог Брабанта вошел во Фландрию со свежей армией и расположился лагерем у реки Шельда в двадцати милях к востоку от Гента в Дендермонде. Теперь оба города были полностью блокированы[27].

1. Фландрия, 1348 год

Курьеры регулярно доставляли новости об этих событиях Эдуарду III. Их сообщения, должно быть, были неприятным чтением для короля. Позиция английского правительства на предстоящих переговорах с Францией и так была достаточно слабой. Король сделал все возможное, чтобы извлечь из ситуации максимальное преимущество, пока она оставалась неопределенной, но этого было мало. 28 сентября 1348 года Генри Ланкастер и епископ Норвичский Бейтман переправились через Ла-Манш в Кале, чтобы договориться о продлении перемирия с Францией. Ланкастер имел помимо всего и широкие полномочия на действия от имени Эдуарда III во Фландрии, а также небольшую армию, численностью более 400 человек. В первых числах октября 1348 года для ее усиления были вызваны новые войска, а корабли были срочно освобождены от грузов, чтобы доставить в Кале больше людей и лошадей[28].

Французский король назначил комиссию из своих министров для переговоров с англичанами. Она расположилась на берегу Ла-Манша в замке Булонь и вела длительный и трудный обмен сообщениями со своими английскими коллегами в Кале. Главным камнем преткновения был новый форт Жоффруа де Шарни в Кулоне. Генри Ланкастер настаивал на том, что перемирия не будет, пока он не будет снесен. В Англии Эдуард III делал все возможное, чтобы сохранить давление на французов. 22 октября 1348 года он объявил, что в течение ближайших десяти дней из Сэндвича отплывет армия, командование над которой он примет лично. Епископам по всему королевству было приказано вознести молитвы за успех его предприятия. В последних числах октября король с большой помпой отправился к побережью. В этих действиях, должно быть, содержался большой элемент блефа. Эдуард III уже понимал, что он ничего не может сделать для фламандцев. В начале ноября 1348 года делегация из двенадцати советников из Гента и Ипра прибыла в Англию, чтобы обратиться с последним призывом о помощи. Король сказал им, что не может позволить себе вмешаться, если они не оплатят все его расходы, а они были не в состоянии это сделать. Английский король не сказал прибывшим, что режим в Генте обречен и что им лучше всего договориться с графом на как можно лучших условиях, но он, должно быть, так и подумал. Новость о реакции Эдуарда III была воспринята в Генте с оцепенением. "Господи, помоги нам! — кричала толпа, — наши вожди — глупцы, а мы — дураки"[29]. На второй неделе ноября 1348 года французы уступили по поводу форта Кулон и согласились его разрушить. 13 ноября обе стороны встретились на пленарном заседании в поле к северу от Гина, который в течение многих лет служил традиционным местом встречи послов двух королевств, и заключили новое перемирие до 1 сентября 1349 года. По условиям перемирия англичане согласились, что они не будут предпринимать ничего, чтобы подорвать лояльность партии Филиппа VI во Фландрии[30].

Людовик Мальский уже начал осуществлять извилистую политику между Англией и Францией, которая позволила ему продержаться более тридцати лет, контролируя свое непокорное графство. Он знал, что во Фландрии существуют могущественные сообщества, которые упорно противостоят интересам Франции. Некоторые из них так и не простили французской аннексии трех городов, Лилля, Дуэ и Орши на юге Фландрии, которая более сорока лет назад усекла валлонские области графства. Другие, по-прежнему влиятельные в городах, оставались экономически зависимыми от королевства Эдуарда III и страстно противились любому разрыву связей графства с ним в угоду внешней политике Франции. Людовик начал дистанцироваться от своих французских покровителей уже через несколько дней после возвращения Брюгге. Рискуя собой, он откупился от всех своих французских войск, которые теперь были не более популярны среди его подданных, чем во времена его отца[31]. Как и люди из Гента и Ипра, Людовик также послал своих агентов к Эдуарду III и графу Ланкастеру. Они заключили два замечательных договора с советниками Эдуарда III в ходе ряда встреч в Кале и Дюнкерке в ноябре 1348 года. Ранние проекты этих договоров обсуждались еще во время англо-французских конференций. Первый договор, который касался внутреннего управления Фландрией, был не более чем торжественным признанием свершившегося факта, которого Людовик добился с конца августа. Суть заключалась в том, что хотя Людовик оставался вассалом Филиппа VI, он обещал жить в мире с Эдуардом III и позволить своим подданным и дальше признавать Эдуарда III королем Франции, как многие из них поклялись. Юридические последствия этого компромисса были проигнорированы, а возможно, и не имели значения. С французским правительством по этому вопросу, вероятно, посоветовались и, возможно, оно даже отнеслось к этому терпимо. Но с ним точно не советовались по поводу второго договора, который был заключен в глубокой тайне и никогда не был обнародован. Этот документ начинался с перечисления великих зол, которые сменявшие друг друга короли Франции причинили Фландрии во времена предков Людовика и являлся ссылкой на потерянные южные провинции. Людовик пообещал, что до истечения срока перемирия с Францией он предъявит французскому королю ультиматум в котором потребует возвращения Фландрии трех кастелянств, а также большей части графства Артуа, которое было отделено от Фландрии более века. Если это требование будет отклонено, что было неизбежно, Людовик обязывался отказаться от оммажа Филиппу VI не позднее 22 сентября 1349 года и заключить военный союз с Эдуардом III. Примерно 15 ноября 1348 года Эдуард III лично прибыл в Кале. Через несколько дней, 4 декабря, он встретился с Людовиком Мальским в Дюнкерке, и оба скрепили договоры своими личными печатями. Английский король, должно быть, поздравил своих послов, ведь если бы Людовик выполнил свои обещания, двойной договор в Дюнкерке стал бы значительным дипломатическим успехом[32].

Главным преимуществом договоров для Людовика Мальского было то, что в обмен на несколько теоретических уступок Эдуард III бросил Гент и Ипр на произвол судьбы. Их представители присутствовали в Дюнкерке и согласились подчиниться условиям публичного договора[33]. Одним из этих условий было то, что они должны были сдаться графу и признать его власть. Людовик дал мятежным городам две недели на принятие решения. Ипр, голодавший из-за блокады и ужасно страдавший от чумы, капитулировал до истечения срока. Попытка некоторых сукноделов устроить переворот была легко подавлена. Однако в Генте фанатики взяли власть в свои руки, как только пришло известие о заключении договора. Собралась разъяренная толпа, возглавляемая ткачами и изгнанными из других городов фанатиками. Они заняли центр города, вокруг Пятничного рынка, где девять лет назад Эдуард III был провозглашен королем Франции, и превратили его в вооруженный лагерь. Они разграбили аббатства Сент-Бавон и Сент-Пьер и напали на особняки богатых семей торговцев, которые, как считалось, выступали за капитуляцию. Когда приход Сент-Пьер, многолюдный квартал, окруженный каналами в южной части города, решил подчиниться графу, толпа с боем пробилась по улицам, устраивая на ходу поджоги. 7 января 1349 года Людовик Мальский объявил амнистию для всех, кто покинет город и подчинится его офицерам до захода солнца следующего дня. Тысячи мужчин и женщин вышли через ворота в открытые поля, чтобы принять его предложение. Внутри города оставшиеся начали враждовать между собой. Одни посылали в лагерь графа сообщения с предложением переговоров, другие приготовились в ожидании последней битвы. Она произошла через три дня, 13 января 1349 года. Тысяча латников из армии графа пробилась от ворот через улицы в центр Гента. Защитники были рассеяны. Некоторые из них были зарублены на улицах, другие утонули в Шельде. Почти никому не удалось спастись живым. Капитан ткачей был найден, спрятавшимся в печи соседнего дома. Ему отрубили конечности, а затем вытащили на площадь, чтобы прикончить. В Генте, как и в Брюгге и Ипре, власть сукноделов была сломлена. Их гильдии были подавлены, а лидеры были подвергнуты преследованиям. Так закончилось в ожесточении и кровопролитии восстание 1339 года[34].

* * *

Когда в 1345 году общинное правительство Фландрии в последний раз оказалось под угрозой уничтожения в результате народных волнений и политических махинаций, Эдуард III направил армию и флот к заливу Звин и лично заключил соглашение с фламандцами в каюте своего флагманского корабля. Финансовые трудности английского короля были не единственной причиной его относительной пассивности во время последнего кризиса 1348 года. Это отражало радикальное изменение стратегических и дипломатических взглядов его министров, вызванное главным образом оккупацией Кале в предыдущем году. Больше не было необходимости тратить десятки тысяч фунтов стерлингов на поддержку неустойчивых коалиций городов Фландрии и завоевание капризной благосклонности герцога Брабанта, чтобы иметь возможность использовать их территории для высадки и сбора армий, а их порты — для складирования огромного количества товаров. Более двух столетий именно Кале должен был стать "засовом и ключом, открывающим нам путь во Францию"[35].

На протяжении всего этого периода Кале имел решающее значение для военных предприятий Англии. Десантные операции оставались крайне неразвитым военным искусством в Европе XIV века. Высадить армию на защищенное побережье было практически невозможно. Французы никогда не пробовали это делать. Эдуард III сделал это лишь однажды, в Нормандии в 1346 году, и то скорее благодаря удаче, чем военному искусству. Захват Кале не только обеспечил англичанам безопасный доступ на континент. Овладение городом в значительной степени решило одну из самых сложных логистических проблем, с которыми они столкнулись в первое десятилетие войны, а именно перевозку больших армий через море на торговых судах. Англия, с ее длинной, изрезанной береговой линией и множеством гаваней, имела большой торговый флот, но по континентальным стандартам корабли были относительно небольшими. Они были предназначены в первую очередь для перевозки грузов, таких как шерсть. У них были глубокие трюмы и небольшие, узкие палубы. В военное время, когда корабли постоянно подвергались опасности нападения и не было дружественных гаваней, в которые можно было бы зайти, им требовались двойные, а иногда и тройные экипажи, чтобы работать посменно. Поэтому места для пассажиров было мало. В течение первого десятилетия войны средний английский торговый корабль грузоподъемностью, скажем, 60 тонн не мог перевозить более десяти солдат с их лошадьми и снаряжением в дополнение к команде из двадцати пяти человек. Особую сложность представляли лошади, которых приходилось помещать в трюм и вытаскивать из него на лебедках. В результате в 1338 году для перевозки армии численностью всего 4.400 человек в Антверпен потребовалось 350 кораблей и почти 12.000 членов экипажа. Некоторые корабли совершили по два рейса. Для армии высадившейся Нормандии в 1346 году и насчитывавшей около 7.000 или 8.000 человек, потребовалось найти не менее 750 кораблей. Сбор этих огромных флотов занимал не менее четырех месяцев и требовал поистине непомерных затрат денег и бюрократических усилий. Запросы такого масштаба привели к серьезным экономическим потрясениям в прибрежных общинах Англии и способствовали заметному сокращению размеров английского торгового флота. Достижение 1346 года, вряд ли могло быть повторено[36].

Но после 1347 года в этом не было необходимости. Сэндвич, богатый и многолюдный город с прекрасной естественной гаванью, защищенной мелями Гудуина, стал главным портом, откуда отправлялись суда в Кале. Короткий переход можно было совершить с одним экипажем за несколько часов. Имея надежную базу на французском берегу, войскам больше не нужно было быть готовыми к бою сразу же после высадки. Их можно было переправлять через Ла-Манш частями по несколько сотен за раз, используя относительно небольшое количество судов. Запасы можно было накапливать на городских складах в течение недель и месяцев. Лошадей, повозки и осадные машины можно было перевозить на баржах. Для великого шевоше Эдуарда III в Пикардию в 1355 году около 3.000 человек были доставлены в Кале в течение четырех или пяти недель с помощью флота из двадцати пяти больших судов. Для сравнения, для перевозки довольно меньшей армии, которую принц Уэльский повел в Гасконь в том же году, потребовалось около 300 судов[37].

До 1360 года Эдуард III относился к Кале как к части Франции. Он управлял им по праву французской короны и в этом качестве рассматривал апелляции в его судах. Гражданское управление Кале основывалось на законах и обычаях, действовавших там до английской оккупации. Конституция города менялась очень постепенно, и некоторые гражданские должности продолжали занимать французы, в том числе Эсташ де Сен-Пьер, один из горожан, сдавших ключи от города английскому королю в августе 1347 года. Но в течение очень короткого времени Кале стал английской колонией. Эдуард III изгнал почти всех французских жителей в день своего вступления во владение городом и начал заселять его своими соотечественниками. В военное время Кале был непривлекательным местом. Вокруг рынка и церкви Святого Николая выросла смешанная община, состоящая из английских торговцев, моряков и трактирщиков, фламандских иммигрантов, бесприютных подмастерьев и солдат удачи из всех стран. Несколько лондонцев поселились здесь, соблазнившись щедрыми дарами собственности и привилегиями. Однако большинство жителей были солдатами. Город представлял собой вооруженный лагерь, штаб-квартиру военного округа, содержавшего самую большую постоянную концентрацию войск в Европе. В течение многих лет единственным смыслом его существования была служба огромного гарнизона[38].

Территория, которую контролировали англичане, никогда не ограничивалась самим Кале. За его стенами группа крепостей и замков контролировала подходы к городу и обозначала границы английской оккупации, ничейную землю состоящую из болот, текущих ручьев и заброшенных деревень, которая в течение многих лет была ареной постоянных набегов и контрнабегов. Вскоре после капитуляции Кале в августе 1347 года англичане заняли Марк и Ойе, две деревни на берегу к востоку от города по дороге в Гравелин, где они построили укрепления из деревянных частоколов и винных бочек, наполненных щебнем. Сангатт с западной стороны города был захвачен, очевидно, без сопротивления, в 1349 году, и там тоже были построены временные укрепления. Все эти форты в последующие годы были заменены постоянными каменными замками[39]. В начале 1350-х годов английские гарнизоны постепенно раздвигали границы контролируемой местности, приобретая вид грозного кольцо крепостей, связанных между собой дамбами и водными каналами.

Старшим королевским офицером в округе был капитан Кале, который иногда был знатным вельможей, а чаще всего опытным профессиональным солдатом из королевских рыцарей. Он командовал гарнизоном города и назначал констеблей замка Кале и расположенных вокруг фортов. Все эти люди были ему подотчетны. Капитан также отвечал за деятельность растущей военной администрации. Казначей, обычно старший клерк Казначейства или Канцелярии из Вестминстера, отвечал за финансы гарнизона. Приемщик отвечал за магазины и припасы. Маршал следил за военной дисциплиной, а бальи — за гражданским управлением городом. Все эти офицеры руководили собственными бюрократическими департаментами. Численность гарнизона менялась в зависимости от политической ситуации, энтузиазма отдельных капитанов и финансовых возможностей короля. Когда Джон Бошамп стал капитаном Кале в 1356 году, номинальная численность гарнизона, включая его собственную свиту, составляла чуть менее 1.400 человек. Около 400 из них были латниками, остальные — лучниками и вспомогательным персоналом. Однако Бошамп был назначен в период острой напряженности, и численность гарнизона обычно была меньше этой цифры — около 1.200 человек. В основном это были солдаты старших офицеров и добровольцы, набранные в Англии. Но было также достаточное количество фламандских, немецких и итальянских наемников, некоторые из которых служили долгое время и были наделены домами в городе. Гарнизон должен был сам обеспечивать себя всем необходимым и содержал большое количество рабочих на постоянной основе. Гарнизон Бошампа насчитывал не менее 220 каменщиков, плотников и различных ремесленников, не говоря уже о лодочниках, инженерах и артиллеристах, привратниках, кладовщиках, конюхах, сапожниках, портных, канатчиках, трубачах, гонцах и шпионах, дневных и ночных сторожах, писарях и капелланах[40]. Различие между комбатантами и некомбатантами в этом военизированном обществе никогда не было очень резким. Торговцам из гарнизона часто приходилось работать в опасных условиях, и от них ожидали, что они будут носить оружие и сражаться, когда их призовут. Жители города не только носили оружие, но и несли вахту и сражались у стен и ворот по приказу капитана. Некоторые из них участвовали в его периодических рейдах на французскую территорию. Хотя о гражданском населении Кале в середине XIV века известно очень мало, вполне вероятно, что из совокупной численности города и гарнизона капитан мог рассчитывать более чем на 2.000 человек[41].

Снабжение этого необычного военизированного сообщества было сложной задачей. Войска и лошади гарнизона ежедневно потребляли продовольствие и фураж в огромных количествах, и еще больше необходимо было хранить на случай осады или внезапного похода во внутренние районы Франции. Кроме того, принц Уэльский и, вероятно, другие видные английские военачальники постоянно хранили в городе припасы и снаряжение на случай, если им придется срочно его оборонять. Постоянная работа по строительству и ремонту укреплений требовала регулярных поставок древесины, строительного камня и извести. Требовались луки и стрелы, ядра и копья. Телеги и повозки, баржи и тягловый скот доставлялись в город и в периферийные гарнизоны в округе. Все это нужно было получать из других мест, и большую часть из Англии. Бесплодные болота вокруг Кале почти не давали никакого дохода. На Фландрию, единственный другой источник снабжения, нельзя было положиться, особенно после реставрации 1348 года. Гарнизон в основном зависел от регулярных реквизиций припасов в юго-восточных графствах Англии, особенно в Эссексе и Кенте. Поначалу эти операции поручались шерифам или другим королевским чиновникам. Но в течение 1350-х годов их взяли на себя крупные купцы в Лондоне и портах восточного побережья, что дало новую возможность предприимчивым военным финансистам. Некоторые из них, например, бакалейщик из Линна и бывший таможенный откупщик Джон Уэзенхем, получили на этом большие прибыли. Все это не пользовалось популярностью у населения, но, как отметили министры короля, на жалобы общин, это было неизбежно, если Кале должен был быть удержан. И до тех пор, пока продолжалась война, существовало общее согласие, что Кале необходимо удерживать. В 1390-х годах Джон Гонт, оглядываясь на полвека усилий, мог сказать Парламенту, что "Кале дорого обошелся Англии и принес ей больше вреда, чем пользы, из-за больших расходов на его содержание". Но мало кто согласился с ним[42].

Возможно, они согласились бы, если бы знали, насколько дорого обходился Кале на самом деле. Периодически предпринимались попытки заставить город внести свой вклад в собственную оборону. Но у него практически не было собственных ресурсов. Его жители жили за счет гарнизона и путешественников, пересекающих Ла-Манш из Англии, которые по закону должны были проезжать через него. Жители города пользовались щедрыми торговыми привилегиями в Англии, и периодически предпринимались попытки сделать их еще более щедрыми. Через год после оккупации города возник недолговечный проект сделать Кале обязательным основным портом для экспорта английского сукна, олова и свинца. Но в условиях военного времени ни одно из этих начинаний не смогло превратить общину Кале в самообеспечивающуюся экономическую зону[43]. Чиновники Казначейства собирали скромные суммы от пошлин, взимаемых с людей, въезжающих и выезжающих из города, и от пошлин на их товары. Немного больше приносили плата за пользование общественными мельницами и штрафы, взимаемые маршалами и бальи. Вскоре после завоевания был создан монетный двор, и казначей регулярно получал прибыль в размере около 10%, чеканя монету из слитков, присылаемых из Англии для выплаты жалованья гарнизону. Но эти суммы, как бы энергично они ни собирались, составляли мизерный вклад в огромные расходы на оборону города от французов. В период с января 1348 года по февраль 1361 года, то есть в течение тринадцати лет, когда гарнизон почти постоянно находился на военном положении, английское правительство потратило на оборону Кале 183.786 фунтов стерлингов, 85% из которых были покрыты прямыми выплатами из Казначейства в Вестминстере. Это составляло в среднем почти 14.000 фунтов стерлингов в год, что, безусловно, являлось крупнейшей постоянной статьей военных расходов в бюджете английского правительства. Это было почти столько же, сколько коннетабли Бордо потратили на оборону и управление всем герцогством Аквитания за тот же период, а ведь они финансировали не менее половины своих расходов из местных источников[44].

Счета Казначейства, из которых взяты эти цифры, занижали финансовое бремя, поскольку не включали повышенные расходы на королевский флот, которые стали необходимы после того, как англичане завладели территорией по обе стороны Ла-Манша. Хотя французы понесли ужасные потери на море в 1340-х годах, они по-прежнему были морской державой, с которой приходилось считаться, а их главные морские города, Булонь, Дьепп и Руан, находились всего в нескольких часах плавания от Кале. Безопасность английского гарнизона зависела от эффективного контроля над Ла-Маншем не только в течение нескольких недель, когда король предпринимал большие экспедиции, но и в течение всех месяцев хорошей погоды с мая по октябрь, год за годом. В первые два-три года после захвата Кале капитаны города содержали небольшой собственный флот. В него входили гребная галера под командованием итальянского авантюриста по имени Америго ди Павия, которая стояла в гавани, и по меньшей мере четыре больших вооруженных парусных судна, которые использовались для доставки припасов, денег, сообщений и войск через Ла-Манш и обратно[45]. Этой договоренности, похоже, пришел конец в начале 1350-х годов, когда король осуществил крупную программу приобретения кораблей и реорганизации флота. В 1345 году у него было около двенадцати парусных кораблей, размещенных в различных портах южной и восточной Англии. К лету 1351 года его флот увеличился за счет подарков, покупки или захвата до двадцати пяти судов, и еще по крайней мере пять были приобретены между 1352 и 1355 годами. Судя по записям о составе экипажей, это были значительные суда, обычно более 100 тонн грузоподъемностью, а в некоторых случаях — более 200. У них были постоянные капитаны, которые командовали ими в море и отвечали за их содержание, когда они были законсервированы. Но они были укомплектованы временными экипажами, которые набирались по мере необходимости, группами, в прибрежных городах. Большинство кораблей базировалось в лондонском Тауэре, где растущий департамент под руководством клерка королевских кораблей занимался дорогостоящим ремонтом, конопаткой и оснасткой, а также хранением оружия и провизии для экипажей. Несколько королевских кораблей использовались для снабжения осажденного гарнизона Бервика-на-Твиде. Но большинство из них на летние месяцы размещались в Сэндвиче, Кале и Уинчелси, где они использовались для патрулирования Ла-Манша, сопровождения судов с людьми и грузами, а также для навязывания английским и иностранным судам притязаний короля на господство в море[46].

* * *

Стоимость гарнизона в Кале и флота, который его обслуживал, была симптомом растущего значения накладных расходов в военном бюджете Эдуарда III: расходы, которые неуклонно опустошали казну независимо от того, велись боевые действия или нет, сохраняя лишь прошлые достижения и не приближая короля к реализации его амбиций. Захват территорий был непомерно дорогим и непродуктивным, и по мере того, как англичане расширяли свое влияние вглубь Франции от атлантического побережья, стоимость удержания завоеваний душила все их более агрессивные предприятия. Те, кто после битвы при Креси полагал, что Эдуард III теперь может диктовать свои условия, серьезно недопонимали реалии войны и огромную силу инерции, которую должен преодолеть любой завоеватель. Когда блеск победы при Креси померк, стало очевидно, как мало что-то на самом деле изменилось.

Эдуард III смирился с этими истинами в округе Кале и, возможно, даже в Аквитании. Он также некоторое время раздумывал над идеей постоянной оккупации Котантена, но отказался от нее вскоре после высадки там в июле 1346 года. Но именно в Бретани его дилемма была наиболее острой. Офицеры Эдуарда III контролировали большую часть герцогства Бретань с 1342 года, когда английские солдаты впервые высадились там, чтобы обратить жестокую гражданскую войну себе на пользу. Шесть лет спустя политическая ситуация была столь же малообещающей, как и раньше. Соперничающими претендентами на герцогство были Жан де Монфор, восьмилетний ребенок, который воспитывался в Англии как подопечный Эдуарда III, и Карл Блуа, который упорно и успешно боролся за него в течение пяти лет, пока не был ранен и захвачен в плен в катастрофической для него битве при Ла-Рош-Деррьен в июне 1347 года.

После битвы при Ла-Рош-Деррьен Филипп VI назначил Амори де Краона, главу одной из знатных семей западной Франции, попечителем герцогства, и этот титул он носил до 1349 года. Амори был умелым воином, который много сделал для восстановления позиций Франции в восточной Бретани и сумел предотвратить полный крах партии Карла Блуа. Но правда заключалась в том, что французское правительство потеряло интерес к Бретани. У Амори не было преемника, и в течение следующих нескольких лет политика французского короля заключалась в проведении коротких и нерегулярных рейдов в герцогство из соседних провинций ― Анжу, Мэна и Нормандии. Как правило, это были отвлекающие маневры, призванные задержать английские войска в Бретани, пока в других местах проводились более важные операции. Организованную оппозицию англичанам в Бретани возглавляли супруга Карла Блуа, Жанна де Пентьевр, и виконты Роган. Именно их территории на севере и в центре полуострова были основным источником сопротивления английскому владычеству.

Роганы были последовательны и непреклонны в своей враждебности к иностранцам. Жанна занимала более двусмысленную позицию. Она считала, что партия ее мужа развалится без него и что для того, чтобы его дело выжило, необходимо заключить какое-то соглашение с Эдуардом III. Поэтому в течение нескольких недель после его пленения она предложила английскому королю договор о выкупе и брачном союзе и отправила своих послов настаивать на своем в Англию. Неясно, почему эти переговоры закончились ничем, но вполне вероятно, что они не увенчались успехом из-за противодействия Филиппа VI и Папы Римского, Климента VI. Климент VI был убежденным защитником французских интересов, и его согласие требовалось на любой брак в пределах запрещенных степеней родства[47]. Таким образом, в течение нескольких лет Жанна была обречена продолжать борьбу с небольшими личными ресурсами и без помощи извне, хотя бы для того, чтобы сохранить то преимущество, которым она обладала. На данный момент она и ее союзники удерживали Ренн и Нант, два главных города франкоязычного востока, земли у восточной границы, земли виконтов Роган на центральном нагорье вокруг Жослена и Понтиви, а также свое собственное наследство, большое графство Пентьевр, которое давало ей контроль над всем северным побережьем от Понторсона, Доля и Динана на востоке до Морле на западе. За пределами этих регионов партия Карла Блуа владела лишь отдельными местами: Кемпер на юго-западе полуострова и горстка замков, принадлежавших приверженцам, которые все еще оставались верными делу Карла Блуа[48]. Их главная стратегическая проблема была такой же, как и у англичан в Гаскони в 1330-х годах. Пассивная оборона разрозненных замков могла отсрочить поражение, но не могла обеспечить победу. За этими гарнизонами не было резерва сил и не было никого, кто мог бы собрать полевую армию для наступления.

За исключением Кемпера, англичане и их бретонские союзники удерживали все прибрежные районы на западе и юге, включая четыре крупных города-крепости Брест, Энбон, Плоэрмель и Ванн, а также полуостров Геранд к северу от Луары и залив Бурнеф к югу от нее. Главными центрами английской администрации были Ванн и Брест. Ванн был резиденцией лейтенантов английского короля в провинции, где находился Совет, финансовое управление, важный монетный двор, а с 1351 года — апелляционный суд для всей территории. Брест, который имел для английского правительства большее значение, чем любое другое место в Бретани, находился в процессе превращения из скромной рыбацкой деревушки в большую крепость и центр полуавтономного военного округа. Капитан Бреста, подчинявшийся непосредственно королю, контролировал большую часть западного мыса Бретани, включая отдаленные гавани Сен-Матье и Ле-Конке, а также острова Ушант и Тристан[49].

Интерес Эдуарда III к этой, беспокойной провинции его французского королевства был строго обусловлен географией и деньгами. Бретань не была удобной точкой вторжения во Францию. На северном побережье было мало хороших гаваней, и ни одна из них не находилась в руках англичан. Поэтому армии, идущей в герцогство, пришлось бы добираться туда, как это сделал сам Эдуард III в 1342 году, долгим и опасным путем вокруг острова Ушан. В глазах Эдуарда III важно было не столько удержать эти бесплодные владения, сколько лишить французов возможности владеть ими. В эпоху, когда корабли ходили от мыса к мысу, мощное французское присутствие в западной Бретани прервало бы сообщение между Англией и Бордо и сделало бы оборону Гаскони исключительно трудной. Одним из способов предотвратить это несчастье было бы содержание большой оккупационной армии за счет казны более или менее бессрочно, как это уже делал Эдуард III во время осады Кале. Но он не хотел и, вероятно, не мог этого сделать. Вместо этого Бретань с 1347 по 1358 год управлялась чередой военных предпринимателей, которым Эдуард III передал контроль над оккупированными территориями вместе с доходами герцогов Бретани в их пределах и большую часть от военной добычи[50].

В 1348 году у Эдуарда III было два лейтенанта в герцогстве, оба из которых действовали как более или менее независимые подрядчики. Сэр Томас Дагворт, находчивый и умный солдат, который управлял провинцией в разных качествах большую часть последних шести лет, отвечал за весь полуостров. Непорядочный бретонский авантюрист по имени Рауль де Каур отвечал за территорию между Луарой и Севром в Ниоре, большая часть которой, хотя географически и являлась частью Пуату, в течение многих лет принадлежала герцогам Бретани. Раулю выплатили единовременную сумму в 1.500 экю и обещали доход в 1.000 фунтов стерлингов в год с любых земель, которые он должен был завоевать, но в остальном его функция, по характерному выражению чиновников Эдуарда III, заключалась в том, чтобы "служить господину королю за свой счет, ни о чем его не прося". Оба лейтенанта действовали с очень ограниченными силами. Дагворт сохранил около 500 человек. У Рауля де Каура было около 300. Численность иногда удавалось восполнить за счет бретонских дворян — союзников Англии и независимых капитанов, действовавших в герцогстве от имени Эдуарда III. Но даже в этом случае Дагворт смог собрать всего 300 человек латников и 400 лучников, чтобы сразиться в величайшей битве своей карьеры при Ла-Рош-Деррьен в 1347 году. Положение преемников Дагворта в целом были хуже, чем у него. Лишь немногие из них обладали силой его характера, богатством и репутацией, а некоторые столкнулись с серьезными трудностями при наборе войск в Англии. Сам Дагворт был вынужден нанимать изрядное количество фламандских и немецких наемников. Его преемники набирали все больше авантюристов и негодяев: разбойников, беглых из тюрем, осужденных насильников и убийц. Как заметил один из них, это были "не рыцари и не оруженосцы, а никчемные ребята", люди без верности и чести, которые не хотели служить ни минуты дольше без своих двенадцати пенсов в день и сорока марок в год[51].

Большой проблемой для английских лейтенантов в Бретани было то, что доходов герцогов, из которых они должны были покрывать расходы на ее оборону, не существовало. В Бретани никогда не было удовлетворительной системы общего налогообложения, даже до гражданской войны, и англичане были не в состоянии ее ввести. Право герцога захватывать выброшенные на скалистый бретонский берег суда и получать доход от продажи brefs de la mer (даров моря), было присвоена офицерами английского короля из Бордо и роздано своим друзьям. Наследственные земли герцога не давали доходов в условиях анархии 1340-х и 1350-х годов. Правда, большое количество земель было конфисковано у врагов, но только для того, чтобы сразу же раздать их друзьям. Королевский клерк, посланный в 1345 году для управления доходами герцогства, сообщил, что их вообще нет[52]. Солдаты, служившие в Бретани, должны были жить за счет окружающей земли, сначала путем простого грабежа, но в конечном итоге системой грабежа узаконенного, известной как выкуп страны или patis (пастбище). Patis были, по сути, выплатами денег за защиту, которые взимались гарнизонными войсками за то, что они оставляли жителей района в покое и, при необходимости, защищали их от других грабителей. Каждый командир гарнизона выделял свой район для сбора patis. Деревни в радиусе дневного перехода его людей оценивались в ту сумму, которую можно было получить, полностью не разоряя жителей, наличными, если это было возможно, но в противном случае — продуктами питания, камнем, древесиной, гвоздями, рабочей силой или тем, что жители могли предоставить. Задолженность взыскивалась силой, иногда с большой жестокостью[53]. Некоторые капитаны наживали значительные суммы на patis даже в 1340-х годах, когда эта система была еще относительно неразвитой. Голландский солдат удачи, называвший себя Крокардом, был одним из первых, кто разбогател таким образом. Он начал свою карьеру в качестве пажа, и Фруассар записал, что, когда он приезжал в родную Голландию, к нему по-прежнему относились как к пажу. Но в Бретани он на короткое время стал значимой фигурой, сражаясь на равных с самыми знаменитыми рыцарями того времени. Когда он умер (в результате несчастного случая при падении с лошади), у него, по некоторым данным, было 40.000 экю и конюшня из тридцати или сорока боевых коней. Истории о таких людях, несомненно, были сильно преувеличены. Но они привлекли многих честолюбивых молодых авантюристов найти богатство или смерть в змеиной яме Бретани[54].

Практика patis освобождала администрацию лейтенантов от бремени оплаты меньших гарнизонов. Но она ничего не приносила в их казну. Более того, в пограничных районах она наносила большой политический ущерб. Гарнизоны, размещенные в отдаленных пограничных фортах, представляли собой небольшие группы людей, окруженные враждебным или равнодушным населением. Их угнетала скука, они были склонны к внезапным вспышкам немотивированной жестокости, которая толкала жителей в объятия врага. Многие бретонцы, должно быть, чувствовали себя подобно крестьянам северной Бретани, которые с палками и камнями пришли поддержать Карла Блуа, когда он осадил английский гарнизон Ла-Рош-Деррьен в 1347 году[55].

Получение patis имел и другое, более коварное последствие, которое англичане не сразу оценили. Оно сделало невозможным для лейтенантов короля контролировать своих подчиненных, в результате чего ведение войны постепенно вышло из-под их контроля. В четырех крупных городах, находившихся под английским контролем, гарнизоны были сформированы в основном из войск, оставленных лейтенантом или капитаном Бреста. Их жалованье часто задерживалось, и они были склонны восполнять недостачу грабежом. Но они, по крайней мере, подчинялись приказам лейтенантов. То же самое происходило и в замках, гарнизонами которых командовали их офицеры, как это обычно предусматривалось контрактами с ними. Однако небольшие города и большинство внутренних замков были захвачены не усилиями короля или его лейтенантов, а частными усилиями их капитанов; и, хотя эти люди признавали номинальную власть королевского правительства, они считали свои замки своими собственными, а свое право взимать patis с окружающего района — абсолютным. На войне, как заявил однажды английский воин в Парижском Парламенте, "законно для подданных одной стороны приобретать собственность подданных другой стороны силой оружия и обращаться с ней как со своей собственной". Никто ему не возразил, и с точки зрения закона он был прав. И если он был прав, то прав был и капитан Лесневена, который отказался выполнять приказ лейтенанта (тогда графа Нортгемптона) в 1345 году когда тот хотел передать замок другому офицеру. Но капитан хотел жить за счет "обложения своих людей и арендаторов зерном и деньгами". Patis  был его законным военным трофеем[56].

Обычно предполагалось, что в моменты большой опасности такие люди присоединятся к армии лейтенантов вместе со своими людьми, хотя бы ради самосохранения. Но уверенности в этом не было. Братья де Спинефор, которые были кастелянами Энбона, бросили вызов сэру Томасу Дагворту во время кампании при Ла-Рош-Деррьен, а затем удерживали его силой, пока Дагворт не взял это место штурмом и не повесил их. Это был крайний случай, но он не был уникальным. В начале 1352 года преемник Дагворта Уолтер Бентли составил длинный и тщательный меморандум для королевского Совета, в котором указал, что поскольку пограничные капитаны платят себе и своим войскам из личных средств, он не имеет реального контроля над ними. Они воевали ради единственной цели ― выгоды. Когда они истощали одну область, они оставляли занимаемый замок и переходили в другой. Чтобы развеять скуку, они удалялись в длительные отпуска во Францию, покупая пропуск на безопасный проезд у офицеров французского короля и тратили деньги с размахом. Во время опасности они часто не решались рисковать своими доходами и жизнями в бою. Реакция королевского Совета на меморандум Бентли заключалась в том, что ситуация была определена как опасная, даже скандальная. Гарнизоны в крупных городах, по мнению членов Совета, должны быть не больше, чем необходимо, и регулярно получать жалование. Солдаты, захватившие замок, должны иметь право на его содержимое как на военный трофей, но сам замок должен принадлежать королю, а его лейтенант должен доверить его надежному капитану, который будет подчиняться его приказам и даст гарантию его хорошего содержания. Войска гарнизона не должны бродить без разрешения, грабя страну. Большинство из этого было совершенно нереальным, потому что Совет не хотел предоставлять ресурсы, которые были бы необходимы. По правде говоря, его это не слишком беспокоило. При условии сохранения морских путей вокруг западного мыса, Бретань занимала незначительное место в приоритетах английского правительства[57].

Бентли знал, о чем писал, поскольку до того, как стать егерем, он был браконьером, и во многом его карьера стала примером пороков и амбиций людей, на которых он жаловался. Он был йоркширским рыцарем, воевавшим в Шотландии в 1330-х годах и во Франции с 1339 года. Опозорившись во время буйного инцидента при королевском дворе в Вестминстере, он прибыл в Бретань в 1342 году, вероятно, в свите графа Нортгемптона. Как и другие ему подобные, он отправился в самостоятельное плавание, когда партия Карла Блуа ослабла и потерпела неудачу в середине 1340-х годов. Бентли сформировал свой собственный отряд и с безрассудной храбростью возглавлял его в череде мелких авантюр. К 1346 году он приобрел по меньшей мере два замка в западной Бретани, включая крепость на острове Тристан в заливе Дуарнене, где его офицеры взимали пошлину с проходящих судов[58].

2. Бретань: основные гарнизоны, 1347–1355 гг.

Бентли был очень компетентным солдатом, но наибольших успехов он добился не путем завоеваний, а женившись на богатой бретонской вдовствующей даме Жанне де Бельвиль, де Клиссон, и создав из ее земель более или менее автономную военную территорию. Другие англичане также пытались сколотить свое состояние, женившись на знатных бретонках и участвуя в их распрях. Некоторые из них преуспели даже больше, чем Бентли. Роджер Дэвид (или Дейви), который, судя по всему, был родом из Уилтшира, начал свою карьеру в качестве оруженосца в свите сэра Томаса Дагворта. К 1346 году он уже командовал отрядом из двенадцати лучников. В начале 1350-х годов он был капитаном Кемперле на южном побережье Бретани. Он также занимал небольшой замок Кимерк в Финистере. Но настоящим фундаментом состояния Дэвида стал его брак с Жанной де Ростренан, вдовствующей виконтессой Роганской, примерно до февраля 1352 года. Нетрудно понять, почему этих пожилых дам тянуло к их молодым мужьям-иностранцам. В условиях анархии в Бретани середины XIV века они нуждались в защитнике, который мог бы противостоять их сыновьям и братьям, а также врагам среди англичан. Жанна де Ростренан, первый муж которой был убит англичанами при Ла-Рош-Деррьен, потребовала треть виконтства Роган в качестве своего приданого в дополнение к значительным владениям в центральной Бретани, которые она унаследовала от своих родителей. В феврале 1352 года она и Роджер Дэвид получили от английского лейтенанта в пожалование Гемне-сюр-Скорф, город на юго-западной окраине виконтства Роган, который находился недалеко от спорных территорий и стал базой для действий Дэвида. Вскоре после этого Дэвида постигла неудача. Его захватили враги и заставили пообещать, что он сдаст все города находившиеся под его командованием (но не замки) в обмен на свободу. К счастью для его будущей карьеры, лейтенант не позволил ему выполнить это соглашение, и с помощью какого-то способа, который не описан, Дэвид сумел вернуть себе свободу и имущество. К концу 1353 года он захватил Пестивьен, расположенный в пятнадцати милях от столицы Жанны де Пентьевр в Гингаме. Чуть позже, вероятно в 1354 году, он захватил Трогофф, чья грозная крепость стояла поперек дороги из Гингама в Морле. К середине 1350-х годов Роджер Дэвид был значительной силой в северной и западной Бретани[59].

Такие люди находили себе последователей с большим или меньшим успехом в зависимости от их репутации. Многие из них создавали сплоченные банды из людей, которые знали друг друга в Англии. Томас Бентли, командовавший одним из замков дамы де Клиссон в Нижнем Пуату, вероятно, был братом Уолтера. Роджер Дэвид сражался вместе со своим племянником Николасом. Хью Калвли, мелкий землевладелец из Чешира, сформировал отряд в пятнадцать человек из своих родственников, соседей и друзей, чтобы сражаться вместе с ними в Бретани. Такие отряды, как его, отличались мужеством и преданностью командиру, сформировавшимися в одном из самых жестоких сообществ провинциальной Англии. Почти наверняка отряд Калвли был ответственен за взятие большой крепости Бешерель, которая была захвачена в 1350 году. Отсюда его люди в течение нескольких лет устраивали набеги на северо-восток Бретани. В последующие два десятилетия отряд, пополняясь новыми бойцами из Чешира, сражался под командованием Калвли в большинстве крупных кампаний во Франции и Испании. Сам Калвли стал богатым человеком, общался с королями и принцами и женился на арагонской принцессе. Поколением раньше это было бы немыслимо для человека его происхождения[60].

Однако даже состояние Калвли уступало состоянию другого чеширца, Роберта Ноллиса, молчаливого профессионального солдата, которому было суждено стать самым страшным английским капитаном своего поколения. О происхождении Ноллиса известно немного, но современники сходятся во мнении, что он был человеком низкого происхождения. По словам одного из них, его семья была "бедной и ничем не примечательной". Вероятно, он начал свою военную карьеру как лучник, что, конечно, кое что значило в Чешире, чем в других местах, но не намного больше. К 1352 году Ноллис контролировал внушительное количество замков и владений на восточной границе Бретани. В их число входили Гран-Фужере, примерно в двадцати пяти милях к югу от Ренна; Гравель, прямо к востоку от него на границе Бретани и Мэна; и, несколько позже, Шатоблан, к юго-востоку от города по дороге из Редона. Эти мощные крепости представляли собой серьезную угрозу безопасности Ренна, одного из главных укрепленных городов, в подданстве Жанны де Пентьевр[61].

Точные обстоятельства, при которых были захвачены эти места, не известны, но они не могли быть связаны с большими передвижениями войск. Большинство из них были взяты внезапно небольшими группами людей. Именно такой была война в Бретани: партизанские кампании, состоящие из стычек, засад и ночных эскалад, ведшиеся между людьми, которых случай или обстоятельства поставили на одну сторону, а не на другую. История поэта Кювелье[62] о том, как молодой Бертран дю Геклен хитростью пробрался в замок Гран-Фужере с тридцатью партизанами, переодетыми в дровосеков, склонившихся под тяжестью своих вязанок, красочно описывает такой вид войны, даже если это легенда. С другой стороны, знаменитый стихотворный рассказ о Бое Тридцати, как бы он ни был приукрашен в деталях, описывает случай, который действительно произошел. Главными действующими лицами в этом деле были Жан де Бомануар и англичанин, которого французы называли Бембро, а на самом деле его могли звать Роберт де Бамборо. Жан де Бомануар был шурином виконта де Рогана и командовал гарнизоном главного замка виконта в Жослене. Бембро был английским капитаном Плоэрмель, расположенного в восьми милях от Жослена. По словам Жана Лебеля (который встречался с некоторыми из действующих лиц), Бомануар вызвал Бембро на поединок между тремя избранными рыцарями от каждой стороны. Англичанин отвергнув это предложение, выдвинул свои условия:

Я скажу вам, что мы будем делать. Выберите двадцать или тридцать человек из своего гарнизона, а я выберу столько же из своего. Затем мы встретимся на открытом месте, где никто не сможет нам помешать, и пусть никто с обеих сторон не оказывает помощи или поддержки сражающимся.

Команды для поединка действительно были отобраны из нескольких гарнизонов в Бретани, а английская сторона была представлена почти всеми известными деятелями оккупационной армии, среди которых были Калвли, Ноллис и Джон Дагворт (племянник лейтенанта короля), а также несколько бретонцев и немцев, находившихся на их службе. Соперники встретились на полпути между двумя замками 26 марта 1351 года и сражались по точным правилам, установленным по договоренности на предварительной встрече командиров. Не было никаких ограничений по используемому оружию, которое включало булавы и боевые топоры. Но были оговорены стартовые сигналы, судьи и перерывы для принятия пищи и перевязки ран. Сражение длилось несколько часов и закончилось полной победой команды Бомануара. С обеих сторон были большие потери. Французы потеряли шесть человек. Англичане потеряли больше, включая самого Бембро. Все оставшиеся в живых англичане были взяты в плен, "так как бежать было бы постыдно". Эти так называемые hastiludes[63], которые проводились на ристалищах, как турниры, но с применением настоящего оружия, были не редкостью. В 1338 году Генри Ланкастер сражался таким образом с шотландцами под стенами Бервика. Это событие продолжалось три дня, и в нем погибли два англичанина. Подобные организованные сражения предлагались во время кампаний Эдуарда III во Франции в 1340 и 1346 годах, когда политические ставки были намного выше, но они были отклонены в основном по этой причине. Однако между второстепенными фигурами, для которых выигрыш или проигрыш имел значение только для их личной репутации, они проводились гораздо чаще, особенно после 1350 года. Через два года после Боя Тридцати в очень похожих условиях произошла другая организованная битва на границе в Гаскони, в которой семнадцать из двадцати человек французского отряда были убиты, а большинство оставшихся в живых с обеих сторон были тяжело ранены. Как рыцарские подвиги эти сражения были очень знамениты. Бой Тридцати вдохновил поэта на создание длинной героической поэмы, которая была переведена на несколько языков и сделала победителей знаменитостями. Когда Фруассар в 1373 году обедал за столом Карла V Французского, один из его сотрапезников был "почитаем выше всех остальных", потому что он все еще мог демонстрировать раны, полученные им, когда он в молодости сражался в Бое Тридцати. Но такие сражения, хотя они и потворствовали радости борьбы, надежде на прибыль и жажде славы, ничего не решали и не служили реальной цели войны. Были и такие, как признавал даже Фруассар, кто обвинял участников в грубой показухе[64]. Случаи, подобные Бою Тридцати, были, однако, показательны по другой причине. Они были симптомами войны, которая велась без стратегических установок и центрального контроля, капитанами, которые отвечали только сами за себя. Именно Бретань, а не Кале, стала полигоном для войны мелких отрядов и групп. И по мере того, как узы гражданского общества разрушались под давлением войны в одной провинции за другой, люди, прошедшие школу войны в Бретани, становились первыми среди грабителей Франции.

* * *

Кампании графа Ланкастера на юго-западе значительно расширили границы герцогства Аквитания на востоке и севере. Гарнизоны английского короля теперь удерживали долину Гаронны до Эгийона, Дордони до Лалинда и Адура до Сен-Севера. Они также контролировали большую часть северного побережья Жиронды. Эти регионы находились под более или менее эффективным управлением офицеров Эдуарда III или его главных вассалов. За их пределами правительство Эдуарда III контролировало территорию, простиравшуюся полосами и участками через Сентонж, Ажене и южный Перигор. Но официальной границы нигде не было, и никто не имел точного представления о том, насколько обширным было герцогство. В 1354 году, накануне важной дипломатической конференции, министры Эдуарда III в Вестминстере признались, что не знают, где проходят границы территории короля, и даже включают ли они Ангумуа или Керси. Два года спустя, когда они задумали провести еще одну конференцию, пришлось послать эксперта в Бордо, чтобы выяснить это[65]. На практике фактическое владение было законом, и это было все, что имело значение для офицеров короля на месте. Но было мало регионов, в которых им не приходилось бороться за преимущество с представителями короля Франции. В 1347 году французы все еще удерживали Мас д'Ажене и Марманд посреди английских гарнизонов долины Гаронны. В долине Дордони между Бордо и Бержераком все еще оставались французские опорные пункты, включая важный город с мостом через реку Сент-Фуа. У каждой стороны были друзья и союзники на территории, номинально контролируемой другой стороной. В событиях на юго-западе участвовали небольшие группами людей, противостоящих друг другу на небольших расстояниях, и война шла по собственной логике, обусловленной местными интересами и местным соперничеством, на которые почти не влияли интересы и цели правительств.

Главным представителем английского короля в герцогстве был сенешаль, который отвечал за все управление и оборону герцогства. Он был значительной фигурой, обладал широкими полномочиями карать и миловать, которые, из-за удаленности от Вестминстера и медлительности коммуникаций, контролировались правительством лишь номинально. Его значимость отражалась в его жаловании, которое составляло 500 фунтов стерлингов в год и было одним из самых высоких на службе короны[66]. После череды коротких и неудовлетворительных назначений сэр Джон Чеверстон занимал эту должность большую часть 1350-х годов. Он был очень типичен для тех, кто служил сенешалем в Гаскони: рыцарь незнатного происхождения, не имевший большого значения в своей стране, но компетентный администратор, энергичный солдат и умелый манипулятор ревнивой и жестокой знати юго-запада и горстки привилегированных городов, от которых всегда зависело выживание английского герцогства. Другими главными должностными лицами гасконского правительства были коннетабль Бордо, отвечавший за финансы, и мэр Бордо, руководивший делами главного города герцогства. Все эти крупные чиновники в этот период назначались королем Англии, и все они были англичанами. Тем не менее, правительство Гаскони не было правительством англичан. Оно было в подавляющем большинстве гасконским. Его стабильность зависела главным образом от двух крупных городов герцогства, Бордо и Байонны, и от двух десятков знатных гасконских семей, чьи вассалы и родственники были распределены по всему герцогству. Сенешалю требовалось, и в любом случае это было разумно, консультироваться с Советом Гаскони, в котором были представлены многие из них. Под горсткой чиновников, которые обращались друг с другом на английском языке, вели переписку с министрами короля на латыни, содержали адвокатов в Вестминстере и готовили для себя гробницы в церквях в английских провинций, находилась масса мелких служащих: судьи, чиновники, прево и нотариусы, командиры гарнизонов. Для большинства гасконцев они были лицом правительства. Один или два из них могли быть англичанами, которые, как и долго служивший сенешаль Ландов Томас Хэмптон, сделали свою карьеру в этом регионе. Но почти все они были местными жителями.

После долгого периода, когда сенешалю приходилось отбиваться от крупных французских армий с горсткой солдат из гарнизонов и практически без полевой армии, оборона герцогства была полностью реорганизована в конце 1340-х годов графом Ланкастером и рядом его офицеров, оставшихся там после возвращения графа в Англию. Была предпринята целенаправленная попытка избежать привязки чрезмерного количества людей к гарнизонным обязанностям в фиксированных местах, многие из которых находились далеко от реальной угрозы. Во время опасности небольшие мобильные полевые войска набирались по первому требованию для выполнения конкретных военных задач: защиты замка, осады, рейда. Они служили ограниченное время, редко более двух месяцев, а затем расформировывались. Некоторые из этих людей были набраны из постоянных гарнизонов. Большинство из них принадлежали к свитам гасконских баронов, набранных из Борделе, Базаде и Ландов. Их отряды были совершенно не похожи на свиты, с которыми гасконская знать традиционно отправлялась на войну, — большие и бесформенные полчища вооруженных людей, обычно сражавшихся в пешем строю. Типичный отряд насчитывал от десяти до шестидесяти человек. Обычно он полностью состоял из кавалеристов и конной пехоты. Подобно дружинам, сражавшимся в английских армиях, они с опытом приобретали храбрость и дисциплину, сражающихся вместе соратников. Общий военный потенциал герцогства можно только предполагать. Сохранившиеся частичные записи позволяют предположить, что оперативные группы могли насчитывать от шестидесяти человек в одном-двух отрядах до тысячи человек в нескольких десятках[67]. Но для крупных военных операций, несомненно, можно было собрать более крупные силы, поскольку для набора войск требовалось больше времени с большей географической территории. В 1352 году дворяне герцогства поставили чуть менее 3.800 человек для службы под началом графа Стаффорда, в дополнение к тем, кого Стаффорд привез с собой из Англии. В их число входили:

Баннереты и рыцари — 144

Прочие латники — 1.117

Конная пехота — 1.328

Конные лучники — 30

Пешие солдаты — 1.096

Это единственная крупная гасконская армия того периода, о которой сохранились хоть сколько-нибудь полные сведения. Но, вероятно, она была достаточно типичной по размеру и составу для того, что герцогство могло выставить при большой необходимости, во всяком случае, до прибытия принца Уэльского, изменившего ситуацию в середине 1350-х гг.[68].

Однако не отдельные полевые операции или большие шевоше были причиной высокой стоимости обороны Гаскони, а накладные расходы, в частности, количество и размер постоянных гарнизонов. Главное отличие Гаскони от Бретани заключалось в том, что офицеры Эдуарда III были там правительством, а не оккупационной силой. Король никогда не забывал, что он и его предки были герцогами Аквитании на протяжении двух веков, и признавал обязательства перед своими подданными там, которые показались бы чрезмерно щепетильными его офицерам в Бретани. Но расходы на управление государством в военное время были высоки. В крупных городах и небольшом количестве стратегически важных замков гарнизонами командовали кастеляны, назначенные королем, сенешалем или графом Ланкастером. Гораздо большее число гарнизонов набиралось сеньором того места, которое они защищали, и служило под его началом. Но в любом случае жалованье солдатам платил, в конечном итоге, король. Это было тяжелое бремя. В начале 1350-х годов коннетабль Бордо оплачивал гарнизоны более чем шестидесяти городов и замков. Некоторые из этих гарнизонов представляли собой небольшие постоянные армии: 120 человек в Молеоне на Пиренейской границе, 95 человек в Рошфоре на противоположном конце герцогства на Шаранте, не менее 250 человек в Бержераке на Дордони[69].

Эти меры были выгоднее, чем менее эффективная система, основанная на больших и стационарных местных войсках, которой Оливер Ингхэм управлял в качестве сенешаля до 1344 года. Но и они не были дешевыми, и быстро истощили доходы герцогства. Земли и доходы короля в Гаскони рассматривались как источник покровительства, а не дохода. Их обычно раздавали гасконским дворянам в награду за прошлые заслуги и для покупки верности. В военное время было бы опасно поступать иначе. Но в результате все огромные завоевания графа Ланкастера в Базаде, Ажене, Перигоре и Сентонже были почти сразу же пожалованы во владение местным дворянам, и расширенную территорию герцогства пришлось защищать за счет доходов от подымного налога. К этому можно прибавить прибыль от монетных дворов в Бордо и Даксе, таможенные сборы, взимаемые с перевозок по Жиронде, а также ряд других сборов и платежей. В конце 1340-х годов все эти доходы сократились от эпидемии чумы, экономической депрессии и войны. В течение первого десятилетия войны министры Эдуарда III с переменным успехом пытались поддерживать традиционную английскую политику, согласно которой Гасконь должна финансировать себя сама. Теперь никто не руководствовался этим принципом даже на словах. В период с 1348 по 1361 год более половины расходов герцогской администрации в Бордо пришлось финансировать из английского Казначейства[70].

* * *

В тех частях герцогства, где сенешали и их подчиненные содержали оплачиваемые гарнизоны и осуществляли эффективный административный контроль, беспорядочные грабежи местными войсками были редки, а принуждение к выплате patis почти неизвестны. С соседними юго-западными провинциями дело обстояло иначе. Они все еще, по крайней мере номинально, находились под французским контролем и страдали от постоянных набегов небольших отрядов гасконских солдат. Набеги начинались с захвата отдельных замков и небольших обнесенных стенами городов и деревень. Но по мере того, как первопроходцы в это деле узнавали, насколько незащищенными и богатыми были эти провинции, они становились все смелее, и их примеру следовали другие. Между походами графа Ланкастера в середине 1340-х годов и окончательным крахом французского гражданского правительства примерно двенадцать лет спустя, налетчики и их гарнизоны распространились на значительную часть южной и центральной Франции. Эта ползучая оккупация, распространявшаяся из эпицентра в Гаскони на одну французскую провинцию за другой, была почти полностью делом рук независимых капитанов, действовавших за свой страх и риск.

Одним из самых ранних и печально известных примеров была оккупация замка Бланзак, расположенного к югу от Ангулема. Бланзак был захвачен сенешалем Оливером Ингхэмом в 1342 году в ходе обычной военной операции. Но когда армия двинулась дальше, один из служивших в ней капитанов, Гийом Пон де Помье, занял этот замок командуя гарнизоном, который он оплачивал из собственного кармана в течение более шестнадцати лет. В течение короткого времени после его захвата, несмотря на действовавшее тогда перемирие, гарнизон "разгромил, украл или сжег" все, что находилось на расстоянии дневного перехода от замка. В 1343 году это было еще относительно редким, даже шокирующим случаем. Но со временем стало обычным явлением во всех провинциях Франции[71]. Правительство в Бордо давало молчаливое согласие на завоевания таких людей и платило жалованье небольшому числу особенно важных независимых гарнизонов. Иногда в документах они упоминаются как принадлежащие к нашей партии. Но для большинства этих людей принадлежность к партии была вопросом выгоды, а иногда и удобства. Они были сами себе хозяевами, сами набирали и оплачивали свои войска. Они получали прибыль, систематически лишая страну зерна и скота, грабя церкви и требуя выкупы и patis, как это делали независимые капитаны в Бретани. Они были подданными Эдуарда III, и некоторые из них имели тесные связи с его чиновниками в Бордо. Но в целом они были равнодушны к его большим политическим замыслам, а также к пактам и перемириям его сенешаля, они сражались ради своей особой выгоды.

Независимые гарнизоны назывались французскими чиновниками рутьерами (routiers, от французского слова route ― компания). Их жертвы обычно называли этих рутьеров англичанами. Но правда заключается в том, что за исключением крупных экспедиций графа Ланкастера и принца Уэльского, в середине XIV века на юго-западе Франции было очень мало англичан, и почти все они были заняты на административной работе в Бордо или в главных пограничных крепостях. Капитаны независимых компаний почти всегда были гасконцами или, в некоторых случаях, беарнцами. То же самое можно сказать и об их солдатах. Для многих из них война была экономической необходимостью. Они жили в регионе с небольшими природными ресурсами, на крошечных участках земли, до которых владения их семей сократились в результате разделов между наследниками. Они естественно восприняли традиции наемничества в провинции, которая веками поставляла солдат для чужих сражений, и где частная война была обыденностью. Войны Эдуарда III, в результате которых некоторые из самых богатых сельскохозяйственных провинций Франции стали настоящей добычей для решительных грабителей, стали для обедневшего дворянства Гаскони золотой возможностью, за которую они ухватились обеими руками. Но они также с неподдельным интересом относились к образу жизни этих маленьких, непутевых компаний солдат, которые в течение XIV века причиняли Франции такие ужасные страдания. Много лет спустя, при французском дворе, хронист Фруассар услышал, как Арно Аманье д'Альбре вспоминал золотые годы середины XIV века, когда он командовал своим отрядом на юго-западе Франции. Каждый день они натыкались на какую-нибудь богатую добычу, какого-нибудь купца из Тулузы, Кондома, Реоля или Бержерака, "чтобы мы могли насладиться своими излишествами и весельем". Его собеседник рассмеялся и сказал: "Вот вам и гасконский образ жизни, жить за счет чужих несчастий"[72].

Перигор был одной из первых провинций юго-запада, подвергшихся масштабным разрушениям от рук независимых налетчиков. Эта красивая и разнообразная провинция, располагавшаяся в бассейне реки Дордонь а, на севере, пересекавшаяся широкими долинами рек Иль и Дронна и их притоков, была одной из самых плодородных и густонаселенных земель юго-западной Франции. Когда в конце 1346 года граф Ланкастер уехал, англичане прочно контролировали южную часть провинции, где они захватили большинство обнесенных стенами городов и бастид в долине реки Дордонь вплоть до Лалинда и Мольера. Со своих баз в долине Дордони английские и гасконские налетчики год за годом проникали все дальше в центр и на север провинции. Почти две трети огромного англо-гасконского гарнизона Бержерака составляли кавалеристы. Это были силы, предназначенные для набегов, а не для пассивной обороны, и действительно, в течение нескольких лет амбициозный кастелян Бержерака, англичанин по имени Уильям Дарамптон, захватил для своих нужд несколько замков, расположенных к северу от города, в направлении Периге. Ожье де Монто, еще один агрессивный налетчик, был местным сеньором, действовавшим в долине реки Иль. Его движущим мотивом была яростная и давняя месть графу Перигорскому, который был главной опорой французской короны в этом регионе. Гарнизон Ожье в Мюсидане, как и гарнизон Дарамптона, содержался за счет Эдуарда III[73].

3. Юго-западная Франция: основные гарнизоны, 1348–55 гг.

В течение следующих пятнадцати лет столица провинции, Периге, богатый торговый и церковный город, расположенный в центре узла дорог и рек, был окружен враждебными гарнизонами. Горстка из них получала жалование от коннетабля Бордо, а командовали ими надежные капитаны, более или менее подчинявшиеся приказам сенешаля. Остальные, хотя и шли под знаменем английского короля и прибивали его герб над своими воротами, воевали сами за себя и жили исключительно за счет добычи. Неудобные, обветшалые стены города Периге не были рассчитаны на такой кризис, а сократившееся население было не в состоянии укрепить их по всей длине. 1347 год был ужасным для Периге. Предыдущей осенью не удалось собрать урожай, а солдаты и бандиты заблокировали дороги, не позволяя подвозить припасы в город. Проливные дожди затопили нижнюю часть города и паводок снес часть стен. Улицы заполнились голодающими беженцами из окрестностей не имевшими и гроша в кармане. Рассказы городского писаря дают яркое представление о жизни в осажденном городе. В Жирный Вторник, когда традиционно раздавали еду бедным, давка нищих была настолько сильной, что восемь человек задохнулись. На Троицу было роздано почти 3.000 пайков. Вражеские отряды доходили до ворота, грабя и сжигая пригороды и отдаленные деревни. Они убивали тех, кого заставали врасплох, или брали в плен для выкупа, калеча тех, кто не мог за себя заплатить. Каменщики, работавшие на стенах и башнях, бросали свою работу и бежали, когда появлялись вражеские солдаты, а колокола церкви Сент-Фронт били тревогу. Жители города жили в постоянном страхе перед темными ночами и предателями. Незнакомцев, бродящих у рва, хватали как шпионов и клеймили лоб геральдической лилией. В конце июля 1347 года, когда ходили упорные слухи о государственной измене, по улицам после наступления темноты с горящими факелами в кромешной тьме разъезжали конные патрули. Жители такого относительно крупного города, как Периге, не были беспомощны перед лицом вражеских налетчиков. Они сформировали собственное ополчение, которое нападало на окружающие гарнизоны с яростной отвагой и иногда с успехом. В июне 1347 года были захвачены вражеские гарнизоны в Сен-Привате и Сен-Астье. Пленных привезли в Периге, чтобы повесить на главных воротах и башнях города в качестве предупреждения их товарищам. Но это были недолговечные триумфы. Налетчики без труда набирали новых людей и занимали новые укрепления, как только их изгоняли из старых. В течение двух лет после захвата Сен-Астье снова оказался в руках англо-гасконцев[74].

Пуату понес почти такой же ущерб, как и Периге, от действий единственного гарнизона в Люзиньяне — мрачная иллюстрация того, на что способны небольшие, но организованные банды людей. Люзиньян был мощной крепостью XII века, расположенной на мысе над рекой Вонна, в двенадцати милях от Пуатье. Он был занята графом Ланкастером в сентябре 1346 года во время его знаменитого набега на провинцию. Когда граф удалился, он оставил там гарнизон под командованием известного дворянина из Борделе, Бертрана де Монферрана и двух его братьев. Бертран командовал 500 человек в военное время и 300 во время перемирия, за что получал единовременное вознаграждение из Казначейства Вестминстера. Многие из его солдат, особенно среди пехоты, были набраны из нового преступного мира военных наемников: неудачников и изгоев, преступников и беглецов от правосудия, обедневших авантюристов из других частей Франции или из иностранных государств, а также местных жителей из города Люзиньян и его окрестностей, которые присоединялись к насилию ради доли в награбленном или для продолжения своих частных распрей с соседями. Гийом Певрие из Кон-сюр-Луар в Ниверне разыскивался за два убийства, подлог и множество краж, когда поступил на службу в гарнизон Люзиньяна. У него были аналоги почти в каждом англо-гасконском гарнизоне, действовавшем за пределами герцогства. Монах-отступник и оруженосец без гроша в кармане из Оверни, компаньоны по оружию, нанимавшиеся к одному командиру гарнизона за другим; подросток из Нормандии, который вступил на "дурной путь и последовал за большими компаниями", и отец которого так сильно избил его по ушам, что тот умер: записи французской королевской канцелярии и Парламента заполнены мутными и обычно короткими жизнями таких людей[75].

В период с 1346 по 1350 год гарнизон Люзиньяна разорил пятьдесят два прихода, разрушил десять монастырей и совершал опустошительные набеги на города и замки юго-западного Пуату. Во время одного из рейдов он также захватил замок Фей, расположенный к югу от Сен-Мешена, расширив свои владения до долины Севра. Представители французского короля мало что могли сделать, чтобы остановить их. Пуатье, столица провинции, была приведена в состояние постоянной боевой готовности. Гарнизоны были размещены в Ниоре, Сен-Мешен, Партене и Монтрей-Боннин. Всякая торговля с врагом была запрещена в надежде уничтожить рынок сбыта награбленных товаров. В мае 1347 года была даже предпринята попытка неожиданно взять замок штурмом, но атакующие войска попали в засаду на подходе и отступили в унизительном беспорядке[76].

Когда в сентябре 1347 года было заключено перемирие в Кале, консулы Периге, как и многих других городов Франции, получили в свое распоряжение копию договора. Но вскоре они обнаружили, что перемирие практически не изменило их положение. Когда англичане сократили численность и размер гарнизонов, находившихся на их жаловании, как они обычно делали во время перемирия, лишних солдат отпустили скитаться по региону с возможностью присоединиться к любому независимому капитану, который мог предложить им работу. Гарнизон Люзиньяна, хотя и находился на жаловании у английского короля, продолжал действовать, как будто никакого перемирия не было. Французы пытались сдерживать набеги, держа в приграничных провинциях небольшие мобильные полевые войска, которые действовали по принципу пожаротушения, когда и где это было необходимо. Эта система была очень похожа на ту, которой пользовались английские сенешали Гаскони после реформ графа Ланкастера или хранители границ, действовавшие в пограничных районах Шотландии. Эти войска, численность которых редко превышала несколько сотен человек, набирались из приближенных и клиентов королевского капитана в регионе, из королевских гарнизонов под его командованием и иногда из жителей крупных городов. Они были малочисленны. Например, местный капитан Тибо де Барбазан должен был поддерживать мир между 1348 и 1352 годами на всей восточной границе между долинами Гаронны и Адура, с кавалерией в 300 или 400 человек, базирующейся в Кондоме, и двенадцатью гарнизонами, разбросанными по региону. В начале 1350-х годов беарнскому дворянину Бертрану д'Эспань пришлось защищать всю границу в Керси и южный Перигор по той же схеме. Но они явно не справлялись с масштабами и дальностью гасконских набегов[77].

Корень проблемы, как всегда, заключался в нехватке денег и традиционном недоверии провинциальных общин Франции к центральному правительству и его чиновникам. Налогоплательщики, как известно, по-прежнему неохотно платили налоги во время перемирия, каким бы хрупким ни был мир. Когда в начале 1348 года общинам Тулузена было приказано направить своих представителей для обсуждения военного налогообложения с уполномоченными короля, жители Виллелонг (одного из налоговых округов провинции) выразили горячую поддержку делу короля и проголосовали за выделение достаточной суммы денег для его поддержки. Но условия были таковы, что первый взнос должен был храниться у заинтересованных сторон и должен быть выдан военным казначеям только после того, как текущее перемирие провалится. Если король заключал новое перемирие или продлевал старое, сбор денег должен был немедленно прекратиться[78]. Такое отношение начало исчезать на севере Франции, где традиции королевского правления были более древними, а люди привыкали к состоянию постоянной войны. Но провинции юго-запада, с их давним недоверием к государственным органам, упорно держались за древнее предубеждение, что военные налоги предназначены для ведения войн, а не для подготовки к ним. Это исключительно затрудняло ведение оборонительной войны против разрозненных банд, которые могли выбирать время и место для нарушения перемирия. Организованное сопротивление было запоздалым и неэффективным. Французские командиры могли исправить положение только путем проведения крупных полевых операций, призванных предотвратить предприятия англичан до их начала или нанести ответный удар с подавляющей силой после их завершения. Перемирия XIV века были хрупкими и реакция одной из сторон на действия другой, обычно в конце концов разрушала их.

Юридические конвенции мало чем могли помочь. Практика заключалась в том, что каждое правительство назначало двух или четырех хранителей перемирий в каждой провинции, в чьи функции входило рассмотрение жалоб на нарушение перемирия и совместное разбирательство с теми, кто несет за это ответственность. Но не всегда было легко найти ответственного или определить, на чьей стороне в этой беспорядочной войне он находится. Если хранители расходились во мнениях, что случалось нередко, закон санкционировал самосуд. Пострадавшая сторона имела право сама решать, кто виноват, и принимать ответные меры. В течение короткого времени процесс репрессий и контррепрессий стал неотличим от войны. В месяцы, последовавшие за перемирием в Кале, английский сенешаль Гаскони проводил большую часть своего времени, объезжая проблемные места на границах герцогства с большим вооруженным эскортом, беседуя с французскими чиновниками и с хранителями обеих сторон. Не смотря на свои труды он добился очень немногого. Тем, кто надеялся жить в мире, посоветовали договариваться со своими противниками в частном порядке, как будто соглашения их королей никогда не заключались. Граф Перирогский и графиня Ангулемская заключили частные соглашения с сенешалем Гаскони в первые месяцы 1348 года[79]. К маю 1348 года перемирие полностью провалилось в нескольких пунктах на юго-западной границе. Армии набирались в Бордо и Тулузе. Еще одна собиралась в Сентонже, где агенты французского короля в обстановке строжайшей секретности готовились к нападению на гарнизон Сен-Жан-д'Анжели. В Пуату Флотон де Ревель, один из самых энергичных министров французского короля, в июне 1348 года столкнулся с гарнизоном Люзиньяна в Шене на берегу реки Севр-Ниортез. Согласно его собственному рассказу, он нанес им большой урон[80].

Действия гарнизонных войск, таких как войска Бланзака, Мюсидана или Люзиньяна, показали жителям юго-западных провинций, насколько уязвимы маленькие города для небольших банд опытных разбойников. Гарнизоны имелись только в самых крупных и значительных городах, но даже в них основное бремя несения караульной службы и охраны стен ложилось на жителей, численность которых сократилась из-за чумы и бегства в другие провинции. Стены городов построенные в основном в XII веке, последнем периоде, когда регион страдал от постоянных военных действий, находились в неудовлетворительном состоянии. В большинстве городов оборонительные сооружения представляли собой прерывистую линию с проломами, предназначенными для тропинок, курятников и домов, наспех заваленными щебнем. Обзору дозорного могли мешать пригородные постройки и растительность, а доступ к стенам изнутри мог быть затруднен и замедлен, поскольку проходы были узкими и загромождались телегами, животными и мусором. Особую опасность для таких мест представляли безлунные ночи. Один случай вызвал большой переполох в регионе. В мае 1347 года небольшой группе гасконских авантюристов, действовавших по собственной инициативе, удалось захватить город Дом, где находился один из главных французских монетных дворов юго-запада. Налетчики захватили большое количество слитков драгоценного металла и монет. Они оставили в Доме гарнизон, который сопротивлялся всем попыткам вытеснить его, и около года терроризировали остальную часть района. Тем не менее, Дом был хорошо укрепленным городом, расположенным на неприступной позиции[81].

Захватчики Дома взобрались на уступ, возвышающийся над Дордонью, на котором был построен город. Но обычным способом проникновения в обнесенный стеной город была эскалада, более простая и менее драматичная техника штурма, которая заключалась в том, что ночью штурмующие подкрадывались к городу сразу с двух сторон и приставляли лестницы к стенам в неосвещенных местах.

За день или два до этого они наблюдают за замком, или обнесенном стеной городом [писал хронист Жан Лебель]; затем, собрав группу из тридцати или сорока разбойников, они взбираются на стены с разных сторон и на рассвете врываются в замок и поджигают его, поднимая такой шум, что жители думают, что на них напало 1.000 человек, и разбегаются во все стороны. Затем они врываются в дома и грабят их, после чего уходят, нагруженные добычей.

По своей сути эскалада была методом иррегулярных войск, или бригандов, как называл их Жан Лебель. Успех зависел от парализующего эффекта внезапности и от невнимательности и усталости дозорных. Регулярные армии лейтенантов и сенешалей редко могли рассчитывать на такие результаты. Их вербовка войск была слишком публичной, а их передвижения слишком хорошо отслеживались. Вот почему, несмотря на свою простоту, эскалада в конце 1340-х годов рассматривалась как новая и опасная угроза. В марте 1349 года английский сенешаль Гаскони приказал, чтобы отныне гарнизонные войска, служившие в пограничных городах, даже во время перемирия, получали полную военную ставку жалования. В качестве причины он назвал угрозу со стороны эскаладных отрядов, нападающих с двух сторон одновременно под покровом темноты. Одинаковая бдительность, одинаковая тревога, одинаковая жестокость были присущи теперь и времени мира и войны. Разница между состояниями войны и мира, стала вопросом дипломатических конвенций, отправной точкой для дальнейших конференций, результаты которых не имели значения в большинстве районов Франции[82].

Даже после возобновления перемирия в Кале послами двух королей в ноябре 1348 года, на юго-западе оно осталось мертвой буквой. Вольные компании продолжали грабить Сентонж, Ангумуа, Пуату и Перигор. Из Перигора они распространили свое влияние через долины рек на плато Лимузена, малонаселенный регион пастухов и скотоводов, изолированных деревень, замков и богатых церквей, где армии Эдуарда III никогда не бывали, а его офицеры в Бордо не держали гарнизонов. Оккупация значительной части Лимузена вооруженными бандами была в некотором роде классической иллюстрацией их методов. Началом послужил Нонтрон, небольшой обнесенный стеной городок на границе Лимузена и Перигора, захваченный в 1345 году недовольным родственником графа Перигорского, заключившим выгодный союз с англичанами. Он использовал город как базу для набегов на север Перигора и успешно противостоял всем попыткам вытеснить его оттуда. Летом 1346 года город недолго и безуспешно осаждали войска герцога Нормандского. Попытка подкупить гарнизон не увенчалась успехом три года спустя. К тому времени бандитское гнездо из Нонтрона уже пустило метастазы. В пятнадцати милях к северо-востоку от города находился замок Монбрун, ставший предметом раздора между соперничающими членами местной знатной семьи. Один из них объединился с некоторыми членами гарнизона Нонтрона, захватил Монбрун, изгнал его обитателей и пригласил англо-гасконцев помочь ему удержать замок. Прибывшие солдаты разрушили пристройки замка и укрепили стены, чтобы его могло оборонять небольшое количество людей. Затем они сделали его базой для набегов в западном Лимузене. Вскоре после этого случая другой недовольный лимузенский дворянин захватил замок XIII века Экс, который возвышался над переправой через реку Вьенна в нескольких милях вниз по течению от Лиможа. Поводом для захвата послужила обида на чиновников французского короля, которые осудили его старшего брата за измену и конфисковали имущество семьи. Он также объявил себя сторонником Эдуарда III и, когда лейтенант французского короля осадил замок, обратился за помощью к англо-гасконцам. Умелое использование местных разногласий и недовольства и захват небольших изолированных замков были отличительными чертами действий независимых капитанов в те времена, когда они еще не научились набирать армии численностью в несколько тысяч человек[83].

В Лимузене лидером среди них был известный авантюрист в самом начале своей карьеры: Жан де Сульт, или Жан де Со, называвший себя Баскон де Марей. Он был оруженосцем из Со-де-Наваль в Беарне. Его псевдоним, вероятно, был образован от названия замка Марей близ Нонтрона, который примерно в это время был занят гасконскими рутьерами и, возможно, находился под его командованием. Баскон де Марей был самым первым из великих капитанов компаний, добившихся более чем местной известности. К началу 1350-х годов он уже пользовался репутацией человека, совершавшего смелые походы, часто на большие расстояния. Он вел себя, по словам Жана Лебеля, как "великий сеньор, богато одетый на прекрасной лошади" и участвовал в поединках в шлеме с изображением головы мавра. Баскон сражался под английскими знаменами, и правительство в Бордо признало его одним из нашей партии. Но, насколько можно судить, он никогда не получал жалованья от англичан а жил за счет грабежей, выкупов и patis. В 1348 году Баскон де Марей с тридцатью соратниками захватил с помощью эскалады небольшой замок Комборн к северу от Брив. Сеньор Комборна, бывший королевский капитан провинции, был застигнут врасплох в своей постели. Ему предстояло провести в плену около пяти лет, прежде чем он, наконец, согласился выкупиться за огромную сумму в 20.000 экю. Замок, удачно расположенный на узком выступе скалы в ущелье Везера, стал базой, откуда рейдовые отряды могли совершать набеги на весь южный Лимузен[84]. Епископ Лиможа и офицеры короля Франции пытались создать кольцевую оборону вокруг этого нового врага, размещая гарнизоны в близлежащих замках, которые были достаточно сильны для обороны, и разрушая те, которые не могли удержать. Но они почти ничего не добились. В этой анархии, созданной компаниями Нонтрона и Комборна, возникали новые отряды, привлеченные перспективой наживы на более или менее не разграбленной территории. В течение следующих двух или трех лет была основана новая штаб-квартира компаний в Эксидее, откуда через западную часть Лимузена протянулась новая сеть гарнизонов и фортов. Эксидей с его большой двухбашенной крепостью и высокими стенами был более грозной крепостью, чем все, что до сих пор занимали гасконцы в этом регионе. То, что они вообще могли помышлять об удержании такого места, показывает, насколько велика стала их сила[85].

В марте 1349 года послы Англии и Франции вновь собрались в традиционном месте встречи под Гином, чтобы обсудить предложения о заключении постоянного мира — шараду, которой они занимались в предыдущий раз. После шести недель бесплодных дискуссий, в начале мая, они снова разъехались. В Париже правительство было парализовано. Чума была в самом разгаре. Герцог Бургундский умер в апреле. Королева, герцогиня Нормандская и канцлер королевства скончались в последующие месяцы. Чиновники и клерки болели или бежали из города. Королевский Совет покинул столицу в июне. Сам Филипп VI бродил без своей Канцелярии по Бри и Гатине в сопровождении горстки клерков и слуг. Хотя до окончания перемирия оставалось еще несколько месяцев, и оно было торжественно продлено до мая 1350 года, война на юго-западе продолжалась с неослабевающей жестокостью. В Ажене и южном Перигоре произошла череда мелких стычек. Тоннен был захвачен французами и отбит англо-гасконцами. Порт-Сент-Мари был захвачен гасконскими партизанами, которые проникли в город хитростью. Это была унизительная потеря для французов. Порт-Сент-Мари был главным речным портом, который использовался для снабжения их полевых армий в низовьях Гаронны[86]. Офицеры французского короля предприняли ответные действия в нескольких точках на границе, и когда дипломаты ставили печати на новом перемирии, там уже велись по меньшей мере три осады. Войска трех южных сенешальств расположились лагерем у Монкюка, замка на границе Керси и Ажене, который зимой занял отряд гасконцев. Другой отряд осаждал Сен-Астье в долине реки Иль. Дальше на север сенешаль Пуату собрал значительную армию из местных жителей и осадил англо-гасконский гарнизон Люзиньяна.

Английским сенешалем Гаскони в это время был Томас Кук, компетентный военачальник, служивший маршалом армии графа Ланкастера в знаменитых кампаниях 1345 и 1346 годов. Кук быстро собрал две значительные оперативные группы. Стивен Касингтон, еще один из протеже Ланкастера, был отправлен во главе одной из них на запад, в долину Дордони. Другая, численностью около 500 человек, в конце мая отправилась на север вместе с самим Куком, чтобы противостоять пуатевинцам у Люзиньяна. Результат во многом оправдал новую английскую стратегию использования небольших конных оперативных групп под командованием опытных командиров. Касингтон не смог спасти Сен-Астье, который был взят штурмом, в шестой раз за менее чем десятилетие этот небольшой рыночный город переходил из рук в руки. Но он пресек попытку французов после победы атаковать Бержерак, восточный бастион англичан в долине реки Дордонь. Поход армии Кука был более насыщен событиями. Примерно в двадцати милях от Люзиньяна, у деревни Лималонж, они попали в засаду устроенную армией, которую пуатевинцы собрали для осады Люзиньяна. Гасконцы по примеру англичан заняли позицию на возвышенности. Пуатевинцы, превосходившие их числом примерно три к одному, обошли их с фланга и напали на гасконский обоз, где были привязаны лошади, а затем двинулись на армию Кука с тыла. Видимо они еще не усвоили уроки Морле, Обероша и Креси. Первые две линии французской кавалерии напоролись на колья вбитые гасконцами в землю и понесли страшные потери. Третья линия стояла неподвижно на исходной позиции, наблюдая за сражением до наступления ночи, после чего отошла. Пуатевинцы потеряли около 300 человек убитыми и еще больше попали в плен. Среди пленных был элегантный паладин Жан де Бусико, чья неугомонная храбрость и неверные суждения о методах ведения войны стоили ему нескольких долгих отсидок в английских тюрьмах[87].

Дальше было еще хуже. По дороге на юг один из гасконских капитанов отделил свой отряд от остальной армии сенешаля и захватил замок Тайбур. Эта большая крепость, возвышавшаяся над главной переправой через Шаранту к северу от Сента, была главным уцелевшим оплотом французов в Сентонже. В самом Сенте был раскрыт заговор с целью сдать город врагу, и, поскольку жителей охватила паника, пришлось принимать спешные меры по его укреплению. Англичане ответили усилением собственных гарнизонов. Только в начале августа 1349 года местные представители двух правительств на юго-западе согласились соблюдать перемирие, спустя три месяца после его заключения и как раз в тот момент, когда королевский Совет в Париже вышел из состояния летаргии и принял решение о его отмене[88].

Глава II.

Возвращение к оружию, 1349–1352 гг.

Решение французов отказаться от перемирия было принято в начале августа 1349 года. Причины этого решения не зафиксированы. Но можно не сомневаться, что главной из них были грабежи англо-гасконцев на юго-западе. Масштабы и диапазон их операций были теперь настолько велики, а ползучий захват новых территорий настолько обширен, что без крупномасштабного контрнаступления несколько провинций могли стать неуправляемыми. Положение в Сентонже было особенно тяжелым. Потеря Тайбура и заговор с целью сдачи города в Сенте были мрачными предупреждениями. Существовала серьезная опасность, что англичане возьмут под контроль Ла-Рошель, единственный значительный порт в распоряжении французского короля к югу от Луары.

Своевременность решения французских министров, несомненно, была обусловлена главным образом потерей Тайбура в начале июня, но она также должна была быть обусловлена тем фактом, что у них были деньги в казне. Кампания по сбору налогов в 1348 году обернулась катастрофой. Но то, что правительству не удалось собрать в виде налоговых поступлений, с лихвой восполнялось извечным источником неожиданных доходов — манипуляциями с чеканкой монет. Теперь это было не просто временное решение проблемы, это стало регулярным инструментом финансового управления. Специальный комитет королевского Совета управлял регулярным повышением и понижением стоимости серебра в текущей монете, обеспечивая работу монетных дворов и приток прибыли от чеканки. Операциями руководили два гениальных дельца — Жан Пуавиллен, парижский торговец лесом, и Николя Брак, королевский чиновник с репутацией коррупционера и большим опытом монетных операций. Доля номинальной стоимости чеканки, которую корона забирала себе в виде сборов и прибыли, выросла почти до 30%, что стало самым высоким показателем с момента воцарения короля. Дневники Казначейства за вторую половину 1349 года (сохранившиеся в единичных экземплярах) свидетельствуют о том, что в этот период французское правительство имело значительный профицит бюджета, который был полностью обусловлен феноменально высокими поступлениями от монетных дворов. Они обеспечивали две трети от общего дохода правительства[89].

Хотя эта идея, вероятно, обсуждалась в течение нескольких недель, окончательное решение было принято тайным Советом короля на встрече в Венсене. Среди присутствующих были сам Филипп VI, Гуго д'Арси епископ Лаонский и Жан де Клермон-Нель, сеньор де Оффемон, два его самых влиятельных советника, тесно связанные с английскими делами[90]. Исполнение решения было доверено сыну Жана Ги де Клермон-Нель. Карьера этого амбициозного молодого военачальника является свидетельством замкнутости правительства Филиппа VI, а также утраты прежней роли более известных семей после битвы при Креси. Ги, которому было всего двадцать два года, участвовал во всех больших кампаниях с 1345 года и уже год был маршалом. 9 августа 1349 года он был назначен генерал-капитаном в Сентонже. Впоследствии его власть была распространена на Пуату, Ангумуа, Перигор и Лимузен, фактически на всю западную Францию от Луары до Гаронны. Его армия, набранная с большой поспешностью из всех провинций Франции, кроме Нормандии и Лангедока, была самой сильной из тех, что французы собирали с 1347 года[91]. В итоге был разработан план формирования из нее двух независимых оперативных групп. Одна, под командованием самого Ги, должна была вторгнуться в северную часть Сентонжа и отвоевать долину Шаранты. Другая должна была вторгнуться в Нижнее Пуату, регион, включающий северную Вандею и южное побережье устья Луары.

Пока французские министры собирали свои силы, их агенты набирали флот боевых кораблей и команды в кастильских портах Бискайского залива. Дочь Эдуарда III Жанна Плантагенет умерла от чумы в Бордо по пути в Испанию, чтобы выйти замуж за наследника кастильского престола. Ее смерть закрыла короткую и многообещающую главу в отношениях Кастилии с Англией, которая началась с брачного договора 1348 года. Она позволила испанскому королевству переосмыслить договор, который представлял собой радикальный разрыв с традиционной внешней политикой Кастилии и вызывал споры с момента его заключения. Более того, это совпало с новой вспышкой давней вражды между моряками Байонны и моряками портов Бискайского залива Кастилии. В конце лета 1348 года, спустя всего несколько недель после смерти Жанны, английский корабль, перевозивший нового коннетабля Бордо и продовольствие для гарнизонов Гаскони, был атакован сантандерским кораблем Santa  Maria, оснащенным для войны с солдатами на борту. В течение нескольких часов между двумя кораблями шел бой, прежде чем Santa  Maria была взята на абордаж и приведена в Байонну. Кастильские моряки искали союзников в портах Франции, и в начале 1349 года объединенная эскадра из нормандских и кастильских кораблей крейсировала у атлантического побережья, атакуя английские корабли в устье Сены. Французская дипломатия усердно углубляла вражду между кастильцами и англичанами. В июле 1349 года, за месяц до того, как Ги де Нель начал набирать свою армию, Филипп VI рассчитался с кастильским наемным флотом, который он арендовал в 1347 году, но так и не использовал. Сразу же после этого флотилия кастильских кораблей была снаряжена для поддержки армии Ги де Неля[92].

Когда известие о назначении Ги де Неля достигло охваченного чумой Вестминстера, примерно через три недели после того, как оно было произведено, оно вызвало большую тревогу. Эдуард III был не в состоянии ни оплатить крупную кампанию, ни организовать ее за короткое время. Началась бурная деятельность. 28 августа король поручил четырем юристам расследовать нарушения перемирия. В тот же день он вновь назначил Генри Ланкастера своим лейтенантом в Гаскони и начал принимать меры, чтобы тот как можно скорее отплыл в Бордо[93]. Через несколько дней после этого два офицера Эдуарда III в Кале были посланы к графу Фландрии, чтобы призвать его выполнить обязательства, которые он тайно взял на себя в Дюнкерке годом ранее. Согласно договору, Людовик Мальский должен был в скором времени предъявить ультиматум, требующий от Филиппа VI возврата трех кастелянств в валлонской Фландрии, что стало бы прелюдией к войне с ним. Но договор оказался бесполезным. Французский король узнал о нем в апреле, когда визит Жоффруа де Шарни ко двору графа Фландрии совпал с неосмотрительным прибытием туда послов из Англии. Жоффруа выступил с энергичным протестом и предъявил копию оммажа графа, чтобы напомнить ему о его обязательствах. У Людовика Мальского было много обязательств, и не все из них он собирался выполнять. В частности он не собирался втягиваться в борьбу между Англией и Францией так, как это стоило его отцу его графства. Неизвестно, какой ответ он дал английским эмиссарам, прибывшим к нему в сентябре, или другому посольству, отправленному из Англии в следующем месяце. Но когда пришло время, он не стал вмешиваться[94].

Главной защитой английских владений в Сентонже была линия обнесенных стенами городов и замков, которые были захвачены и обеспечены гарнизонами графом Ланкастером осенью 1346 года: Рошфор, Субиз, Тонне-Шарант, Тонне-Бутонн и Сен-Жан-д'Анжели. Все эти места удерживали долину реки Бутонна и всю нижнюю часть долины Шаранты до моря. Хотя крепости северного Сентонжа представляли собой северные бастионы Аквитанского герцогства, англичане рассматривали их как выходящие за его пределы форпосты, зародыши будущей экспансии на западе Франции. Их особый статус отражался в том, что они не подчинялись сенешалю Гаскони, а находились под прямым контролем министров Эдуарда III, которые назначали их капитанов, снабжали и пополняли их гарнизоны по морю непосредственно из Англии[95]. Когда Ги де Нель вторгся в Сентонж в сентябре 1349 года с передовым отрядом своей армии, Тонне-Бутонн, самый северный из этих замков, был захвачен почти сразу. Примерно 25 сентября 1349 года французская армия осадила Тонне-Шарант, небольшой обнесенный стеной город на реке Шаранта, который в лучшие времена был процветающим портом по экспорту вина. Тонне-Шарант был далеко не самым большим из гарнизонов англичан в этом регионе, но он был ключом к их положению здесь. Это была самая глубоководная часть Шаранты, по которой ходили океанские суда, и именно отсюда речные баржи доставляли продовольствие и другие припасы в другие гарнизоны. Если бы этот город пал, Сен-Жан-д'Анжели, расположенный в двадцати милях выше по течению, вероятно, был бы отрезан от получения помощи. Французы построили вокруг города тщательно продуманные осадные сооружения и привлекли кастильские корабли, чтобы завершить его блокаду со стороны реки. Они подрывали стены и пытались взять их штурмом. Стены Тонне-Шаранта была старыми, и англичане мало что сделали для их ремонта с момента вступления во владение городом. Тем не менее, крепость устояла. После нескольких бесплодных штурмов армия Ги де Неля застряла там, терпя неудобства от холодных ветров, дующие с прибрежных болот[96].

Другая французская армия, которая вторглась в Нижнее Пуату примерно в то же время, преуспела больше. Регион вокруг залива Бурньеф и вдоль южного берега нижней Луары представлял собой плоскую болотистую местность поросшую кустарником, на которых на удивление многочисленное население зарабатывало на жизнь, занимаясь виноградарством и выращиванием зерновых. Ее экономическая ценность заключалась в ее солончаках, самых богатых в Западной Европе, из которых в основном снабжались солью рынки Англии, северной Франции и Нидерландов. Она также имела большое стратегическое значение для англичан, поскольку давала им плацдарм к югу от Луары, с которого они могли попытаться однажды объединить свои территории в Бретани и Гаскони, чего давно хотелось Эдуарду III. Но Нижнее Пуату на протяжении большей части XIV века оставался регионом неоднозначной лояльности, который англичане, всегда находившиеся в зависимости от местной политики и непостоянных союзников, так и не смогли надежно занять. Реальная власть в регионе была разделена между двумя знатными дворянскими семьями, Ре и Клиссон. Сеньор де Ре в 1349 году был младенцем, землями которого управлял его опекун Фульк де Лаваль. Это был местный дворянин, который когда-то, в течение непродолжительного времени, был сторонником Жана де Монфора, но никогда не присоединялся к англичанам. Младший современник вспоминал о Фульке как о пышно одетом человеке, который носил такие тугие корсеты, что сам страдал от этого. Но он заслуживает лучшей памяти, чем эта, поскольку он был умелым военачальником, архетипом лояльного, энергичного местного дворянина, который всегда обеспечивал прочность обороны французских провинций. Фульк контролировал три важные крепости в Нижнем Пуату: Пренсе, Машекуль и Сент-Этьен-де-Мер-Морт, гарнизоны которых содержались за счет Филиппа VI. Семья Клиссон на данный момент полностью находилась в лагере англичан. Оливье де Клиссон, глава дома, был казнен в Париже в 1343 году за интриги с Эдуардом III, а все его земли были конфискованы. Но его вдове, грозной и воинственной Жанне де Бельвиль, удалось сохранить за собой большую часть этих земель с помощью английских солдат. В 1349 году у англичан были гарнизоны на островах Нуармутье и Буэн (оба острова в XIV веке были настоящими островами), в Ла-Барре, Бовуаре, Шове и Приньи в заливе Бурньеф, а также группа крепостей во владениях Бельвилей на границе с Пуату на юго-востоке. Большинство из этих мест принадлежало Жанне де Бельвиль[97].

Офицеры Эдуарда III имели все возможности, чтобы противостоять французскому наступлению. Но к сожалению, они были разобщены ожесточенной враждой между двумя амбициозными людьми: лейтенантом короля в Нижнем Пуату Раулем де Кауром и английским охотником за удачей Уолтером Бентли. Бентли женился на Жанне де Бельвиль в 1348 или в начале 1349 года и сразу же начал прибирать к рукам ее замки в заливе Бурньеф, а Рауль противился этому как мог. Одним из условий его назначения было то, что он должен был распоряжаться всем, что занимал. Он утверждал, что эти замки принадлежат ему по праву завоевания. К июню 1349 года отношения между этими двумя людьми были настолько плохими, что они были на грани войны. Рауль де Каур уже помышлял о предательстве и тайно обратился к Фульку де Лавалю и двум другим местным баронам с предложением перейти на их сторону и отдать все крепости Клиссона в заливе Бурньеф. Его условия заключались в том, что ему будет позволено удерживать их и их солончаки признавая власть короля Франции, а также выплатить ему 10.000 экю на погашения задолженности по жалованию его солдатам. Это соглашение было согласовано с тремя французскими баронами и в конечном итоге ратифицировано королем Франции. Но оно так и не было приведено в исполнение, потому что в последней попытке разрешить ссору Эдуард III взял замки под свою руку, прежде чем Рауль успел выполнить свою часть сделки. Их гарнизоны, включавшие изрядное количество англичан, остались верны королю.  Весть о предательстве Рауля, по-видимому, довольно поздно дошла до англичан и в октябре Эдуард III лишил его звания лейтенанта и передал все спорные сеньории и замки Уолтеру Бентли и его супруге[98].

4. Французское вторжение в Сентонж и Нижнее Пуату, сентябрь 1349 — февраль 1350 гг.

К тому времени, когда этот приказ достиг Бретани, это уже не имело значения. Французы вторглись в Нижнее Пуату в конце сентября 1349 года с армией и флотом из сорока четырех французских и кастильских кораблей. Командование было поручено Гийому ле Галлуа де ла Эз, опытному военачальнику с репутацией безрассудного храбреца, который недавно вернулся во Францию после двух лет пребывания в качестве военнопленного в Англии. В течение трех месяцев ле Галлуа разгромил англичан. Бовуар был взят штурмом в начале октября. За ним быстро последовали Гарнаш и Шове. Гарнизон Приньи укрепился за стенами, но был разбит, а замок взят. После этого Фульку де Лавалю было поручено очистить от англичан острова с помощью флота и армии его союзников и сторонников. Так были захвачены Нуармутье и Буэн. В течение ноября люди Фулька совершали набеги на побережье полуострова Геранд к северу от Луары, нападая на прибрежные поселения и захватывая английские торговые суда, укрывавшиеся в гаванях. У берегов Геранда произошло небольшое морское сражение, в котором около дюжины английских торговых судов, груженных вином, были захвачены испанскими моряками. Все экипажи были перебиты, а сами корабли и грузы были вывезены для продажи в качестве трофея во Фландрии. Пока это происходило, сам ле Галлуа повернул на юг и вторгся в земли, принадлежавшие Жанне де Бельвиль. Город Бельвиль и прилегающие к нему форты были захвачены так быстро, что к концу года все они оказались в руках французов, а их английские капитаны были обвинены в Англии в измене[99].

Более странная судьба ждала Рауля де Каура, человека, который хотел совершить измену, но не успел сделать это достаточно быстро. Он отомстил англичанам в следующем году, собрав 120 партизан из Блуа и устроив засаду на сэра Томаса Дагворта на лесной дороге из Оре в Ванн. С Дагвортом был лишь небольшой эскорт. Несмотря на то, что он яростно защищался, сражаясь даже после того, как был тяжело ранен и потерял один глаз, его окружили и зарубили. Это произошло 20 июля 1350 года. Но это был еще не конец карьеры Рауля де Каура. Он не отказался от своих амбиций создать себе крупное владение в заливе Бурньеф даже после того, как потерял средства для достижения этого. В начале 1351 года он делал экстравагантные заявления о своем влиянии в оккупированных англичанами городах Бретани, обещая французскому королю добиться сдачи почти каждого из них, если ему вернут его замки в Нижнем Пуату. Через несколько месяцев он предпринял попытку отвоевать Бовуар-сюр-Мер у французского гарнизона с помощью группы монфористов. Позже в том же году Рауль жил на острове Нуармутье, когда на него напали бретонские пираты, и взяли в плен. Больше о нем ничего не было слышно[100].

* * *

Граф Ланкастер прибыл в Бордо в начале ноября 1349 года, когда разгром англичан в Нижнем Пуату был почти завершен.  Во время своего перехода на юг он был замечен французскими и кастильскими кораблями. Граф взял с собой из Англии очень мало войск, всего 160 человек из своих собственных сторонников и, возможно, еще столько же, собранных его компаньонами. В городе его ждала небольшая армия гасконцев, численностью, вероятно, не более нескольких сотен человек[101]. Ланкастер не предпринял никаких попыток освободить Тонне-Шарант или вмешаться во французские операции на севере. Вероятно, ему не хватало людей, в частности, лучников, чтобы задумываться о сражении с армией Ги де Неля. Вместо этого, после нескольких дней подготовки, он двинулся в неожиданном направлении, идя из Бордо по южному берегу Гаронны.

Англо-гасконцы пронеслись через Ажене, почти не останавливаясь, чтобы получить откупы, которые они требовали с охваченных паникой городов и деревень на пути их следования. В начале декабря они вторглись в Лангедок. Деревни и амбары были сожжены на двадцать пять миль вокруг, по ходу движения армии. Сорок два города и замка были захвачены, причем в большинстве случаев не было предпринято ничего для их обороны. Террор и разрушения были не просто случайными последствиями кампании Ланкастера, они были необходимы для достижения его цели. Он хотел заставить французов просить о возобновлении перемирия, прежде чем их армии на западе Франции нанесут непоправимый ущерб позициям Эдуарда III. С небольшими силами, имевшимися в его распоряжении, он считал, что этого можно достичь быстрым шевоше через необороняемую территорию в других местах[102]. Возможно, он был прав. Лангедок был уязвим. До этого англо-гасконская армия совершила лишь одно нападение на эту провинцию, предпринятое Оливером Ингхэмом в 1339 году, которое не увенчалось успехом. Жители городов Лангедока не восстанавливали свои стены, не организовывали дозоры и не запасались продовольствием, как это научились делать жители западных провинций. Французы, ожидавшие высадки Ланкастера на севере Франции, совершенно не готовились к войне в Лангедоке. Представителем Филиппа VI там был пожилой прелат, Гийом де Флавакур, архиепископ Оша, который в течение нескольких лет периодически выполнял функции королевского лейтенанта. Он был достаточно способным администратором, но не полководцем, и у него почти не было войск[103]. На второй неделе декабря 1349 года граф Ланкастер двинулся на Тулузу.

5. Шевоше Генри Ланкастера в Лангедок, декабрь 1349 года

Тулуза была одним из главных торговых городов юга. Ее население составляло около 20.000 человек, что, возможно, на две трети меньше, чем было до чумы, и она была одним из крупнейших провинциальных городов Франции. Четыре моста через Гаронну, прекрасные дома из красного кирпича, церкви и общественные здания, раскинувшиеся пригороды — все это свидетельствовало о былом процветании города. Только стены, которые были главным памятником городской гордости в других французских городах, были оставлены без внимания. Они были частично разрушены в конце Альбигойского крестового похода более века назад, и в них все еще оставались обширные бреши и участки бесполезной, разрушающейся кладки. Дорогостоящая программа по реконструкции, начатая четырьмя годами ранее, до сих пор не принесла значительных успехов. Но в городе было одно из самых хорошо организованных муниципальных правительств в регионе. Консулы и лейтенант (который находился в Тулузе) призвали на помощь дворянство Лангедока. Они организовали жителей в военные отряды и отправили отряды разрушителей навстречу приближающейся армии графа Ланкастера, чтобы сломать мосты на его пути. Примерно 14 декабря 1349 года, когда Ланкастер был еще на некотором расстоянии от города, эмиссары Гийома де Флавакура убедили его согласиться на кратковременное перемирие.  Это было сделано якобы для того, чтобы 19 декабря состоялась организованная битва у Л'Иль-Журден, небольшого городка на реке Сав в двадцати милях к востоку от Тулузы. Маловероятно, что Ланкастер воспринял этот вызов всерьез, но он вполне мог надеяться договориться об общем перемирии. Если так, то его ждало разочарование. Никаких значимых переговоров не произошло, и в назначенный день французская армия не появилась у Л'Иль-Журден. Ланкастер ничего не мог сделать, кроме как сжечь пригороды и деревни на северной и западной стороне города[104]. К этому времени против него собрались французские войска, слишком сильные для его армии. В течение декабря граф Арманьяк набрал 3.000 человек, большинство из которых, вероятно, пришли из его собственных земель в Руэрге. Люди из Лангедока, вызванные лейтенантом, должны были появиться в Тулузе 1 января 1350 года. Прежде чем эти кропотливые приготовления завершились, граф Ланкастер удалился из провинции. К 30 декабря 1349 года он вернулся в герцогство[105].

Его короткое и жестокое предприятие почти ничего не дало. Из захваченных им городов несколько получили постоянные гарнизоны. Большинство из них находилось на юге Ажене, где они дополняли территорию, которой уже владели англо-гасконцы. По крайней мере, один важный гарнизон был размещен в самом сердце Лангедока, в Бомон-де-Ломань, в тридцати пяти милях к северо-западу от Тулузы, где он мог стать еще одним Люзиньяном. Но французское правительство не поддалось панике и не заключило преждевременное перемирие. Напротив, когда Ланкастер отступил на запад, оно перенесло пункт сбора армии Лангедока из Тулузы в Муассак на границах Ажене. В начале нового года Жак де Бурбон, граф де Ла Марш, был срочно послан с севера, чтобы принять над ней командование[106].

* * *

Французы могли бы проявить большую заинтересованность в обсуждении перемирия, если бы у них не было более серьезных планов на севере. В конце 1349 года Жоффруа де Шарни разработал план по захвату Кале. План зависел от сотрудничества итальянского наемника Америго ди Павия, который служил в гарнизоне Кале как при французских, так и при английских хозяевах и в настоящее время был там магистром галер Эдуарда III. Америго командовал одной из надвратных башен цитадели на западной стороне города. Он согласился впустить ночью в цитадель войска Жоффруа де Шарни. За это, согласно одному из отчетов, ему была обещана огромная взятка — 20.000 экю. Итальянцы, по словам Фруассара, "по природе своей жадные". Неизвестно, действительно ли Америго намеревался предать Эдуарда III или он всегда планировал обмануть французов. Однако нет никаких сомнений в том, что он сделал на самом деле. Он сообщил о заговоре королю. Эдуард III получил эту новость в своем поместье Хаверинг в канун Рождества. Он быстро и скрытно собрал небольшую армию из своих придворных рыцарей и из свит находившихся с ним принца Уэльского и графа Марча. Примерно через неделю эта армия ночью пересекла Ла-Манш вместе с королем и расположилась в цитадели Кале.

Жоффруа де Шарни не знал, что его планы были раскрыты, и не подозревал, что Эдуард III находится в городе. Он тайно собрал своих людей в Сент-Омере. О численности его армии можно судить по количеству знатных людей среди них. Кроме самого Жоффруа, там были Эсташ де Рибмон, который был французским военным губернатором на границе с Фландрией, и все остальные пограничные командиры: Шарль де Монморанси, Удар де Ранти и Моро де Фиенн. Согласно достаточно достоверным современным сообщениям, у них было около 1.500 латников и 4.000 пехотинцев. В ночь на 1 января 1350 года Жоффруа де Шарни подошел к Кале с юго-запада. Перед рассветом 2 января он выстроил своих людей на влажном песке между надвратной башней и морем. Ворота в башне были открыты; подъемный мост через ров опущен, а порткулиса поднята. Америго ди Павия вышел им навстречу. Состоялось долгое совещание с французскими командирами. Когда начался прилив и стало рассветать, французы стали беспокоиться и что-то подозревать. В конце концов Америго получил первую часть взятки и передал своего сына в качестве заложника за свое хорошее поведение. Затем группа французских разведчиков отправилась вперед к мосту, чтобы убедиться, что все в порядке. Вскоре после того, как Америго скрылся в замке, над одной из башен появился французский королевский штандарт, а над другими — знамена Жоффруа де Шарни и его соратников. Передовой отряд под командованием Удара де Ранти, достаточный для овладения башней, устремились по деревянному мосту через ворота. Но как только они оказались внутри, подъемный мост был поднят, порткулиса опущена, а со стен зазвучали трубы. Французские штандарты тут же исчезли с башен. А когда отряд Удара де Ранти оказался в пространство между внешней и внутренней стенами замка, на его людей набросились две сотни бойцов во главе с королем Англии и всех пленили.

Остальные французы, ожидавшие сигнала на берегу, могли видеть, что произошло. Раздался знакомый крик "Измена!". Большая часть французской армии запаниковала и обратилась в бегство. Шарль де Монморанси, бывший маршал, который уже приобрел репутацию труса в битве при Креси, бежал первым. Те, кто устоял, а это менее половины первоначального состава, были спешно выстроены в боевой порядок Жоффруа де Шарни. Эдуард III ждал у южных ворот города с прибывшими с ним войсками и значительной частью гарнизона, включая 250 лучников. Когда в цитадели зазвучали английские трубы, они двинулись вперед и атаковали французские ряды с криками: "Эдуард! Святой Георгий!". В тот же момент принц Уэльский с остальными войсками вышел из ворот с северной стороны и, двигаясь по песку под городской стеной, обрушился на армию Жоффруа де Шарни с другой стороны. Это был разгром. Более 200 французов были убиты стрелами или в рукопашной схватке. Еще около тридцати человек попали в плен. Остальные бежали через пески в коварное болото, где многие из них утонули[107].

Среди пленных было три главных французских командира: Жоффруа де Шарни, Эсташ де Рибмон и Удар де Ранти. Англичане отпустили Эсташа условно-досрочно в тот же день, чтобы Филипп VI мог услышать рассказ очевидца о катастрофе, постигшей его людей. Позже он приехал в Англию, чтобы сдаться своим пленителям. Жоффруа де Шарни, который был тяжело ранен в бою, некоторое время содержался в Кале, а затем во второй раз за свою карьеру был доставлен в Лондон в качестве пленника. В конце концов, примерно в июле 1351 года, он заплатил большой выкуп за свою свободу. Большинство его товарищей были освобождены условно-досрочно в течение следующего года и со временем выкупили себя. Те, кому удалось бежать, как правило, предпочитали хранить молчание о том, что они сделали в тот день. Что касается Америго ди Павия, то он сохранил свои деньги и через два дня после битвы взял отпуск, чтобы присоединиться к потоку паломников, направлявшихся в Рим на празднование Юбилейного года. Его сына доставили во французский замок Гин, но о его дальнейшей судьбе ничего не известно[108].

Правительство Филиппа VI было уже в замешательстве, когда до него дошли новости об этой катастрофе. Здоровье короля ухудшалось. Его отношения с наследником, Иоанном, герцогом Нормандским, которые были напряженными в течение нескольких лет, еще больше ухудшились в январе 1350 года из-за семейной ссоры, ставшей результатом внезапного второго брака Филиппа VI с женщиной гораздо младшей его по возрасту. В королевском Совете и в высших эшелонах государственной власти друзья и протеже герцога Нормандского боролись за влияние с представителями старого истеблишмента. Эта борьба осторожно и завуалированно отражена в сохранившихся документах. Но оппортунизм и резкие изменения политики, характерные для последних месяцев правления Филиппа VI, почти наверняка были ее результатом.

Существовала, по крайней мере, одна влиятельная партия, которая хотела возобновить переговоры с англичанами. Когда 22 февраля 1350 года Жак де Бурбон прибыл в Муассак, чтобы принять командование над армией Лангедока, он почти сразу же начал переговоры с графом Ланкастером. В качестве посредников выступили два папских легата, которые были отправлены в Гасконь, когда новости о шевоше Ланкастера достигли Авиньона. В течение нескольких дней было заключено временное перемирие, чтобы можно было созвать новую дипломатическую конференцию. Перемирие продлилось недолго, до 12 апреля 1350 года, и первоначально ограничилась Лангедоком и соседними провинциями, в которых Жак де Бурбон был лейтенантом. Но вскоре после этого, вероятно, в начале апреля, оно было продлено и распространено на всю Францию. Армии были распущены, а Генри Ланкастер отплыл в Англию. 9 апреля 1350 года Ги де Нель расплатился со своей армией, безуспешно осаждавшей Тонне-Шарант более шести месяцев. На традиционном месте встречи дипломатов у замка Гин вновь были возведены павильоны. В мае 1350 года там собрались полномочные представители: два папских нунция, епископ Норвича и его коллеги, а также главные министры Филиппа VI — Жан де Клермон-Нель, сеньор де Оффемон, епископ Лаона и аббат Сен-Дени[109].

Новая конференция, третья по счету с момента заключения перемирия в Кале в сентябре 1347 года, ознаменовала собой полный разрыв между действиями дипломатов и солдат. В феврале 1350 года Совет Эдуарда III принял решение о крупной континентальной экспедиции под командованием короля, первой с 1346 года. Маловероятно, что финансы английского короля были в состоянии справиться с этой задачей, но его министры демонстрировали все признаки серьезных намерений. Реквизиция кораблей началась в начале марта, а набор солдат — примерно месяц спустя. Были собраны припасы для армии и назначена дата отплытия — июнь[110]. Со своей стороны, Филипп VI сообщил своим офицерам, что он не уверен ни в текущем перемирии, ни в результатах переговоров, и приказал им готовиться к войне в любом случае. 22 февраля 1350 года Филипп VI отправил двух агентов в Брюгге, чтобы заплатить 20.000 флоринов агентам короля Кастилии за дальнейшее использование кораблей его подданных. Испанские корабли, зимовавшие в Слейсе, были мобилизованы в течение марта и в начале апреля находились у восточного побережья Англии. К югу от Ла-Манша, в Лере, в устье Сены, с трудом создавался французский флот, и по всей Нормандии набирались войска для его комплектования. Основная армия была созвана в Амьен на июнь 1350 г.[111] Эти шумные, публичные приготовления к войне к этому времени стали обычными прелюдиями к любым важным дипломатическим конференциям. Ни одна из сторон не могла рассчитывать получить многого за столом переговоров, если ее угроза начать войну не воспринималась всерьез.

На юго-западе, однако, блефа оказалось недостаточно. Не дожидаясь начала конференции или окончания перемирия, граф Арманьяк начал быструю и очень эффективную кампанию по возвращению мест, завоеванных Генри Ланкастером во время его шевоше в прошлом году. В течение мая и июня 1350 года, пока дипломаты собирались в Гине и Кале, он вновь захватил все эти места. Весь южный берег Гаронны вверх по течению от Эгийона был вновь занят от имени Филиппа VI, за исключением Порт-Сент-Мари, где огромный англо-гасконский гарнизон упорно держался, окруженный со всех сторон французскими фортами. Хотя Арманьяк был вполне способен сделать все это по собственной инициативе, нет сомнений, что он действовал по указаниям министров Филиппа VI. Его кампания финансировалась за счет ожесточенного наступления на налогоплательщиков Лангедока, которое вели два специальных уполномоченных, присланных из Парижа. Другие агенты правительства Филиппа VI были заняты в Милане, Генуе и Марселе вербовкой арбалетчиков для усиления его армии в течение лета[112]. Арманьяк только что объявил о своем намерении перенести войну на северный берег Гаронны, когда было объявлено, что послы в Гине наконец-то договорились о новом перемирии, которое должно было продлиться чуть больше года, до августа 1351 года. Соглашение было заключено 13 июня 1350 года в атмосфере упреков и недоверия, что отразилось в тщательно разработанных положениях по его выполнению. Одно из его условий требовало присяги не только главных министров, но и ведущих полевых командиров и капитанов гарнизонов с каждой стороны[113].

Известие о перемирии, возможно, потому, что оно было столь неожиданным, было воспринято с большой радостью простыми людьми во Франции и с облегчением английским правительством. Епископ Норвичский Уильям Бейтман поспешно послал двух гонцов, чтобы они доставили новость в Нижнее Пуату и Гасконь и сняли угрозу с гарнизонов Эдуарда III. На юго-западе клерки многократно переписывали документ перемирия для распространения среди гарнизонов и полевых командиров. Граф Арманьяк прекратил свою кампанию на Гаронне, а Эдуард III отказался от планов вторжения во Францию. Но мелких командиров, независимых капитанов и лишенных имущества жертв каждой французской или английской кампании было не так легко контролировать. Самосуд слишком глубоко укоренился в устоях XIV века, и в течение нескольких дней после объявления перемирия произошла целая серия жестоких инцидентов. Так, одного из гонцов Бейтмана линчевали, когда он проезжал через Тур по пути на юг[114]. Англо-гасконцы были ответственны за самые впечатляющие инциденты. В конце лета 1350 года произошла череда нападений английских партизан на французские города в долине Дордони. В их число входили некоторые значимые места: Сент-Фуа-ла-Гранд, Вильфранш-де-Перигор и Дом (снова), все они были захвачены путем эскалады во второй половине июля. Вильфранш был возвращен в течение месяца местным французским сенешалем. Захватчики Дома продержались на своем утесе над рекой около семи месяцев, пока их самих не захватили и повесили на деревьях, как обычных разбойников. Правительство Бордо, вероятно, не имело никакого отношения ни к одному из этих предприятий. Но Сент-Фуа был совсем другим делом. Это был единственный значительный французский гарнизонный город на Дордони ниже Бержерака, и его захват привел к тому, что весь судоходный участок реки оказался под английским контролем. Эли де Помье, человек, ответственный за этот акт, действовал по собственной инициативе, но его семья занимала видное положение в Борделе, и некоторые из них были близки к Совету Эдуарда III. Через некоторое время город был присоединен к владениям короля; коннетабль Бордо возместил Эли его расходы и выплатил жалованье его гарнизону[115].

Более необычный случай произошел в северной части Пуату. 24 июня 1350 года, в течение одиннадцати дней после заключения перемирия, Баскон де Марей захватил Луден с отрядом состоявшим из гасконцев, англичан, французских и немецких авантюристов, многие из которых, похоже, были набраны из гарнизона Люзиньяна. Луден лежал к югу от Луары, был обнесен стенами, над которыми возвышалась огромная цитадель XII века. Город находился в пятидесяти милях к северу от Люзиньяна и примерно в 140 милях от базы Баскона в южном Лимузене. Как только Баскон де Марей завладел городом, он начал требовать patis с окрестных деревень, похищать местных купцов и дворян с целью выкуп, а также грабить и жечь постоянно терроризируя территорию Пуату и Турени. Быстрое разрушение общественного порядка соблазняло всякого рода авантюристов и преступников вносить свою лепту в нарастающий хаос. Местные банды стали разъезжать по деревням региона, требуя откуп и patis с притворным гасконским акцентом[116]. Возможно, что Баскон де Марей не знал о перемирии, когда брал Луден, но если это так, то он должен был узнать об этом очень скоро. Тем не менее, он бросил вызов французам, заявив что не уйдет пока его не изгонят силой. Французы ответили энергично. Один из маршалов, Эдуард де Боже, сформировал армию, выведя гарнизонные войска с границ Кале. К ним добавились 2.000 наемников из Италии и Прованса, которые первоначально предназначались для армии графа Арманьяка на Гаронне. Боже осадил Луден примерно в начале августа 1350 года. К концу месяца, отбив несколько ожесточенных штурмов, англо-гасконцы сдались на условиях и оставили город французам. Пока Боже выбивал Баскона де Марей из Лудена, другая французская армия наконец-то расправилась с Люзиньяном. Это произошло удивительно быстро. Ги, сеньор де Мортемер, лейтенант сенешаля Пуату, прибыл к Люзиньяну в конце июля с армией, набранной в регионе, и осадным обозом, доставленным из Пуатье. Нижний город был взят штурмом почти сразу. Его церковь была превращена в крепость, а вокруг замка были построены осадные сооружения. Гарнизон сопротивлялся несколько недель, но в конце концов принял условия капитуляции, пока был достаточно силен, чтобы их требовать. Не успела закончиться осень, как англо-гасконцы ушли[117].

* * *

Перемирие не смогло остановить войну на море. Хотя в нем были упомянуты кастильцы, их моряки имели свои собственные распри с подданными Эдуарда III и не видели причин соблюдать перемирие короля Франции. Летом 1350 года во фламандском порту Слейс все еще находилось около сорока больших кастильских судов. Их палубы были оборудованы для морских сражений, а экипажи усилены несколькими сотнями вооруженных фламандцев, жаждущих добычи и приключений. Не обращая внимание на перемирие они начали свирепые атаки на груженые товарами транспортные суда идущие через Северное море. Эти действия привели к панике в гаванях южного и восточного побережья Англии, что напоминало худший период французских морских набегов 1330-х годов. В июле впервые за несколько лет люди были собраны для несения службы береговой охраны. В августе масса реквизированных кораблей, оснащенных для военной службы деревянными башнями на носу и корме, собралась у побережья Кента в Сэндвиче. Там на них были посажены вооруженными людьми, а эскадры были распределены между представителями высшей аристократии Англии[118]. Cреди них были сам король, принц Уэльский, Генри Ланкастер, графы Нортгемптон и Уорик.

Вечером 29 августа 1350 года в море у Уинчелси произошла большая битва. Кастильские корабли шли на юг через Ла-Манш, направляясь домой с грузом, купленным во Фландрии. Когда они проходили мимо мыса Дандженесс, их перехватил английский флот. Около двадцати четырех испанских кораблей столкнулись с вдвое большим числом английских. Кастильцы славились огромными размерами своих парусных кораблей, которые возвышались над английскими судами "как замки над коттеджами", как писал летописец. Их высота бортов позволяла осыпать снарядами из арбалетов и катапульт переполненные палубы находившихся внизу английских судов. Англичане понесли очень большие потери, прежде чем смогли подойти достаточно близко, чтобы взять их на абордаж. Но как только испанские корабли были зацеплены крюками и англичане поднялись на борт по веревочным лестницам, они практически не встретили эффективного сопротивления. Кастильцев и фламандцев рубили мечами и топорами, а раненых и мертвых выбрасывали за борт. Очень немногих сочли подходящими взять живыми для выкупа. К ночи, когда битва закончилась, большинство кастильских кораблей, участвовавших в ней, были захвачены, а их экипажи перебиты. Это было одно из последних важных морских сражений, в котором парусные корабли были построены как сухопутная армия, и солдаты сражались друг с другом на палубах судов. Это был также редкий случай успешного перехвата противника в море, который в эпоху отсутствия эффективных методов морской разведки достигался чаще всего благодаря удаче, а не расчету[119].

Англичане заявили о своей победе, на что, возможно, имели право. Но это была горькая победа, купленная дорогой ценой. По общему мнению, потери англичан были ужасны, и Фруассар, возможно, был прав, говоря, что собственный корабль Эдуарда III был так сильно поврежден, что почти затонул. Более того, сражение не смогло устранить угрозу английскому судоходству. Не все кастильские корабли были захвачены, некоторым из них удалось сбежать в сумерках, а другие, которые находились дальше в море и ждали момента, чтобы поучаствовать к битве, тоже ускользнули. В следующие несколько дней эти корабли объединились с несколькими французскими судами из портов Нормандии и Пикардии. В течение нескольких недель они находились у восточного побережья Англии, а затем ушли на север, чтобы провести еще одну зиму в Слейсе. Само присутствие кастильцев в северных водах в течение еще одного года продолжало наносить неизмеримый ущерб торговле Англии. Англичанам пришлось ввести систему конвоев для торговых судов, пересекающих Северное море. Ежегодный винный флот, который в октябре отправлялся из Плимута в Бордо, должен был быть обеспечен большим количеством солдат и эскортом кораблей, оснащенных для войны. Подобные меры были дорогостоящими и экономически обременительными, так как приходилось использовать дополнительные суда не несшие полезную нагрузку и все это приводило к длительным задержкам. Плата за конвои (которая шла на аренду военных кораблей и оплату солдат) была высокой. Небезопасность атлантических морских путей и расходы на оборону стали основной причиной резкого падения торговли гасконским вином в эти годы и соответствующего роста стоимости вина в Англии. Через шесть месяцев после битвы при Уинчелси Ла-Манш все еще был закрыт для английского судоходства вражескими кораблями, курсировавшими у берегов Англии. Когда в апреле 1351 года Эндрю Оффорд, один из главных канцеляристов Эдуарда III, попытался переправиться из Дувра в Кале, чтобы встретить послов графа Фландрии, он не нашел желающих перевести его. Оффорд приказал мэру и бальи Дувра, а также лейтенанту-констеблю замка предоставить ему корабль и команду. Они ответили, что не сделают этого, "даже если здесь будет сам король". В итоге Оффорд добрался до Кале на вёсельной лодке[120].

* * *

22 августа 1350 года король Франции Филипп VI умер в бенедиктинском аббатстве Куломб в долине реки Эвр. Жалкий конец его царствования был омрачен чумой, раздорами и поражениями. Можно лишь сказать, что еще худшее ожидало его преемника. В возрасте тридцати одного года, когда он вступил на престол, Иоанн герцог Нормандский был человеком впечатляющей внешности, но довольно хрупкого здоровья. На публике он выглядел так, как люди ожидали от короля. Он был любезным, эффектным, компетентным рыцарем и отличался отменной храбростью, о чем могут свидетельствовать те, кто видел его на поле битвы при Пуатье. Но как правитель он был человеком ограниченного ума и посредственных талантов. Новый король унаследовал большинство недостатков своего отца и лишь немногие его достоинства. Хотя он не был скрытным и не участвовал в заговорах, как Филипп VI, он проявлял большинство других симптомов хронической и привычной неуверенности своей семьи. Иоанн был крайне подозрителен к потенциальным врагам и неустанно ненавидел реальных. Он был упрям и вспыльчив, не обладая отцовской проницательностью в оценке людей. В суждении Фруассара о нем было много правды: он слишком быстро составлял мнение и слишком долго его придерживался[121]. Однако в кризисные моменты своего правления, когда не было возможности руководствоваться правилами или традициями, Иоанн мог быть удивительно импульсивным и непоследовательным. Он наносил страшные удары по тем, кто, по его мнению, действовал против него. Он позволял кратковременным приступам горечи и негодования брать под контроль политику на короткие, но катастрофические периоды, прежде чем возвращался к более взвешенной оценке своих проблем. О дискуссиях в окружении короля почти ничего не известно, кроме того, что можно вывести из произошедших событий. Но кажется очевидным, что Иоанна привлекали сильные характеры. Его собственная, более податливая личность была легко подавляема искусными болтунами и расчетливыми друзьями. Они навязывали ему свое мнение с решимостью людей, которые чувствовали над королем превосходство. Это, несомненно, было одной из причин внезапных поворотов французской политики в 1350-х годах, когда решения принимались под влиянием фракций и коалиций в королевском Совете.

Советники нового короля в большинстве своем были людьми, унаследованные им от своего отца: Симон Бюси, авторитарный председатель Парижского Парламента, богатый адвокат-самоучка, чья непреклонная преданность и огромное трудолюбие обеспечили ему влиятельное место в Советах двух первых Валуа; Гийом Флот, бывший канцлер, еще один эффективный политтехнолог; Гуго д'Арси, епископ Лаона, участник нескольких перемирий с англичанами, который вскоре должен был стать архиепископом Реймса; и, когда он в конце концов вернулся из плена летом 1351 года, великий паладин Жоффруа де Шарни. К ним постепенно присоединились другие, более молодые люди, которые были обязаны своим продвижением дружбе короля. Самым надежным из них был Пьер де Ла Форе, способный, довольно бесцветный церковный юрист, который возглавлял администрацию Иоанна в течение нескольких лет до его восшествия на престол. Он стал канцлером Франции, а затем архиепископом Руана. Амбициозный Рено Шовель, еще один карьерный администратор, стал начальником Счетной палаты и со временем епископом Шалона. Как и многим слабым людям, Иоанну II было трудно работать в тесном контакте с теми, кто не был его другом. Но некоторые из его решений вызывали яростные споры, особенно за пределами тесного круга придворных. Дело не в том, что его советники были глупцами или нерасторопными, напротив, большинство из них были способными людьми, которые усердно работали в интересах короны, как они это понимали. Но они, несомненно, были закадычными друзьями короля, и со стороны их преданность выглядела как корысть. Большинство из них к середине десятилетия стали заметно богаче, чем в начале царствования. Симон Бюси, чей отец был скромным судебным клерком, был осыпан денежными и земельными подарками и приобрел еще гораздо больше с гонораров от тяжущихся и просителей. Каждый парижанин должен был знать о великолепных пригородных владениях Бюси и его большом городском поместье у ворот аббатства Сен-Жермен-де-Пре, где и сегодня проходит улица Бюси. Роберт де Лоррис, ставший камергером Иоанна II, был еще более искусным накопителем богатства, чем Бюси. Этот умный и амбициозный политик скромного происхождения (его отец был парижским трактирщиком) прошел путь через королевскую бюрократию и стал личным секретарем Филиппа VI. На этой должности он проявил себя как исключительно искусный переговорщик, который успешно вел некоторые из самых секретных дел между французской короной и папством, включая договоренности, благодаря которым Климент VI стал одним из главных финансистов французских военных предприятий. Опозоренный в ходе чистки государственного аппарата, последовавшей за битвой при Креси, Роберт де Лоррис отказался от своих званий, стал простым рыцарем, а затем, после короткого периода безвестности, вновь появился в качестве одного из доверенных лиц Иоанна, когда тот был герцогом Нормандским. В течение трех лет после восшествия короля на престол он стал владельцем огромных земельных владений в Пикардии и в Иль-де-Франс, включая поместье Эрменонвиль по дороге на Суассон. Оба его сына были женаты на дочерях старой аристократии. Удача такого масштаба была выдающейся редкостью, но карьера, которая ее принесла, вероятно, казалась более типичной, чем она была на самом деле[122].

Из всех соратников Иоанна II в первые годы его правления, безусловно, самым выдающимся и самым завидным был Карл де ла Серда, известный как Карл Испанский. Если бы не несчастья его деда, представители семьи Карла были бы королями и принцами Кастилии, а не обнищавшими изгнанниками во Франции, зависящими от своей смекалки и щедрости короны. Так что Карл, безусловно, не был парвеню низкого происхождения. Более того, он был исключительно способным человеком. В 1348 году, в возрасте двадцати двух лет, он командовал войсками на границах Кале и уже показал себя одним из лучших военачальников на службе короля, а также проницательным дипломатом. Но у Карла были и весьма существенные недостатки. Он был сильно и явно честолюбив, жаден, тщеславен, высокомерен с соперниками и груб с подчиненными; он продвигал своих протеже на королевской службе и вредил чужим. Эти черты характера создали ему много врагов. Возможно, что Иоанн II стоял за быстрым продвижением Карла по службе еще до своего восшествия на престол, и не было никаких сомнений в благоприятном расположении к нему после этого. Итальянский хронист Маттео Виллани[123], который был хорошо информирован о событиях при французском дворе, сообщал, что Иоанн любил его "особой любовью". У короля "не было другого Бога, кроме него", — так выразился один озлобленный соперник[124].

Щедрость была добродетелью королей, и Иоанн II, конечно, не был первым королем Франции, который открыто раздавал щедроты своим верным слугам и друзьям. Но, вероятно, верно и то, что он делал это в более безрассудных масштабах, чем его непосредственные предшественники. Когда спустя годы его финансовые чиновники были обвинены в этом своими врагами, они не стали отрицать этого. Их оправдания заключались в том, что они были не в состоянии предотвратить это. Когда они призывали к экономии, король игнорировал их. Когда они интересовались о цели конкретных выплат, он настаивал. Наша вина, говорили они, заключается в природной щедрости Иоанна II. Но за этой щедростью слуги Иоанна II могли видеть его постоянную неуверенность в себе, его сильное желание быть уверенным в окружающих, когда за пределами близкого круга людей были другие, которые ненавидели или презирали его. "Он никогда не мог заставить себя сказать нет из-за опасности, которой он подвергался из-за войны"[125]. Можно лишь добавить, что на фоне огромных финансовых проблем французского правительства в 1350-х годах, пожалования короля своим ближним были сравнительно незначительными тратами. Реальные обвинения против них всегда носили политический характер и исходили в основном от тех, кто остался в стороне от королевских щедрот. Правительства XIV века зависели от хрупкого баланса покровительства короля и лояльности ему, который слишком легко разрушался от таких близких дружеских отношений, и люди быстро теряли доверие к правителю, которого, по их мнению, контролировали другие в их собственных интересах.

Поначалу воцарение Иоанна II принесло оптимизм, свойственный для начала любого нового царствования, и даже экстравагантность нового короля казалась преимуществом. После коронации в Реймсе, 17 октября 1350 года он официально въехал в Париж в окружении герцогов, графов и принцев своего королевства и двинулся к Нотр-Дам по улицам, украшенным серпантином и заполненным толпами горожан, одетых в цвета своих ремесленных цехов[126]. Иоанн II должен был стать парижским королем, каким не был ни один из его предшественников в течение полувека. Филипп VI недолюбливал свою столицу, он предпочитал личные поместья и охотничьи домики в Иль-де-Франс, а когда официальные дела требовали его присутствия в Париже, он занимался ими, насколько мог, в спокойном Венсене. Но своими резиденциями Иоанн II выбрал Нельский отель, ветхий особняке XIII века на левом берегу Сены, а также в королевские апартаменты в садах острова Сите, где он был более доступен для своих подданных, а также более уязвим для их гнева. После унылых нравов двора Филиппа VI новое правление принесло все те вольные траты, которые были характерны для аристократической жизни после Черной смерти: пышные пиры и грандиозные празднества; громкая музыка и танцы; вычурная вежливость и шумное гостеприимство; демонстрация статуса и богатства в модных костюмах ярких цветов, украшенных драгоценностями настолько чрезмерно, что император Карл IV, выросший во Франции, однажды публично упрекнул наследника короля за его "помпезные одежды"[127].

Первый инцидент, омрачивший начавшееся правление Иоанна II, произошел всего через месяц после въезда короля в Париж, 16 ноября 1350 года. Рауль де Бриенн, граф д'Э и коннетабль Франции, который недавно прибыл по условному освобождению из Англии, чтобы собрать деньги на выкуп, был арестован по приказу короля и осужден за "великую и злую измену". На следующее утро он был казнен на рассвете во дворе Нельского отеля. Несмотря на то, что улики против него были, как говорят, ошеломляющими, а граф полностью признал свою вину, его преступление так и не было обнародовано. Официальное молчание способствовало появлению диких и грязных слухов. Настоящее объяснение этого дела появилось лишь восемнадцать месяцев спустя в ходе резкого обмена мнениями при авиньонском дворе между послами Англии и Франции. Эдуард III потребовал за коннетабля огромный выкуп, предположительно 80.000 золотых экю. После пяти лет плена, не имея возможности собрать такую сумму из собственных средств, Рауля уговорили передать английскому королю графство и замок Гин (которыми он владел) в качестве компенсации. Гин находился в центре зоны военных действий на границе с Кале. Это была показательная сделка. Для коннетабля Гин значил очень мало, но для Эдуарда III это были ворота в Пикардию и Артуа. Продажа Гина для Рауля была простой сделкой с недвижимостью, древним аристократическим правом, соответствующим характеру войны, которая превратила пленных в товар для своих пленителей. Но юристы французского короля думали иначе. Они считали, что Рауль не должен был так поступать, поскольку имел более высокие обязательства перед короной, и Иоанн II счел его предателем[128].

Кто бы из них ни был прав, внезапная казнь столь знатного дворянина произвела сенсацию во Франции. Широко было распространено мнение, что такую суровость Иоанна II подстрекал Карл де ла Серда, и эти слухи, похоже, подтвердились, когда Карл сменил казненного Рауля на посту коннетабля в начале следующего года. Таким образом, в возрасте двадцати четырех лет он стал старшим военным офицером короны. Иоанн II осыпал нового коннетабля милостями. В декабре 1350 года он пожаловал ему все графство Ангулем указом, предваренным пышными славословиями в адрес великих людей вообще и Карла в частности. За этим последовала щедрая череда королевских пожалований земель, которые Карл продолжал округлять самыми беспринципными и беззастенчивыми методами. В течение следующих трех лет, вплоть до своей насильственной смерти в январе 1354 года, Карл де ла Серда оказывал решающее влияние на ход войны[129].

За исключением Жана Пуавиллена, который оставался ответственным за чеканку монеты до 1356 года, невозможно определить людей, стоявших за все более агрессивным управлением финансовыми делами нового короля. Очевидно, что Иоанн II с самого начала решил, что ему придется решать проблему постоянного дефицита денег, который мешал вести войну на протяжении большей части правления его отца. В 1340-х годах правительство Филиппа VI столкнулось с резким увеличением расходов на ведение войны, с которым оно постепенно смирилось. Проблема Филиппа VI была в основном та же, что и у Эдуарда III, а именно очень высокая стоимость статической обороны. Крупные кампании войны могли бы стать основой ее истории, они поражали воображение современников, но их стоимость затмевалась стоимостью обороны территории, расходы, которые необходимо было покрывать зимой и летом, из года в год, даже если ничего не происходило. В начале 1340-х годов, когда гасконцы отступали, а английский король не имел плацдармов на севере, французы смогли почти полностью свернуть свои операции в периоды перемирия и зимой. Десять лет спустя они обнаружили, что вынуждены содержать крупные постоянные гарнизоны в южной и центральной Франции и в восточной Бретани, а также постоянную армию на границах Кале. Более того, возникла острая необходимость в увеличении жалованья, выплачиваемого за военную службу. Во времена стремительной инфляции заработной платы даже специальные ставки (grands  gages), выплачиваемые Филиппом VI во время крупных кампаний, были недостаточно привлекательными, чтобы завлечь рекрутов в необходимом количестве. Маршалы Филиппа VI столкнулись с серьезными трудностями в найме солдат в последние три года его правления. За службу на границах с Кале, которая была тяжелой, но скучной и непрестижной, им приходилось платить примерно на треть больше, чем по grands  gages, и в апреле 1351 года Иоанн II был вынужден согласиться с тем, что в будущем эти ставки будут применяться в целом для военной службы по всей Франции[130]. К тому времени значительное увеличение доходов короны стало необходимым только для того, чтобы французы могли удерживать то чем владели, не говоря уже о проведении крупных наступательных кампаний.

Вклад Жана Пуавиллена в устранение дефицита в новое царствование был еще более значительным, чем в прежнее. В первые четыре года после воцарения Иоанна II стоимость монет росла и падала с интервалом примерно в шесть месяцев, что привело к серьезным экономическим потрясениям и большим издержкам для владельцев поместий и богатых предпринимателей, но принесло значительные доходы в казну. В течение некоторого периода моньяж (или разница между реальной и номинальной стоимостью монеты) составлял более 40%. Но опыт подсказывал, что доходы от монетных дворов, как бы умело они ни управлялись, были уязвимы и ненадежны, и было очевидно, что они были непопулярны у населения. Поэтому в первые несколько месяцев правления Иоанна II была проведена решительная кампания по увеличению ставок и частоты сбора налогов, а также по повышению эффективности их сбора. В декабре 1350 года король отправился в Авиньон, чтобы засвидетельствовать свое почтение Клименту VI, самому откровенно франкофильскому из всех Пап XIV века. Помимо того, что он был крупнейшим из кредиторов французского правительства, в его руках находился ключ к налогообложению французской церкви. Климент VI, который на протяжении 1340-х годов ежегодно выделял Филиппу VI десятину из церковных доходов, теперь продлил эту льготу до первой половины 1354 года. Треть собранной суммы была направлена на погашение прошлых займов, но остальная часть предназначалась для обороны королевства. В новом году правительство приступило к длительным переговорам с общинами Франции. Король лично председательствовал на собрании Генеральных Штатов Лангедока, которое открылось в Монпелье 8 января 1351 года. Представители остальной части королевства собрались в Париже пять недель спустя, 16 февраля 1351 года, под наблюдением министров Иоанна II. Парижское собрание удалось убедить в принципе согласиться с тем, что налог с продаж в размере 6 пенсов с фунта "наименее обременителен для нашего народа и наиболее подходит для наших нужд", как позже выразился Иоанн II. Это была та же ставка, по которой взимались налоги в 1340-х годах. Итоги собрания в Монпелье не зафиксированы, но, судя по последующим событиям, южане, похоже, согласились на налог в размере 20 пенсов с дыма или 8 пенсов с фунта при продажах. Это были исключительно высокие ставки. Ставка подымного налога была на 25% больше, чем корона когда-либо требовала ранее. Более того, он начислялся на каждую общину в соответствии с дочумным показателем количества домохозяйств. Справедливости ради следует отметить, что, поскольку мало кто из представителей обеих ассамблей имел право обязывать своих избирателей, их мнения были не более чем впечатляющей пропагандой. Конечный результат был довольно неопределенным, и на его достижение ушло много времени. Но сохранившиеся фрагменты информации свидетельствуют о том, что были собраны очень большие суммы. Почти все провинции Франции согласились платить по тем ставкам, которые требовала корона. У министров Иоанна II было преимущество нового царствования, новых начинаний и необоснованного оптимизма населения. Опыт и, возможно, пример Эдуарда III научили их управлять общественным мнением, что они и делали с упорством и мастерством. Новые налоги 1351 года были установлены по обычным ставкам, и провинциальные собрания, собиравшиеся год за годом, в основном придерживались их, пока катастрофы середины 1350-х годов окончательно не разрушили весь механизм сбора налогов[131].

Резкое увеличение налогового бремени в начале правления Иоанна II, которое произошло на фоне его все более безжалостных манипуляций с чеканкой монет и основных экономических проблем после Черной смерти, вызвало серьезное напряжение во многих частях Франции, а также тенденцию подозрительно относиться к любым расходам короны, которые не могли быть оправданы с военной точки зрения. Представители нормандских городов, собравшиеся в марте 1351 года в Понт-Одеме, согласились на более высокие ставки налогообложения с "послушанием, любовью и верностью", но не раньше, чем они указали, насколько обременительным был налог, когда он сопровождался "войной, чумой, сожжением полей и городов, убийством людей, разрушением торговли, изменением чеканки монет, реквизицией товаров, преследованиями бесчисленных наемных войск и так называемых капитанов, и сборами, налагаемыми на многие наши города (такие как Руан), которые уже платят за ремонт своих собственных стен и цитадели". Как бы в подтверждение этих слов, когда уполномоченные Иоанна II прибыли в Руан для принудительного сбора налога, разъяренная толпа опрокинула столы сборщиков и бросила их сундуки на землю. Этот инцидент вызвал кратковременное восстание, которое было подавлено с большой жестокостью. В августе 1351 года двадцать три зачинщика бунта были повешены. Таких серьезных инцидентов было немного, но было много пассивного сопротивления, и с течением времени оно имело тенденцию к росту[132].

* * *

Весной 1351 года Карл де ла Серда был назначен лейтенантом Иоанна II во всей западной Франции между Луарой и Дордонью. На практике он, вероятно, отвечал за основные решения, влияющие на ведение войны и в Лангедоке, а в следующем году его лейтенантство было формально расширено от Дордони до Средиземноморья и Пиренеев. В его время произошло значительное изменение в направлении французской стратегии на юго-западе, в сторону от долины Гаронны, которая была основным театром военных действий в последние пятнадцать лет, и в сторону большой прибрежной равнины Сентонж и соседних провинций на западе. В какой-то степени Карл руководствовался в этом своими собственными интересами. Если французы не смогут восстановить свои позиции в Сентонже, то у него было мало шансов на реальное обладание соседним графством Ангулем, которое Иоанн II пожаловал ему в начале года. Англо-гасконские налетчики в течение нескольких лет свободно перемещались по Ангумуа и захватили ряд замков на границе Сентонжа и Перигора. Предшественница Карла (Жанна Наваррская) заключила соглашение с английским сенешалем Гаскони, который более или менее попустительствовал деятельности этих банд[133]. Но главным фактором французского стратегического мышления в это время было растущее осознание их лидерами того, что если продвижение англо-гасконцев к северу от Жиронды продолжится, то это предвещает оккупацию всего атлантического побережья Франции от Байонны на юге, до Мон-Сен-Мишель на севере. Французы были обеспокоены этим уже некоторое время, безусловно, с 1349 года. В общей картине войны изменение географических приоритетов французов имело и другое, возможно, более важное значение. Изнуряющая череда кампаний, которые они вели в долине Гаронны в 1330-х и 1340-х годах, имела конечной целью захват Бордо и изгнание англичан из Гаскони. Филипп VI всегда воспринимал своих лейтенантов как исполнителей декрета о конфискации герцогства, который его суд вынес в отношении Эдуарда III в 1337 году. Они потерпели неудачу из-за огромной мощи самого Бордо, а также из-за того, что густая сеть замков, удерживаемых англичанами и их союзниками в Ажене, прервала их коммуникационные линии и не позволила им снабжать свои армии в движении дальше на запад. Никто даже не предполагал, что Гасконь может быть отвоевана из Сентонжа. Жиронда была слишком грозным препятствием, о чем хорошо знали французские командиры. Их решение сосредоточить свои усилия в 1350-х годах на прибрежных провинциях запада ознаменовало практический отказ от попытки изгнать англичан с юго-запада и признание, пусть и неохотное, того факта, что главной задачей теперь является ограничение экспансии англичан и их гасконских вассалов в другие части Франции.

Июньское перемирие 1350 года, которое провалилось почти сразу после провозглашения, по закону было личным договором между Эдуардом III и Филиппом VI. Его правовой статус был весьма неопределенным после смерти заключившего его короля. Иоанн II и Карл де ла Серда были довольны тем, что эта неопределенность сохранилась. Французский король уклонялся от требований Эдуарда III о подтверждении перемирия, а когда в декабре 1350 года он отправился на юг, то оставил своих представителей для переговоров с английскими послами в Гине и отложил принятие окончательного решения. Пока полномочные представители уезжали с переговоров с пустыми руками, Карл  де ла Серда энергично готовился к новой кампании в западной Франции. Он хотел продемонстрировать силу, чтобы ознаменовать начало нового царствования[134].

Главной целью кампании Карла был Сен-Жан-д'Анжели, обнесенный стеной город на реке Бутонна, самая западная из линии крепостей, защищавших английские владения в Сентонже. Он также был ближайшей крупной английской крепостью к Ангулемскому графству Карла. Сен-Жан-д'Анжели когда-то был богатым городом. Но к моменту захвата графом Ланкастером в 1346 году ему был нанесен серьезный ущерб. Во время английской оккупации его покинули многие жители, обедневшие из-за тяжелых налогов, выкупов и опустошения окрестностей, из которых они когда-то черпали продукты для торговли. Это место стало военным лагерем, небольшим Кале. Гарнизон, насчитывавший до 600 человек, был вторым по численности в оккупированной англичанами Франции. Более того, как и многие пограничные гарнизоны северного Сентонжа, он в основном набирался в Англии, питался из запасов, поставляемых из английских портов, и получал зарплату непосредственно из английского Казначейства. Но в 1351 году гарнизон был намного меньше номинальной численности. Стены города были старыми и  во многих местах разрушенными. А защитники, у которых, должно быть, заканчивались зимние запасы, испытывали нехватку продовольствия[135]. Французскую армию возглавлял Ги де Нель, последним военным предприятием которого была неудачная осада Тонне-Шаранта в предыдущем году. Он прибыл к городу в феврале с передовым отрядом армии численностью около 1.500 человек. К концу марта французы захватили мост через Бутонну и построили два форта на дорогах, ведущих на юг, чтобы задержать любые попытки оказать городу помощь[136].

Сенешаль Гаскони, сэр Джон Чеверстон, только недавно прибыл в герцогство из Англии. За очень короткий срок он организовал отряд для помощи Сен-Жан-д'Анжели. В конце марта 1351 года Чеверстон и сын сеньора д'Альбре отправились на север из Жиронды. Они взяли с собой несколько сотен человек и большой обоз с припасами, который они надеялись провести через французские осадные линии в осажденный город. Когда 31 марта Ги де Нель узнал об их передвижениях, Чеверстон и д'Альбре находились недалеко от Сента, направляясь к мосту через Шаранту у Тайбура. Оставив позади себя заслон из войск, чтобы сдержать гарнизон города, Ги ночью двинулся на юг и расположился между приближающимися силами сенешаля и мостом. Две армии встретились на следующее утро, 1 апреля 1351 года, примерно в трех милях от Сента у деревни Сен-Жорж. Ги де Нель позаимствовал тактику боя у англичан, что было интересным и оригинальным решением. Он собрал большую часть своих людей в пешем строю на возвышенности, за исключением небольших кавалерийских сил, которые он разместил на флангах. Произошла короткая жестокая схватка, в которой французы потерпели полное поражение. Неясно, что пошло не так, но похоже, что прежде чем Ги де Нель смог вступить в бой с врагом находившимся перед ним, он был атакован с тыла другим англо-гасконским отрядом, примерно в 300 или 400 человек, собранным из английских гарнизонов Тайбура и Тонне-Шаранта, расположенных дальше к северу. Большое количество французских рыцарей было взято в плен, включая самого Ги де Неля и его заместителя Арнуля д'Одрегема, капитана Ангулема. Оставшиеся в живых несколько сотен человек в беспорядке отступили по дороге в Сент и заперлись в городе. Для англичан это была значительная и выгодная победа. Она также была признанием гибкости их военной организации, эффективности разведки и инициативы их командиров. Но она практически ничего не дала. Сеньор де Каупенн, командовавший гарнизоном в Тайбуре, взял 250 человек и сумел войти с ними в Сен-Жан-д'Анжели через несколько дней после битвы. Вероятно, это было достигнуто благодаря тому, что он пошел длинным путем и подошел к городу с севера. Но поскольку французы прочно окопались на южных подступах к городу, было безнадежно пытаться провести там обоз c припасами. Поэтому Чеверстон и д'Альбре вернулись в Бордо, вместе с армией и обозом. Пленные французские командиры были быстро выкуплены. Выкуп за Ги де Неля был частично выплачен в течение трех недель после его пленения, и он был освобожден условно-досрочно. Арнуль д'Одрегем был освобожден к концу месяца. Их пленители хотели получить свою прибыль. Французская армия вокруг Сен-Жан-д'Анжели была быстро укреплена, были построены новые осадные сооружения. В мае прибыл Карл де ла Серда, чтобы лично руководить осадой[137].

В то время как блокада Сен-Жан-д'Анжели усиливалась, французы воспользовались замешательством своих противников для проведения вспомогательных кампаний в других местах. В конце апреля группа людей во главе с мелким сеньором Арно де Серволем захватила большую крепость архиепископов Бордо Монтравель под Кастильоном. Это было первое зафиксированное военное предприятие человека, который, будучи архипресвитером (или протоиереем), стал одним из самых страшных капитанов-рутьеров своей эпохи. Его собственная роль в захвате Монтравель прошла почти незамеченной в то время, но в этом случае для англичан это был значительный удар. Эта крепость с двойным кольцом стен, большим рвом и выгодным положением на северном берегу Дордони было воротами в Перигор. Овладение ей позволяло французским командирам в этом регионе блокировать речные коммуникации между Бордо и Бержераком, чего они не могли сделать после потери Сент-Фуа годом ранее. Граф Перигорский быстро овладел этим местом и разместил там гарнизон за счет короля. Офицеры английского короля в Бордо были встревожены. Они сразу же осадили Монтравель со значительными силами. Но они не смогли вернуть его, и французы владели им еще пять лет[138]. Эти события послужили сигналом к стремительному дезертирству в низовьях Дордони, что, должно быть, напомнило старожилам Бордо о худших временах, предшествовавших кампаниям графа Ланкастера. Раймон де Фронсак, один из крупных сеньоров южного Сентонжа, перешел на сторону французов в июне 1351 года. Гайяр де Дюрфор, бывший священник, чья большая семья контролировала несколько десятков замков и бастид в Ажене и южном Перигоре, был окончательно перекуплен Карлом де ла Серда в следующем году после долгого периода раздумий и нерешительности. Руководящим мотивом в каждом случае была вражда с другими дворянами, подчинявшимися Эдуарду III. Но падение Монтравель, которое, казалось, предвещало крупные французские успехи в регионе, где лежали их интересы, вероятно, стало последней каплей для этих расчетливых феодалов. Они, вероятно, думали, что знают, в какую сторону дует ветер. Так же думали и некоторые важные города. Базас, одно из главных приобретений графа Ланкастера, пришлось срочно укреплять из Бордо, чтобы его жители не сдали его французам[139].

В июне Жан де Мелён, граф Танкарвиль, влиятельный человек и придворный, приближенный к королю, был послан в Бретань, чтобы атаковать английские позиции на полуострове и сковать английские войска. Его армия была сформирована в основном из бретонских дворян, сторонников партии Карла Блуа. Вероятно, она была довольно небольшой, и ее достижения не были впечатляющими. Главной операцией была осада Плоэрмеля, который был крупнейшим английским гарнизоном в центральной Бретани и занозой в боку виконтов Рогана. Но хотя французы построили тщательно продуманные осадные сооружения и обороняли их от англичан в течение нескольких недель, они не добились никакого прогресса. Уолтер Бентли показал себя агрессивным стратегом и талантливым полководцем, очень похожим на своего предшественника сэра Томаса Дагворта. Вместо того чтобы попытаться освободить город или укрыться в своих прибрежных крепостях, как, возможно, ожидали французы, Бентли собрал войска из гарнизонов под своим командованием и предпринял шумный отвлекающий рейд в соседние провинции Франции. Во второй половине августа он вторгся в Мэн и разграбил город Шато-Гонтье. Затем, повернув на юг, он занял Варадес на Луаре. Набег Бентли вызвал ужас среди жителей низовьев Луары, которые до сих пор видели очень мало боевых действий, и замешательство среди французских командиров на западе Франции. Жан де Мелён был вынужден отказаться от осады Плоэрмеля. В начале сентября он срочно собирал подкрепления, чтобы вести оборонительную кампанию на нижней Луаре[140].

Небольшой триумф Бентли стал единственным светлым моментом в том, что в остальном для Эдуарда III и его министров было летом беспросветного мрака. Они не могли позволить себе большую континентальную экспедицию масштаба 1346 года. Единственным способом ослабить давление на их владения в Сентонже было проведение жестоких набегов на более уязвимые части Франции в надежде принудить французского короля к перемирию. Это была стратегия, которая потерпела неудачу в 1349 году, и она снова потерпела неудачу в 1351 году.

Все наиболее важные операции проводились англичанами из Кале. Гарнизон города был усилен в марте, а в конце того же месяца туда прибыл Генри Ланкастер (теперь уже герцог) с большой свитой из солдат и дипломатов для руководства операциями[141]. Были предприняты активные усилия по привлечению графа Фландрии, который номинально оставался союзником английского короля. Но Людовик Мальский не собирался принимать в этом участие. Он уже решил, что больше опасается Иоанна II, чем Эдуарда III. Людовик отказался присутствовать на коронации французского короля в Реймсе, поскольку там от него потребовали бы принесения оммажа. Но он присутствовал на торжественном въезде нового короля в Париж и бездействовал, пока кастильские корабли использовали его порты как базы для разрушительных набегов на английское побережье. Когда агенты Эдуарда III вновь призвали его выполнить обещания, данные им в секретном Дюнкеркском договоре, Людовик уклонился от прямого ответа. В начале апреля английские войска под командованием капитана Кале и старого авантюриста Уолтера Мэнни совершили рейд по отгону скота из районов северной Франции. Некоторое время городские склады были забиты тушами говядины, свинины и баранины, а мясо продавалось на рынке практически за бесценок. В середине месяца второй, гораздо более крупный набег возглавил сам герцог Ланкастер. Ланкастер двинулся на юг и попытался захватить Булонь но был отбит гарнизоном. Затем он атаковал Этапль, столь же безуспешно, и повернул вглубь страны к Фокембергу, Теруану и Сент-Омеру. Население Теруана научилось уму-разуму с тех времен, когда оно противостояло английской армии в открытом поле. Жители укрылись в своей цитадели, откуда обрушили на захватчиков арбалетные болты и другие метательные снаряды, нанеся им тяжелые потери. Другие французские гарнизоны также оставались за стенами своих городов, пока Ланкастер проносился мимо. Главным достижением этого короткого предприятия стало сожжение многих ферм и пригородных домов, сбор внушительной добычи и уничтожение 120 кораблей, стоявших во французских гаванях. Но этого было недостаточно, чтобы привлечь Людовика Мальского к войне на стороне Эдуарда III. Представители Людовика в Кале предположили, что их господин может сражаться на стороне Эдуарда III, если ему будет выплачена достаточно большая субсидия. Но пока английские агенты возвращались в Англию за инструкциями, граф готовился принять послов короля Франции[142].

Третий английский рейд, предпринятый в начале июня 1351 года, закончился катастрофой. На этот раз командующим был Джон Бошамп, младший сын графа Уорика. Он был закаленным солдатом, который нес штандарт короля в битве при Креси и только что был назначен капитаном Кале. Рейд Бошампа начался без особых происшествий. Он покинул Кале ночью, во главе 600 кавалеристов, составлявших большую часть гарнизона, и двинулся на восток в направлении Сент-Омера. К несчастью для него, французы значительно увеличили свои силы на границе после первых английских шевоше весной. Со второй половины мая в Компьень хлынули подкрепления. Когда рейдерский отряд Бошампа возвращался с добычей, его по пятам преследовали войска французского командующего Эдуарда де Боже. 8 июня 1351 года англичане были загнаны в угол в излучине реки недалеко от Ардра и были вынуждены сражаться на открытой местности на очень неравных условиях. Им пришлось защищаться мечами и топорами, так как их лучники израсходовали почти все стрелы. Боже был убит в самом начале сражения, когда он возглавил атаку французов через траншеи, которые англичане вырыли впереди своих линий. Но брат погибшего командира выкрикнул свой боевой клич: "Боже!", и его соратники возобновили атаку. Вскоре к ним присоединились свежие подкрепления из французского гарнизона Сент-Омера. Англичане были ошеломлены натиском. Почти все оставшиеся в живых, включая самого Бошампа, попали в плен[143]. В течение нескольких дней Кале удерживало менее половины его обычного гарнизона, что вызвало серьезное беспокойство в Англии, когда туда пришли новости о поражении. Уильям Клинтон, граф Хантингдон, был немедленно назначен исполняющим обязанности капитана Кале и в конце месяца пересек Ла-Манш с двадцатью девятью кораблями и смешанным отрядом из латников и лучников, всего около 230 человек, которых удалось собрать менее чем за две недели. Эдуард III объявил, что за ним последует новая армия. Набор людей начался в Уэльсе и южной Англии 15 июня 1351 года. Что касается Людовика Мальского, то герцог Ланкастер был послан лично обратиться к уклоняющемуся от каких-либо действий графу. Он был уполномочен предложить ему брачный союз и (весьма не щедрую) субсидию, если тот согласится начать немедленное наступление на французские города на северной границе[144].

Пока англичане бряцали мечами, епископ Бейтман в сопровождении графа Хантингдона вернулся в павильоны у Гина, чтобы встретиться с советниками короля Франции и предложить еще одно перемирие. Конференция открылась 7 июля 1351 года. Но она опять не принесла значительного прогресса. Французы знали, что пока их войска все еще осаждали Сен-Жан-д'Анжели, Эдуард III нуждался в перемирии гораздо больше, чем они. Они были согласны только на краткое перемирие, ограниченное районом Кале. 18 июля Бейтман отправился в Лондон, чтобы получить дальнейшие инструкции. В течение следующих двух недель английская переговорная позиция рухнула. Не дожидаясь приезда герцога Ланкастера, Людовик Мальский отправился во Францию и встретился с французским королем в Фонтенбло. Там, 14 июля 1351 года, он заключил договор, который урегулировал все их разногласия. Людовик официально отказался от своих претензий на потерянные ранее кастелянства валлонской Фландрии, в обмен на что ему была обещана крупная денежная субсидия и вооруженная помощь, если Фландрия подвергнется вторжению со стороны англичан. Граф полностью отказался от английского союза. Он обязался никогда не позволять английским войскам действовать на его территории и обещал служить во французских войсках как верный вассал короны. В этом был элемент лицемерия с обеих сторон, поскольку Иоанн II никогда не платил ему денег, а Людовик никогда не служил в его войсках. Но это мало утешало англичан, которые окончательно потеряли своего единственного континентального союзника и вынуждены были бессильно наблюдать за тем, как их оставшиеся в живых друзья во фламандских городах подвергаются репрессиям и изгнанию[145].

В Лондоне Бейтман получил свои инструкции в Тауэре 27 июля. Через неделю он отправился в Кале. Должно быть, вскоре после прибытия он узнал, что гарнизон Сен-Жан-д'Анжели капитулировал. Он уже  и так растянул свои припасы гораздо дольше, чем ожидалось, и больше не мог держаться. 5 августа 1351 года гарнизон договорился с офицерами Карла де ла Серда об условиях капитуляции. Условия одобренные французами спасали честь гарнизона. Перемирие должно было продлиться до 31 августа. В течение этого периода гарнизон обязывался не принимать в город никаких запасов продовольствия и не предпринимать никаких действий по укреплению своих оборонительных сооружений. Но они получили право призвать подмогу, и если в период с 25 по 31 августа вблизи появится армия спасения, должно было состояться сражение на заранее подготовленном месте, которое должны были заранее согласовать по два рыцаря с каждой стороны. Дворянам, служащим в гарнизоне (но не другим), разрешалось пройти через французские осадные линии, чтобы сразиться в рядах армии спасения. Но если город не получит помощи, гарнизон должен был сдать его французам в последний день месяца и свободно уйти со всем имуществом, которое мог унести[146].

Хотя условия возобновления перемирия были согласованы дипломатами в Гине к концу августа, представители французского короля отказались скрепить их печатью до тех пор, пока Сен-Жан-д'Анжели не сдастся. Иоанн II отправился на юг со своей свитой, чтобы лично присутствовать при этом. К 29 августа его лагерь был разбит перед стенами города. Два дня спустя, в назначенный день, город был сдан. Командир гасконцев Раймон де Каупенн свободно ушел со своими людьми. 11 сентября 1351 года, когда подтвердились новости о сдаче Сен-Жан-д'Анжели, в окрестностях Гина было официально заключено перемирие на один год. Армии разошлись. Жан де Мелён расплатился со своими войсками, а Карл де ла Серда — с частью своих. Уолтер Бентли оставил Варадес и вернулся в Бретань. Английские подкрепления в Кале отправились домой, а герцог Ланкастер отправился воевать с язычниками в восточной Германии и Польше, взяв с собой большую свиту из английских рыцарей. Иоанн II наслаждался своей победой. В военной истории его царствования эта победа стала высшей точкой. Но она же и обанкротила его. 26 сентября 1351 года, после долгих обсуждений в королевском Совете в Париже, король приостановил выплату почти всех королевских долгов на время перемирия[147].

* * *

Хотя новое перемирие более или менее соблюдалось на севере Франции, на юге не было даже попытки обеспечить его соблюдение, где оба правительства уже давно оставили надежду контролировать своих подчиненных. Результатом стала непрерывная партизанская война, периодически прерываемая набегами хорошо вооруженных отрядов налетчиков. Карл де ла Серда был главной фигурой в этой полувоенной ситуации. Он все еще был далек от реализации своих амбиций в этом регионе. Многие французские отряды, участвовавшие в осаде Сен-Жан-д'Анжели, остались на его службе после сдачи города и, несмотря на перемирие, в течение осени занимались уничтожением уцелевших английских гарнизонов на севере Сентонжа[148]. Дальше на юг, на границах Гаскони и Ангумуа, подчиненные Карла продолжали свои усилия по завершению покорения его графства, как будто в Гине ничего не произошло. В начале ноября они предприняли смелую попытку захватить город Сент-Фуа. Это не было частной авантюрой нескольких разбойников. Ответственные за это люди были хорошо известны как друзья и протеже коннетабля. Среди них были Жан де Фрикам по прозвищу Фрике, нормандский рыцарь, назначенный в начале октября капитаном королевских войск в Ангумуа, и будущие маршалы Жан де Клермон и Жан Ле Менгр по прозвищу Бусико (отец знаменитого путешественника маршала Бусико). Несколько сотен их людей скрытно собрались в лесах вокруг Сент-Фуа и попытались захватить это место с помощью эскалады. Попытка не удалась. Но хотя налетчики были отогнаны, коннетабль Бордо Джон Чарнелс, посланный на подкрепление в  Сент-Фуа, подвергся унижению, попав в плен во время поспешной вылазки из ворот[149].

Англичане, со своей стороны, вернулись к иррегулярной войне, как только была приостановлена регулярная. Осенью 1351 года, пока Фрике де Фрикам и его соратники зачищали от англичан места на южной окраине Ангумуа, организованные компании гасконских вольных разбойников начали активное наступление на провинцию Керси. Вторжение в Керси по-своему не менее показательно, чем предыдущие вторжения в Перигор и Лимузен. Керси была более бедной и малонаселенной провинцией, чем ее соседи на западе. Каор, столица провинции, был известен Данте как город ростовщиков, но его лучшие дни прошли даже во времена поэта. В Керси было небольшое количество скромных городков и богатых монастырей. В других местах участки плодородных обрабатываемых земель в глубине долин были разделены большими пространствами густых лесов и суровых скалистых возвышенностей. Только в конце 1340-х годов война начала проникать в этот регион. Беле, замок на южном берегу Ло, уже несколько лет занимал Раймон-Бернар де Дюрфор, дворянин из соседней провинции Ажене, который использовал его для давней личной мести епископам Каора. Раймон-Бернар удерживал его в течение трех лет от имени английского короля в период с 1345 по 1348 год, но интерес Эдуарда III к Керси был настолько ограничен, что он позволил отдать его в частной сделке с епископом. В 1347 году, на Рождество, гасконцы заняли Белькастель, замок на южном берегу Дордони, недалеко от процветающего рыночного города Мартель и центра паломничества Рокамадур. Они успешно сопротивлялись всем попыткам вытеснить их оттуда и выдержали осаду в течение нескольких недель. Они приняли деньги за свой уход из замка, а потом решили остаться. Через восемнадцать месяцев после захвата они все еще оставались в замке. Оккупация Белькастель была первым действительно серьезным вторжением гасконцев в Керси, но оно было не таким серьезным, как другой инцидент, произошедший в конце 1348 года. В декабре гораздо более многочисленная гасконская компания захватила Монткюк, мощную крепость XII века на границе к Ажене, недалеко от города-бастиды Лазерт. Потребовалась многонедельная осада объединенными силами войск из Керси, Перигора и Ажене, чтобы выбить этих людей из крепости следующим летом. К этому времени местные дворяне уже были втянуты в борьбу фракций и союзов, которые раздирали Ажене в течение многих лет. Англо-гасконцы быстро обзавелись там союзниками: такими как сеньор де Пестильяк, чья семья вела свои древние распри с бастидой Монкабриер из своего огромного замка XII века, расположенного над долиной реки Ло. К 1350 году здесь уже действовали гасконские авантюристы, которые вели свои завоевания на равнине. Дальше на север, в долине Дордони, местные враги аббатства Суйяк совершали набеги и сжигали его владения при содействии гасконцев с запада. Подобные инциденты были классическими примерами того, как иррегулярная война питалась древними распрями, распространяясь за пределы герцогства подобно заразной болезни[150].

6. Керси: англо-гасконские гарнизоны, 1351–52 гг.

Некоторое время они оставались маргинальными и сугубо местными делами, ограничиваясь по большей части западными границами провинции. Поворотный момент наступил в декабре 1351 года, за неделю до Рождества, когда большая компания гасконцев захватила Сент-Антонин, обнесенный стеной город на противоположном конце Керси. Жители Сент-Антонина вряд ли считали себя в опасности, и у них не было надлежащей системы организованного наблюдения. Захватчики разграбили город, а затем разместили в нем гарнизон создав базу для новых набегов на Керси и соседние провинции Руэрг и Альбижуа. Этот впечатляющий удар был делом рук Жана де Грайи, капталя де Бюша, молодого человека, стоявшего в начале своей знаменитой военной карьеры. "Ни один рыцарь не был более знаменит во всей Гаскони, — так однажды напишет о нем Фруассар, — и ни один не был более страшен французам дерзостью своих поступков". Жан де Грайи принадлежал к одной из самых влиятельных дворянских династий в Борделе. Его дед был одним из основателей Ордена Подвязки, а его жена была дочерью сеньора д'Альбре. Семья Жана с самого начала войны была опорой английской администрации. Такой человек был слишком близок к английскому правительству в Бордо, чтобы от его действий можно было отречься[151].

За Жаном де Грайи быстро последовали менее везучие охотники за удачей. Весной 1352 года компании мародеров волнами поднимались по долинам рек Ло и Дордони, распространяясь вдоль мелких притоков и через группу плато Мартель, Грамат и Лимонь. О большинстве мест известны лишь самые общие факты, собранные воедино из ведомостей начисления жалованья гарнизонам и показаний, данных папской комиссии по расследованию много лет спустя. Но историю одного региона, расположенного в северо-западном углу провинции, можно проследить по счетам и сохранившимся записям городского клерка Мартеля — попорченным водой и частично изъеденным крысами, которые передают кое-что о том, что значило жить в маленьком городке в Керси под постоянным страхом налета далеких, невидимых врагов. Записи, полны страшных известий, приходящих из других городов о группах вооруженных людей, которых видели проходящими мимо стен и закрытых городских ворот и по лесным дорогам близлежащего Кассе; описаны также панические предупреждения, посылаемые в другие места и делегаты, посланные просить помощи у виконта Тюренна, у сенешаля Керси, у Папы, у тех, кто еще может выслушать; спешно импровизированные собрания городов и баронов региона. Жители региона срочно вооружались; представителей отправляли покупать артиллерию в Тулузу; люди покидали пригороды и теперь ютились в тесных жилищах внутри стен; собирались деньги для выкупа известных горожан, захваченных бандитами; торговцы устанавливали свои лавки на стенах, чтобы иметь возможность наблюдать за округой; жители отчаянно трудились на ремонте стен и обновлении рвов; и всегда присутствовали страх неожиданного нападения и подозрение в предательстве внутри. Разбойники прибыли в окрестности Мартеля весной 1352 года. Примерно в октябре они заняли Суйяк, расположенный в десяти милях на северном берегу Дордони. Суйяк с его крепкими крепостными стенами и большим бенедиктинским аббатством стал прекрасной базой для опустошения богатого района плодородных земель, которые монахи и их арендаторы отвоевывали у болот на протяжении двух столетий. Сенешаль Керси собрал в провинции армию, чтобы противостоять захватчикам. Но он был разбит на поле боя, а его люди обращены в бегство. Компаниям, занявшим Суйяк, потребовалось около шести месяцев, чтобы опустошить округу. Затем, вместо того чтобы идти дальше, они предложили сдать свои владения представителям провинции в обмен на 5.000 экю. Люди Мартеля взяли на себя инициативу по организации ответных действий. Они организовали встречу представителей главных городов Керси в Фижаке в январе 1353 года, на которой было решено принять предложение разбойников. Деньги были собраны путем начисления взносов на общины, которые сами получили их за счет займов и налогов со своих жителей. Только Мартель собрал пятую часть суммы. Это был один из самых ранних зафиксированных примеров разновидности выкупа, известного как rachat (или videment), который стал одним из самых простых и продуктивных методов, использовавшихся компаниями для грабежа больших территорий страны. К тому времени, когда англо-гасконцы покинули район Суйяка, их соотечественники распространились по всей остальной территории Керси, нанеся настолько серьезный ущерб, что полвека спустя жители вспоминали это время как начало своих бедствий[152].

* * *

В ноябре 1351 года король Франции основал новый рыцарский орден, Орден Звезды. Орден Иоанна II, полное название которого было Орден Богоматери Благородного Дома, несомненно, в какой-то степени был вдохновлен Орденом Подвязки Эдуарда III. Но он был больше, более пышным в своей концепции и более демонстративным в своих празднованиях, что было сознательной попыткой возродить деморализованное и обедневшее дворянство Франции и придать ему энтузиазм в отношении войны, которого английский король добился среди дворян своей страны. В своей дарственной грамоте Иоанн II вспоминал золотой век французского рыцарства, когда французские рыцари славились по всей Европе своей силой и храбростью, а короли Франции были лучшими из всех. Теперь же, из-за недостатка подготовки, опыта, склонностей и "других причин, о которых никто не знает", потомки этих людей погрузились в жизнь, полную вялости, праздности и личных удовольствий. Французский король мог верить или не верить в это поверхностное и неточное видение ситуации, но несомненно, что многие из его подданных верили. Рыцари нового ордена в количестве 500 человек поклялись давать королю верные советы, не служить никому другому и сражаться за него до тех пор, пока их не убьют или не возьмут в плен, никогда не отступая. Каждый год, накануне праздника Успения, весь орден должен был собираться на ежегодный капитул и пир, на котором самые доблестные герои прошедшего года, три принца, три баннерета и три рыцаря-бакалавра, должны были быть усажены за почетный стол раньше всех остальных. В качестве косвенной отсылки на упреки, последовавшие за битвой при Креси, в хартии основания было заявлено, что любой член ордена, покинувший поле боя с позором, должен быть отстранен от участия в нем, а его щит повернут лицевой стороной внутрь в доме главы ордена. Король основал свой новый орден в Сент-Уэн, большом поместье на дороге из Парижа в Сен-Дени, которое когда-то принадлежало его деду, образцу французского рыцарства Карлу де Валуа. Там же он основал коллегию каноников (в отличие от Виндзорского собора Святого Георгия) и наделил ее землями и имуществом, конфискованными у осужденных изменников. Здесь 6 января 1352 года состоялась великолепная церемония открытия, на которой присутствовали все самые выдающиеся воины королевства. Рыцари, одетые в красные и белые мантии, отороченные мехом, прошли через большой зал поместья. Стены были увешаны специально изготовленными гобеленами и украшены расписными щитами первых членов. Полы были устланы бархатной тканью. Обед подвали на золотых блюдах. "Однако сразу после этого, — писал современник, — свет Звезды померк и ужасно затмился"[153].

Пока в Сент-Уэн проходили эти грандиозные церемонии, англичане захватили Гин, одну из самых крепких позиций французов на границе с Кале. Гин был небольшим городком на краю пустынного болота, в шести милях к югу от Кале, над которым возвышался большой замок и монастырь монахинь-бенедиктинок. Это была главная французская крепость региона после Булони и Сент-Омера, а также главная тюрьма, в которой содержались английские военнопленные. Гин был взят незадолго до рассвета 6 января 1352 года небольшой группой людей, набранных на улицах Кале английским сквайром по имени Джон Данкастер. Данкастер был неизвестным солдатом удачи из Линкольншира, который поступил на службу в гарнизон Кале после того, как был изгнан из родных мест за различные акты насилия. Его история была очень типичной. Согласно английским легендам, он изучил оборону Гина, трудясь в рабочей бригаде во время короткого пребывания там в качестве военнопленного. Он и его люди надели зачерненные доспехи и под покровом темноты пересекли ров, пройдя по пересекавшей его стене, гребень которой находился чуть ниже уровня воды во рву. Затем они приставили к стене лестницы и бесшумно взобрались на нее. Капитан замка находился в отъезде, участвуя в торжественном празднике по случаю учреждения Ордена Звезды. Некоторые люди из гарнизона играли в кости или шахматы в зале, другие спали. Дозорные были нерасторопны и англичане зарубили их и перебросили их тела через стену. Затем они ворвались в крепость, убивая всех, кто попадался им на пути. Они освободили военнопленных и с их помощью захватили остальную часть замка. Защитники были собраны и изгнаны через главные ворота. На следующее утро французский командующий в этом секторе послал двух рыцарей на переговоры с Данкастером под стены замка. Они потребовали сообщить, от чьего имени он удерживает замок. Но Данкастер не ответил им. Тогда французы послали небольшую группу эмиссаров, чтобы обратиться напрямую к Эдуарду III в Англии. Эти люди прибыли в Вестминстерский дворец, очевидно, не дожидаясь разрешения на безопасный проезд, 15 января 1352 года.

Захват Гина поставил англичан в крайне неловкое положение, и некоторое время они не знали, отречься от него или воспользоваться им. Это было грубым нарушением перемирия, но в то же время приобретением, имевшим неисчислимую ценность для обороны Кале, поскольку Гин контролировал главный водный путь и одну из главных дорог, ведущих к городу. Когда французские эмиссары предстали перед королем, первым побуждением Эдуарда III было успокоить их гнев и сохранить перемирие, которое стоило ему стольких дипломатических и военных усилий в предыдущем году. Он отрицал, что преступление было совершено по его приказу, что, вероятно, было правдой. Он предоставил французам письмо, в котором приказывал любому своему подданному, который мог удерживать замок, немедленно сдать его законному владельцу. Но в течение следующих нескольких дней король поменял свое мнение. Так случилось, что Парламент был созван на заседание в январе 1352 года. Первое заседание состоялось 17 января, всего через два дня после встречи Эдуарда III с французскими эмиссарами. Вступительную речь произнес главный судья сэр Уильям де Шерешалл. Она была крайне воинственной. Король Франции, сказал Шерешалл, нарушил свою клятву и нарушил перемирие в Бретани, в Гаскони и на море. Палатам Лордов и Общин было предложено посоветовать королю, что следует предпринять в этой экстремальной ситуации. Через три дня, 20 января, не успев прийти к какому-либо выводу, парламентарии были созваны вновь, чтобы выслушать еще одну речь, на этот раз от камергера Эдуарда III, Бартоломью Бергерша. Бергерш был настроен против французов еще более страстно, чем Шерешалл. Он обвинил Иоанна II в заговоре против Англии "со всей тонкостью и хитростью, которой обладает он сам или его советники". Он добавил насилие на границах Кале в каталог преступлений Иоанна II против перемирия. Было очевидно, что в последние несколько дней Эдуард III и его министры решили сохранить Гин за собой и готовиться к неизбежному возобновлению войны. Парламент должным образом дал им совет, который они хотели услышать. На каждые из следующих трех лет было решено выделять новые субсидии, чтобы противостоять "злобе врагов королевства". 29 января 1352 года капитан Кале отправил пятьдесят пять человек, чтобы принять Гин у Джона Данкастера и удерживать его от имени Эдуарда III. Через несколько дней после этого английский король помиловал Данкастера за все ранее совершенные преступления и вознаградил его за труды[154].

Французы были возмущены. Лейтенант капитана Гина, который был одним из тех, кого вытолкнули из ворот в ночь взятия замка, был арестован и обвинен в получении взятки за пропуск англичан. Хотя обвинение почти наверняка было ложным, его осудили и четвертовали на рыночной площади Сент-Омера[155]. В Париже министры Иоанна II размышляли об опустевшей казне и планах мести. Перемирие, заключенное в сентябре 1351 года, имело обычное последствие — сокращение потока налоговых поступлений, во всяком случае, на севере, где оно более или менее соблюдалось. Манипуляции с монетой были единственным ресурсом, доступным правительству в кратчайшие сроки. 22 января 1352 года специальная сессия королевского Совета, на которой присутствовали казначеи, собралась в Париже и приняла решение о переоценке монет и резком увеличении моньяжа. В течение нескольких недель, пока монетные дворы выпускали новые монеты, валовая маржа правительства составляла не менее 44% — один из самых высоких уровней, когда-либо достигнутых. Эти меры сильно ударили по наемным работникам, и они были исключительно непопулярны, несмотря на целую серию валютных и ценовых ограничений, которыми они сопровождались. Но они принесли немедленный приток денег в королевскую казну[156]. Поскольку долги Иоанна II на данном этапе не были выплачены, а планы значительных невоенных расходов были отложены, стало возможным рассмотреть вопрос о возобновлении войны, по крайней мере, на короткий период. Основные решения были приняты в феврале 1352 года. Они включали в себя создание не менее трех отдельных армий — в Бретани, Сентонже и на границах Кале.

Одной из первых жертв этих решений стал Карл Блуа, претендент на герцогство Бретань. Проведя более четырех лет в плену в Ванне и Лондоне, осенью 1351 года Карл был освобожден условно-досрочно и посетил Париж, чтобы пообщаться с незнакомыми ему придворными и министрами нового царствования и собрать деньги для выплаты выкупа. У него не было ни малейшей перспективы выкупить свою свободу за счет собственных средств, которые никогда не были очень большими и сильно истощились в результате его усилий за последнее десятилетие по завоеванию герцогства. Но он нашел активного защитника в лице Карла де ла Серда. Пока Карл Блуа находился при французском дворе, фаворит был обручен с его дочерью. Чуть позже Иоанна II уговорили отметить это счастливое событие, взяв на себя обязательство самому заплатить выкуп за Карла Блуа. Но Карлу не повезло со временем, как и во многом другом. Он вернулся в Кале весной 1352 года и договорился с агентами Эдуарда III о выкупе в размере 400.000 экю — стоимости короткой кампании. Но первый взнос должен был быть выплачен почти сразу, а Иоанн II не мог его заплатить. Поэтому в начале мая 1352 года Карл был вынужден вернуться в лондонский Тауэр[157].

Боевые действия в Бретани начались в конце марта 1352 года, когда Карл Блуа еще торговался со своими пленителями в Кале. Бальдо Дориа, продолжая десятилетнюю семейную традицию служения дому Блуа и нося титул адмирала Бретани, возглавил передовое охранение на главной внутренней дороге. В последние дни месяца он занял Редон, изгнав оттуда английский гарнизон. Основная часть армии Бретани собралась в Ренне в течение апреля и мая под командованием Ги де Неля. Большинство этих людей были набраны в самой Бретани, а также в Нормандии и близлежащих провинциях Луары. Армия Сентонжа также была набрана на месте, в самом Сентонже и в Пуату. Она собрались в начале апреля в Сен-Жан-д'Анжели и Сенте под командованием трех местных капитанов и вскоре после этого осадила большую английскую крепость Тайбур на реке Шаранта. Однако основные усилия были приложены к району Кале, где французы направили все свои силы на возвращение Гина. Жоффруа де Шарни был вновь назначен капитаном пограничья и собрал, в основном из существующих гарнизонов региона, армию из 1.500 латников и 3.000 пехотинцев, включая большой контингент итальянских арбалетчиков. В мае он осадил Гин[158].

Финансы английского правительства только-только пришли в состояние опасного равновесия, когда на них свалился этот новый кризис. Они, конечно, не были в состоянии выдержать нагрузку крупной континентальной войны. Офицерам Эдуарда III во Франции оставалось только держаться изо всех сил, пока для них не были найдены скромные подкрепления. Приоритет был отдан обороне Гаскони и Сентонжа, где англичане находились под сильным давлением уже почти год. В первую неделю февраля 1352 года, когда Парламент еще заседал, было решено отправить в Бордо небольшой экспедиционный отряд под командованием Ральфа Стаффорда. В последующие месяцы Стаффорд был возведен в достоинство графа и назначен королевским лейтенантом в герцогстве. Уолтер Бентли, лейтенант в Бретани, находился в Англии, когда Ги де Нель начал свое вторжение на полуостров. Ему была обещана специальная субсидия в размере 2.400 фунтов стерлингов и разрешено набрать людей в западной части страны для подкрепления своих сил. Оба человека с огромным трудом добрались до места назначения. Фламандские каперы крейсировали у южного побережья Англии с начала года. В марте к ним присоединились французские галеры и вооруженные торговые суда из портов Французского канала, которые расположились у острова Уайт в ожидании появления английских кораблей. Порт посадки на корабли был изменен с Саутгемптона на Фоуи и обратно. В апреле 1352 года была предпринята решительная попытка отогнать французские корабли, снарядив небольшой флот в устье Темзы и совершив рейд вдоль побережья Пикардии и Нормандии. Попытка оказалась неудачной. Стаффорд и Бентли, в июле, все еще бессильно ожидали у Солента[159].

Несмотря на малые масштабы и неорганизованное начало английских ответных действий, наступление французов в 1352 году было унизительным провалом, худшим стратегическим поражением, которое они потерпели с 1347 года. Самым большим разочарованием стала их неудача при попытке захвата Гина. Замок защищало относительно небольшое количество людей, 115 солдат и горстка мастеров и помощников под командованием одного из придворных рыцарей Эдуарда III, Томаса Хогшоу[160]. Но замок был мощным сооружением, окруженным рвами или болотами со всех сторон, кроме города, где его защищал массивный барбакан. Гин был почти недоступен по суше, но относительно легко снабжался из Кале по воде. Когда прибыл Жоффруа де Шарни, он без труда занял город и захватил монастырь, стоявший напротив главных ворот замка, который он переименовал в бастиду и начал превращать в независимую крепость, из которой замок можно было отбить. Здания монастыря были окружены крепостной стеной из бревен и снабжены спрингалдами и пушками и охранялись сотнями солдат. За крепостью люди трудились над укреплением колокольни и внешних стен.

Англичане были обеспокоены масштабами операций Жоффруа де Шарни и ходом работ в Гине, возможно, больше, чем следовало. В последнюю неделю мая министры Эдуарда III решили оставить финансовую осторожность и отдали приказ о наборе большого экспедиционного отряда, численностью не менее 6.000 человек. Все порты южного и восточного побережья были прочесаны в поисках кораблей, которые могли бы доставить войска в Кале. В июне и июле город Гин и острова твердой земли к северу от него стали местом жестоких и непрерывных боев, поскольку гарнизон замка совершал вылазки против бастиды, а из Кале на помощь им высылались рейдовые отряды. В большинстве этих столкновений англичане, которые обычно не имели значительный перевес в численности, терпели неудачу. Но им хватило одного успеха, чтобы на несколько недель остановить работу Шарни. В середине июля из Кале вышел исключительно сильный рейдовый отряд, состоявший не только из значительной части постоянного гарнизона, но и из подкреплений прибывших на нескольких кораблях из Англии несколькими днями ранее и ночью тайно высадившимися в Кале. Под покровом темноты они пробрались через болото и обрушились на французскую армию, расположившуюся лагерем вокруг Гина, убив большое количество людей. Им также удалось сжечь часть недавно построенных оборонительных сооружений в бастиде. Трудные приготовления Эдуарда III к вторжению в северную Францию были еще далеки от завершения, когда Жоффруа де Шарни решил, что замок взять не удастся. Через несколько дней после английской вылазки он снял осаду, оставив гарнизон удерживать бастиду, но замок все еще находился в руках врага[161].

Прежде чем распустить своих людей по гарнизонам, Жоффруа де Шарни должен был совершить последний акт мести. Он стремительно двинулся по болотистым дорогам к Фретуну, небольшой деревушке в трех милях к юго-западу от Кале у подножия Сангатских высот, где англичане только что закончили строительство новой башни. Командиром этого небольшого форпоста был Америго ди Павия, человек, который за год до этого дважды обманул Жоффруа. Нагрянув внезапно, 25 июля 1352 года, Жоффруа захватил башню и перебил гарнизон. Захваченного Америго с триумфом доставили в Сент-Омер, где огромная толпа наблюдала, как его пытали раскаленными докрасна железом и расчленяли мясницким топором[162].

Армия Ги де Неля в Бретани показала себя еще хуже. Она вновь заняла старые французские осадные сооружения вокруг Плоэрмеля и возобновили осаду города, который Жан де Мелён был вынужден оставить годом ранее. В начале мая 1352 года французы осадили крепость Роберта Ноллиса Гран-Фужере. Они построили вокруг крепости обычные бастиды и сооружения и оставив небольшой отряд для сдерживания гарнизона, удалились, чтобы провести июнь и июль в праздности, расположившись лагерем в различных частях равнины западной Бретани, ожидая вмешательства англичан[163].

Уолтеру Бентли удалось покинуть Англию только в самом конце июля 1352 года, когда он отплыл из Фоуи. Ему удалось получить из казны только две трети обещанной субсидии, и он собрал менее половины запланированного числа людей — 160 лучников и, возможно, примерно столько же латников[164]. Остальная часть его армии ожидала его по прибытии. Французские источники оценивали общую численность армии Бентли в 1.500 человек, что, вероятно, примерно вдвое больше истинной цифры. Но он восполнил недостаток численности, смелостью и быстротой. В течение недели после высадки в Бретани Бентли снял осаду с Плоэрмеля и Гран-Фужере, отогнав небольшие французские отряды, расположенные вокруг них, прежде чем Ги де Нель смог сделать хоть что-то, чтобы остановить его. Французская армия, большая часть которой была расквартирована вокруг Ренна, поспешно двинулась на юг, достигнув Малеструа 11 августа 1352 года. Три дня спустя, 14 августа, французские разведчики обнаружили английскую армию, расположившуюся лагерем у ручья возле замка Брембили, примерно в полумиле к востоку от деревни Морон. Ги де Нель подошел с основной частью французской армии ранним вечером. К этому времени Бентли успел выстроить своих людей в боевой порядок: латники выстроились в линию вдоль гребня холма с живой изгородью за спиной, лучники расположились немного впереди на флангах. Это был классический английский план сражения. Но люди Бентли находились на открытой местности, не защищенной ни лесом, ни траншеями, ни полевыми укреплениями, и их численность была значительно меньше. Ги де Нель посчитал их положение безнадежным и послал гонца с предложением сдаться. Возможно, это был чисто формальный вопрос. Бентли отказался.

План французов состоял в том, чтобы рассеять лучников Бентли атакой кавалерии. Затем, заимствуя английскую боевую практику, как французы уже научились делать, они намеревались атаковать английскую линию в пешем строю, подавляя численным превосходством. Это почти удалось. Роже де Анжэ, командовавший кавалерией, атаковал лучников на левом фланге английской армии. Их формирования не имели защиты на флангах и были плохо оснащены для ближнего боя. Как только французские всадники прорвали их ряды, многие из них бежали с поля боя. Остальная часть французской армии, возглавляемая спешенными латниками, наступала вверх по склону на центр англичан, оттесняя их назад, пока те не оказались прижатыми к живой изгороди позади них. Англичане сражались с ожесточением, но до самого конца боя казалось, что они будут разбиты. Но затем две большие группы французских солдат стали отступать. Одна из них была свитой Жана де Бомануара, героя Боя Тридцати. Чуть позже остальные тоже начали отступать с холма. Вскоре вся французская армия отступила и рассеялась.

Это была дорогостоящая победа. Сам Бентли был ранен. Его войска понесли большие потери, усугубленные тем, что после битвы Бентли решил обезглавить тридцать лучников за дезертирство с поля боя. Его положение после битвы было настолько тяжелым, что пришлось срочно посылать в Англию новые запросы, чтобы восполнить пробелы в гарнизонах южной Бретани. Однако потери французов оказались еще тяжелее, а среди бретонцев — катастрофическими. Сто шестьдесят пленных были взяты живыми, включая сорок пять рыцарей. Когда победители пересчитали убитых, они обнаружили 500 человек в сюрко на доспехах. Среди них был и французский командир, маршал Ги де Нель, погибший в возрасте двадцати пяти лет, а также Ален, виконт де Роган, самый видный дворянин Бретани, второй из его рода в течение пяти лет, погибший в бою с англичанами; и масса бретонских дворян, чьи имена напоминали перекличку партии Карла Блуа. Тела восьмидесяти девяти рыцарей Ордена Звезды Иоанна II были найдены среди убитых, в окружении трупов их оруженосцев и помощников. Как и полагалось по уставу Ордена, они не отступили[165].

Ральф Стаффорд задержался почти так же сильно, как и Бентли. Несмотря на все усилия, затраченные на поиск кораблей и экипажей для его людей, к концу июня в наличии имелось только тридцать три английских корабля и восемь галер из Байонны. В итоге в первую неделю июля почти 380 человек (около двух третей из них — лучники), вместе с горсткой слуг и клерков казначейства, некоторым количеством провизии, сколько можно было уместить в трюмах, и более 5.000 фунтов стерлингов наличными, были втиснуты на эти суда. Многим пришлось оставить своих лошадей на берегу[166].

Эта задержка вызвала большое беспокойство у английской администрации в Бордо. Действительно, возможно, что им было бы лучше, если бы экспедиция Стаффорда никогда не состоялась. Ведь когда, еще в марте, французские министры строили свои планы, они не рассчитывали на кампанию в долине Гаронны и не принимали никаких мер для усиления там своих войск. Но в начале мая, узнав о намерениях Стаффорда, они назначили Амори де Краона лейтенантом короля в Лангедоке и срочно отправили его на юго-запад для организации его обороны. Амори был талантливым военачальником, завоевавшим значительную репутацию в Бретани и Пуату. Он прибыл в провинцию в течение трех недель после своего назначения и разместил гарнизоны в нескольких десятках городов и замков на юго-западной границе. Затем, узнав, что Стаффорд еще не прибыл, он перешел в наступление собрав с общин юга новые субсидии. Войска были набраны по всему Лангедоку, Руэргу и контролируемым французами частям Перигора и Ажене и отправлены на сбор в Муассак. 24 июня 1352 года Амори начал свою кампанию. Он прошел маршем по долине Гаронны и в конце месяца обосновался в городе Ажен. Оттуда его войска разошлись по южному Ажене, атакуя английские гарнизоны. Главный отряд был передан под командование Карла Наваррского, молодого кузена короля Иоанна II, и получил приказ осадить Порт-Сент-Мари, важную гавань на северном берегу Гаронны. Несмотря на наличие большого английского гарнизона, и несмотря на смелую попытку английского сенешаля привести подкрепление из Бордо, французы быстро захватили мост. После этого город продержался не долго, и сдался в начале июля 1352 года[167]. Пока все это происходило, большая армия гасконцев, численностью около 3.800 человек, безучастно ждала в Бордо прибытия графа Стаффорда.

Когда 21 июля 1352 года Стаффорд все-таки прибыл, он стал действовать быстро. Вся армия немедленно двинулась вверх по долине Гаронны, оставив галеры Байонны следовать позади с провизией и припасами. 15 августа 1352 года, в праздник Успения, Стаффорд подошел к Ажену. В городе жителей охватила паника. Стены с западной стороны, у берегов Гаронны, были еще не достроены, и новый пригород Безат был открыт для нападения. Разрыв в стенах быстро закрыли деревянными баррикадами и строительными материалами, взятыми с полузавершенных работ по возведению моста. Все взрослые мужчины были призваны на стены. Но ни одна из сторон не была по-настоящему готова к столкновению. Амори де Краон находился в городе с большим количеством французских воинов, но, по его мнению, их было недостаточно, чтобы противостоять армии Стаффорда в поле. Он послал за помощью к другим французским командирам на юге, как только до него дошли новости о высадке графа, и Карл Испанский, Арнуль д'Одрегем и граф Арманьяк, по слухам, уже были на подходе. С другой стороны, Стаффорд, хотя и командовал большой армией, испытывал острую нехватку лучников. Он был не в состоянии отбиться от идущих французам подкреплений. Более того, суда, доставлявшие ему припасы из Бордо, не могли пройти дальше Марманда, где мощный французский гарнизон все еще контролировал движение по Гаронне. Через несколько дней после прибытия Стаффорда под Ажен французы предприняли попытку вылазки из города. На полях под стенами произошла короткая, ожесточенная схватка, в которой они потерпели поражение и понесли большие потери. В числе пленных были Жан Бусико и не менее семи рыцарей Ордена Звезды. Бусико, который уже однажды был военнопленным, был продан Эдуарду III и отправлен в Англию, где он оставался в плену три года, прежде чем смог собрать большой выкуп, который за него требовали. Эта незначительная победа позволила Стаффорду уйти с честью, но не более того, до конца августа 1352 года[168]. Когда граф двигался со своей армией в направлении Бордо, французские командиры в Сентонже и Ангумуа предприняли яростную контратаку в долине Дордони. К тому времени, когда Стаффорд достиг Бордо в первую неделю сентября 1352 года, возникло серьезное беспокойство по поводу безопасности Бержерака, а также большой крепости сеньора д'Альбре в Монкюке, расположенной неподалеку[169].

Следующее предприятие Стаффорда в какой-то мере оправдало его экспедицию и поддержало его репутацию стратега. 17 сентября 1352 года лейтенант и сеньор д'Альбре внезапно появились у французского гарнизонного города Блай и взяли его штурмом. Этот замечательный и неожиданный успех отомстил за одно из худших унижений первых лет войны, когда в 1339 году французы захватили Блай под носом у англичан. После его возвращения под английский контроль перешло все северное побережье Жиронды, за исключением устья реки, где французы продолжали удерживать Ройан и Тальмон. Затем англо-гасконцы разделили свои силы. Сеньор д'Альбре и коннетабль Бордо взяли около 1.000 человек для снятия осад с Бержерака и Монкюка. Сам Стаффорд отправился на север с остальной армией и рассеял французские войска, осаждавшие крепость Тайбур с апреля[170].

Примерно через три месяца после своего прибытия в герцогство Стаффорд вернулся в Англию с осенним винным флотом. Что касается Амори де Краона, то он распустил свою армию 24 сентября 1352 года и через несколько дней покинул провинцию[171]. Но хотя армии разошлись, а лейтенанты и их маршалы, военачальники и казначеи уехали, иррегулярные отряды англо-гасконских войск удвоили свои усилия в течение осени и зимы. Примерно в начале октября 1352 года группа гасконских авантюристов захватила Лафрансез, небольшую бастиду XIII века, занимавшую несравненную стратегическую позицию на крутом уступе в 300 футах над рекой Тарн. Личности людей, ответственных за это деяние, установить не удалось, но есть вероятность, что они пришли из гарнизона капталя де Бюша в Сент-Антонине, расположенном примерно в сорока милях к востоку. Из Лафрансез англичане смогли парализовать речные коммуникации в регионе и перекрыть важную дорогу из Монтобана в Муассак. Это событие вызвало панику в Лангедоке и беспрецедентный всплеск фортификационных работ и сбора налогов. Капитул Тулузы созвал экстренное совещание представителей городов Лангедока. Они решили поспешно отправить гонца к королю, чтобы объяснить опасность своего положения. Тулуза находилась всего в одном дне пути от Лафрансез. Но она имела относительно хорошие возможности для обороны. Тулуза была густонаселенным и хорошо организованным городом, а жители многому научилась на опыте 1339, 1345 и 1349 годов. Более того, мощное подкрепление было доставлено в город графом Фуа в течение нескольких дней после получения тревожных новостей. Другим южным городам повезло меньше. В Альби, квартал с городским собором на западной окраине города был защищен современными стенами, укрепленным дворцом епископов и недостроенной массой большого кирпичного собора Сент-Сессиль. Но остальная часть города была защищена слабо. Несмотря на то, что за последние шесть лет на ремонт было потрачено 30.000 ливров, оборона по-прежнему состояла в основном из старых стен с опасными брешами и обветшалыми квадратными башнями. Постоянного гарнизона не было. Горожане взывали о помощи. Они были "практически без стен и без обороны", — говорили они.

В Париже Иоанн II обдумывал унизительную и беспорядочную серию поражений, которые его командиры потерпели с начала года, и писал обнадеживающие письма в города Лангедока. Он назначил сенешаля Тулузы исполняющим обязанности лейтенанта в этой провинции и обещал в свое время прислать им лучшего лейтенанта. Он сказал, что в случае необходимости прибудет лично[172]. Но взор Иоанна II был прикован к северным провинциям, к Ла-Манш и к обороне своей столицы. Хотя английский король отказался от своих планов вторжения во Францию почти сразу после того, как задумал их в момент паники в мае, сведения доходившие до Иоанна II о том, что происходит в Англии, были нерегулярными и неточными. До самой осени он был убежден, что огромная английская армия вот-вот пересечет пролив. Войска, созванные со всей северной Франции, собрались в Компьене в течение сентября. Вспомогательные армии, набранные в восточных провинциях и на франкоязычных территориях за Роной и Мёзом (Маасом), были созваны в другие местах сбора, в Труа, Сен-Кантен, Масон и Дижон[173].

7. Район Кале, 1352 год

Даже после того, как призрачная армия Эдуарда III исчезла, напряжение, вызванное захватом Гина, продолжало волновать министров Иоанна II. Теперь они знали, насколько ненадежно перемирие и как уязвимы даже крепости с крупным гарнизоном, находящиеся в хорошем состоянии, перед лицом внезапного ночного нападения. Когда 1 октября 1352 года Жоффруа де Шарни передал командование в районе Кале своему преемнику, вся северо-западная равнина Артуа превратилась в вооруженный лагерь, постоянно находящийся в ожидании битвы. Англичане раздвинули границы своего анклава от стен Кале и контролировали большую часть болот и водных путей, служивших естественной линией обороны. Их дальние форты стали невероятно сильными и эффективно снабжались. Со своей стороны, французы защищали длинный фронт, простирающийся от Сент-Омера до Булони. Между этими опорными городами с их огромными гарнизонами и складами, сельская местность была покинута большинством жителей, поскольку люди укрылись за стенами городов, а солдаты заняли все пригодные для обороны сооружения: церкви, амбары, каменные дома и усадьбы, водяные мельницы и импровизированные крепости, наспех построенные на мостах и перекрестках. В конце 1352 года французы содержали, с огромными затратами, более шестидесяти гарнизонов только в районе Кале[174].

Более серьезными последствиями провала французского наступления был отказ Иоанна II от поддержки большинства его сторонников в Бретани, включая даже Карла Блуа. Когда новости о битве при Мороне стали известны Карлу сидевшему в лондонском Тауэре, он отреагировал с меланхоличной покорностью, которой он уже был известен: "Благословен Бог, — сказал он, — за удачу, которую он нам дарует". Его супруга была менее склонна доверять провидению. Теперь она решила добиться его освобождения и восстановления на любых условиях, на каких только сможет, с помощью короля Франции или без него. В ноябре 1352 года Жанна де Пентьевр председательствовала на собрании, представлявшем все оставшиеся под ее контролем территории: одиннадцать городов, двадцать три светских барона и шестнадцать церковных прелатов. Они решили возродить старый проект брачного союза между домами Плантагенетов и Блуа и отправили в Англию делегацию, которую возглавили два героя Боя Тридцати, Жан де Бомануар и Ив Шарруэль. Это были люди, чья преданность делу Франции не вызывала сомнений. Однако, прибыв в Англию в новом году, они быстро достигли соглашения с советниками Эдуарда III на условиях, которые, должно быть, вызвали замешательство, когда о них стало известно при французском дворе. Документ начинался заявлением о том, что между королем Англии и домом Блуа и их подданными будет "любовь, единство, мир и вечный союз". Эдуард III согласился признать Карла Блуа герцогом Бретани. Он обещал освободить его из плена и вернуть ему все герцогство в обмен на выкуп в 300.000 экю (около 50.000 фунтов стерлингов). До уплаты этой огромной суммы Карл должен был быть освобожден условно-досрочно, оставив двух своих детей в Англии в качестве заложников до его возвращения. Один из них, его старший сын Жан, должен был быть обручен с дочерью Эдуарда III. Были тщательно разработаны положения о дальнейшем ведении войны. Суть их заключалась в том, что Бретань отныне будет нейтральной, закрытой для армий обеих сторон, если только на нее не нападут французы, и в этом случае Карл и Эдуард III объединятся в наступательный и оборонительный союз против агрессора. Эдуард III мог настаивать на признании его королем Франции, что стало бы существенной проблемой для такой возвышенной личности, как Карл Блуа. Но Эдуард III не стал настаивать, и этот вопрос был обойден молчанием. Что касается молодого Жана де Монфора, чье дело было так просто оставлено его опекуном, то он должен был получить компенсацию в виде пожалования древних владений его семьи на полуострове Геранд и пенсии из бретонской казны. Эти условия, скрепленные печатью в Вестминстерском дворце 1 марта 1353 года, были согласованы от имени общин Бретани. Но едва ли можно представить, что Карл не одобрил их лично. За тот короткий период, в течение которого этот договор оставался в силе, он обозначили низшую точку неудач Иоанна II в западной Франции, пока вскоре его не постигло еще более страшное несчастье[175].

Глава III.

Король Наварры, 1352–1355 гг.

Унизительный исход кампаний 1352 года стал поворотным пунктом в несчастливом правлении Иоанна II. Через два года после его восшествия на престол оптимизм и ожидание новшеств исчезли. "Да будет известно, — заявил аббат Сент-Реми в Реймсе, продавая недвижимость городскому торговцу тканями, — что поскольку мы обременены налогами, десятинами и другими поборами, постоянно налагаемыми на нас, а также мертвым грузом наших долгов и обесцениванием монеты, в которой мы получаем ренту, мы продаем ее…"[176]. Он говорил от имени значительной части обремененного долгами дворянства королевства, многим из которых приходилось страдать не только от налогов и девальвации монеты, но и от опасностей и расходов, связанных с участием в боевых действиях в армии короля, тяжелых расходов на покупку лошадей и снаряжение, непосильного бремени выкупов, разочарований от невыплаченного жалованья и невыполненных обещаний по пенсиям и пособиям. Ропот недовольства со стороны таких людей раздавался и раньше, после тупиковых ситуаций 1340 и 1342 годов, а также катастроф при Креси и Кале. В середине 1350-х годов они начали восставать против правительства со злобным протестом, а в некоторых случаях и с применением насилия.

Среди высшего дворянства и церкви, а также в самом сердце королевской администрации было немало тех, кто был склонен обвинять в несчастьях Франции недостатки ее институтов власти, коррупцию на государственной службе, чрезмерную власть слабого монарха и нечестность его влиятельных друзей. Некоторые из них пользовались широкой популярностью во Франции середины XIV века: среди поборников древних свобод провинций Франции, среди радикально настроенных слоев жителей больших городов, среди теоретиков и моралистов в университетах и, в конечном счете, среди полунищих толп, ищущих виновных в бедности и поражениях. Все разрозненные тенденции французского общества, которые сдерживались полтора века интенсивным правлением, начали вновь проявляться, когда монархия потеряла свою уверенность и престиж. В последующие годы эти разрозненные группы, представлявшие очень разные политические течения и противоположные экономические интересы, постепенно сформировались в более слаженную оппозицию. Ее лидером был неуравновешенный и импульсивный молодой человек с демонической энергией и амбициями и периодическими вспышками гениальности: Карл Злой, граф д'Эврё и король Наварры[177].

В 1352 году Карлу Наваррскому было всего двадцать лет, но он уже был обременен обидами прошлого. Он был сыном Филиппа, графа д'Эврё, кузена покойного короля, и Жанны Наваррской, единственного ребенка Людовика X. Таким образом, он был потомком королевского рода с обеих сторон, как он часто отмечал, и, по одной из точек зрения, занимал более высокое положение в королевской семье Франции, чем Иоанн II или Эдуард III. Тем не менее, Карл был чужаком при дворе. Его мать была оттеснена от трона после смерти Людовика X, в результате применения так называемого Салического закона, который исключал женщин из наследования королевского престола. Жанна была наследницей огромных земельных владений своих родителей, включая королевство Наварра и огромное графство Шампань, одного из великих фьефов средневековой Франции, охватывающего большую часть шести современных департаментов. Салический закон не распространялся на фьефы, которые, несомненно, могли наследоваться или передаваться женщинам. Но ее дядя, Филипп V, лишил ее почти всего. Юной принцессе, которая во время этих событий была еще маленьким ребенком, была обещана денежная компенсация. Но это была сравнительно мизерная сумма, и она так и не была выплачена. Когда в начале правления Филиппа VI ее претензии были вновь предъявлены и окончательно урегулированы, она вернула себе Наварру, но была вынуждена отказаться от своих прав на Шампань в обмен на графство Ангулем, небольшое графство Мортен в южной Нормандии и некоторую сумму денег. Ангулем оказался плохой заменой Шампани, доходы с него оказались неутешительными, и они постепенно уменьшались из-за войны на юго-западе. Незадолго до смерти Жанны в 1349 году она отказалась от него в обмен на несколько разрозненных владений в Нормандии и Иль-де-Франс. Эти территории, а также графство Эврё, принадлежавшее его отцу, Наваррское королевство и неопределенное право принца королевской крови участвовать в управлении французским государством, составили сокращенное наследство, которое досталось Карлу Наваррскому[178].

8. Дома Валуа и Эврё

Владение Наваррой принцем королевского дома Франции было исторической прихотью. Наварра была крошечным независимым королевством, занимавшим важное стратегическое положение на западных перевалах через Пиренеи. Расположенное между Кастилией и Арагоном на юге, его территория простиралась по северному склону Пиренеев за Сен-Жан-Пье-де-Порт в десяти милях от Байонны. Королевство имело давние связи с Францией. Французские и гасконские переселенцы населяли его монастыри и города с XI века и заполняли постоялые дворы вдоль маршрута паломников в Сантьяго-де-Компостела, который до сих пор называется франкский путь (camino francès). Политически Наварра была государством-клиентом Франции с XIII века, когда в результате династических браков и престолонаследия она оказалась в руках сначала графов Шампани, а затем Капетингов. Первые французские правители Наварры приезжали в столицу королевства Памплону, чтобы короноваться и предстать перед своим народом на улицах города, поднятыми на щит, который держали ricos-hombres (местные вельможи). Иногда тела умерших королей возвращались в столицу, чтобы быть похороненными в местном соборе. Но кроме этих торжественных случаев они редко посещали Наварру. Королевство управлялось небольшими группами наваррских советников под надзором чиновников, присланных из Франции. Однако в 1330-х годах ситуация начала меняться. По мере того как короли из династии Эврё отдалялись от своих кузенов королей Франции, они все больше интересовались Наваррой. Жанна Наваррская и ее муж оставались там подолгу, держали двор в Памплоне, Эстелле, Туделе и Олите. Их главный представитель в королевстве, Филипп Мелёнский, архидиакон Санса, начал перестраивать администрацию и приступил к программе ирригации и строительства дорог. Наварра имела некоторые преимущества для честолюбивого династического политика, намеревавшегося вмешаться в дела Франции. Она была удалена и легко удерживалась от захватчиков, как это обнаружил еще Карл Великий при Ронсевале. Здесь были скромные налоговые поступления, которые в короткие периоды напряженных усилий можно было увеличить за счет дотаций от кортесов королевства. Горные районы на севере были мрачными и бедными, населенными (как однажды написал французский путешественник) "дикарями, живущими на дикой земле". На юге королевства в бассейне реки Эбро и ее притоков было тепло и плодородно, здесь выращивали пшеницу, виноградники, оливки и миндаль. Здесь также были небольшие шахты по добыче свинца и меди, а в Олите зарождалась металлообрабатывающая промышленность по изготовлению оружия и доспехов. Но, безусловно, самым важным ресурсом Наварры была ее рабочая сила. Королевство было чрезвычайно густо населено. Налоговые записи, которые методично велись французскими хозяевами, позволяют предположить, что накануне Черной смерти в королевстве насчитывалось не менее 50.000 семей, что предполагает численность населения от 200.000 до 250.000 человек. Как и большинство пиренейских регионов Франции, Наварра особенно сильно пострадала от эпидемии. Возможно, она потеряла до двух третей своих жителей[179]. Но даже после чумы эта земля могла лишь периодически кормить свой народ. Эмиграция здесь была давней традицией. Подобно Уэльсу и Шотландии, Беарну и Савойе, другим перенаселенным горным государствам, оказавшимся на периферии войны, ее малонаселенные горы поставляли большое количество диких, плохо вооруженных и свирепых пехотинцев для участия в чужих войнах и жадных и амбициозных капитанов-наемников для их ведения.

Жанна Наваррская умерла, вероятно, от чумы, в октябре 1349 года в замке Конфлан под Парижем. Она была похоронена в хоре аббатства Сен-Дени, у гробницы своего отца Людовика X, в окружении надгробных изваяний своих родственников, которых она ненавидела. Ее последние годы, которые почти полностью прошли в Наварре, были омрачены продолжающимся распрями с родственниками о ее наследстве и войной с Англией, в которой она занимала все более независимую позицию, заключая собственные соглашения с представителями английского короля в Бордо без учета интересов или пожеланий короля Франции. Ее сын Карл ненадолго посетил Наварру летом следующего года для коронации и организации дел своего королевства[180]. Но за исключением этого периода и нескольких мимолетных визитов, все первые двенадцать лет его правления прошли во Франции.

Когда Карл Наваррский вернулся во Францию в июле 1351 года, он получил ряд военных назначений, которые обычно давались младшим членам королевской семьи. Он недолго служил в качестве королевского лейтенанта в Лангедоке в спокойное лето 1351 года. Когда он вернулся в Лангедок в более сложных условиях следующего года, ему пришлось служить под началом Амори де Краона. Но он командовал армией, захватившей Порт-Сент-Мари на Гаронне в июле 1352 года, а через несколько недель — войсками, которые собрались для защиты побережья Пикардии от английского вторжения. Однако Карл никогда не был великим полководцем или даже энтузиастом войны, его талантом была политика. Он был человеком магнетической личности с харизмой, которая производила впечатление как на врагов, так и на друзей. Один враждебно настроенный современник описывал его как "маленького человека с живым умом, проницательным взглядом и легкой речью, не лишенной красноречия; его поразительная проницательность и необыкновенное обаяние позволяли ему находить сторонников, как это не удавалось ни одному принцу крови, не только среди простого народа, но и среди людей значительных и влиятельных". Карл был абсолютно беспринципен в реализации своих амбиций. Особенно хорошо он использовал свои связи при королевском дворе. Его сестра Бланка, известная красавица, была выдана замуж за Филиппа VI в само конце его жизни. Его тетя, Жанна д'Эврё, была вдовой другого короля —  Карла IV. Эти две грозные и склонные к заговорам вдовствующие королевы были влиятельными фигурами в замкнутом и полном интриг мире двора Иоанна II. Молодой король Наварры был там в большом фаворе, и с самого начала среди его поклонников был и сам король. 12 февраля 1352 года Карл женился на дочери Иоанна II Жанне в прекрасном королевском поместье Вивье-ан-Бри, руины которого до сих пор можно увидеть к востоку от Парижа. Это было великолепное событие. Король, его брат герцог Орлеанский, четверо его сыновей и вся их свита появились на торжестве в синих и красных одеждах. Карл был еще несовершеннолетним. Но Иоанн II отметил это событие, торжественно объявив его совершеннолетним.

Карл Наваррский был принят в тесный круг семьи Валуа. Но он знал, что у него нет реальной власти, и возмущался тем больше, что видел, как власть осуществляется так близко от него. Он не заседал во внутренних Советах государства. Его состояние не шло ни в какое сравнение с состоянием окружавших его принцев или даже иностранца Карла де ла Серда. Он владел разрозненными владениями, которые были у его матери на момент ее смерти, и имел право на пенсию, которая была ей назначена в качестве частичной компенсации за потерю Шампани, но редко выплачивалась. 18 января 1352 года, примерно за три недели до его женитьбы, король пообещал выплатить ему всю задолженность по пенсии в размере 60.000 ливров, а также приданое в 100.000 золотых экю. Но эти суммы так и не были выплачены. Англичане заняли Гин за несколько дней до выполнения обещаний Иоанна II, и свадьба Карла состоялась в суматохе подготовки к войне. Были израсходовали все деньги, которые смогли найти казначеи Иоанна II. Карл Наваррский, как и Карл Блуа и многие другие надеющиеся на пенсию, просители и клиенты короны, обнаружили, что ресурсы короля не соответствуют его обещаниям. Королю Наваррскому даже не разрешили владеть всеми землями, которые по праву принадлежали ему и которые должны были быть переданы ему по достижении совершеннолетия[181].

Карл Наваррский питал сильную ненависть к Карлу де ла Серда. Первоначальной причиной ссоры стало пожалование фавориту графства Ангулем в конце 1350 года. Ангулем принадлежал матери Карла Наваррского, и хотя она охотно уступила его, когда Филипп VI предложил ей альтернативные владения на севере, Филипп VI и его преемник ухватились за самые ценные из этих владений. В октябре 1352 года Иоанн II официально подтвердил пожалование Ангулема коннетаблю Карлу де ла Серда. Вероятно, он сделал это потому, что король Наварры претендовал на него. Как считал Карл, его соперник "лишил его наследства". Конечно, контраст между строгой экономией Счетной палаты и снисходительностью, проявленной к коннетаблю, был резким и публичным. В течение зимы 1352–53 годов, когда король Наварры не смог получить ни земель, ни денег, которые ему причитались, поток пожалований Карлу де ла Серда не прекращался, а его влияние на короля не ослабевало. Карл Наваррский был не одинок в своем недовольстве. Со временем коннетабль становился все более властным в своих манерах и беспринципным в своих методах. Один дворянин, Рено де Пресиньи, который в октябре 1352 года заключил с коннетаблем очень неравный обмен имуществом, позже дал показания, что его заперли в замке Карла в Ниоре и сказали, что король настаивает на сделке и если он не подчинится, его отвезут в Париж и посадят в Шатле. Не всегда легко отличить правду от прикрас разочарованных людей. Но эта история была правдоподобной, иначе ее не стали бы пересказывать. В то время, по словам Рено, Карла  де ла Серда "боялись и ненавидели, и никто не мог поднять против него голос". Коннетабль не сделал ничего, чтобы успокоить это недовольство. Он был бестактен и высокомерен, а также грубо поступал с теми, кто ему перечил. Для короля Наварры, с его амбициями, высочайшей уверенностью в своих силах и гордостью за свою родословную, это было невыразимо неприятно[182].

Первые признаки наваррской партии начали появляться в начале 1353 года, когда Карл, несмотря на бедность своих земельных владений, начал использовать свое имя и обаяние для центра влияния в южной Нормандии, на базе графства Эврё, принадлежавшего его отцу. Нормандия была провинцией с многочисленной аристократией, где недовольство крупных землевладельцев и обедневших дворян имело особый резонанс. Жан, граф д'Аркур, глава одного из самых знатных дворянских родов Нормандии, стал главным сторонником Карла Наваррского. Он был старомодным приверженцем автономии своей провинции и противником чрезмерного налогообложения, в чем-то похожим на своего дядю Жоффруа, который восстал против Филиппа VI по тем же причинам и сражался в армии Эдуарда III при Креси. Другие дворяне Нормандии все чаще появлялись при дворе Карла Наваррского в Эврё и выступали за его дело в других местах. Их мотивы, вероятно, были такими же, как и у Аркура. Некоторые из них также могли быть друзьями и вассалами графа д'Э, одного из знатных людей провинции, чья казнь в 1350 году все еще припоминалась королю и его фавориту. Другие были разочарованными просителями королевских милостей — рядовыми участниками большинства дворцовых переворотов, которые возмущались собственными финансовыми трудностями тем больше, чем видели, как другие люди процветают за счет государства. Но были и более вдумчивые люди, чьи мотивы были менее корыстными и которые были ближе к королевской администрации. Они были разочарованы неспешными и непопулярными решениями парижской бюрократии, их отталкивало то, что они считали вырождением королевского правительства и своекорыстием его главных министров. Хотя их отношение к королю изначально было уважительным и корректным, им становилось все труднее сдерживать свою критику в адрес его советников. В среде государственной службы, высшей аристократии и церкви росло мнение, что король не способен управлять страной в период кризиса. На сторону Карла Наваррского склонялись: Жан де Мелён, епископ Парижский, выдающийся и глубоко уважаемый человек, который был введен в королевский Совет осенью 1351 года, чтобы навести порядок в финансах короля; его племянник Амори, верный советник, служивший Иоанну II с момента его восшествия на престол и Филиппу VI до него; Гийом Бертран, епископ Бове, еще один нормандец в Совете Иоанна II, чей брат был маршалом при Филиппе VI; Жан де Пикиньи, крупный дворянин из Пикардии, королевский губернатор Артуа, наследственный видам Амьена, чрезвычайно богатый человек с хорошими связями в провинции, который должен был быть среди естественных союзников короля, но слишком часто терпел поражения. Умение короля Наварры объединить недовольных с такими сложными и противоречивыми мотивами является истинным проявлением его политической гениальности[183].

Самый загадочный из этих людей, Роберт Ле Кок, епископ Лаона, в конечном итоге стал главным радикалом наваррской партии. Роберт, как и многие другие слуги Иоанна II, был человеком скромного происхождения. Он поступил на королевскую службу в последние годы правления Филиппа VI после успешной карьеры адвоката в Парижском Парламенте и недавно, в октябре 1352 года, стал епископом Лаона. Он был старшим судебным чиновником при дворе Иоанна II. Более года он служил постоянным представителем Иоанна II при папском дворе в Авиньоне. С самого начала правления он периодически входил в состав тайного Совета Иоанна II. Но всего этого ему было недостаточно. Роберт Ле Кок хотел стать канцлером Франции, вторым должностным лицом в королевстве после коннетабля. Роберт был изворотливым интриганом с язвительным языком. Однако обида и честолюбие были не единственными его мотивами, и, несмотря на обвинения своих врагов (которые являются основными источниками о его ранней карьере), он не был ни продажным, ни полностью беспринципным. Он долго колебался, прежде чем покинуть Иоанна II и присоединиться к Карлу Наваррскому. Когда он это сделал, то привнес в окружение Карла суровую приверженность честному управлению и целеустремленную, дальновидную логику фанатика. Главное, что его объединяло с королем Наварры, — это ненависть к Карлу де ла Серда, влиянию которого он завидовал и который, по его мнению, мешал его карьере, покровительствуя одному из его соперников. "Бесполезный ублюдок" — так Роберт называл его за глаза[184].

* * *

В тот момент, когда правление Иоанна II начало разваливаться в ревнивой язвительности и препирательствах, он потерял одного из своих самых ценных союзников. Папа Климент VI умер в Авиньоне 6 декабря 1352 года. Его тело везли вверх по долине Роны, через страну, еще не тронутую войной, чтобы упокоить в великолепном хоре аббатства Сент-Робер в Ла Шез-Дье, где он воспитывался и прошел посвящение. Спокойный и властный, умный и хитрый, Климент VI был предан делу Франции, чьи военные усилия он одно время финансировал из собственного кармана, а дипломатические интересы всегда ставил на первое место. Его преемник был человеком совсем другого сорта. Этьен Обер, избранный 18 декабря 1352 года, принял имя Иннокентий VI. Он был родом из Лимузена. Будучи кардиналом, он был одним из двух легатов, которые безрезультатно пытались остановить войну в период между 1345 и 1348 годами. Он встречался с Эдуардом III в Лизье во время его похода через Нормандию. Он был с Филиппом VI после битвы при Креси и в последние дни осады Кале. Он лучше, чем большинство кардиналов, знал, что такое война. По образованию Иннокентий VI был юристом, как и его предшественник. Но он не обладал проницательностью своего предшественника. К моменту избрания он был уже немощным стариком страдающим подагрой. Несмотря на свой исхудалый вид и строгие манеры, он был впечатлительным, нерешительным и колеблющимся человеком. Возможно, единственным его достоинством как миротворца, помимо его безусловной честности, было то, что он был менее пристрастен, чем Климент VI. "Хотя мы родились во Франции, — писал он однажды герцогу Ланкастеру, — и хотя по этой и другим причинам мы питаем особую привязанность к королевству Франция, все же, действуя на благо мира, мы отбросили наши частные предрассудки и старались служить интересам всех"[185].

Ответственность за возобновление переговоров в 1353 году лежала не на самом Иннокентии VI, а на другом, более тонком церковном политике, Ги Булонском, кардинале Порто. Ги Булонский был сыном Роберта, графа Булонского, и Марии Фландрской и, как таковой, принадлежал к одной из знатнейших семей Франции. Благодаря своему происхождению и талантам он чрезвычайно быстро поднялся по церковной служебной лестнице, став последовательно папским капелланом, архиепископом Лиона и кардиналом в 1342 году, не достигнув и тридцати лет. Он уже был одним из самых влиятельных членов коллегии кардиналов, когда воцарение Иоанна II открыло перед ним новые перспективы. Его брат, Жан де Булонь, был близким другом нового короля; его племянница, Жанна де Булонь, была супругой Иоанна II. Летом 1352 года, в последние месяцы правления Папы Климента VI, Ги Булонский отправился ко двору короля Франции с личной миссией, выполняемой без официального статуса и за свой счет, чтобы добиться примирения между двумя воюющими сторонами[186].

Как у миротворца у Ги Булонского было, пожалуй, только одно преимущество. Он более тщательно обдумывал истоки войны, чем большинство примирителей, которые в течение многих лет пытались положить ей конец, и он был менее склонен видеть решение сложного вопроса простыми методами и понимал, что полная победа недостижима ни для одной из сторон. А поскольку почти все боевые действия происходили во Франции, продолжение тупиковой ситуации было бесконечно более губительным для Франции, чем для Англии. Было очевидно, что мир не может быть заключен ни на каких условиях, подобных тем, которые французы предлагали на предыдущих дипломатических конференциях. Потребуется политический компромисс, и он должен был включать в себя крупные территориальные уступки со стороны короля Франции. Несколько советников Иоанна II уже склонялись к такому же выводу. К сожалению, хотя Ги Булонский и видел решение, он сам был крайне непригоден для его реализации. Хотя он был умен и приветлив, он также был тщеславен и политически беспринципен. Более того, он был слишком близок к одному из главных действующих лиц. В Париже он привязался к Карлу Наваррскому, как это сделали многие другие. При дворе, где царили соперничество и недоброжелательность, он предпочитал действовать через своих друзей, личные отношения и связи, не обращая внимания на то, что по мнению врагов он был перебежчиком. Прежде всего, Ги Булонский был французом, тесно связанным с королевской семьей Франции. Действительно, вскоре после прибытия он был принят в тайный Совет короля и принимал активное участие в его работе в течение большей части следующего года[187]. Англичане знали об этом и всегда были очень осторожны в отношениях с Ги. Возможно, это было несправедливо, поскольку Ги искренне хотел войти в историю как человек, положивший конец англо-французской войне. Но вряд ли этому стоило удивляться.

В начале декабря 1352 года Генри Ланкастер прибыл в Париж с большой свитой английских рыцарей, чтобы сразиться в поединке с Оттоном, герцогом Брауншвейгским. Ланкастер обвинил герцога в попытке захватить его, когда тот проезжал через Германию на обратном пути из крестового похода в Пруссии. В ответ Оттон обвинил Ланкастера в клевете. В итоге поединок так и не состоялся. Они оба участвовали в рыцарском турнире в Пре-о-Клерк в присутствии короля Франции и большой толпы дворян и зрителей и Иоанн II сумел примирить их до того как они вступили в бой. Генри Ланкастер находясь при французском дворе не терял времени даром. Иоанн II принял его в Лувре до начала турнира в Пре-о-Клерк, а после устроил ему великолепный прием. Ги Булонский имел продолжительную беседу с герцогом и с находившимися при нем советниками английского короля, включая Реджинальда Кобема и камергера Бартоломью Бергерша. На этой встрече кардинал раскрыл свои планы относительно новой дипломатической конференции под своим председательством в начале нового года. У англичан не было полномочий соглашаться на такое, но они, похоже, были настроены на мир, о чем Ги сообщил Иннокентию VI, когда вскоре после этого его снова вызвали в Авиньон на коронацию нового Папы. Герцог Ланкастер, очевидно, произвел сильное впечатление на Ги Булонского, который, возможно, был менее осторожен, чем следовало бы, перед обаянием Генри и его признаниями в доброй воле. В результате англичане согласились встретиться с кардиналом и советниками французского короля на традиционном месте встречи в марте 1353 года в Гине[188].

На севере Франции, где войска обеих сторон находились под прямым контролем своих правительств и более или менее подчинялись их приказам, можно было сохранить мир, пока начинались трудоемкие предварительные переговоры. Проблемы возникли на юго-западе, где чиновники английского короля уже не контролировали боевые действия, а французы не желали разоружаться в надежде получить иллюзорный мир. Англо-гасконские иррегулярные войска продолжали нападать на отдаленные монастыри, замки и города, а также на некоторые менее отдаленные, такие как Сюржер, мощная крепость на севере Сентонжа всего в двадцати милях от Ла-Рошели, которая была захвачена эскаладой однажды ночью в январе 1353 года. Этот захват угрожал уничтожить торговлю единственного значительного бискайского порта Франции. Министры французского короля должны были отреагировать. Они отправили в регион Луи д'Аркура в качестве королевского капитана. Он был занят набором войск в течение февраля и марта 1353 года. На востоке южного театра войны, в Лангедоке, решения принимались на местах, а не министрами короля в Париже. Общины округа Бокер (и, вероятно, других округов) обещали выделить субсидию для финансирования кампании против англо-гасконских гарнизонов в Лафрансез и Сент-Антонин в Керси. Внушительная армия, набранная в основном по инициативе муниципалитета Тулузы, осаждала вражеский гарнизон Лафрансез с начала ноября 1352 года под руководством местного сенешаля и графов Комменжа и Фуа. Бастида пала в середине января 1353 года, когда английское правительство еще обдумывало свой ответ на предложение кардинала Булонского[189].

* * *

Незадолго до нового года Иоанн II решил назначить нового лейтенанта в Лангедоке. Жан, граф Арманьяк, чья юрисдикция охватывала все гасконское пограничье от реки Дордонь до Пиренеев, был самым богатым бароном юго-запада. Его обширные и компактные владения в Руэрге и вдоль юго-восточной границы английского герцогства приносили ему значительный доход и большое количество солдат, а также наделяли их владельца естественной властью. Арманьяк управлял своими владениями с пятнадцати лет и был исключительно опытен в здешних делах. Ему было суждено непрерывно находиться у власти в течение пяти лет и в течение двадцати лет управлять делами юго-запада. Правда, он не был великим полководцем, но он был прекрасным администратором и переговорщиком. Он также был совершенно независимым человеком по характеру, который не терпел неподчинения снизу или вмешательства в его дела сверху. Его предыдущее нахождение на должности лейтенанта в 1346–47 годах была неудачным, его усилия были омрачены нехваткой средств и постоянными спорами с правительством в Париже, которые периодически сопровождались угрозами отставки. При Иоанне II у него были развязаны руки. Отчасти, несомненно, это было связано с уменьшением значения Лангедока в стратегических планах короля. Но правительство Иоанна II также было более уступчивым, чем правительство его отца, более склонным к делегированию полномочий и все больше отвлекалось на ужасные катастрофы, происходившие на севере королевства. Поэтому одним из последствий назначения Арманьяка стало то, что офицеры короля в Лангедоке становились все более независимыми в ведении войны[190].

Новому лейтенанту помогал другой, менее известный, но по-своему не менее примечательный человек, Бертран де Пибрак, настоятель парижского монастыря Сен-Мартен-де-Шам. Бертран периодически занимался финансами южных провинций с начала 1340-х годов, когда он впервые выступил в качестве уполномоченного по принудительному сбору габеля. В январе 1352 года он был вновь назначен на эту должность с указаниями разъяснять жителям юга, в какой опасности они находятся, и добиваться от них денег всеми доступными способами. Во многом благодаря его усилиям жители Лангедока постепенно примирились с регулярным военным налогообложением, и провинция стала более или менее самодостаточной в финансовом отношении. С самодостаточностью пришла значительная степень автономии и практическая независимость от контроля из Парижа. Генеральные Штаты Лангедока и общины юга не только голосовали за свои собственные налоги, как они всегда это делали, но и, как правило, выдвигали все более жесткие условия, направленные на то, чтобы местные доходы расходовались на оборону региона, а не куда-то еще. Когда во времена Филиппа VI на этой идее резко настаивал радикально настроенный епископ Родеза Жильбер Кантабрский, корона энергично ее оспаривала. Владения епископа были конфискованы королевскими чиновниками. Но его взгляды стали более ортодоксальными в 1350-х годах. Это было совсем нежелательно для графа Арманьяка. Попытки реквизировать средства, находящиеся в руках местных управляющих и казначеев, для использования в других местах, или передать доходы третьим лицам, наталкивались на неослабевающее сопротивление графа.

Друзья мои, [писал он служащим Счетной палаты, которые пытались присвоить доходы южных монетных дворов] я хочу, чтобы вы знали: какие бы приказы ни поступали с севера, пока я остаюсь лейтенантом, ни один пенс из монетных дворов не будет потрачен ни на что, кроме войны в Гаскони, и любой, кто будет действовать по таким приказам, будет отвечать за это передо мной. Так что если вы хотите, чтобы ваши приказы выполнялись, вам лучше убедиться, что ваше следующее письмо такого рода будет содержать пункт о моем отстранении от должности[191].

Уже через несколько дней после вступления в должность в начале 1353 года Арманьяк ввязался в войну на юго-западе. Сменив графов Комменжа и Фуа, он в январе 1353 года собрал свежую армию в Кастельсарразен, чтобы разобраться с англо-гасконцами в Сент-Антонине. 3 февраля он осадил город[192].

В начале марта представители Англии и Франции собрались у Гина в присутствии кардинала Булонского. Маловероятно, что англичане были уполномочены согласиться на что-то большее, чем перемирие и, возможно, предварительное обсуждение мира. Но статус их главных послов показал, что они отнеслись к этому событию серьезно. Симон Айслип, некогда хранитель личной печати Эдуарда III, уже два года был архиепископом Кентерберийским. Епископ Норвичский Бейтман, который присутствовал на всех важных дипломатических мероприятиях, начиная со злополучной Авиньонской конференции 1344 года, к этому времени был самым опытным дипломатом на службе Эдуарда III. Герцог Ланкастер и Майкл Нортбург, нынешний хранитель личной печати, вероятно, были ближе к английскому королю, чем кто-либо из ныне живущих людей. Со своей стороны, французы отправили посольство, которое было скопищем разногласий и ревности. Пьер де ла Форе, архиепископ Руанский, многолетний канцлер Иоанна II, был его главой. Кроме того, там были Карл де ла Серда и Роберт Ле Кок, которые едва ли питали друг к другу дружеские чувства; камергер, жадный до богатства парвеню Роберт де Лоррис; нелояльный Гийом Бертран, епископ Бове, и двусмысленный Жан де Булонь. К сожалению, о ходе конференции почти ничего не известно, кроме того, что обсуждения были краткими и, очевидно, затруднены из-за недостатка подготовки с обеих сторон. Ясно только то, что французы сделали несколько предложений, которые были достаточно многообещающими, чтобы не отвергать их сразу. Они должны были включать в себя значительные территориальные уступки Эдуарду III. Возможно, они также уступили давним требованиям английского короля о том, что все, чем он владеет во Франции, должно находиться под его полным суверенитетом, а не в качестве вассала французской короны. После нескольких заседаний было решено, что из-за "нехватки времени и по другим причинам" необходимо отложить конференцию до 19 мая 1353 года и подписать временное перемирие. Была предпринята попытка обеспечить лучшее соблюдение перемирия, чем раньше. Главы делегаций, включая Карла де ла Серда и герцога Ланкастера, лично поклялись, что любое нарушение перемирия с их стороны будет исправлено в течение четырнадцати дней, в противном случае они добровольно сдадутся в плен своему врагу. Этот документ был скреплен печатью 10 марта 1353 года. Как только удалось сделать копию, гасконский рыцарь из гарнизона Кале был поспешно отправлен в Сент-Антонин, чтобы передать эту новость графу Арманьяку до того, как город будет вынужден сдаться[193].

Весть о перемирии дошла до графа на третьей неделе марта 1353 года. Это был крайне неудобный момент. Осада города продолжалась уже шесть недель. Из дальних провинций были вызваны подкрепления. Бертран де Пибрак председательствовал на собрании Генеральных Штатов Лангедока в маленьком городке Нажак, расположенном в нескольких милях от места осады, в самом сердце региона, которому угрожал гарнизон капталя де Бюша. Хотя в конце предыдущего года Генеральные Штаты уже выделили субсидии, чтобы очистить от гасконцев Руэрг и Керси, их убедили сделать новые и обременительные взносы, подлежащие выплате в апреле, мае и июне. Но условием предоставления было то, что доходы должны были быть потрачены на кампанию, и что сбор должен быть немедленно приостановлен в случае заключения перемирия. И снова французам пришлось столкнуться с извечной проблемой: налогоплательщики ослабляли бдительность во время перемирия, в то время как враг мог выбирать момент для его нарушения. Граф Арманьяк неохотно выполнил условия, согласованные в Гине, и снял осаду с Сен-Антонина[194].

Герцог Ланкастер и его спутники вернулись из Гина в Англию незадолго до Пасхи, которая в этом году выпала на 24 марта 1353 года. Секретности было трудно добиться в открытых залах заседаний. И уже через месяц Иоанн II получил из Англии сообщения о том, что Эдуард III не был впечатлен предложениями сделанными французами его министрам в Гине и намерен прервать дальнейшие переговоры[195]. Затем, в начале мая 1353 года, в Париж прибыло письмо от английских послов, в котором объяснялось, что произойдет некоторая задержка. Эдуард III, по их словам, созвал расширенное заседание своего Совета для рассмотрения предложений, которые были сделаны в Гине. К сожалению, многие из тех, кто был призван на Совет, заболели или не смогли прибыть в кратчайшие сроки, и заседание пришлось отложить до 16 мая. Поэтому конференция не может быть продолжена 19 мая. Англичане предложили возобновить ее работу 25 июня. Это сообщение вызвало замешательство во Франции, где для его рассмотрения было созвано совещание послов и главных министров короля. Что произошло дальше, точно выяснить трудно. Однако достаточно ясно, что предложения, сделанные в Гине (какими бы они ни были), показались некоторым людям при дворе Франции весьма спорными. Тот факт, что короля и, по крайней мере, значительную часть его Совета удалось убедить согласиться с ними, был данью политическому мастерству кардинала. Но теперь существовала серьезная опасность того, что во время перемирия иссякнут налоговые поступления и это парализует военные усилия Франции, а предложения о мире ни к чему не приведут. Некоторые из присутствовавших на совещании открыто обвиняли Эдуарда III в недобросовестности. Результатом стал злобный спор между советниками Иоанна II, за которым последовало объявление о том, что французы не будут присутствовать на конференции в срок, который предложили английские послы. Они ничего не сказали о том, какая дата (если вообще какая-либо) будет для них приемлемой, но Ги Булонский был настроен весьма пессимистично. Он считал, что французское правительство больше не желает участвовать в мирной конференции, какая бы дата ни была для нее назначена. Его уныние было полностью оправдано. 8 мая французы объявили в Нормандии арьер-бан[196]. Они почти сразу же отказались от перемирия в Сентонже, а через шесть недель и в Лангедоке.

Как коннетабль, Карл де ла Серда был ответственен за исполнение этих решений. Но вполне вероятно, что они также отражали его личные предпочтения. Он всегда стремился вести войну настолько энергично, насколько позволяли ресурсы правительства. Вскоре после этих событий несколько давних членов Совета Иоанна II вышли из его состава, в некоторых случаях навсегда. Среди них были Роберт Ле Кок и Гийом Бертран, епископ Бове, оба из которых были послами в Гине. Были и другие советники, которые остались на своих постах, но, как и эти двое, со временем стали союзниками и советниками короля Наварры. Сам Карл Наваррский был непостижим. 12 мая 1353 года он праздновал Троицу с королем, который осыпал его подарками а 16 мая он написал из Парижа своим лейтенантам в Памплоне письмо с приказом прислать ему 30 наваррских кавалеристов и 300 пехотинцев для усиления его гарнизонов в южной Нормандии. В последующие несколько недель последовали требования прислать еще несколько сотен человек[197].

Обвинения в недобросовестности, выдвинутые против Эдуарда III в Париже, были недалеки от истины. Конференция в Гине и срок, назначенный для ее возобновления, заставили его более точно сформулировать свои военные цели и обсудить их более открыто. Когда министры Эдуарда III прибыли, чтобы рассказать об этих событиях Большому Совету, собравшемуся осенью, они с мрачной точностью изложили амбиции короля. Он хотел вернуть себе все части герцогства Аквитания, которыми когда-либо владели его предки. Это означало Сентонж, Ангумуа, Пуату, Перигор, Лимузен, Керси и Руэрг. На севере он хотел получить Бретань, Нормандию и Фландрию, а также получить небольшое графство Понтье, которым он владел до начала войны. Все эти территории должны были принадлежать ему на правах полного суверенитета. Взамен он был готов заключить постоянный мир и отказаться от претензий на корону Франции. Эдуард III был готов вести переговоры о Нормандии, а на практике, вероятно, и о Фландрии и Бретани, но не о других провинциях и не о принципе полного суверенитета[198]. Он должен был знать, что в 1353 году это были недостижимые амбиции. Они выходили далеко за рамки того, о чем французы могли помышлять в марте в Гине, и за рамки того, что могло оправдать стратегическое положение Эдуарда III во Франции. Поэтому он попытался выйти из конференции кардинала, не отвергая ее открыто и не теряя преимуществ перемирия.

Английский король мог бы быть более откровенным с Ги Булонским, если бы доверял ему. Но он не доверял. Он считал, что кардинал был слишком близок к французскому двору, чтобы выступать в роли посредника. Тот факт, что старший брат Ги был среди французских послов в Гине, говорил сам за себя. Эдуард III послал своего духовника, монаха-доминиканца Джона Вудраффа, в Авиньон, чтобы тот в неофициальной обстановке объяснил Папе его помыслы. Он надеялся, что Иннокентия VI удастся убедить выслушать французского короля и выяснить, насколько велики возможности для компромисса. Вудрафф незаметно проехал через всю Францию и прибыл в папский город в июне 1353 года. Стояло жаркое лето и Иннокентий VI принял его, по своей привычке, в своем личном дворце в Вильневе на противоположном берегу Роны, вдали от шума и запахов Авиньона, среди прохладных и просторных особняков французских кардиналов и массивных укреплений французских королей. Он слушал, как гонец излагал предложения Эдуарда III по расчленению Франции. Он не ободрил предложений Вудраффа, но подавил свое недовольство и переслал содержание послания Эдуарда III королю Франции, чтобы тот высказал свои соображения. Чувствуя, по крайней мере, часть проблемы, Иннокентий VI также послал Раймона Пелегрини, итальянского куриального чиновника, который в свое время служил папским нунцием и сборщиком в Англии, навести справки у Эдуарда III о том, не будет ли какой-нибудь другой посредник более приемлемым для короля, чем кардинал Булонский.

В июле 1353 года Папе удалось обсудить эти вопросы в частном порядке с более приемлемым посланником, чем Вудрафф, Уильямом Уиттлси. Он был племянником архиепископа Симона Ислипа и, возможно, действительно был с ним в Гине. Уиттлси прибыл, чтобы узнать, как французский король отреагировал на предложения Эдуарда III. Иннокентий VI ответил, что еще слишком рано ожидать какой-либо реакции, но вряд ли можно ожидать, что она будет благоприятной, когда она наступит. Он попросил нового эмиссара высказать свое мнение о том, как действовать дальше. Уиттлси упомянул о сомнениях, которые существовали в Англии относительно беспристрастности кардинала Булонского. Иннокентий ответил, что Ги был человеком столь высокого происхождения и заслуг, что, хотя в данных обстоятельствах следовало ожидать, что он будет благоволить королю Франции больше, чем его сопернику, в этом вопросе он руководствуется только государственными интересами. Англичанин тактично признал, что это так. Но, по его словам, Эдуард III уже принял решение по этому вопросу и не собирается его менять. "Из этого разговора, — писал Иннокентий VI Ги Булонскому, — вы можете понять, насколько подозрительны англичане и как трудно вам будет довести эти переговоры до успешного завершения без ущерба для вашей чести"[199].

* * *

В южных провинциях королевства Иоанна II эти обсуждения были оттеснены на второй план местными событиями. В начале мая 1353 года Луи д'Аркур осадил Сюржер, город-крепость на севере Сентонжа, который английские рейдеры захватили в начале года. Его войска захватили госпиталь-приорат Сент-Жиль в восточном пригороде города и превратили его в большую бастиду, перекрыв дорогу на юг. В Керси граф Арманьяк смог сохранить готовность к войне, несмотря на перемирие. Хотя в начале марта ему пришлось снять осаду с Сент-Антонина, субсидии, утвержденные Штатами Лангедока в Нажаке, все равно были собраны, и в апреле, мае и июне продолжалась кампания по набору войск. Когда консулы города Юзес отказались поставлять арбалетчиков, ссылаясь, в частности, на перемирие, комиссары Арманьяка арестовали их всех. В конце концов, армия графа собралась в последнюю неделю июня 1353 года. Через несколько дней он во второй раз осадил Сен-Антонин. На определенном этапе его люди также взяли небольшой замок Фенейроль на северном берегу реки Аверон примерно в пяти милях выше по течению, где гасконцы разместили вспомогательный гарнизон[200].

В июле, когда Арманьяк окопался вокруг Сент-Антонина и Фенейроля, французы открыли третий фронт в Лимузене. Епархии Лимож и Периге, которые одними из первых были захвачены рутьерами в конце 1340-х годов, с тех пор регулярно становились ареной кампаний по отвоеванию этих мест. Осенью 1352 года, Арнуль д'Одрегем, самый умелый полководец среди протеже Карла де ла Серда, провел весьма успешную кампанию против англо-гасконских гарнизонов региона, захватив Нонтрон и Монбрун, два места, откуда распространилась раковая опухоль банд рутьеров. В июле 1353 года Арнуль атаковал главный уцелевший оплот англо-гасконцев в Лимузене — Комборн. Комборн был штаб-квартирой Баскона де Марей и к этому времени в нем находился очень большой гарнизон. Люди из гарнизона вышли и вступили в ожесточенную битву с людьми Одрегема у главных ворот замка, в которой нанесли врагу большие потери и почти захватили в плен французского командира. Но все же замок был блокирован и его падение стало лишь вопросом времени. В начале августа 1353 года гарнизон сдался на условиях капитуляции. Но даже тогда гарнизон потребовал большую сумму, по слухам, 30.000 экю, за свой уход и обещание больше не совершать набегов на Лимузен[201]. Даже в момент своего триумфа такой местный командир, как Арнуль д'Одрегем, должен был чувствовать, что он катит камень Сизифа. Беспорядки теперь были слишком всеобщими, чтобы с ними можно было справиться простым захватом замков. Хотя после падения Комборна активность англо-гасконских банд в Лимузене снизилась, они слишком прочно укоренились в регионе, чтобы исчезнуть полностью. Эксидей стал новой штаб-квартирой для тех, кто остался в провинции. Их радиус действия значительно расширился, и города, расположенные за много миль от ближайшего вражеского гарнизона, по-прежнему могли подвергнуться внезапному ночному нападению, как это случилось с небольшим рыночным городом Юзерш 30 июня 1354 года. Юзерш был компактным, обнесенным стеной городом, построенным на крутом отроге у реки Везер. Оборонять его должно было быть относительно легко. Но "убийцы и грабители, называющие себя англичанами", подкрались с лестницами, пока стража спала. Они перелезли через стену, напали сзади на привратников и убили их, а затем открыли ворота для своих товарищей. В ночь на понедельник они сожгли здания вокруг площади и разграбили более богатые дома. Во вторник они напали на монастырь, где укрылось много жителей, но не смогли его захватить. В среду они сожгли целый квартал города у моста через реку, а затем ушли, оставив улицы усеянными трупами, в том числе тридцатью двумя своих людей[202]. Это был незначительный, но характерный инцидент.

Трудности Лимузена ничем не отличались от трудностей других уязвимых провинций южной и центральной Франции. Отряды людей, сражавшихся под удобным для них лозунгом преданности Эдуарду III, перемещались с места на место, истощая один район, затем набрасываясь на другой. "Убийцы и грабители, называющие себя англичанами", продолжали свободно перемещаться по тем территориям, которые они не контролировали. Деревни и малые города, не имея гарнизонов и крепостных стен для защиты, переходили на сторону врага ради собственной безопасности, в то время как большие города оказались изолированными в своих стенах. Город Ажен может служить примером многих таких мест. Это был важный административный центр и главная передовая база французских лейтенантов в долине Гаронны. Хотя его стены были незамкнутыми, в большинстве случаев в нем находился значительный королевский гарнизон, и он никогда не пал перед англичанами, несмотря на многочисленные их попытки. Тем не менее, его жизнеобеспечение зависело от окружающих сельскохозяйственных угодий, и он не мог выжить находясь в состоянии постоянной полуосады. В начале 1350-х годов Ажен испытывал большие трудности. Большинство деревень и замков вокруг него находились в руках врага. Дороги были перекрыты. Люди не могли собирать урожай винограда без многочисленной вооруженной охраны. Муниципалитет не мог позволить себе послать делегацию из трех человек в Париж, чтобы описать королю свое бедственное положение. Периге, в котором до 1355 года не было королевского гарнизона, в течение нескольких лет находился в состоянии почти постоянной осады, поскольку вооруженные банды англо-гасконских солдат занимали не только замки, но и мельницы, амбары, поместья и церкви на многие мили вокруг. Согласно петиции, которую консулы города направили королю, в непосредственной близости от города находилось четырнадцать вражеских гарнизонов. В результате горожане больше не могли завозить продукты, необходимые им для собственного стола, не говоря уже о том, чтобы снабжать ими свои магазины и рынки. Их пригородные сады, фермы и виноградники лежали заброшенными и невозделанными. Старые враги объединились с новыми и более отдаленными. Летом 1353 года граф Перигорский, который был главным союзником Иоанна II в провинции, увидел возможность возобновить давнюю вражду своей семьи с жителями Периге. Он разъезжал под стенами города, угрожая насилием и разрушениями, поддерживаемый отрядами солдат, набранными из партизан обеих сторон. Проблемы Периге отражались на численности его жителей. Город, в котором в 1330-х годах проживало около 2.500 семей, в середине 1350-х годов насчитывал всего 800 человек. Хотя чума внесла свой вклад в это падение численности населения, Черная смерть была относительно мягкой в Периге. Главной же причиной была война. Жители Ажена и Периге считали свою судьбу необычной катастрофой, но правда заключалась в том, что министры Иоанна II постоянно получали подобные известия о нищете и бедствиях[203].

* * *

По мере того, как французская провинциальная администрация распадалась, и даже большие города, обнесенные стенами, выглядели уязвимыми, совет Эдуарда III в Бордо начал проявлять больший интерес к этим регионам, которые до сих пор были оставлены вольным разбойникам, бродившим там, где им заблагорассудится. Комборн, хотя и был первоначально захвачен в ходе частного предприятия Баскона де Марей, в конце концов, был обеспечен гарнизоном, в который входили Эли де Помье, Арно Аманье д'Альбре и несколько отрядов из Борделе. Это были люди, тесно связанные с герцогским правительством, которые играли видную роль в обороне английских опорных пунктов в долине Дордони. Вскоре после сдачи замка Эли де Помье был назначен сенешалем Эдуарда III в трех провинциях Перигор, Лимузен и Керси, впервые за почти тридцать лет английское правительство сочло нужным иметь такого офицера[204].

* * *

Хотя перемирие, заключенное в Гине в марте 1353 года, с мая оставалось мертвой буквой, 26 июля английский и французский послы встретились в Париже, чтобы продлить его до ноября. Никто не мог позволить себе разоружиться, и осады Сюржера и Сент-Антонина продолжались как ни в чем не бывало. Боевые действия превратились в серию несвязанных между собой локальных войн, которые вели местные командиры и улаживались соглашениями о перемирии, заключаемыми на месте. В конце сентября 1353 года гарнизон Сент-Антонина окончательно сдался графу Арманьяку и ушел на условиях капитуляции. Сюржер пал перед французами в ноябре. Вскоре после этого Луи д'Аркур встретился с английским сенешалем в Либурне и договорился о местном перемирии в Сентонже, которое более или менее соблюдалось. По всей Гаскони города и замки, находящиеся в подчинении французов, заключали собственные соглашения с английскими командирами, платя деньги, которые они могли себе позволить, чтобы их оставили в покое на время осеннего сбора урожая. После того как наступившая зима завершила военные кампании, послы двух королевств вновь собрались в Гине. 3 декабря 1353 года они продлили перемирие до конца апреля 1354 года и договорились встретиться снова в марте. Это было все[205].

В Париже усилия министров Иоанна II по сдерживанию распространяющегося беспорядка были затруднены финансовым кризисом и параличом административной власти, а также растущими разногласиями между ними. Летом Карл Наваррский удалился в свои владения в Нормандии, чтобы завершить свои военные приготовления. К концу года в его замках в Эврё, Мелёне и Манте было собрано не менее 600 наваррских солдат. Он также набирал войска внутри Франции. К нему присоединилось несколько недовольных дворян, главарей банд и солдат удачи. Одним из них был не кто иной, как Баскон де Марей, захватчик Комборна и Лудена. Другим был Рабигот Дюри, который прославился в конце 1350-х годов как опустошитель Шампани и Иль-де-Франс, и, вероятно, был англичанином. Между Эврё и Наваррой курсировали посланники, занимавшиеся тем, что чиновники Карла лаконично называли "трудными и секретными делами". Насколько тайными были планы Карла на самом деле, сказать трудно. Он был очень откровенен со своими приближенными. "Мне нужна ваша помощь против человека, с которым я в ссоре", — сказал он французскому капитану из Кана, когда они охотились на зайцев в полях у реки Эвр. Слухи о деятельности Карла, очевидно, достигли Англии к осени. Герцог Ланкастер написал Карлу, предлагая ему поддержку, если она ему понадобится. Во Франции напряженность была высока. Все знали, что король Наварры планирует какой-то шаг против правительства Иоанна II. Предполагалось даже, что он собирается начать войну в Бургундии в союзе с королем Англии и мятежным дворянством графства Бургундия (Франш-Конте). Для борьбы с этой угрозой в декабре были усилены гарнизоны. В Париже появились признаки запоздалой попытки умиротворить вспыльчивого молодого зятя короля. Роберт Ле Кок вернулся в королевский Совет в конце года. Так же поступили и некоторые другие друзья Карла. Но король Наваррский уже определился со своим курсом[206].

Незадолго до Рождества 1353 года Карл и его младший брат Филипп отправились в Париж, где король должен был отмечать праздник со своими друзьями, включая Карла де ла Серда. Перед отъездом они сообщили своим единомышленникам, что намерены устроить с ним ссору. Когда братья прибыли ко двору, они обменялись грубыми оскорблениями с коннетаблем в присутствии короля. Филипп Наваррский был импульсивным и безрассудным молодым человеком, склонным к быстрому применению насилия, в отличие от своего более расчетливого старшего брата. Он набросился на коннетабля с кинжалом. Иоанн II схватил Филиппа за руку и разнял их. "Как же так, добрый кузен, — сказал Иоанн II, — вы достанете оружие в моей комнате?" Примерно через две недели, 7 января 1354 года, Карл де ла Серда путешествовал без сопровождения по южной Нормандии с Жаном де Мелёном, графом Танкарвилем. Они остановились на ночь на постоялом дворе в Л'Эгль, небольшом городке на реке Риль, недалеко от главной резиденции короля Наварры в Эврё. Вскоре после рассвета 8 января постоялый двор был окружен вооруженными людьми. Филипп Наваррский вошел туда вместе с Жаном, графом д'Аркуром, Басконом де Марей, Рабиготом Дюри и группой нормандских оруженосцев и наваррских солдат. Они ворвались в комнату коннетабля с зажженными факелами и нашли его голым в своей постели. "Карл Испанский, — сказал принц Наваррский, — я Филипп, сын короля, которого вы злостно оклеветали". Согласно одному из рассказов, Карл упал на колени и стал умолять Филиппа о пощаде. Он пообещал ему много золото и сказал, что откажется от всех своих земель и покинет королевство, чтобы никогда не возвращаться. Но Баскон де Марей и Рабигот Дюри набросились на него с четырьмя людьми и вонзили в него свои мечи. Когда позднее графиня Алансонская послала своих слуг из Вернея, чтобы похоронить тело, они обнаружили на нем восемьдесят ран[207].

В момент убийства король Наварры находился за городом в поле у дороги из Вернея с большой компанией нормандских дворян и наваррских войск. "Дело сделано!", — крикнул Баскон де Марей, выехав к ним из ворот. Эта новость, должно быть, шокировала некоторых спутников Карла, ведь он говорил им, что план заключался в том, чтобы взять коннетабля живым. Но Карл ловко обратил их тревогу себе на пользу. Собрав своих сторонников вокруг себя в поле, он сказал им, что теперь они все сообщники. Но они могут защищаться вместе. Со своей стороны, он не примет помилования от короля, пока все они не будут также помилованы. После этих торопливых обещаний Карл поскакал обратно в замок Эврё. Здесь к нему присоединились многие знатные люди провинции: граф Жан д'Аркур, его брат Луи, который недавно командовал войсками Иоанна II в Сентонже, его дядя Жоффруа, старый заговорщик, сеньоры Гамбье и Гревиль и их сторонники, бывший советник короля Амори де Мелён и многие другие. Даже если это не было "все дворянство Нормандии", как хвастался Карл через несколько дней после этого, это была значительная его часть, включая многих людей, которых Иоанн II желал бы видеть на своей стороне в такой момент[208].

Карл Наваррский не пытался скрыть свою собственную роль в убийстве коннетабля или переложить ответственность на кого-либо другого. На следующей неделе из Эврё выехали гонцы с письмами, адресованными Парижскому Университету, Папе Римскому, нескольким иностранным государям, всем советникам короля Франции и главным городам его королевства, с просьбой о поддержке. "Знайте, — писал он, — что… это я приказал убить Карла Испанского… Если король разгневан тем, что я сделал, то мне жаль. Но я заявляю, что когда он немного поразмыслит над этим, он должен радоваться тому, что избавился от такого злого советника, и что его подтолкнули к этому большие беды, которые Карл Испанский принес королевству, и клевета, которую коннетабль распространял против него самого и его ближайших родственников". Карл заявил, что он действовал ради "общего блага королевства" и призывал общины Франции поддержать его в этом начинании. Карл был высокомерен, но он также был проницателен и хорошо информирован. Это заявление не было бы сделано, если бы он не ощущал твердой поддержки его действий. При французском дворе бедственное положение короля и ужас его министров парализовали работу правительства. Сам Иоанн II не произносил ни слова в течение четырех дней после получения этих новостей. Затем, 13 января 1354 года, когда он восстановил свое самообладание, и послал депутацию в составе графа Вандомского, Жоффруа де Шарни и Роберта де Лорриса, чтобы они посетили короля Наварры в Эврё и выслушали его версию событий. Ответ Карла был вызывающим. "Я был там, — сказал он, — и я это сделал"[209].

Через несколько дней после убийства коннетабля Карл Наваррский установил контакт с англичанами. Свои первые письма он адресовал Генри Ланкастеру, с которым познакомился в Париже в предыдущем году. В письме от 10 января 1354 года Карл с леденящей душу откровенностью рассказал об убийстве своего соперника и о причинах, побудивших его отдать такой приказ. Он объяснил, какой серьезной опасности он теперь подвергается со стороны союзников и вассалов коннетабля и мести со стороны короля Франции. В такой ситуации, сказал он, он учится узнавать своих истинных друзей, "и особенно вас, в котором я больше всего уверен". Он приложил письмо Эдуарду III и принцу Уэльскому, которые просил герцога переслать им, если тот сочтет нужным. Карл хотел, чтобы английский король срочно прислал латников и лучников в Кале и Гин, где они были бы готовы прийти ему на помощь, когда он даст команду. В противном случае он хотел, чтобы в его распоряжение были предоставлены войска из гарнизонов Бретани. Неделю спустя, 18 января 1354 года, Карл повторил свой призыв с новой силой. Он сообщил герцогу о миссии графа Вандомского и заявил, что получает новости от расположенных к нему и сочувствующих людей в Париже. Вероятно, это была ссылка на Роберта де Лорриса, камергера-заговорщика короля, который почти всем был обязан благосклонности Иоанна II, но в условиях шаткого мира находил удобным поддерживать отношения и со своими врагами. Из этого источника Карл узнал, что король планирует военную кампанию с целью захвата его самого и его владений и не сомневался в исходе. По его словам, каждый нормандский дворянин будет биться и умрет рядом с ним[210].

Несмотря на их настойчивый тон и приторные заверения в дружбе, это были хитрые письма. Если бы Карл Наваррский действительно хотел, чтобы англичане послали войска в Нормандию, он обратился бы к ним раньше, и попросил бы отправить их сразу, а не держать наготове на границах Кале и Бретани. Его истинной целью было усилить давление на своего тестя, чтобы добиться более выгодного соглашения. Эта основная двусмысленность в позиции короля Наварры сохранялась на протяжении всей долгой и неоднозначной истории его отношений с англичанами. Карл был принцем Франции. Его претензии на земли и достоинство выдвигались настойчиво, а иногда и с нажимом. Но они были предъявлены в ходе семейной ссоры, которая при всей своей остроте оставалась семейной ссорой. В конечном счете, уничтожение династии Валуа или расчленение Франции в пользу Англии никогда не было в его интересах, и только в краткие моменты сильного разочарования он мог всерьез задумываться о подобном. Кроме того, Карл никогда не забывал, что если у короля Англии есть веские претензии на корону Франции, то у него самого они еще лучше. Его брат Филипп научился сражаться вместе с англичанами и служить их интересам так, как будто они были его собственными. Но Филипп был более грубым и менее проницательным политиком. Для самого Карла англичане были тактическими союзниками, которых можно было использовать в трудную минуту, но никогда не служить им.

Многое из этого можно было бы прочитать между строк писем Карла к Генри Ланкастеру. Но Генри принял их за чистую монету. Он увидел в короле Наварры то, что Эдуард III когда-то видел в Роберте д'Артуа, Жане де Монфоре и городских олигархиях Фландрии. Посланники Карла нашли герцога Ланкастера в Брабанте, где он занимался мучительным разрешением семейной ссоры между правящими семьями Эно и Голландии. Генри, несомненно, увидел неплохие возможности для англичан в новых бедах Франции, но он мало что мог сделать, причем быстро. Его план, когда неотложные дела будут улажены, состоял в том, чтобы отправиться ко двору графа Савойи и создать проблемы для Франции на ее восточной границе. С ним в Нидерландах была лишь небольшая дипломатическая свита и горстка его личных войск. Кроме того, его полномочия от английского правительства были весьма ограничены. Перемирие все еще оставалось в силе, и Ланкастер лично поклялся соблюдать его. Поэтому он переслал письма короля Наварры в Англию. Затем он послал одного из своих слуг, Уолтера Бинтри, в Эврё, чтобы тот объяснил королю Наварры его трудности и заверил его, что, несмотря на неспешный ход событий, его просьба была воспринята всерьез. Бинтри должен был сообщить Карлу, что герцог будет в Брюгге 7 или 8 февраля 1354 года. Было необходимо, чтобы он послал туда человека, наделенного всеми полномочиями для ведения переговоров от его имени. Когда герцог Ланкастер получил второй призыв Карла о помощи, через несколько дней после отъезда Бинтри, он удвоил свои усилия, чтобы добиться быстрого решения из Вестминстера. Ему необходимо вернуться в Англию, писал он Карлу 26 января 1354 года, что он сделает, как только сможет обсудить ситуацию с агентами Карла в Брюгге. Это не должно было вызвать задержку. Он мог вернуться в Кале за меньшее время, чем потребовалось бы для отправки туда войск. Тем временем Карл ни в коем случае не должен доверять "честным словам", которые, несомненно, будут предложены его врагами, чтобы разоружить его[211].

В Англии Эдуард III быстро подготовил документы, расширяющие полномочия герцога Ланкастера, чтобы позволить ему заключить союз с королем Наварры. Майкл Нортбург, хранитель личной печати Эдуарда III, подготовил проект, который указывал на то, какого рода договор имели в виду советники короля. Этот документ, в котором участники переговоров назывались кодовыми именами, показал, какие иллюзии были порождены в Вестминстере перспективой новой гражданской войны во Франции. Предлагалось не что иное, как раздел королевства между Эдуардом III и Карлом Наваррским. Эдуард III обещал организовать морское вторжение в Нормандию. Там он объединит силы с королем Наварры, пойдет на Париж и коронует себя королем Франции в Реймсе. Что касается Карла, то он должен был получить в награду всю Нормандию, Бри и Шампань, а на юге практически весь Лангедок вместе с единовременной выплатой из французской казны в размере 100.000 экю[212].

В начале февраля 1354 года две группы эмиссаров из Эврё разными путями направились во Фландрию. Как только они достигли Брюгге, главы делегации, Тома де Лади, канцлер Наварры, и нормандский рыцарь Фрике де Фрикам, были представлены к герцогу Ланкастеру в его резиденции в порту Дамм. Более двух лет спустя, когда Фрике был допрошен в Шатле, он описал последовавшую за этим сцену. Генри Ланкастер угостил их великолепным обедом и рассказав им о своих планах отправиться в Савойю указал на савойского рыцаря в своей свите, который должен был сопровождать его. Он говорил о том, как сильно Иоанн II любил Карла де ла Серда, как ужасна будет его месть и как сильно Карл нуждается в помощи Англии. Он сказал Фрике де Фрикаму, что сделает его "таким же хорошим англичанином, каким он раньше был французом". Возможно, Фрике ответил (как он утверждал на допросе), что он "никогда не сможет служить королю Англии". Но мало сомнений в том, что послы Карла приехали получать обещания, а не давать их. Они призывали Ланкастера продолжать подготовку, но отказывались брать на себя какие-либо официальные обязательства. Герцог призвал их вернуться вместе с ним в Англию, чтобы разработать совместные планы с министрами Эдуарда III. Он отозвал Тома де Лади в сторону и поговорил с ним наедине у оконного проема, но он не смог убедить его приехать в Англию. В конце встречи Ланкастер передал обоим послам документ, в котором давал личное обязательство сражаться за Карла против всех, кроме самого Эдуарда III и принца Уэльского. Герцог не мог поручиться за своего господина, объяснил он, но он был уверен, что Эдуард III будет готов прислать 200 латников и 500 лучников, если они понадобятся. Эмиссары выслушали герцога и удалились[213].

На самом деле Эдуард III готовился собрать еще большую армию. Уже был отдан приказ набрать в Англии 500 латников и 1.000 лучников. Поскольку в графствах не было выдано ни одного ордера на набор солдат, они должны были быть набраны исключительно из королевского домена и свит знати. 1 февраля 1354 года, как только в Англии был получен доклад Ланкастера, было приказано провести общую реквизицию торгового флота во всех портах от Линна до Плимута. 18 февраля 1354 года корабли для короля были реквизированы. План состоял в том, чтобы собрать всю армаду в Саутгемптоне и отплыть в Нормандию в начале марта. Это был очень амбициозный график. Но английские министры явно были настроены серьезно. Примерно в начале марта Генри Ланкастер вернулся в Лондон, чтобы лично возглавить подготовку похода[214].

Пока его представители безрезультатно флиртовали с герцогом Ланкастером в Брюгге, король Наваррский уже слушал честные слова от агентов Иоанна II. Неизвестно, насколько много французский король знал о делах Карла с герцогом Ланкастером, но вряд ли можно предположить, что Карл каким-то образом не поставил его в известность. Видимо это была одной из причин по каким Иоанн II менее чем за месяц перешел от планов жестокой мести Карлу к покорной капитуляции перед ним. Отчасти это было делом рук двух благоволящих Карлу дам, его тети вдовствующей королевы Жанны и его сестры вдовствующей королевы Бланки. Но есть все основания полагать, что главным виновником перемены настроения короля был кардинал Булонский. Во время своего долгого пребывания при французском дворе Ги был увлечен молодым королем Наварры и его друзьями. Он, несомненно, считал убитого коннетабля главным противником мира во французском правительстве. Но самым сильным мотивом для него было желание спасти мирную конференцию, которую он с таким трудом созвал годом ранее и продолжение которой было главной целью его пребывания на севере Франции. На момент убийства коннетабля делегаты должны были собраться снова либо в Гине в марте, либо в Авиньоне в конце апреля. Пока разворачивались драмы в Л'Эгле и Эврё, продолжались переговоры по определению места встречи и повестки дня. В Авиньоне Папа принял личного врача Карла Наваррского и с удивительным пониманием отнесся к его рассказу об убийстве коннетабля. Он с сожалением узнал, что поведение коннетабля вызвало обиду, писал он Карлу, и надеялся, что молодой принц теперь будет вести себя скромно и благоразумно, как подобает его высокому происхождению. Иоанну II он посоветовал терпение и сдержанность. Мотивы Иннокентия VI и, весьма вероятно, его слова были такими же, как у кардинала Булонского[215].

Ослабленный потерей своего ближайшего друга и советника, испытывая сильное давление со стороны церкви и руководствуясь советами, некоторые из которых исходили от союзников короля Наварры, Иоанн II решил заключить мир со своим зятем. 8 февраля 1354 года он назначил кардинала Булонского и герцога Бурбонского своими уполномоченными и поручил им пообещать Карлу все, что тот пожелает. Сразу же после своего назначения эти два человека отправились из Парижа вниз по долине Сены, чтобы провести переговоры с королем Наварры в его большом замке в Манте. Их сопровождала толпа придворных и министров, включая Роберта Ле Кока и Роберта де Лорриса, которые симпатизировали Карлу Наваррскому больше, чем хотели показать. В Манте к ним присоединились две вдовствующие королевы. Их высокое положение позволяло им открыто выражать свои симпатии: по их мнению Карл не мог сделать ничего плохого.

В разгар переговоров король Наварры нашел время написать Генри Ланкастеру. Он обращался к нему "как сын к отцу" и предлагал ему успокаивающую полуправду о происходящем. По словам Карла, переговоры затягивались. Советники короля ведут себя очень сложно, а его военачальники расставляют вооруженных людей по всем замкам в округе. Ланкастеру было предложено продолжать подготовку к кампании, но отложить свое прибытие во Францию на несколько дней, чтобы дать возможность завершить переговоры в Манте. В течение двух недель герцог должен был получил в Лондоне новости, которые показались бы ему весьма обнадеживающими. Правда заключалась в том, что с такими широкими полномочиями, как у него, и такими сильными симпатиями к Карлу, Ги Булонский без труда достиг соглашения с королем Наварры. К 22 февраля 1354 года был заключен договор, который отвечал всем целям Карла и сделал его значительной силой на севере Франции. Карл отказался от мизерной компенсации, которую его мать получила за графство Ангулем, и получал вместо этого графства Бомон-ле-Роже, Бретей и Конш, виконтство Понт-Одеме и весь полуостров Котантен в дополнение к городам Мант, Мелён и Эврё, которые уже принадлежали ему как наследство отца. Согласно этому договору, король Наварры получил компактные владения, простирающиеся на большую часть Нижней Нормандии, которыми он должен был владеть "так же благородно", как и сам герцог Нормандии, со своими судами и администрацией. Новые территории Карла были стратегически важно расположены между столицей Франции и ее главным внешним врагом. Они также приносили значительный доход, номинально 37.000 ливров в год, на практике, вероятно, не намного меньше. В сочетании с ресурсами Наварры этого было достаточно для финансирования частной войны в значительных масштабах. Французский король пообещал, что в свое время он сделает еще один подарок в виде земли, представляющей собой великолепное приданое, которое он обещал, когда Карл женился на его дочери. Что касается убийства в Л'Эгль, то были обещаны указы о помиловании самого Карла, его братьев и всех его единомышленников. Согласно одному источнику, Карл Наваррский обещал построить многочисленные часовни, в которых будут совершаться мессы за упокой души коннетабля. Но если это так, то обещание было дано неофициально, а затем прочно забыто[216].

Что на самом деле думал Иоанн II о поведении своего зятя, сказать трудно, поскольку он держал это при себе. 4 марта 1354 года произошло любопытное и напряженное примирение между двумя королями в Большой палате Парламента в Париже. Присутствовал весь королевский Совет, а также несколько пэров Франции и кардинал Булонский. Король Иоанн II, которому пришлось отправить своего сына Людовика Анжуйского в Эврё в качестве заложника ради безопасности Карла, молча слушал, как король Наварры просил о помиловании за убийство коннетабля, даже если у него были "веские и справедливые причины для совершения этого поступка, о которых он объявит королю тогда и там, или в другое время, как ему будет угодно". Двум вдовствующим королевам, Жанне и Бланке, оставалось лишь умолять короля о милости и обещать, что Карл отныне будет вести себя как верный вассал. Слова о помиловании произнес кардинал. Он произнес короткую речь, в которой указал, что Карл — из рода Иоанна II, его вассал, его зять и пэр его королевства, и что хотя никогда еще человек, столь близкий к трону, не совершал подобного поступка, однако он совершил его по недостойному совету и заслуживает помилования. Когда кардинал закончил, король и его двор поднялись со своих мест и, не говоря ни слова, удалились[217].

Карл Наваррский тут же написал письмо, чтобы передать радостную новость Генри Ланкастеру и Эдуарду III. Он объяснил, что обе королевы приложили немало усилий для примирения, и король Франции был очень благоразумен. В результате заключенное соглашение было весьма удовлетворительным. И хотя Карл был благодарен за помощь, которую предложили англичане, теперь они должны прекратить свое предприятие. "Мы бы не хотели, чтобы из-за нас совершалось какое-либо насилие". Кроме того, добавил он, все порты Нормандии уже были заполнены войсками, кораблями и припасами, особенно те, где, по мнению министров французского короля, англичане могли попытаться высадиться. К тому времени, когда Генри Ланкастер получил это послание, кардинал Булонский уже сообщил ему новость о том, что его обманули. Кардинал писал, что лазейка, через которую Генри планировал попасть во Францию, заделана. Генри не пытался скрыть своего раздражения. Он был "поражен", писал он Карлу Наваррскому, тем, что ему удалось достичь соглашения с королем Франции так скоро после обращения к нему за войсками, и мог только надеяться, что когда наступит час нужды, он найдет других друзей, готовых помочь ему так же, как Генри. Ги Булонскому Ланкастер написал маленькое горькое письмо. По его словам, "есть и другие лазейки, которые вы не можете перекрыть всеми вашими хитроумными способами". "Возможно, — со злорадным сарказмом ответил кардинал, — герцогу Ланкастеру так же повезет в союзниках, если ему взбредет в голову убить одного из ближайших друзей Эдуарда III: когда-нибудь ему стоит попробовать"[218].

* * *

Мантский договор стал серьезным затруднением для англичан. Но он не изменил существенного стратегического положения французского правительства, которое было сильно перегружено финансово и больше не могло управлять южными и западными провинциями королевства. В одном смысле это фиаско укрепило позиции Англии. Оно склонило баланс в Совете французского короля в пользу тех, кто был готов заключить мир даже ценой больших территориальных потерь. С момента первого обсуждения такого компромисса в Гине в марте 1353 года, наиболее тесно связанными с ним были друзья Карла Наваррского. После того как Иоанна II убедили пойти на соглашение с ним, их влияние сильно возросло. Именно эти люди с сомнительной верностью королю Франции присоединились к посольству французского короля, когда оно пробиралось через болота в Гин, чтобы встретиться с англичанами на традиционном месте к северу от города: Роберт Ле Кок и камергер Роберт де Лоррис, неоднозначные политики, которые оба были в Манте; Гийом Бертран, епископ Бове; и два младших светских советника, сеньоры де Руси и де Шатийон. Только глава посольства, многолетний канцлер Иоанна II Пьер де ла Форе, был однозначно предан ему.

Хотя конференция официально открылась только в начале апреля 1354 года, очевидно, что интенсивные переговоры велись уже в последние десять дней марта. К моменту начала официальных заседаний послы уже достигли соглашения о принципе обмена претензий Эдуарда III на корону Франции на территории. 30 марта 1354 года в Вестминстере Эдуард III официально уполномочил своих представителей согласиться на это. Спорным оставался только вопрос о размерах уступаемой территории. 6 апреля 1354 года в присутствии кардинала Булонского дипломаты подписали два соглашения. Первое заключалось в продлении перемирия на год, до 1 апреля 1355 года. Это было достаточно бесспорным. Вторым соглашением был постоянный мирный договор. В этом замечательном документе французы согласились передать Эдуарду III под полный суверенитет все герцогство Аквитания в том виде, в котором оно существовало в 1323 году накануне Войны Сен-Сардо, вместе с Пуату и Лимузеном, луарскими провинциями Мэн, Анжу и Турень: в общем, всю западную Францию к югу от Нормандии, за исключением герцогства Бретань. Кроме того, Эдуард III должен был сохранить за собой город и округ Кале. Эдуард III со своей стороны согласился заключить мир и отказаться от притязаний на титул короля Франции. Условия должны были быть опубликованы Папой Римским в Авиньоне 1 октября 1354 года в присутствии послов двух королевств, которые после этого должны были торжественно и публично отказаться от прав и территорий, предусмотренных договором. Любой спор, который мог возникнуть относительно точного размера уступленных территорий, должен был быть разрешен арбитражем Папы (действующим в своем личном качестве) до конца года[219].

Хотя он воздерживался от громких заявлений, Эдуард III был в восторге от результатов конференции. В середине мая, когда Парламент завершал свои дела в Вестминстере и готовился разойтись, камергер Эдуарда III Бартоломью Бергерш созвал Палаты Лордов и Общин в Вестминстерском дворце. Он не сообщил им о том, что было согласовано в Гине. Но он сказал, что есть "все надежды, с Божьей помощью, на прочный и почетный мир", и попросил их одобрить любые условия, которые могут быть приемлемы для короля и лордов. «И в один голос, — записал клерк, — общины ответили "Да! Да!"». Король даже попытался перенести дату встречи в Авиньоне, на которой должен был быть подтвержден договор. Передовой отряд дипломатов отправился из Лондона в папский город 20 мая 1354 года, вскоре после того, как Парламент дал свое согласие. Было решено, что "прелаты и бароны" последуют через Бордо в конце июня, более чем за три месяца до назначенной даты. Подготовка к отъезду велась с такой спешкой, что кардинал Булонский протестовал, опасаясь, что англичане рискуют выдать секрет[220].

Пока Эдуард III сдерживал свое нетерпение, его министры прилагали все усилия, чтобы обеспечить соблюдение перемирия и чтобы достижения его послов не были испорчены необдуманными действиями некоторых военачальников и разбойников. Любые репрессии против французской собственности на море были абсолютно запрещены. Район Кале затих. Многообещающая кампания в Сентонже была остановлена 20 апреля 1354 года, через несколько дней после провозглашения перемирия в этом регионе. Были приняты исключительные меры по наведению дисциплины среди командиров гарнизонов юго-запада. В течение лета Джон Стритли, коннетабль Бордо, и Бертран де Монферран, бывший капитан Люзиньяна и опустошитель Пуату, объезжали пограничные области, требуя торжественных обязательств соблюдать перемирие и выплачивая деньги местным командирам, которые были готовы за это вести себя хорошо. Неясно, какие меры были приняты за пределами пограничных районов, но несомненно, что какие-то были предприняты. И хотя имели место некоторые незначительные инциденты (например, нападение на Юзерш в июне 1354 года), в целом, даже независимые капитаны, действовавшие в Керси, Перигоре и Лимузене, были поставлены под кратковременный и непрочный контроль, которого не удавалось достичь ни до, ни после[221].

* * *

Бретань в какой-то момент казалась более серьезным препятствием на пути к миру. Трудности английских лейтенантов с контролем над гарнизонами в этой области превосходили даже трудности сенешаля Гаскони. Они возникли всего несколько месяцев назад, когда Эдуард III, заключив чрезвычайно выгодный договор с Карлом Блуа, оказался не в состоянии выполнить его, столкнувшись с сопротивлением независимых капитанов гарнизонов, действовавших в провинции. Поскольку условия договора предусматривали общую реституцию имущества тем, кто владел им до гражданской войны, им грозила потеря завоеваний и средств к существованию. Джон Авенел, довольно неэффективный лейтенант, которого Эдуард III отправил в герцогство в апреле 1353 года, обнаружил, что его приказы игнорируются даже тогда, когда они подкреплены прямыми приказами короля. Главным среди непокорных был непосредственный предшественник Авенела Уолтер Бентли. Он владел несколькими замками, включая важную островную крепость Тристан в заливе Дуарнене, и не хотел сдавать ни один из них. Сам Бентли совершил ошибку, отправившись в Англию, чтобы отстаивать свои интересы перед королем, в результате чего он был арестован и заключен в лондонский Тауэр. Остальные капитаны просто сидели и не высовывались. В июле 1353 года королевский Совет рассмотрел ситуацию с группой бретонских дворян и чиновников, но ничего не смог сделать, кроме как послать в Бретань уполномоченного, чтобы тот поговорил с капитанами и узнал их причины и доводы. Обстоятельства не сулили Эдуарду III прочного мира, даже на устраивающих его условиях[222].

Вскоре Карл Блуа, вернувшийся в герцогство по условно-досрочному освобождению, потерял терпение. В сентябре люди из его свиты напали на замок Тристан на западе полуострова и вырезали удерживавший его английский гарнизон. Роль самого Карла в этом инциденте неясна, но Эдуард III, возможно, не слишком утруждал себя расследованием. Он был благодарен за повод отказаться от договора, который стал неудобным. Карл Блуа вынужден был вернуться в Англию[223]. В ноябре было принято решение освободить Авенела от должности и заменить его сэром Томасом Холландом. В следующем году король начал подтверждать титулы некоторых главных английских капитанов в Бретани. Даже Бентли в конце концов был освобожден из тюрьмы и получил возможность продолжить свою карьеру[224].

Было лишь вопросом времени, когда проблемы Бретани перекинутся на остальную часть западной Франции. Во время конференции в Гине шли ожесточенные бои в северо-восточном углу герцогства между французским маршалом Арнулем д'Одрегемом и гарнизоном Хью Калвли в Бешереле. Последовательность атак и контратак оказалось чрезвычайно трудно остановить, когда было заключено перемирие. 10 апреля 1354 года, через четыре дня после его заключения, произошла кровавая стычка между конницей каждой из сторон возле большого замка сеньоров Тинтеньяка в Монмуране, в которой сам Калвли попал в плен, а его люди понесли большие потери. Согласно устоявшейся традиции, Бертран дю Геклен, герой более позднего и более удачливого поколения французских командиров, получил свое рыцарское звание в этом сражении. Почти в тот же момент в герцогство прибыл сэр Томас Холланд, чтобы принять свое назначение, приведя с собой большой отряд солдат. Холланд получил четкое указание соблюдать перемирие. Но он был агрессивным командиром, завоевавшим известность при Кане и Креси. Он почти сразу же был втянут в войну Калвли. Столкнувшись с перспективой падения английских позиций вокруг Бешереля, Холланд нанял Мартина Энрикеса, наваррского капитана, командовавшего войсками Карла Наваррского в Нормандии. У Мартина появилось свободное время после того, как его господин заключил мир с королем Франции. Поэтому он вместе с Холландом отправился в северо-восточную Бретань, а в мае вторгся в Нижнюю Нормандию, сжег часть пригородов Кана и Байе. Только в июне эта частная кампания была завершена, и рыцарство обеих сторон перешло к сражениям друг с другом в череде зрелищных и смертоносных турниров на границах Нормандии[225].

* * *

Условия договора в Гине держались в секрете в течение нескольких месяцев после его заключения. Нетрудно понять, почему. Договор реализовывал все военные цели Эдуарда III в том виде, в котором он изложил их английскому Парламенту в предыдущем году. В списке провинций, которые должны были быть ему уступлены, отсутствовала только Нормандия, за которую он собирался вести дополнительные переговоры. Действительно, если бы договор был ратифицирован, он дал бы английскому королю больше, чем он смог получить в 1360 году, когда король Франции был его пленником, его войска разорили все провинции королевства, а его армия находилась в пределах видимости со стен Парижа. Министры французского короля не хуже других знали, насколько непопулярной будет такая сделка, как только об этом станет известно. Ги Булонский, для которого этот договор стал кульминацией восьмимесячного труда на ниве англо-французской дипломатии, считал, что его преждевременное обнародование будет "более опасным для дела мира, чем что-либо в мире"[226]. Опасения кардинала относительно неудовольствия, которые вызовет договор, быстро оправдались.

Граф Арманьяк уже на ранней стадии стал потенциальным противником договора. Он никогда не питал особой симпатии к миротворцам и сторонникам компромисса в Совете Иоанна II. Он также тщательно готовился к летней кампании на юго-западе. Ги Булонский, который опасался, что Арманьяк будет делать, если предоставить его самому себе, взял на себя обязанность вызвать его в Париж, чтобы граф лично получил приказы от короля, что было актом официозного вмешательства, вызвавшим определенное недовольство среди министров. Приказы Иоанна II, которые в итоге были доставлены графу гонцом, заключались в соблюдении перемирия при условии, что это сделают англичане[227]. В итоге Арманьяк не приехал в Париж и не соблюдал перемирия. В мае 1354 года он начал кампанию набегов и осад в Ажене, которая вызвала бы больше протестов, если бы хоть чего-то добилась. Войска графа почти месяц простояли под Эгийоном, пока их не отогнал сэр Джон Чеверстон. Он взял с собой кавалерию из Борделе, обошел Эгийон с севера, и угрожал французской армии с тыла. Арманьяк не рискнул вступить в сражение и отступил. В конце июня граф атаковал Люзиньян-Гран на северном берегу Гаронны, но не смог взять и его. Попытка захватить Мадайлан закончилась унизительным хаосом, когда итальянские арбалетчики и французская пехота в его армии рассорились и устроили сражение друг с другом под изумленными взглядами солдат английского гарнизона. Единственным успехом этой кампании стало чрезвычайно дорогое приобретение Бовиля и нескольких соседних замков на границах Ажене и Керси. Их гарнизоны были перекуплены, но за это Арманьяку пришлось дорого заплатить ― 20.000 экю[228].

В середине апреля 1354 года, через несколько дней после заключения договора в Гине, французский король созвал на ассамблею главных дворян и представителей городов королевства, которая должна была собраться примерно в конце мая. Неизвестно, что им было сказано и что они посоветовали, но король, вероятно, был с ними не более откровенен, чем Эдуард III с Парламентом. Извилины французской политики окутаны смущенным и заговорщицким молчанием. Однако к концу лета неприятие договора резко усилилось. В августе в королевском Совете произошел решительный сдвиг, но известным осталось лишь его публичное проявление. Жан, граф д'Аркур, и его брат и дядя, которые были главными сторонниками Карла Наваррского среди знати Нормандии, прибыли заключить мир с королем. Они, очевидно, рассказали ему всю историю планирования убийства коннетабля и обвинили в этом нескольких ближайших советников короля. Среди них были люди, которые принимали самое непосредственное участие в консультировании короля и в переговорах по договорам в Манте и Гине. Согласно более или менее правдивым сплетням при дворе, Роберт де Лоррис заранее знал о заговоре против коннетабля. Он также рассказал Карлу Наваррскому о том, как проходил Совет короля после того, как это произошло. Роберт бежал в Авиньон через несколько дней после разоблачения Аркурами и укрылся при папском дворе. Ги Булонского, вероятно, обвиняли не более чем в чрезмерном потворстве королю Наварры и его сторонникам, но он тоже с позором удалился от двора примерно в конце августа и через несколько дней после этого отправился в Авиньон. Роберт Ле Кок не был ни в чем обвинен, но он, как никто другой, был тесно связан с дипломатией последних шести месяцев и покинул королевский Совет примерно в то же время. Вероятно, он был уволен. В ходе последовавшей реакции король Франции, похоже, пришел к выводу, что и Мантский договор с Карлом Наваррским, и договор в Гине с Эдуардом III были делом рук интриганов-изменников, действовавших против его интересов. Его мнению потворствовали оставшиеся члены королевского Совета. Среди них было несколько человек, участвовавших в подготовке обоих договоров, но никто из них не пожелал признать свою роль в этом. В какой-то момент осени, вероятно, в начале сентября, король и его советники тайно решили отказаться от обоих договоров[229].

Пока эти перемены происходили в Париже, огромное английское посольство начало по частям отправляться в Авиньон. Майкл Нортбург отправился с первой группой и большим количеством вещей и багажа 29 августа 1354 года. Четыре высокопоставленных члена Совета Эдуарда III в Бордо прибыли прямо из Гаскони, включая сеньора д'Альбре. 4 октября 1354 года епископ Бейтман последовал на континент со следующей партией. Последними уехали самые важные послы — герцог Ланкастер и граф Арундел. 31 октября 1354 года королевский Совет собрался в часовне Вестминстерского дворца, чтобы выработать свои инструкции. Двум дворянам было велено сообщить Папе, что Эдуард III откажется от своих притязаний на корону Франции при условии, что договор, который его представители заключили в Гине, будет подтвержден и что будут достигнуты удовлетворительные договоренности о точных границах территории, которую французы должны были уступить. Это, очевидно, считалось единственным потенциальным источником разногласий. Некоторое беспокойство вызывали провинции Ангумуа и Керси, которые не были специально упомянуты в Гине и, по одной из точек зрения, могли находиться за пределами старого герцогства Аквитания. Поскольку эти провинции были важны для обороны герцогства, послы должны были настойчиво добиваться их включения в число уступаемых территорий, но не настолько сильно, чтобы поставить под угрозу весь договор. Они также должны были претендовать на Нормандию, но только, похоже, с целью отказаться от нее в обмен на уступки в других местах. В крайнем случае, если они не смогут договориться с французскими послами о точных границах уступаемых территорий, они должны были оставить их на усмотрение Папы. Эдуард III стремился закрепить свои преимущества. По возможности, все дела должны были быть завершены к апрелю 1355 года. В последнюю неделю ноября 1354 года Ланкастер и Арундел пересекли Ла-Манш и высадились в Кале в сопровождении солдат, слуг и клерков, всего 500 всадников, в дополнение к эскорту, посланному королем Франции, чтобы проследить за соблюдением их безопасного проезда. По мере того, как они продвигались в Авиньон через всю Францию, политическая ситуация менялась[230].

Первые признаки более агрессивной политики французского Совета уже появились на юго-западе. Жан де Клермон, сменивший Ги де Неля на посту маршала, был назначен лейтенантом Иоанна II в западных провинциях между Луарой и Дордонью. Клермон был опытным придворным, одним из поколения французских военачальников, которые легко находили общие интересы с англичанами своего класса. Это был человек, который за год до этого совершил частный визит в Англию для выплаты выкупа и был великолепно принят в Вестминстере Эдуардом III и его министрами, пока французские армии сражались с подданными Эдуарда III в Сентонже и Руэрге. По словам рыцаря и писателя Жоффруа де Ла Тур Ландри[231], "вежливое общество было у него на ладони". Но он был полководцем весьма ограниченного таланта. В конце того же месяца он вторгся на оккупированную англичанами территорию на северном берегу Жиронды и атаковал важные гарнизонные города Либурн и Сент-Эмильон. Это предприятие не увенчалось успехом. Но вскоре после этого английская делегация в Авиньоне начала получать сообщения о значительном увеличении численности войск во французских гарнизонах на юго-западной границе. Это было прелюдией к более угрожающим операциям[232].

Отношения между королем Наварры и его тестем становились все более прохладными, а к октябрю и вовсе испортились. Карл считал, что король планирует его арестовать. Поскольку у него было много хорошо осведомленных друзей, которые сообщали ему о том, что происходит при дворе, он, вероятно, был прав. Карл послал одного из своих доверенных слуг в Авиньон, чтобы тот попросил Папу ходатайствовать за него в Париже, а когда это не помогло, решил сам отправиться в Авиньон. Он выехал в начале ноября и, проделав извилистый путь через французские провинции, чтобы избежать агентов короля, прибыл в папский город в первой декаде декабря 1354 года. Возможно, Карл рассчитал, что французский король не осмелится напасть на него, пока он находится при папском дворе, особенно когда у него было столько возможностей для интриг с агентами Эдуарда III. Если это так, то он недооценил вновь обретенную решимость Иоанна II. В конце ноября 1354 года французский король объявил о конфискации всех владений Карла Наваррского во Франции. В качестве причины он назвал самовольный отъезд Карла из королевства. В Нормандию сразу же были направлены войска, чтобы завладеть конфискованными землями. Король отправился в Кан, чтобы лично проконтролировать ход операции. Большинство городов сдались без боя, как им и было приказано и только шесть устояли: Эврё и Понт-Одеме, а также цитадели Шербура, Авранша, Гавре и Мортена на полуострове Котантен. Все они были заняты гарнизонами из наваррских войск, которым не было дела до власти короля Франции, они были непоколебимы перед лицом его офицеров и заявили, что не будут подчиняться никому, кроме своего господина[233].

Герцог Ланкастер и граф Арундел прибыли в Авиньон со своей свитой вскоре после Рождества 1354 года. В двух милях от города их встретила внушительная делегация кардиналов, епископов и чиновников. Торжественный кортеж из 200 всадников во главе с тридцатью двумя полностью убранными лошадьми проводил их через большой каменный мост через Рону, на котором собралась такая толпа, что мост был непроходим весь день. Но когда Ланкастер и его спутники добрались до своих жилищ в городе, они обнаружили, что остальные члены английского посольства подавлены и деморализованы. Уильям Бейтман находился при смети. Хотя он пробыл в папском городе около двух месяцев, а Майкл Нортбург — почти три, они не смогли вести практически никаких дипломатических дел. От короля Франции не прибыл ни один посол, и не было предложено никаких объяснений задержки. Английские агенты делали свои собственные выводы на основе обрывков информации, поступавшей к ним от свит французских кардиналов и беглецов с севера, усиленной слухами и сплетнями папского города. Король Наварры был принят Иннокентием VI по прибытии в присутствии всей коллегии кардиналов и по меньшей мере дважды обедал с Папой наедине. Стало известно, что он скрывается во дворце одного из французских кардиналов, где ведет долгие консультации с Ги Булонским и Робертом де Лоррисом. Сделки Англии и Франции, казалось, отошли на второй план. "Говорят, что некоторые из тех, кто ранее участвовал в этих переговорах, уже не так благосклонны к своему королю, как раньше, — докладывал Эдуарду III один из английских агентов в конце декабря, — по этой причине интерес остальных к заключению мира значительно уменьшился"[234].

В Париже Иоанн II провел большую часть января и начало февраля, уединившись со своими военными советниками: коннетаблем Жаком де Бурбоном, двумя маршалами Арнулем д'Одрегемом и Жаном де Клермоном, а также графом Арманьяком. Они начали планировать возобновление крупномасштабной войны. Летом должна была состояться продолжительная кампания против англичан в Гаскони. Остальные земли Карла Наваррского в Нормандии должны были быть захвачены. А в Шотландии планировалось новое амбициозное предприятие. Инструкции герцога Ланкастера, составленные в Вестминстере в уверенном неведении за три месяца до этого, оказались мертвой буквой[235].

Посольство короля Франции наконец-то прибыло в Авиньон примерно в середине января 1355 года. Его главными членами были канцлер Пьер де ла Форе и герцог Бурбонский (старший брат коннетабля). Им нечего было предложить. Как только конференция открылась, англичане призвали своих противников ратифицировать договор в Гине. Их поддержал кардинал Булонский, который подтвердил условия договора и рассказал об обещаниях обеих сторон ратифицировать его в Авиньоне. Но французы не желали ничего подобного. Они отвергли идею о том, что Аквитания или любая другая провинция, занятая англичанами, может находиться под полным суверенитетом короля Англии. Король Франции, говорили они, не имеет права санкционировать расчленение королевства, которое он поклялся сохранить во время своей коронации. Англичане ответили, что права, на которые претендовала французская корона в Аквитании, были источником ожесточенных споров и постоянных войн в течение многих лет, и что никакой мир, достойный такого названия, невозможен, пока эти права сохраняются. Если препятствием является коронационная клятва, то решением проблемы является папская диспенсация. Не было никакой возможности примирить такие бескомпромиссные позиции, даже если бы инструкции послов были более мягкими, чем они были. Конференция продолжалась около месяца. Герцог Ланкастер держал открытый двор в своих апартаментах, развлекал кардиналов и чиновников папского двора с большим великолепием, потратив на это 100 бочек вина и несколько тысяч фунтов стерлингов. В атмосфере папского города, где царили про-французские настроения, несомненно, было что сказать в пользу такого решительного утверждения присутствия Англии. "Воистину, — говорили люди, — мир еще не видел равного ему". Но мира не было[236].

Король Наварры с заговорщическим видом слонялся по задворкам конференции, извлекая из ситуации все возможные выгоды. Он сделал вид, что с большой помпой и поспешностью покинул Авиньон вскоре после прибытия французских послов. Но, отъехав на небольшое расстояние от города, он остановился и ночью тайно вернулся в апартаменты во дворце Ги Булонского. Здесь в течение примерно двух недель Карл вел ряд тайных бесед с герцогом Ланкастером. Французские министры узнали о случившемся только через год, когда подробности были выведаны под пытками у одного из приближенных короля Наварры. Эти два человека договорились, что Карл в союзе с англичанами начнет открытую войну против короля Франции. Детальная стратегия будет разработана позже. Основные положения заключались в том, что Карл как можно скорее вернется в Наварру, чтобы собрать армию. Летом он высадится со своими людьми в одном из гасконских портов и вернется в Нормандию по морю. Генри Ланкастер соберет вторую армию в Англии. Затем оба полководца должны были объединить силы на полуострове Котантен и провести совместное вторжение в Нормандию. Вся эта договоренность должна была быть одобрена Эдуардом III и закреплена официальным союзным договором. Генри согласился встретиться с королем Наварры на Нормандских островах непосредственно перед высадкой его армии в Нормандии, чтобы скрепить договор и сделать последние приготовления. Но он научился не доверять Карлу и добился от того торжественной клятвы, что англичане не будут обмануты, как это было в прошлый раз[237].

В пышных залах папского дворца, расположенного неподалеку, формы дипломатического обмена были окончательно исчерпаны к концу февраля. Англичане были сильно озлоблены против французов, которых они обвиняли в нечестности, и против Папы, который попустительствовал им. Самое большее, на что Папе удалось склонить стороны, — это продление перемирия на три месяца, с 1 апреля по 24 июня 1355 года. Иннокентий VI надеялся, что эта пауза позволит прийти к какому-то компромиссу. Но правда заключалась в том, что обоим правительствам нужно было время для завершения военных приготовлений. Конференция закончилась жестким подтверждением герцогом Ланкастером притязаний Эдуарда III на корону Франции и полным отказом от любого соглашения, которое сохраняло бы его обязательства вассала в отношении территории, которую он там удерживал. Затем Ланкастер покинул Авиньон со своей свитой и вернулся в Англию[238].

Глава IV.

Шотландия и Лангедок, 1355–1356 гг.

Шотландия, которая когда-то была главенствующим фактором в политических расчетах Эдуарда III, к 1355 году была почти забыта. Шотландская кампания на севере Англии в 1346 году, призванная ослабить давление на Францию на ранних стадиях осады Кале, стала последним случаем, когда Старый союз угрожал тылам Эдуарда III, а в битве при Невиллс-Кросс, которая привела к ее кровавому завершению, англичане, казалось, наконец-то одержали окончательную победу, к которой они стремились полвека. Дело было не только в том, что самая большая шотландская армия, вторгшаяся в Англию за несколько десятилетий, была рассеяна и обращена в бегство. Король, Давид II, был взят в плен и перевезен в Лондон. Более пятидесяти баронов Шотландии, почти все лидеры нации и большинство ее опытных военачальников, были убиты или взяты в плен. В течение года англичане вновь захватили пограничные шерифства Бервик, Роксбург, Пиблс и Дамфрис, а также обширную территорию на южных низменностях. Эдуард Баллиол, марионетка, которую Эдуард III признал королем остальной Шотландии с 1334 года, вернулся с войсками Эдуарда III и обосновался на острове Хестан у побережья Галлоуэя, в регионе, где его предки были великими лордами на протяжении многих поколений и где его имя все еще имело значение. Здесь, в постоянной опасности от шотландских набегов, под защитой английских солдат и снабжаемый продовольствием английским шерифом Камберленда, Баллиол содержал свой маленький двор и претендовал на владычество над всей Шотландией от залива Клайд до Северных островов[239].

Большинство пленных во время войн XIV века могли рассчитывать на быстрое освобождение за выкуп, независимо от политических преимуществ от их удержания в плену. Но английский король сделал исключение для шотландцев. Хотя по закону они считались частной собственностью их пленителей, Эдуард III потребовал, чтобы они были переданы под его собственную опеку и содержались в его замках. Ни один из них не должен был быть выкуплен или освобожден без разрешения его королевского Совета. Эдуард III намеревался, если это было в его силах, обезглавить шотландскую нацию на целое поколение. Эта политика была популярна в Англии. Парламент, собравшийся в Вестминстере в начале апреля 1348 года, поставил условием предоставления субсидии то, что лидеры шотландцев, особенно Давид II и Уильям Дуглас известный как Рыцарь Лиддесдейл, ни в коем случае не должны быть освобождены. Когда через несколько дней из Шотландии прибыла депутация, чтобы обсудить этот вопрос с королевским Советом в Вестминстере, им сказали, что Давид Брюс был пойман за поджогами и убийствами в Англии как обычный вольный разбойник и не имеет права ссылаться на законы войны, чтобы выкупить себя. Эдуард III был достаточно готов отпустить Давида II в рамках более широкого урегулирования с шотландцами, и практически так и сказал, но инструкции послов не простирались так далеко[240].

Правительство Шотландии, пока оно существовало, находилось в руках Роберта Стюарта, наследного лорда главного стюарда королевства, который был избран Хранителем страны после катастрофы при Невиллс-Кросс. Роберт был очевидным выбором, он был племянником короля и предполагаемым наследником, к тому же, он был Хранителем и раньше, во время пребывания Давида II в изгнании в Нормандии в 1330-х годах. Со своими обширными владениями в западной Шотландии он был самым влиятельным лордом королевства. Но Роберт был посредственностью, который бежал при Невиллс-Кросса в решающий момент битвы. Его контроль над событиями всегда был непрочным. Некоторое чувство направления обеспечивали адъютанты Стюарта: Уильям Лаунделс, епископ Сент-Эндрюс, старый друг короля, который, вероятно, разделял с ним изгнание за границей; и сэр Роберт Эрскин, рыцарь из Ренфрушира, который стал камергером Шотландии и главным руководителем ее внешней политики. Это были способные люди. Но их задача была нелегкой. Последовательности было трудно добиться в мире, омраченном завистливыми разборками местных военачальников и главарей банд, а также переменчивой судьбой короля Франции[241]. Шотландия была включена в перемирие в Кале как один из союзников и единомышленников Франции, с характерной оговоркой, что французы не должны нести ответственность, если шотландцы откажутся быть связанными условиями перемирия. Но шотландцы, деморализованные, истощенные и лишенные эффективного руководства, были не в состоянии начать войну, даже если бы они этого захотели. В последующие годы они молчаливо соглашались на перемирия, которые французы заключали от их имени. А когда перемирия проваливались, их капитаны на границе заключали собственные локальные сделки[242].

9. Шотландская граница, 1346–1356 гг.

Англичане контролировали пограничный регион из небольшого числа мощных крепостей с гарнизонами: Бервик, Уорк, Норхэм и Роксбург на реке Твид; и большой замок Богунов в Лохмабене, который контролировал пути в Дамфрисшир и западную Шотландию. За границей лежал обнесенный стеной город Карлайл и впечатляющие замки Нортумберленда: прибрежная крепость Бамбург и крепость Перси в Алнвике, которая была почти полностью перестроена в этот период. Эдуард III никогда не посещал этот регион и редко посылал сюда кого-либо из главных капитанов своего двора. Оборона севера была полностью возложена на местных жителей. Основная ответственность лежала на лордах-хранителях шотландской границы. Эти королевские офицеры, регулярно назначаемые с конца XIII века, на практике были независимыми военными губернаторами в двух округах, на которые делился пограничный регион: западную марку, включающую Камберленд и Уэстморленд, и восточную марку в Нортумберленде. Они всегда были членами знатных северных семей: Перси и Невиллы на востоке; Клиффорды, Ласи и Дакры на западе. Они пользовались широкими полномочиями, которые имели тенденцию к увеличению и управляли собственными замками, включая некоторые из главных опорных пунктов на севере. Они контролировали королевские гарнизоны в своих округах и содержали постоянные армии из своих родственников, вассалов, клиентов и друзей. Они могли призвать всех взрослых мужчин в подведомственных им графствах на бесплатную службу против шотландцев, а в моменты серьезного кризиса могли призвать и мужчин из Йоркшира и Ланкашира. Это было началом долгого процесса, в ходе которого северная аристократия стала почти независимым политическим сообществом, одновременно щитом Англии и главной угрозой ее политической стабильности[243].

Шотландцы по-прежнему удерживали всю долину реки Клайд, замок Стирлинг в верховьях залива Форт, города-крепости Эдинбург и Данбар. Между этими опорными пунктами и английскими крепостями на границе лежала широкая полоса неуправляемой территории, где в густых лесах прятались вольные банды недисциплинированных шотландских воинов, убивавших и грабивших всех без разбора. До того, как он был захвачен в плен при Невиллс-Кросс, лидером пограничных партизанских отрядов был Уильям Дуглас, Рыцарь Лиддесдейла, "бич англичан и вал шотландцев". Дуглас был самым эффективным партизанским лидером шотландцев со времен Уильяма Уоллеса. Его пленение стало большим несчастьем для шотландского дела в низинах. Однако в конце 1340-х годов появился еще один Уильям, лорд Дуглас. Он был главой знаменитой семьи, племянником и наследником "доброго сэра Джеймса Дугласа", одного из великих героев войны за независимость против Эдуарда I. Уильям Дуглас провел большую часть своей жизни во Франции, а затем вернулся на родину в возрасте двадцати лет, вскоре после катастрофы при Невиллс-Кросс. Он обнаружил, что часть его наследства присвоил Рыцарь Лиддесдейла (который был его крестным отцом), а остальное заняли англичане. Дуглас ненавидел Рыцаря Лиддесдейла, но сам естественно вошел в роль великого партизанского вождя, досаждая английским гарнизонам Бервика и Роксбурга и прочно обосновавшись в пограничье[244].

В письме Эдуарду III один из его пограничных капитанов дал наглядный отчет о серии поджогов, угона скота и убийств, которые превратили большую часть региона в зеленую пустыню:

Граф Патрик [из Данбара] и граф Сазерленд вторглись в Англию 28 июня и разграбили страну на расстоянии двух лиг от Бамбурга, захватив не менее 2.000 голов скота и множество пленных. Собрав свою добычу и выжегши землю вокруг, они двинулись обратно к своей базе в Данбаре. Они прошли всего около 4 лиг до границы, когда их отрезал отряд наших людей из Роксбурга, которые разделились и атаковали их на марше. Шотландцы были жестоко разбиты, более половины из их числа была убита или взята в плен, а все пленные и скот, которых они захватили в Англии, были возвращены. Двум графам удалось спастись лишь с большим трудом.

Пока это происходило, добавил корреспондент короля, другой шотландский партизанский отряд предпринял попытку напасть на сам Роксбург.

Александр Рэмси спрятался с двумя сотнями вооруженных людей всего в двух лигах от города. Вся наша компания только что села есть в нашем замке. Внезапно они выскочили из леса и появились у города. Они бы сожгли его дотла, если бы мы не отогнали их и не оставили многих из них мертвыми на земле. Как бы то ни было, они отступили с пустыми руками. Лошади моего отряда слишком устали, чтобы преследовать их. Но из трех братьев, Джона, Томаса и Генри Керра, которые были самыми страшными противниками, с которыми я когда-либо встречался среди людей леса или банд Уильяма Дугласа, Джон сейчас убит ударом копья одного из моих людей, который пробил его доспехи и прошел прямо через его тело. Двое других — мои пленники в тюрьме замка[245].

Такая атмосфера непрерывной полувойны была знакома любому командиру гарнизона в Бретани, Сентонже или в округе Кале.

Так продолжался упадок экономики на севере. Пахотные земли сокращались, поскольку люди перешли на разведение овец и крупного скота, которые требовали меньше рабочей силы и могли быть отогнаны на возвышенности и в леса при первых признаках опасности. Вокруг больших городов и замков война, строительство стен и торговля захваченными товарами стали главной опорой местной экономики. Бервик, который когда-то был главным торговым городом южной Шотландии, стал северным Кале — обнесенным стеной военным лагерем на северном берегу Твида, окруженным неуправляемой пустошью. Шотландцы перерезали дорогу на север и совершали набеги до самых ворот города. Необходимо было искать провизию для гарнизона в Англии и перевозить ее на вооруженных кораблях к побережью. По сообщениям, доходившим до Вестминстера, жители города постепенно отказывались от своей торговли и сдавали город солдатам[246].

Хранители не могли умиротворить шотландскую границу, но они могли сдерживать шотландцев и не позволять им беспокоить остальное королевство. Этого было достаточно для министров короля в Вестминстере. Угроза со стороны Шотландии подрывала английские военные усилия во Франции в течение многих лет до битвы при Невиллс-Кросс. Это заставило правительство направить налоговые поступления и людские ресурсы северных графств для обороны от шотландцев. Более значительным, хотя и менее прямым, был эффект, который угроза со стороны Шотландии оказала на общественное мнение, приученное за полвека пограничных войн ненавидеть и бояться шотландцев и сильно преувеличивать их способность нанести вред английскому королевству. До битвы при Невилл-Кросс было много англичан, которым было трудно смириться с тем, что во Франции тратится столько денег и усилий, в то время как угроза со стороны Шотландии сохранялась. После битвы английское правительство было освобождено от этого давления почти на десять лет. Перенаправление части доходов на оборону севера закончилось в 1349 году[247]. И, хотя на практике люди из Камберленда, Уэстморленда и Нортумберленда продолжали поступать в распоряжение Хранителей границы, Ланкашир, Йоркшир и северные районы центральной Англии стали предоставлять все большее количество солдат для армий и гарнизонов во Франции.

* * *

Захваченный в бою в возрасте двадцати двух лет, Давид II был обречен провести десять лет своей жизни в английских тюрьмах, большую часть которых он провел в мрачных апартаментах лондонского Тауэра, которые он делил с другими шотландскими и французскими пленниками. Его титул и тот факт, что он был шурином Эдуарда III, обеспечили ему комфортные условия содержания и почетное обращение. Но у него не было никаких перспектив быть освобожденным, пока Эдуард III не заключит соглашение с шотландским королевством. Какой вид урегулирования имел в виду Эдуард III, становится ясно из требований, которые он предъявил Давиду II и целой череде делегаций из Шотландии. Северное королевство должно было стать вассалом английской короны, чьи короли должны были приносить оммаж Эдуарду III и его преемникам и служить в их армиях во Франции. Все лишенные наследства англичане, получившие владения в Шотландии во времена Эдуарда I и Эдуарда II, должны были быть возвращены на земли, с которых их изгнал Роберт I Брюс. А если Давид II (который все еще был бездетен) умрет без наследников, его преемником должен был стать Эдуард III или один из его сыновей. В качестве гарантии всего этого английский король потребовал отдать все замки и города, обнесенные стенами, в Шотландии. Эти чрезмерные требования лишили бы Стюартов права на престол и лишили бы наследства большую часть шотландской знати. Не было ни малейшей перспективы того, что они будут приняты в Шотландии.

Эдуард III, должно быть, знал об этом, и в частной обстановке он был более сговорчив. Трудность, которую Эдуарду III предстояло обнаружить, когда он захватил короля Франции, заключалась в том, что власть королей XIV века слишком сильно зависела от их личности, от дружеских связей и негласных сделок, с помощью которых они влияли на события, напрямую не командуя ими. В плену Давид II быстро потерял свой статус и влияние в Шотландии. Хотя его капеллан, лекарь и домашние слуги постоянно передавали послания, интересы шотландского короля все больше расходились с интересами его подданных. Давид II отчаянно добивался освобождения практически на любых условиях. В большинстве своем шотландцы не были заинтересованы в урегулировании любой ценой, которое они не могли себе позволить, и гораздо более неохотно, чем их король, шли на компромисс с исторической независимостью своего королевства. Ничего не было достигнуто к лету 1350 года, когда Давид II направил Папе Римскому мольбу о помощи. По его словам, он чувствовал себя лишенным возможности вести переговоры и покинутым королем Франции, ради которого он начал катастрофическое вторжение в 1346 году. Он умолял Климента VI ходатайствовать за него перед королем Филиппом VI, чтобы его судьба не была забыта на переговорах французского правительства с Англией. Рыцарь Лиддесдейла был в еще большем отчаянии, чем Давид II. Он сколотил свое состояние, узурпировав владения своего крестника и жестоко расправившись с соперниками. Он знал, что молодой лорд Дуглас в его отсутствие портит ему жизнь. Папа должным образом написал Филиппу VI. Но прежде чем письмо успели рассмотреть в Париже, французский король умер. У сына Филиппа VI были другие заботы и, возможно, другие стратегические планы. Несмотря на несколько амбициозных попыток, французы так и не смогли оказать эффективную помощь шотландцам. Старый союз, должно быть, казался им исчерпавшей себя возможностью после битвы при Невилл-Кросс[248].

В конце 1350 года Эдуард III выступил с новыми инициативами. Он предложил освободить Давида II, вернуть шотландцам все английские замки в южной Шотландии и восстановить мир между двумя королевствами в обмен на выкуп в 40.000 фунтов стерлингов и обещание Давида II и всей шотландской общины, что один из младших сыновей Эдуарда III станет его преемником, если Давид II умрет бездетным. Это было хитроумно продуманное предложение. Давид II должен был одобрить его заранее, иначе оно вряд ли было бы сделано. И хотя это было катастрофой для Стюартов, которые теряли надежду на престол, оно давало шотландцам многое из того, чего они хотели: мир и безопасность, а также гарантию того, что английский и шотландский престолы достанутся разным людям. Эдуард III отказался и от своих прежних требований об оммаже. Что касается Эдуарда Баллиола, то от него можно было отказаться. Документ был подготовлен. Совет Эдуарда III неофициально согласовал его с "некоторыми людьми из Шотландии". Но вместо того, чтобы обсуждать детали с еще одной несогласной шотландской делегацией с недостаточными полномочиями, Эдуард III поручил передать его шотландцам самому Рыцарю Лиддесдейла. Для этого Дуглас был освобожден условно-досрочно. Он вернулся в Шотландию и представил план на рассмотрение Совета прелатов и баронов в Скуне в начале нового года. Результаты дебатов не зафиксированы, но предложение Эдуарда III, очевидно, не было отвергнуто с порога. В апреле 1351 года в аббатстве городе Хексхэм в Нортумберленде состоялась важная дипломатическая конференция. Английского короля представляли граф Нортгемптон и главные пограничные бароны Генри Перси и Ральф Невилл; шотландские общины — Роберт Эрскин и Уильям Лаунделс с тремя другими шотландскими лордами. Рыцарь Лиддесдейла присутствовал лично. Баллиол направил протест Эдуарду III, но все же послал своих агентов представлять его на конференции. Никто не обратил на них особого внимания. Через несколько дней конференция была прервана и вновь собрана в Ньюкасле в июле. Окончательный результат, проект договора, удовлетворил шотландских послов, но они могли согласиться с ним только при условии одобрения договора Парламентом Шотландии. Поэтому было решено, что Давид II, как и Рыцарь Лиддесдейла до него, будет освобожден условно-досрочно на срок, достаточный для личного общения со своими подданными[249].

В феврале 1352 года Давид II был временно освобожден в обмен на внушительную группу заложников: старшего сына Стюарта, наследников шести графов и баронов Шотландии и не менее 100 шотландских рыцарей. В сопровождении 200 всадников Давид II пробрался через опустошенные низины в свое королевство. В конце февраля 1351 года он находился в Скуне, где собрался еще один съезд шотландской знати, чтобы рассмотреть договор. Они отвергли его. По словам английского хрониста, шотландцы "в один голос" заявили, что готовы выкупить своего короля, но никогда не подчинят свою страну англичанам. Давиду II совершенно не удалось убедить их в том, что предложение Эдуарда III оставляет независимость Шотландии нетронутой. Наступил короткий период неопределенности, пока главные действующие лица решали, что делать дальше. Английский король, конечно, надеялся, что Давид II откажется принять отказ. Он даже обсудил с Рыцарем Лиддесдейла план подавления оппозиции силой, при необходимости с помощью английских пограничных гарнизонов. Но либо сторонники Давида II были слишком робки, либо сам Давид II не захотел с этим мириться. В начале апреля 1352 года шотландский король сдался в Бервике сэру Джону Коупленду, человеку, чьи зубы он выбил при Невиллс-Кросс. В мае он снова оказался в лондонском Тауэре[250].

Для Рыцаря Лиддесдейла неудача с договором была невыразимо горькой. Она оставила его перед перспективой бессрочного заключения в Лондоне, в то время как последние остатки его власти в шотландских низинах перешли к его крестнику. Он отказался принять решение съезда в Скуне. Вернувшись в Лондон, он заключил личный договор с Эдуардом III. 17 июля 1352 года Рыцарь Лиддесдейла поклялся на Евангелии служить Эдуарду III против всех и везде, "кроме шотландцев в Шотландии, если он не захочет". Эдуард III, со своей стороны, освободил его из плена без выкупа и утвердил его во владении большим замком Эрмитаж XIII века под Колдклью-Хед и лордством Лиддесдейл вокруг него, старым владением Дугласов, все еще в значительной степени контролируемым англичанами. Но если Эдуард III надеялся, что Рыцарь Лиддесдейла начнет гражданскую войну в Шотландии, его ждало разочарование. Рыцарь Лиддесдейла поселился в Лиддесдейле и стал спокойно жить там. Затем, примерно через год после его возвращения в страну, он попал в засаду и был убит во время охоты в Этрикском лесу сторонниками младшего Дугласа. Так были отомщены многолетние обиды и заложены основы власти Дугласов, которую боялись и английские, и шотландские короли[251].

Король Франции и его министры, как могли, следили за тем, как Эдуард III ведет затянувшиеся дела с шотландцами. Но хотя они были достаточно хорошо информированы о событиях в Лондоне и юго-восточной Англии, французы имели очень мало сведений о том, что происходило на севере. Лучшим источником информации для них, вероятно, было небольшое сообщество шотландских купцов в Брюгге, который был главным центром торговли портов восточного побережья Шотландии. Новости о конференциях в Хексхэме и Ньюкасле достигли Парижа только после их окончания. Слишком поздно Иоанн II обратился с витиеватой мольбой к "прелатам, баронам, магнатам и дворянам Шотландского королевства", призывая их поддерживать союз с Францией и бороться с общим врагом. Посланники, доставившие эти письма в Шотландию, добавили к ним свои собственные увещевания. Но нет никаких доказательств того, что они имели какое-либо влияние. Самое большее, что Иоанн II мог пообещать в качестве помощи, — это комфортное проживание во Франции для тех, кто потерпел поражение. 8 августа 1352 года, в разгар французских кампаний в Бретани и долине Гаронны, Иоанн II написал шотландцам еще одно письмо, в котором просил их отклонить предложенный договор с Англией, спустя шесть месяцев после того, как они сделали это по своим собственным причинам. По его словам, он был очень уверен в их верности союзу с Францией и в их постоянстве перед лицом трудностей. Правда заключалась в том, что Иоанну II нечего было предложить шотландцам. После перемирия в Гине в марте 1353 года, которое вызвало недолговечные надежды на мир при французском дворе, французский король написал Уильяму Лаунделсу, которого он, вероятно, знал во время проживания шотландского короля в Нормандии в 1330-х годах. Иоанн II заявил, что Шотландия занимает особое место в его привязанностях и что его мысли направлены на благополучие ее жителей, как и его собственного народа. Он заверил Лаунделса, что в любом мирном договоре будут приняты надлежащие меры для обеспечения безопасности Шотландии и отправил агентов к другим шотландским лордам с тем же посланием. Когда год спустя послы Иоанна II заключили еще одно перемирие с англичанами в Гине, Шотландия была включена в него, и король написал шотландцам письмо с просьбой соблюдать его. Но в секретном договоре, который был заключен в то же время, шотландцы не упоминались[252].

Шотландцы не могли знать подробностей секретного договора в Гине. Но они сделали правильные выводы из произошедшего. В июле 1354 года, после нескольких месяцев часто прерывавшихся переговоров, они наконец согласились выкупить своего короля. Итоговая сумма составила 90.000 марок. Было решено, что, хотя выкуп будет выплачивался частями в течение девяти лет, Давид II должен быть освобожден сразу же условно-досрочно в обмен на наследников двадцати самых знатных светских лордов Шотландии. Шотландские послы не согласились ни на какие изменения в статусе королевства и не заключили окончательного мира. Но они знали, что по законам военного времени Давид II не мог вести войну в Англии, пока он был условно пленником Эдуарда III. Договор предусматривал, что будет объявлено перемирие, которое должно было продлиться до выплаты последней части выкупа. Если бы оно было выполнено, это означало бы практический выход Шотландии из союза с Францией[253].

Французам было хорошо известно об этом и именно их вмешательство разрушило этот договор. В августе 1354 года, через месяц после конференции в Ньюкасле, совет Иоанна II решительно выступил против договора в Гине. Хотя шотландцы должным образом ратифицировали соглашение о выкупе своего короля в начале октября, почти сразу после этого начались трудности и задержки. Вначале они могли быть связаны с реальными проблемами сбора первой части выкупа в обедневшей стране, серьезно пострадавшей от войны. Но к концу года стало очевидно, что французы убедили шотландцев отказаться от соглашения с Эдуардом III и возобновить войну. Для этого им, видимо, пообещали помощь войсками и, почти наверняка, деньги. Обстоятельства этого дела неясны. 5 и 11 января 1355 года в Париже состоялись два заседания королевского Совета, на которых присутствовал Йон де Гарансьер, камергер семьи Дофина и один из немногих французов, знавших о делах Шотландии из первых рук. За двадцать лет до этого, зимой 1335–36 годов, он привел в Абердин небольшой контингент французских войск — передовой отряд большой французской армии, которая так и не пришла. Теперь Иоанн II назначил его своим лейтенантом в Шотландии и поручил ему командование небольшим экспедиционным отрядом[254].

К февралю 1355 года, когда должна была быть выплачена первая часть выкупа за Давида II, в Англии стало ясно, что договор — мертвая буква. Сообщалось, что в шотландских низинах собираются крупные рейдерские отряды. В конце месяца все северные графства Англии были приведены в состояние боевой готовности. Давида II вывели из замка в Ньюкасле, где он ждал своего освобождения, и привезли на юг. Его отвезли в Одихэм, мрачный замок XIII века на главной дороге из Лондона в Винчестер, принадлежавший королеве Филиппе, которая разбила там огороженный сад с декоративными изгородями и ажурными скамейками. Шотландский король был помещен туда 7 марта 1355 года, за два дня до этого в Сен-Дени Йон де Гарансьер получил последние приказы и письма о назначении. 16 марта он отправился в путь со своим отрядом из шестидесяти человек, включая двух коренных шотландцев, все они были "знаменитыми рыцарями с известными и доблестными оруженосцами"[255].

* * *

Герцог Ланкастер вернулся в Англию 28 марта 1355 года, проехав через Францию так быстро, как только позволяло его достоинство[256]. Через несколько дней за ним последовали два легата Иннокентия VI, посланные за ним по горячим следам, чтобы ограничить ущерб, нанесенный в ожесточении заключительных дней дипломатической конференции. Глава нового посольства, Андруан де Ла Рош, монах-бенедиктинец из Бургундии и последние четыре года был аббатом Клюни. Возможно, он понимал безнадежность своей первой миссии, когда был назначен на этот пост. Но если он этого не понимал, то вскоре ему открылась суровая правда. В середине апреля 1355 года он вместе со своим коллегой явился на заседание Большого Совета в Вестминстерском дворце. Андруан представил предложение продлить действующее перемирие, чтобы дать возможность провести дальнейшие переговоры. Удивительно, но король ответил ему лично. Французы, сказал он, часто устраивали так, что папские легаты являлись к нему с предложениями о перемирии и они неизменно отказывались от него, как только им это становилось выгодно. Он готов посовещаться со своим Советом по поводу последнего предложения, но сам склоняется к тому, чтобы отклонить его. В свое время он даст официальный ответ. Пока папские легаты возвращались по дуврской дороге, Совет принял решение возобновить войну одновременными кампаниями в Нормандии и Гаскони[257].

Командовать армией в Гаскони король назначил своего старшего сына, Эдуарда Вудстока, принца Уэльского. Черному принцу (как его стали называть в следующем столетии) в 1355 году было 24 года, и он получал свое первое самостоятельное командование. Было бы интересно узнать больше об этом замечательном человеке, которому было суждено стать еще более великим полководцем, чем его отец. Человек, способный внушить экстравагантную преданность своим друзьям и подчиненным и женившийся в конце жизни по любви, должен был быть не просто картонной фигурой, описанной хронистами своего времени. Но его личность почти полностью скрыта за их обычными похвалами. Эдуард был физически крепок, экстравагантно щедр на деньги и благосклонность, самоуверен, нетерпим к трудностям и оппозиции. Это можно понять из его поступков. Молодой принц уже имел некоторый опыт войны. Он сражался при Кане и Креси в 1346 году и выдержал долгую осаду Кале. Он командовал частью армии, разбившей Жоффруа де Шарни под стенами Кале в январе 1350 года, и одной из эскадр, сражавшихся против кастильцев у Уинчелси в том же году. Но во всех этих приключениях его затмили отец и Генри Ланкастер, начальник штаба и главный полководец Эдуарда III. Принц был очень честолюбив и стремился завоевать собственную славу. Согласно его собственному рассказу, он "молил короля позволить ему первым пересечь море". Поэтому было предложено собрать экспедиционную армию из 800 латников и 1.400 конных лучников, которые должны были сражаться под его командованием. Более половины этих людей принц взял с собой[258]. Но ему также были приданы в соратники некоторые исключительно опытные солдаты с большими собственными свитами: граф Саффолк, который был главой Совета принца; граф Оксфорд, который командовал баталией принца при Креси; граф Уорик, сэр Реджинальд Кобэм и сэр Джеймс Одли — все люди, чья военная карьера восходила к началу войны. Не менее девяти спутников принца были рыцарями Ордена Подвязки или были приняты в этот Орден позднее.

Французские министры, регулярно получавшие донесения от путешественников и шпионов, вряд ли могли не заметить шумиху, окружавшую экспедицию принца. Огромные бюрократические приготовления начались во второй половине апреля 1355 года, как только закончился Большой Совет. Принц и его спутники набирали людей по всей Англии. Во всех приморских графствах были реквизированы корабли. В портах, а также в устьях рек Дартмут и Фоуи были накоплены запасы вина и провизии в огромных количествах. В Хэмпшире и во всей западной Англии были заказаны пандусы и стойла для погрузки и перевозки лошадей. Зеленое и белое сукно закупалось оптом везде, где его можно было найти, чтобы пошить партикулярные туники и шапки для чеширских лучников принца. К началу июня 1355 года масштабы закупок принца и его спутников привели к резкому росту цен среди поставщиков провизии и оружейников. Дата отплытия была назначена на начало июля. В итоге было решено, что принц и большая часть его армии отправятся из Плимута, чья большая защищенная гавань становилась обычным портом для отправки войск в Бретань и Гасконь; остальные отплывут с графами Саффолком и Уориком из Саутгемптона. Весь флот должен был прибыть в Бордо к концу месяца[259].

Английское правительство было более сдержанным в отношении своих планов вторжения в Нормандию вместе с Карлом Наваррским. Не было никаких громких заявлений и просьб о молитвах за успех дела. В инструкциях, данных тем, кто должен был реквизировать корабли или закупать припасы, не было ни слова об этом. Для использования Ланкастером было собрано тридцать восемь больших кораблей. Из них двадцать три были взяты из растущего личного флота военных кораблей короля. Еще один был куплен во Фландрии. Остальные, похоже, были тихо отделены от армады, реквизированной для принца Уэльского. В течение июня все эти корабли были пришвартованы у поместья Эдуарда III в Ротерхайте на суррейском берегу Темзы, где их флаги с цветами герцога Ланкастера был хорошо видны всем проходящим мимо речным судам. Для того чтобы сведения о приготовлениях не просочились во Францию, пришлось задержать торговые суда в лондонском порту, чтобы они не отплывали за границу в течение всего июня и первой половины июля. Судя по размерам и количеству кораблей, в экспедиции должно было участвовать около 1.200 человек. По словам Роберта из Эйвсбери[260], это были "отборные люди". В их число, помимо самого Ланкастера, входили графы Нортгемптон, Стаффорд и Марч, а также многие из золотой молодежи английского дворянства, принимавшей участие в своем первом важном военном предприятии. Среди них был и шестнадцатилетний сын короля Лайонел[261].

* * *

В течение последних восьми лет Эдуард III вел череду локальных кампаний, в основном оборонительного характера, в которых редко участвовало более нескольких сотен человек. В самой крупной из них, экспедиции Стаффорда в Гасконь в 1352 году, участвовало немногим более 4.000 человек, из которых менее 400 были отправлены из Англии. Это был классический ограниченный рейд, шевоше, длившийся менее трех месяцев и стоивший менее 12.000 фунтов стерлингов[262]. Экспедиционные силы принца в 1355 году были более крупными и более дорогостоящими, но их масштаб был все еще скромным по сравнению с армиями 1330-х и 1340-х годов. Как и армия Стаффорда, это было в значительной степени личное предприятие участников. Валлийские лучники были призваны в армию традиционным способом — комиссарами. Но остальные были контрактниками. Принц и сопровождавшие его знатные лорды заключали с королем договоры, по которым они обязывались собрать определенное количество войск в обмен на жалованье, покрытие расходов и другие выплаты. Все чаще отряды, которые эти подрядчики обязывались собрать, были смешанными, в них входили не только латники, но и соответствующая доля лучников и даже, в некоторых случаях, специалисты, такие как рудокопы, плотники, кузнецы и т. п. Знатные лорды в свою очередь, заключали аналогичные договоры с меньшими людьми, и так далее, вплоть до самых маленьких подразделений армии, рыцаря с его оруженосцем и пажом. Из-за политических проблем, связанных с воинской повинностью, это был обычный метод формирования английских армий. Война могла быть оправдана государственными интересами, но ее ведение становилось в значительной степени частным предприятием[263].

К этому времени условия службы стали более или менее стандартными. Контракты (indentures) предусматривали выплату военного жалованья в зависимости от количества дней службы с авансом в самом начале. При длительной службе аванс обычно был щедрым: в случае с принцем — жалованье за полгода службы. Кроме того, компенсация полагалась за потерянных во время кампании лошадей, согласно оценке, которую производили офицеры маршала, когда воин являлся на службу. В соответствии с практикой, зародившейся в середине 1340-х годов, капитаны отрядов также получали премию за вербовку, известную как regard. Обычная ставка составляла 100 марок в квартал за каждые тридцать набранных воинов, но за особо обременительную службу или высоко ценимым капитанам иногда выплачивалась двойная премия. Раздел военных трофеев был тщательно регламентирован либо в контракте, либо, при отсутствии письменного соглашения, традицией. Король врага или командующий его армией захваченные в плен предназначались для короля или принца, который по своему усмотрению выплачивал награду пленителю. Другие пленные и добыча, захваченная на завоеванной территории, делились между королем (или тем, кто в конечном итоге выплачивал жалованье) и людьми. Обычным правилом в это время было то, что капитан получал половину прибыли от полевой службы и треть от гарнизонной.

Эти договоренности превратили английские контрактные армии 1350-х годов в тщательно продуманные коммерческие предприятия, в которых жалованье, награды и перспектива военной добычи служили мощным средством вербовки. Такой знаменитый капитан, как сэр Джон Чандос, один из приближенных принца в 1355 году, мог заработать значительные суммы на пожалованиях, не говоря уже о военных трофеях. Чандос происходил из небогатой семьи, но сделал свое состояние благодаря своим навыкам полководца и военного администратора. Своей репутацией удачливого военачальника и перспективами почета и прибыли, которые сулила служба в его отряде, он привлек большое число сторонников. В следующей крупной экспедиционной армии, покинувшей берега Англии в 1359 году, он командовал свитой, не уступавшей свите младших графов. Деньги были главным двигателем предприятия Чандоса, как и для большинства его последователей. Однако служба по контракту была гораздо важнее денег. Эти группы людей способствовали развитию понятия esprit de corps (честь мундира), что во многом повышало боевые качества английских армий. Контрактные отряды передвигались и сражались вместе, как единое целое. Многие из солдат записывались на службу в один и тот же отряд из одной кампании в другую. Они были родственниками, клиентами, соседями и друзьями тех, кто их возглавлял, людьми, которые привыкли собираться вместе в мирное время для оформления документов, выступать поручителями друг за друга в суде графства и защищать интересы друг друга в своих общинах дома: проекция английского провинциального общества в миниатюре, перенесенная на поля сражений во Франции. Существует удивительная история о том, как Ральф, граф Стаффорд, отправился со своей свитой воевать во Францию когда, он был уже пожилым человеком. Один из его помощников, Роберт Суиннертон, недавно женился на его внучке, что было очень важно для графа. Когда они проезжали по дорогам Кента, Стаффорд поинтересовался у Суиннертона, выполнил ли он все условия брачного контракта. Получив неудовлетворительный ответ, он приказал Суиннертону сопровождать домой его и двух членов своего Совета. Все они должны были убедиться, что он выполнил свой долг перед семьей, прежде чем ему будет позволено присоединиться к кампании[264].

Деньги, необходимые для оплаты флота и армий, как бы они ни были набраны, нужно было найти. В течение лета принц Уэльский потратил 19.500 фунтов стерлингов на выплату военного жалованья и пособий и еще 3.330 фунтов стерлингов на доставку еще до прибытия в Плимут. К тому времени, когда он отплыл, его армия, скорее всего, израсходовала сумму, эквивалентную годовой парламентской субсидии. Стоимость экспедиции Ланкастера в Нормандию оценить сложнее, но она наверняка была значительной. В следующем финансовом году, который начался в конце сентября 1355 года, на военные операции было потрачено не менее 110.000 фунтов стерлингов, более половины из них — на армию принца в Гаскони[265]. Способность Эдуарда III финансировать расходы такого масштаба в то время, когда его соперник переживал тяжелейший финансовый кризис, была самым важным и единственным объяснением его достижений в следующие пять лет.

В определенной степени это было связано с эффективным сбором санкционированных Парламентом налогов, традиционного источника финансирования войны. Успех трехлетней субсидии 1348–51 годов, собранной после Черной смерти, был достаточно примечательным. Результаты следующей трехлетней субсидии, которая была собрана между 1352 и 1354 годами, были еще лучше. Было получено около 95% теоретически запланированного, несмотря на то, что оценки налогооблагаемой база были сделаны до эпидемии и субсидии пришлось собирать с сократившегося населения. В долгосрочной перспективе, однако, главной целью министров Эдуарда III было уменьшить зависимость от парламентских субсидий. Политическая цена прямого налогообложения из года в год для оплаты бесконечной войны была высока. Такие заменители, как сбор провианта и судебные штрафы, с помощью которых король пытался облегчить свои финансовые затруднения в прошлом, были не лучше. Министры Эдуарда III прекрасно понимали, что без общественной поддержки, или, во всяком случае, терпимости, война вообще не может вестись. Об Уильяме Эдингтоне, епископе Винчестерском и последовательно главы казначейства и канцлере, говорили, что он "всегда стремился защитить общины от вымогательских требований и тяжелых налогов". Никто бы не сказал такого об архиепископе Стратфорде в 1330-х и 1340-х годах или о верховном судье Уильяме Шарешалле, чьи выездные судебные комиссии (trailbaston) и периодические поездки по провинциям Суда королевской скамьи внесли большой вклад в казну короля и принца Уэльского в начале 1350-х годов[266].

Уильям Эдингтон в основном отвечал за способность Эдуарда III финансировать войну во второй половине 1350-х годов. Он был карьерным администратором, уилтширцем неясного происхождения, который в молодости попал в поле зрения епископа Орлетона Солсберийского и поступил на государственную службу в 1330-х годах в качестве клерка канцелярии. В течение четырех лет он служил хранителем Гардероба (личного финансового управления короля), а затем в 1345 году взял на себя управление Казначейством в самый тяжелый его период. Здесь он проявил себя как офицер, отличавшийся неумолимой эффективностью и бескомпромиссной личной честностью. Он централизовал управление финансами государства в Казначействе и положил конец независимости многочисленных канцелярий, которые использовались для прямого присвоения королевских доходов, которому король отдавал предпочтение раньше. В связи с анонимностью королевских счетов трудно определить личности стоявшие за ними. Однако, похоже, что именно Эдингтон был главным ответственным за успешную ликвидацию большей части огромного бремени королевских долгов, которые Эдуард III накопил в первое десятилетие войны. Именно он в сотрудничестве с различными синдикатами лондонских и провинциальных банкиров разработал схемы скупки обесценившихся королевских долговых обязательств за 10 или 15% от их номинальной стоимости, что привело к серии финансовых спекуляций в конце 1340-х годов, но позволило правительству сбросить груз прошлого. И он, безусловно, несет ответственность за быстрое восстановление государственных финансов Англии в следующем десятилетии.

Величайшей заслугой Эдингтона стало преобразование таможенной системы, которая из полезного, но второстепенного источника доходов превратилась в главный двигатель английских военных финансов и на короткое время позволила Эдуарду III полностью обойтись без прямого налогообложения. Трудно сказать, сколько в этом замечательном подвиге было случайности, а сколько замысла. В период между осенью 1352 года и следующим летом произошла радикальная реорганизация строго регулируемой английской экспортной торговли. Экспорт, который ранее по закону были сосредоточен на основных городах Антверпене и Брюгге, теперь должен были осуществляться в небольшом количестве определенных основных городов в самой Англии, куда иностранным купцам предлагалось обращаться за поставками. Действительно, в течение примерно четырех лет англичанам было фактически запрещено экспортировать шерсть. Эти меры были приняты по разным причинам, не все из которых были хорошими. Они включали в себя высокую стоимость перевозки английских грузов с вооруженными конвоями через Северное море и ухудшение отношений Эдуарда III с правителями Фландрии и Брабанта. Но их главной целью было стимулировать экспортную торговлю, сделав английские рынки более привлекательными для иностранных торговцев, и особенно для оптовиков и финансистов Италии и Нидерландов, которые доминировали в континентальном обороте шерсти и сукна. Кроме того, иностранные купцы облагались более высокими пошлинами. Эти перемены сопровождались непрерывной борьбой с коррупцией и контрабандой, эти древними и извечными проблемами таможенной службы. Поток судебных повесток и распоряжений, исходящих из Вестминстера, допросы нечестных таможенников и портовых служащих в комитетах королевского Совета,  сам Эдингтон, осматривающий конфискованные грузы контрабандной шерсти в Вестминстерском зале, — все это яркие примеры тщательного управления, благодаря которому английские военные усилия поддерживались в течение третьего десятилетия войны. Но служащие Эдуарда III были не только удачливы, но и искусны. Ведь первые пять лет десятилетия ознаменовали начало кратковременного бума в экономике Западной Европы, от которого не выиграла только Франция, раздираемая войной и гражданскими беспорядками. В Англии наблюдался всплеск экспорта, подобного которому не было уже несколько десятилетий. По словам хорошо осведомленного хрониста, во время заседания Парламента в ноябре 1355 года (когда таможенные пошлины были продлены еще на шесть лет) было принято считать, что экспорт шерсти составлял 100.000 мешков в год и приносил 250.000 фунтов стерлингов таможенных поступлений. Истинные цифры, хотя и были гораздо меньше, но все же достаточно примечательны по историческим меркам. В период с 1346 по 1351 год таможенные сборы составляли всего 50.000 фунтов стерлингов в год. В последующие два года, когда королевские чиновники возобновили контроль над таможней, они не заработали и этой суммы. Но в 1353–54 годах, первом полном году функционирования новой системы, таможня принесла 113.420 фунтов стерлингов, а в среднем за следующие шесть лет — более 83.000 фунтов стерлингов в год, что примерно соответствует двум парламентским годовым субсидиям. Хотя большая часть этих доходов была передана капитанам и подрядчикам Эдуарда III для оплаты военных расходов, значительная их часть сохранялась в виде остатков наличности, которые могли быть использованы для финансирования кампаний в кратчайшие сроки. Это была одна из причин, по которой английский король смог в 1350-х годах отправить довольно значительные экспедиционные силы во Францию в критические моменты без мучительных задержек, которые препятствовали подобным авантюрам ранее. Двести лет спустя министры короля Тюдоров закажут детализацию таможенных счетов 1353–54 годов, чтобы узнать, как это было сделано, а в XVII веке враги Карла I будут использовать их для сравнения средневековой эффективности и современной коррупции[267].

* * *

Весной 1355 года, когда английское правительство принимало стратегические решения на лето, главным занятием Иоанна II и его министров было уничтожение Карла Наваррского. В феврале Карл был вызван в Париж для ответа за свои преступления. Ему было дано два месяца на явку, до середины апреля. Но уже разрабатывались большие планы по захвату оставшихся владений Карла в Нормандии. Руан был наполнен суетой подготовки к войне. В Арсенале трудились строители кораблей и оружейники. Французские адмиралы планировали к маю ввести в строй десять больших галер и восемь гребных баланжье — самый большой военный флот, который им удалось собрать из собственных ресурсов с 1340 года. Бальдо Дориа, главный генуэзский военный подрядчик, теперь почти постоянно проживавший во Франции, и его давний соперник Ренье Гримальди из Монако получили задание нанять 6.000 гребцов и арбалетчиков в Италии и Провансе. Нанятые люди начали прибывать в апреле. Штаты Нормандии собрались, чтобы рассмотреть пути и способы финансирования одновременных операций на суше. В середине апреля они выделили субсидию, равную стоимости содержания 2.000 человек, которая должна была выплачиваться в течение трех месяцев — июня, июля и августа[268].

Командовать этими операциями, по крайней мере номинально, было поручено наследнику короля, Дофину Карлу, который был назначен его лейтенантом в Нормандии в конце марта 1355 года. Дофин был тогда впечатлительным семнадцатилетним юношей с не сложившимся еще политическим мышлением и отсутствием военного опыта. Он был, вероятно, единственным человеком, который мог убедительно представлять короля в этой независимо настроенной провинции. Но его власть была хрупкой. Гарнизоны и чиновники Карла Наваррского по-прежнему контролировали большую часть Нижней Нормандии. В этих регионах не только чиновники Дофина не могли собрать новую субсидию, но и сборщики короля Наваррского забирали ее в свою казну. Дофин был окружен лидерами нормандской аристократии. Но было много и таких, кто, как бывший королевский советник Амори де Мелён, привел свои отряды в армию Дофина, но поддерживал тайные контакты с агентами короля Наварры. Другие вообще держались в стороне[269].

В Париже за уверенной суетой подготовки к войне скрывалось растущее беспокойство среди министров Иоанна II и первые симптомы очередного изменения политики. Правительству приходилось действовать сразу на нескольких фронтах с ограниченными силами и пока без достоверной информации о планах противника. Правда, те боевые действия, которые имели место, были незначительными. Но они закончились плохо. Серьезный инцидент произошел в Гине на границе с Кале, где французы в течение трех лет цеплялись за бастиду, которую они построили в монастыре у ворот замка. Английский капитан замка внезапно напал на это место примерно в начале мая, сжег внешние укрепления и поставил там свой собственный гарнизон. На юго-западе граф Арманьяк и маршал де Клермон совершали набеги на герцогство Аквитанское, Арманьяк — к югу от Дордони в Ажене, Клермон — к северу от нее в Сентонже и Ангумуа. Обоих постигла череда досадных неудач. Клермон не смог помешать английскому сенешалю, сэру Джону Чеверстону, захватить важный город и укрепленное аббатство Гетр после многонедельной осады в апреле и мае. Арманьяк не смог захватить Кастельморон, важный английский город с мостом через реку Ло, который он атаковал в мае, и снова потерпел неудачу перед Люзиньяном, расположенным южнее в долине Гаронны. Во второй раз менее чем за год он осадил Эгийон, город у слияния Ло и Гаронны. Но сэр Джон Чеверстон, заранее предупрежденный о планах графа, набил город запасами и подкреплениями. Осада была прекращена в начале июня, примерно через шесть недель[270].

В Париже возлагали большие надежды на отвлекающий рейд в тыл Эдуарда III из Шотландии. Но они уже начали угасать. Когда Йон де Гарансьер высадился в Шотландии в конце апреля 1355 года, он обнаружил, что шотландцы не желают действовать, их правительство дезорганизовано и не готово к войне, а их армии не существует. Йон прибыл с деньгами, которые он щедро раздал видным шотландским лордам. Но потребовалось несколько недель уговоров, чтобы убедить их вступить в еще одно рискованное и опасное предприятие против англичан. И даже тогда они согласились на это только после истечения срока нынешнего перемирия и в обмен на крупную субсидию, выплачиваемую золотом заранее. На это неизбежно ушло некоторое время и преимущество внезапности от прибытия отряда Йона было утрачено. Министры Эдуарда III знали о присутствии французов в Шотландии уже в начале июня. Они немедленно приняли меры по защите границы. Но это были меры скромного масштаба, ограниченные северными графствами, и они лишь минимально нарушили ход двух экспедиций, готовившихся на юге[271].

Карл Наваррский находился в Памплоне. Он контролировал последние приготовления к экспедиции в Нормандию, которую он должен был предпринять совместно с герцогом Ланкастером. Камергер Ланкастера, Саймон Симонс, находился рядом с ним, представляя интересы герцога при наваррском дворе и наблюдая за всеми ожидаемыми признаками измены и предательства. На первый взгляд все было хорошо. Карл привлек к кампании более семидесяти видных наваррских дворян. Эти люди собрали отряды общей численностью более 1.700 человек. Учитывая, что в Нормандии уже находилось 600 наваррских солдат, а кортесы Наварры не смогли предоставить более 30.000 наваррских фунтов в качестве субсидии, это было впечатляющим достижением. Большинство, должно быть, служили без зарплаты, под обещания военной добычи. Несомненно, добыча была главным мотивом их лидера, Мартина Энрикеса де Лакарры, наследственного альфереса (знаменосца) королевства. Хотя Энрикесу было всего двадцать с небольшим лет, он уже командовал войсками короля Наварры в Нормандии в 1353 и 1354 годах, приобретя вкус к войне из засад и эскалад и привычку сотрудничать с англичанами, что оказалось для него весьма выгодным[272].

К маю 1355 года Карл был готов. Он отправил Саймона Симонса и своего нормандского помощника по имени Оливье Дубле в Англию с письмами, в которых сообщал герцогу Ланкастеру о своих планах. Карл намеревался, по его словам, отплыть в Шербур, где гавань все еще контролировалась его офицерами. Там он должен был призвать короля Франции отдать замки и владения, захваченные у него осенью прошлого года. Карл заявил, что готов служить герцогу Ланкастерскому всеми своими силами. Но, конечно, зловеще добавил он, Иоанн II может предложить ему приемлемое соглашение, и в этом случае герцогу не придется осуществлять совместное вторжение в Нормандию, которое они вместе планировали в Авиньоне[273].

Когда Карл Наваррский решил снова обмануть короля Англии? Всегда было ясно, что его истинная цель — добиться примирения со своим тестем, если он сможет сделать это на приемлемых условиях, и что шумная подготовка к войне, которая его окружала, была направлена только на то, чтобы добиться этих условий. Англичане вряд ли питали иллюзии на этот счет, ведь их планы зависели от дальнейшей уступчивости этих двух людей. Это положение становилось все более шатким. Карл Наваррский не явился по вызову Иоанна II, но он очень хотел, чтобы его оправдания стали известны всем. Он сослался на задержку гонцов, доставивших детали его договоренностей, что был занят неотложными делами при дворе короля Кастилии, и конечно, не бросал вызов своему противнику. Но в Париже он был объявлен не явившимся. Для того чтобы его осудили заочно, необходимо было отправить три повестки в суд. Карлу сразу же прислали еще одну, которая требовала его присутствия в суде в мае. Неспешные процедуры Парижского Парламента принесли Карлу драгоценное время. Как всегда, при дворе у него были хорошо информированные сторонники, в том числе несколько человек в королевском Совете. Некоторые министры французского короля всегда сомневались в целесообразности противостояния королю Наварры в то время, когда Франция готовилась противостоять новому натиску со стороны Англии. По мере поступления новостей о поражениях Франции и подготовки Англии эти сомнения усиливались. Канцлер, две вдовствующие королевы и герцог Бурбонский были глубоко потрясены зрелищем раздора и гражданской войны в самой королевской семьи и были совершенно неспособны рассматривать этот спор в чисто политическом аспекте. Все они лоббировали интересы короля Наварры. Об их усилиях регулярно докладывали чиновникам Карла в цитадели Эврё, а те — самому Карлу в Памплоне. К середине мая 1355 года паника охватила все большее число парижан, считавших сложившуюся ситуацию катастрофой. 15 мая Карл не ответил на второй вызов в суд. Примерно в это же время до Парижа стали доходить слухи о его соглашениях с англичанами. Детали были еще очень неясны. Французские министры, похоже, еще не знали о плане герцога Ланкастера объединить с ним свои силы в Нормандии. Они полагали, что англичане, скорее всего, вторгнутся в Пикардию из Кале, в то время как Карл Наваррский предпримет отдельную высадку в Котантене. Это было вполне естественное предположение, и такие инциденты, как нападение на монастырь в Гине, должно быть, способствовали ему[274].

17 мая 1355 года Иоанн II отправился в аббатство Сен-Дени, хранилище Орифламмы, великого военного штандарта Франции. Там он объявил арьер-бан и призвал свою армию собраться на Сомме в Амьене[275]. Через два дня, 19 мая, две вдовствующие королевы предстали перед королем в Париже. Это была первая из череды весьма напряженных встреч, на которых они пытались убедить короля помиловать своего зятя и вернуть ему конфискованные земли. Королевы говорили (как они сказали Карлу) "настолько милостиво, насколько это возможно". Более того, было очевидно, что они выступали от имени значительной части высшего дворянства и растущего числа советников Иоанна II. Среди них были брат Иоанна II, Филипп герцог Орлеанский, коннетабль Жак де Бурбон, его брат герцог Бурбонский, канцлер Пьер де ла Форе, Гийом де Мелён, архиепископ Санса и его брат Жан де Мелён, граф Танкарвиль, все они входили в число самых влиятельных дворян при дворе Иоанна II. Только юристы и администраторы, эти великие представители придворной бюрократии, заметно отсутствовали. В конце мая от графа Фуа прибыли два эмиссара с письмом от своего господина, в котором он просил отложить вызов в суд Карла Наваррского. Они также привезли письмо от самого Карла, написанное в самом примирительном тоне, который он только мог придумать. 31 мая Иоанн II уступил. Он настаивал на том, чтобы Карл сдал на короткий срок шесть мест, которые он все еще удерживал на Котантене и в Нижней Нормандии. И когда это будет сделано, он будет помилован, и все его земли будут ему возвращены. Иоанн II написал своему зятю 1 июня, довольно уклончиво приняв его заверения в верности и предложив ему безопасный проезд в Париж с 200 воинами. Вдовствующие королевы и союзники Карла в Совете написали более решительные письма. По их словам, безопасный проезд позволял ему прибыть по суше или по морю и, несомненно, был бы соблюден в любом случае. "Но для вашей собственной безопасности и чтобы рассеять подозрения относительно ваших планов, вам следует прибыть по суше"[276].

В середине XIV века команде конных гонцов требовалось не менее восьми дней, чтобы добраться из Парижа в Памплону. К тому времени, когда письма французского короля достигли наваррской столицы, Карл уже уехал. Он пересек перевал Ронсеваль в середине мая 1355 года и собрал свою армию в Ла-Бастид-Клеранс, небольшом речном порту в предгорьях Пиренеев на северной границе своих владений. В начале июня наваррцы отправились в Аквитанское герцогство Эдуарда III и сели на корабли, которые были приготовлены для них в гавани Капбретона, к северу от Байонны. В основном это были кастильские суда, которые были наняты за последние несколько недель и собраны в Фуэнтеррабии за границей. Но было также пять больших судов из Байонны и одно из Бордо, предоставленных сенешалем Гаскони[277].

Когда 4 июня 1355 года новость достигла Парижа, она вызвала замешательство при французском дворе. Возможно, все усилия по смягчению и уговорам вздорного принца оказались напрасными. Из Руана Дофин призвал всех свободных людей к оружию, чтобы они были готовы защищать свой округ. В последние две недели июня его войска начали собираться вокруг столицы провинции. Были сформированы две армии. Одна, под командованием адмирала Франции, отвечала за оборону Шеф-де-Ко, к северу от устья Сены. Другая, более многочисленная армия была передана под командование коннетабля и размещена в Кане на дороге, ведущей на восток от полуострова Котантен к Руану и Иль-де-Франс. В Париже была назначена комиссия из трех переговорщиков, которые должны были отправиться на Котантен, чтобы встретиться с королем Наварры, как только он высадится, и объяснить ему, что правительство изменило свое мнение. Коннетабль, граф Танкарвиль и Жоффруа де Шарни были теми людьми, на которых была возложена эта деликатная миссия. Жоффруа был старым государственным деятелем, стоящим выше партийных пристрастий. Двое других были сторонниками компромисса. Вскоре к их числу добавился великий приспособленец Роберт де Лоррис. "Они скажут вам такие вещи, которые вас удовлетворят", — писали обе вдовствующие королевы Карлу Наваррскому[278].

5 июля 1355 года наваррский флот прибыл в Шербур. В замке Карла Наваррского его ждал Оливье Дубле с новостями о наращивании войск на юге Англии и письмом от герцога Ланкастера, наполненным подозрениями и недоверием. Ланкастер сообщал, что принял все меры, чтобы прийти на помощь Карлу. Но он предупреждал Карла, чтобы тот не обманывал его, выторговывая уступки у короля Франции. Через день или два прибыл гонец от Жоффруа де Шарни, который объявил о своей миссии и попросил обеспечить безопасный проезд для себя и своих коллег. Карл перенес свою штаб-квартиру в Валонь, недалеко от пляжей, где Эдуард III высадился в 1346 году. Здесь он назначил трех своих послов для работы с уполномоченными короля Франции: двух французских рыцарей из своей свиты и Мартина Энрикеса[279].

10 июля 1355 года флот Генри Ланкастера отплыл из Ротерхайта. К сожалению, он продвигался очень медленно. Когда корабли проходили мимо Гринвича, поднялся сильный встречный ветер. Пройдя галсами несколько дней, они добрались не дальше Сэндвича, где были вынуждены простоять на якоре более месяца[280]. Эта задержка была очень желанной для Карла Наваррского. Он отчаянно нуждался во времени, чтобы завершить переговоры с французским двором до того, как прибытие английской армии заставит его действовать. В ходе переговоров было решено, что Карлу вернут его владения. Но стороны нашли множество других спорных моментов и провели большую часть августа в препирательствах по ним. Карл хотел получить более надежные гарантии возвращения своих замков после их сдачи, чем Иоанн II был готов предложить. Он также хотел держать свои владения в качестве апанажа, свободного от юрисдикции Парижского Парламента, той самой древней проблемы, которая привела английских королей к открытой войне с династией Валуа. В конце концов, эти распри были разрешены путем уступок с обеих сторон. Но не раньше, чем переговоры оказались на грани провала, а министры Иоанна II в Париже начали готовиться к кровавой гражданской войне[281].

В Кале очередная встреча послов, французских и английских, проходила в форме переговоров, обсуждая условия продления перемирия, срок которого уже истек и которое ни одна из сторон не собиралась соблюдать, кроме как из непосредственных тактических соображений. Канцлер Франции и герцог Бурбонский требовали возмещения ущерба за инцидент в бастиде у Гина. Они потребовали выдачи герцога Ланкастера и графа Арундела, которые лично гарантировали соблюдение последнего перемирия. Епископ Лондонский и два его коллеги ответили уклончиво, а также выдвинули собственные контр-обвинения[282].

Пока участники переговоров сновали между Валонью, Каном, Парижем и Кале, английские и французские командиры настороженно следили за передвижениями друг друга. Французский адмирал послал два корабля крейсировать у южного побережья Англии, собирая информацию о концентрации войск и складов. Англичане, в свою очередь, получали точные сообщения о мобилизации французского галерного флота в устье Сены. Герцог Ланкастер отправил Саймона Симосна в Шербур, якобы для переговоров с королем Наварры, а на самом деле для сбора информации о деятельности дипломатов Карла и диспозиции французской и наваррской армий в Нормандии[283].

В середине августа 1355 года флот Ланкастера начал трудоемкий переход вокруг побережья Кента в условиях открытого моря и страшных штормов и достиг Портсмута только в конце месяца. Там герцог получил донесения, которые его шпионы привезли из Нормандии. Они сообщили ему, что Карл Наваррский договорился с королем Франции, а также о наращивании французских войск вдоль нормандского побережья. По их мнению, французы и наваррцы теперь были заодно, чтобы заманить английскую армию в ловушку, когда она высадится на берег. "Так король Англии был обманут", — написал Жан Лебель. В начале сентября 1355 года Эдуард III отменил экспедицию[284].

На самом деле донесения шпионов были преждевременными. Иоанн II дал своим уполномоченным окончательные инструкции только 30 августа. Но англичане правильно предвидели, как будут развиваться события. Договор между Карлом Наваррским и королем Франции был официально скреплен в Валони 10 сентября 1355 года. Он был призван разрешить все споры последних трех лет, и между более разумными людьми, чем Карл и его тесть, он мог бы это сделать. Семь городов и замков в Нормандии, которые были заняты гарнизонами Карла Наваррского, должны были быть номинально переданы коннетаблю Франции. Он имел право назначить капитанов для командования ими, но наваррские гарнизоны должны были остаться, чтобы Карл не был обманут. Со своей стороны король Наварры обещал, что явится к Иоанну II на официальную аудиенцию и попросит у него прощения, после чего получит спорные замки обратно по милости Иоанна II. Он также должен был получить право владения всеми другими своими землями и компенсацию за ущерб, который был нанесен им, пока они находились во владении короля. По вопросу финансовых претензий Карла и приданого его супруги был достигнут некоторый компромисс. Его требование о свободе от юрисдикции королевских судов было отклонено. Но, несмотря на эти мелкие разочарования, король Наварры в основном достиг своей цели. Он восстановил свое положение, которое занимал до конфискации своих владений осенью прошлого года, и сделал это, не пустив англичан в Нормандию. Эдуард III получил отпор. Примерно 17 сентября 1355 года Карл поскакал к штаб-квартире Дофина в замке Водрей, на южном берегу Сены. Здесь, в роскошных расписных апартаментах, созданных для Иоанна II, они провели несколько дней вместе. 24 сентября Карл должным образом предстал перед королем в большом зале Лувра в Париже. И снова вдовствующим королевам пришлось оправдываться, а Карлу — получить прощение, заявив при этом собравшимся придворным, что он "не сделал против короля ничего такого, чего не мог бы сделать верный вассал"[285].

* * *

Когда Карл Наваррский переметнулся на другую сторону, Эдуард III оказался перед сложной стратегической проблемой. Принц Уэльский отплыл из Плимута 9 сентября 1355 года, с опозданием на два месяца[286]. Поскольку его экспедиция предназначенная для формирования южного фронта объединенного вторжения во Францию с севера и юга, потеряла свое стратегическое значение. Собственная армия Эдуарда III теперь праздно стояла лагерем вокруг Портсмута, в то время как у его врагов была гораздо более многочисленная армия на северо-западе Франции, которую они могли, если захотят, использовать против войск принца на юге. В первые две недели сентября министры Эдуарда III были заняты лихорадочным поиском способов удержать армию Иоанна II на севере. С этой целью они разработали амбициозный план одновременного проведения кампаний в Бретани и Пикардии в оставшееся до конца года время.

Бретонский фронт этого перекрестного вторжения зависел в основном от наваррских гарнизонов в нижней Нормандии и армии, которую Карл Наваррский привел с собой в Шербур. Эти люди пришли грабить. Они становились все более беспокойными и недисциплинированными по мере того, как Карл продолжал вести тонкие дипломатические переговоры. Некоторые из них уже начали собственные грабительские экспедиции. В последние дни перед заключением Валонского договора Мартин Энрикес начал переговоры от себя лично с Эдуардом III, как и в аналогичный момент в 1354 году. Он был готов предоставить 1.750 наваррских солдат на службу английскому королю. Другой наваррский капитан, Педро Ремирес, обещал предоставить еще 250 человек. Это была практически вся армия Карла в Нормандии. Король Наварры, который оставался в самых теплых отношениях с Энрикесом, должно быть, попустительствовал этому соглашению. Но у него, вероятно, не было выбора. Он не осмелился отправить свою армию обратно в Наварру, даже если бы у него были на это средства. Единственной альтернативой было бы заплатить им. Поэтому 7 сентября 1355 года Энрикес получил от английского Казначейства денежный аванс за месяц службы в размере 1.200 фунтов стерлингов, и согласился объединить силы с английскими командирами в походе на Бретань. В тот же день в Вестминстере было принято решение об отправке герцога Ланкастера для принятия командования англо-наваррской армией. Он был назначен лейтенантом Эдуарда III в Бретани и во всей западной Франции. Двадцать пять кораблей, оставшихся от флота, собранного для вторжения в Нормандию, были предоставлены в его распоряжение в Саутгемптоне. Это позволяет предположить, что экспедиционный отряд состоял из 400 или 500 всадников, не более[287].

Военные действия на севере должны были стать коротким, но мощным конным рейдом через Пикардию под предводительством самого короля. Эдуард III рассчитывал отправиться в Кале в начале октября и вернуться домой через месяц. 12 сентября 1355 года по улицам Лондона пронеслись глашатаи, призывавшие людей, отставших от нормандской кампании, явиться на службу в Сэндвич к 29 сентября. Быстрая и чрезвычайно эффективная кампания по набору солдат пополнила число собираемой армии в течение следующих четырех или пяти недель. Дворяне со всей центральной и южной Англии были вынуждены предоставить свои свиты. В Лондоне был собран большой отряд лучников численностью в 500 человек. Друзьям и приближенным короля в Нидерландах и Германии были разосланы письма, призывающие их прибыть в Кале со свитами, как только они смогут туда добраться[288].

Эти планы, предусматривающие одновременные кампании трех английских армий во Франции, оказались слишком амбициозными. Но угроза могла оказаться столь же эффективной, как и реальное ее воплощение. "Я сделаю так, что по всей Франции будет известно, что я вторгнусь в страну, сражусь с королем Иоанном и уничтожу все на своем пути", — цитировали Эдуарда III во Франции. Французские гарнизоны вдоль границы с районом Кале были усилены, и несколько тысяч солдат были собраны на Сомме в Амьене в первые дни октября. Многие из этих войск были переведены из-под командования Дофина Карла в Нормандии. В результате от планов, которые разрабатывались в Париже, отправить Дофина на юго-запад, чтобы противостоять принцу Уэльскому, пришлось отказаться. 9 октября 1355 года Иоанн II во второй раз за год принял Орифламму в Сен-Дени. Английский король достиг своей стратегической цели, прежде чем нанести реальный удар[289].

В Вестминстере Эдуард III отреагировал на новую диспозицию французского короля в середине октября. Он укрепил свою собственную армию очень похожим образом, отложив экспедицию герцога Ланкастера в Бретань до следующей весны и передав людей и корабли, собранные в Саутгемптоне, в армию для Пикардии. Свежие подкрепления были получены с севера Англии. В конце сентября 1355 года, после нескольких месяцев крайнего напряжения на границе, шотландцы заключили перемирие на девять месяцев с представителями английского короля. В результате несколько сотен человек были отпущены на службу во Францию. Среди них были свиты Перси и Невилла, впервые с начала войны эти главные пограничные бароны пошли сражаться за границей; а также частная армия, в 280 человек, епископа Даремского, Томаса Хэтфилда этого великолепного прелата-воина. Кроме того, хотя пограничные гарнизоны должны были поддерживаться в нормальном состоянии, некоторые гарнизонные войска воспользовались ситуацией, чтобы присоединиться к армии без отпуска и насладиться более перспективной и прибыльной формой ведения войны под командованием короля[290].

За две недели до того, как шотландцы согласились на перемирие, агенты французского Казначейства доставили им субсидию, которую те требовали в качестве платы за вторжение в Англию. Деньги, 40.000 золотых экю, были переданы их представителям в Брюгге: Уолтеру Уордлоу, шотландскому теологу Парижского Университета, который иногда представлял интересы своей страны во Франции, и двум купцам, в том числе известному предпринимателю из Перта Джону Мерсеру. Эти три человека перевезли деньги в Шотландию вместе с задолженностью по зарплате и расходам, причитающимся Йону де Гарансьеру и его людям. Они должны были прибыть примерно в начале октября. Через несколько дней шотландцы отказались от перемирия и начали свою кампанию. Они быстро заняли оккупированные англичанами области восточной низменности и пересекли Твид у большой английской пограничной крепости Норхэм. Затем они двинулись в Нортумберленд, сжигая все на своем пути. Их армия была относительно небольшой. Она состояла из банд лорда Дугласа, сторонников и союзников Патрика, графа Марча, и гарнизона его замка в Данбаре, а также шестидесяти человек Йона де Гарансьера, всего не более 2.000 человек, а возможно, и меньше. Но они не встретили организованного сопротивления, кроме гарнизона Норхэма. 10 октября 1355 года констебль Норхэма, Томас Грей, попытался перехватить франко-шотландские силы с пятьюдесятью людьми из своего гарнизона и несколькими спешно набранными местными ополченцами. В Несбите, небольшой деревне в 15 милях к югу от Бервика-на-Твиде, Грей попал в засаду. Хотя он сражался (по его собственному признанию) с "замечательным мужеством" и нанес врагу тяжелые потери, его армия была разбита, а сам он был захвачен и отправлен пленником в Шотландию. Scalacronica (Скалахроника) лорда Грея, эклектичный и очень личный рассказ на французском языке о войнах его времени, был начат и в основном завершен во время его нахождения в плену в Эдинбургском замке[291].

Первые новости о шотландском вторжении в Нортумберленд дошли до Эдуарда III около 20 октября, примерно через десять дней после его начала. Он находился в Сэндвиче, контролируя последние приготовления к вторжению в Пикардию. Большая часть его армии уже переправилась через Ла-Манш, а остальные находились в процессе посадки на корабли. Йон де Гарансьер случайно, но идеально выбрал время. Однако не было заметно, чтобы Эдуард III был чрезмерно обеспокоен. Он приказал выставить войска во всех графствах к северу от Трента и отправил Ральфа Невилла, который был с ним в Кенте, обратно на север, чтобы тот принял командование над ними. Затем он ненадолго вернулся в Вестминстер, чтобы посовещаться со своим Советом об обороне севера. После этого он оставил детали обороны на усмотрение Совета. 28 октября 1355 года он вернулся в Сэндвич, сел на свой корабль и отплыл в Кале. Суда было приказано быть готовыми доставить его лошадей и багаж к 11 ноября. Открытие Парламента, которое потребовало бы его присутствия в Вестминстере, было отложено до 23 ноября. Эдуард III, очевидно, намеревался пробыть на континенте не более трех недель[292].

2 ноября 1355 года английская армия выступила из Кале. Эдуард III взял с собой своих сыновей, Джона Гонта и Лайонела Антверпена, которые участвовали в своей первой военной кампании, а также большинство главных капитанов, возглавлявших его армии на протяжении двух десятилетий войны: Генри Ланкастера, графов Нортгемптона, Стаффорда и Уолтера Мэнни. С ними вышли в поход войска численностью около 5.000 человек, включая около 1.000 человек из гарнизона Кале и еще 1.000, собранных в Нидерландах и Германии старыми соратниками, такими как Генрих Фландрский. Они двинулись по юго-западной дороге в направлении Сен-Омера, а затем повернули на юг к Амьену. В Теруане армию Эдуарда III встретил Жан де Бусико. Бусико был пленником короля, который находился во Франции по условно-досрочному освобождению, чтобы собрать выкуп. Поэтому он не мог сражаться. Но мог наблюдать за численностью английской армии и докладывать об этом французским командирам. Эдуард III разрешил ему свободно присутствовать, полагая, что его донесения произведут впечатление на врага. Но Бусико придерживался другого мнения. Он считал, что у Эдуарда III "прекрасные войска, но не такие сильные, как я ожидал". Несомненно, именно это он и доложил Иоанну II. Армия самого Иоанна II была не намного более впечатляющей. Арнуль д'Одрегем, один из маршалов, находился в Сент-Омере с примерно 300 людьми. Вокруг Кале войска были сосредоточены во всех крупных городах и замках: Булонь, Эден, Монтрей, Ардр и Эр. Основная масса французских войск все еще собиралась в Амьене. Король расположил свой штаб в бенедиктинском аббатстве Сен-Фастьен, к югу от города, где он размышлял над неутешительными результатами месяца интенсивного набора войск. Иоанн II располагал достаточным количеством кавалерии, включая войска Дофина и свиту недавно примирившегося с ним короля Наварры. Но, несмотря на то, что арьер-бан был объявлен во всех северных провинциях сразу после высадки англичан, а чиновникам северных провинций в угрожающих и истерических выражениях рассылались напоминания, пехотные контингенты прибывали с опозданием и в небольшом количестве[293].

10. Эдуард III в Пикардии, ноябрь 1355 года

Не желая противостоять англичанам в сражении с имеющимися в его распоряжении силами, король Иоанн II применил тактику выжженной земли. По мере продвижения англичан на юг, небольшие отряды французских войск отступая перед ними, уничтожали или вывозили продовольствие на своем пути. 5 или 6 ноября армия Эдуарда III достигла Эдена. Англичане расположились в знаменитом парке замка Эден, разбитом в XI веке графами Фландрии в те времена, когда их владения простирались до южных пределов Артуа. Эдуард III провел здесь около трех дней. Его люди уже чувствовали себя неуютно. Им нечего было пить "кроме воды", а запасы продовольствия были на исходе. Не было времени организовать надлежащий обоз снабжения для армии до ее отъезда, а опустошенная земля Пикардии почти ничего не давала. Два короля с опаской следили за передвижениями друг друга в течение следующих нескольких дней. Ни один из них не был достаточно уверен в своих силах, чтобы рискнуть сразиться. Около 8 ноября французская армия двинулась на север из Амьена навстречу врагу. Англичане отступили в сторону Булони, единственного направления, где французы не опустошили землю. Иоанн II следовал за ними на безопасном расстоянии. 11 ноября Эдуард III вернулся в Кале. Французы обошли его по широкой дуге и вскоре после этого прибыли в Сент-Омер.

На следующее утро, 12 ноября 1355 года, главные французские командиры, коннетабль Жак де Бурбон и маршал Арнуль д'Одрегем, предложили организовать сражение: одиночный поединок между двумя королями лично, возможно, в сопровождении их сыновей и избранных рыцарей из числа знати. Эти надуманные и неизменно неудачные предложения были уже знакомы тем, кто сражался во Франции в 1339, 1340 и 1346 годах. Как всегда, когда на кону стояла личная репутация и публичная пропаганда, каждая сторона обвиняла другую в отказе. Самым правдоподобным и наиболее информированным является рассказ Жана Лебеля. По его словам, герцог Ланкастер прервал переговоры, заявив, что английская армия ждала три дня в Эдене, когда Иоанн II сможет дать сражение, но теперь уже слишком поздно. Первые английские отряды уже отправлялись в Англию, а Эдуард III высадился в Кенте в тот же день[294]. Через три дня, 15 ноября, французский король расплатился со своей армией в Сент-Омере и уехал[295]. Эта кампания почти ничего не дала, но ее главное значение заключалось в событиях, которые разворачивались в других местах, пока оба короля были отвлечены в Пикардии. Когда Эдуард III ступил на землю Англии, он получил известие о том, что в его отсутствие шотландцы и французы захватили Бервик-на-Твиде.

Это произошло за десять дней до этого, в ночь на 6 ноября 1355 года. Ответственными за это были Патрик, граф Марч, один из лидеров октябрьского рейда, и Томас Стюарт, граф Ангус, молодой человек, который, как и Дуглас, воспитывался при шотландском дворе в изгнании во Франции в 1330-х годах и недавно вернулся на родину. Они собрали вместе небольшой отряд шотландцев и французские войска из крошечной армии Йона де Гарансьера. После шестидневных приготовлений эти люди под покровом темноты прибыли к городу по реке Твид на небольших лодках и приставили лестницы к стене нижнего города. Оборона Бервика была в достаточно хорошем состоянии, но протяженность и изломанный контур стен с девятнадцатью башнями и четырьмя воротами, делали город трудноохраняемым местом. Капитан города, нортумбрийский барон Уильям, лорд Грейсток, был одним из тех, кто самовольно покинул свой пост, чтобы присоединиться к армии Эдуарда III во Франции. Поэтому, когда перед рассветом нападавшие перебрались через стену, на страже стояла лишь горстка людей. Гарнизон был поднят по тревоге и сражался на стенах и улицах города. Остальные жители пробудившись бежали в замок. Через несколько минут шотландцы уже бежали по улицам направляясь к замку, успевая грабить все на своем пути[296].

Замок Бервик находился на западной стороне города, отделенный от него рвом и мостом. Его защищал многочисленный гарнизон, пополнявшийся солдатами и беженцами из города. Через несколько часов он был усилены свежими людьми, которых привел Джон Коупленд из Роксбурга. Но даже в самых благоприятных условиях замок был уязвим: он располагался в низине и был окружен городскими стенами. Когда Роберт I Брюс захватил город Бервик в 1318 году, ему потребовалось всего пять дней, чтобы взять его замок. В 1355 году шотландцы тоже сразу же осадили его. Вскоре после этого в город прибыл Роберт Стюарт, чтобы лично принять командование. Несколько штурмовых групп были брошены на стены замка в надежде занять его до прибытия подкрепления из южной Англии. Башня Дугласа, защищавшая подход к мосту с востока, быстро пала. Отсюда шотландцы начали рыть подкоп в направлении главных стен[297].

* * *

После того как Иоанн II покинул Сент-Омер, он тоже обнаружил, что за его спиной произошли серьезные события. Принц Уэльский практически без сопротивления вторгся в Лангедок и посеял хаос на огромной территории юго-западной Франции, простиравшейся от Атлантики до Средиземного моря. Французский король получил первые слухи, за которыми быстро последовали более полные письменные отчеты, по дороге в Париж. "В войне нередки случаи, — размышлял он в письме к жителям Монпелье, — когда одна сторона переживает поражение, а затем поднимается и одолевает своих завоевателей"[298]. Кого он имел в виду — англичан или французов?

Принц Уэльский прибыл в Жиронду 20 сентября 1355 года после десятидневного перехода из Плимута. На следующий день после его прибытия указ короля о назначении его лейтенантом герцогства была зачитана в соборе Бордо перед большой толпой чиновников, церковных сановников и горожан. Сразу же после церемонии в соборе принц встретился с ведущими представителями гасконской знати на расширенном заседании своего Совета. Не все из них были чужаками. Сеньоры д'Альбре были постоянными гостями при дворе Эдуарда III. Жан де Грайи был кавалером Ордена Подвязки, а его сын, капталь де Бюш, прибыл с принцем из Англии. Как и Генри Ланкастер в 1345 году, принц решил предпринять крупное шевоше как можно раньше, пока погода не испортилась и у французов не было возможности организовать оборону. Никто не ожидал, что он будет действовать так быстро.

Все присутствующие согласились, что целью должны стать земли графа Арманьяка. Арманьяк был представителем короля Франции в этом регионе и главной угрозой безопасности Гаскони. Кроме того, в последнее время он находился на подъеме после весенних унижений. Вместо того чтобы бросаться на хорошо защищенные английские опорные пункты на границе, он начал копировать тактику англичан, совершив серию набегов вглубь герцогства. Первый из этих набегов произошел еще в апреле во время осады Эгийона. Тогда Арманьяк проник глубоко в Базаде и Борделе с востока, уничтожая виноградники и сжигая деревни и пригороды. Окрыленный успехом, он снова вторгся в Базаде в конце августа. Затем, неожиданно продвинувшись на юг к долине реки Адур, он опустошил Ланды и округа Сен-Севера и Байонны, преследуемый английским сенешалем с таким количеством войск, какое ему удалось собрать в кратчайшие сроки. Эти набеги причинили большие страдания жителям герцогства, которые впервые за много лет ощутили на себе бедствия, которые были обычным уделом Перигора, Лимузена и Керси. Принц Эдуард "воспылал гневом", когда ему описали деяния графа[299].

Прошло около двух недель, в течение которых с кораблей были выгружены лошади и запасы, а люди и животные достаточно отдохнули. Передовая база была создана в Сен-Макере, примерно в тридцати милях вверх по Гаронне. Затем, 5 октября 1355 года, армия покинула Бордо. Ее общая численность является предметом обоснованных предположений. Принц привез с собой из Англии около 2.200 воинов. Гасконская знать, которая предоставила почти 4.000 человек для шевоше графа Стаффорда в 1352 году, не могла сделать меньше для принца Уэльского. При таком раскладе под его командованием должно было находиться от 6.000 до 8.000 человек — армия, примерно сопоставимая с той, что сражалась под командованием Эдуарда III при Креси. Англичане прошли вверх по южному берегу Гаронны до Лангона, затем повернули на юг и двинулись через город Базас и через обширную болотистую равнину восточных Ландов в направлении графства Арманьяк. 12 октября 1355 года армия достигла границ герцогства Аквитания чуть севернее Лабастид-д'Арманьяка, нового города, обнесенного стеной и лежащего на дороге в Бордо. Некоторые оруженосцы в армии были посвящены в рыцари, а знамена полководцев, которые хранились свернутыми на дружественной территории, были развернуты. Принц приказал своим войскам идти традиционным порядком в три колонны. Это позволяло армии идти широким фронтом, что облегчало добычу пропитания и делало разрушения более масштабными, а также позволяло быстро собраться в боевой порядок, если враг нападет. Англичане продвигались вперед тремя параллельными линиями и начали сжигать: посевы, леса, деревни, отдельные фермы и дома. В течение нескольких часов их присутствие обозначилось огромной дымовой завесой и огненной полосой, простирающейся на многие мили вокруг. В первый день вторжения были сожжены три значительных населенных пункта. Большая укрепленная деревня Монклар горела так сильно, что принцу пришлось уйти в поле, чтобы спастись от жара. В течение следующих одиннадцати дней, с 13 по 23 октября, англо-гасконцы двигались по графству Арманьяк. Графство простиралось на покрытых зеленью низких холмах и неглубоких долинах, густо усеянных старинными замками, укрепленными деревнями и одиночными бастидами: "Благородный, богатый и красивый край", — записал анонимный автор дневника, следовавший за колонной принца. Стены в этих местах были возведены давным-давно, быстро и дешево. Они были хороши для защиты от разбойников и диких животных, но не более того. Армия принца прожгла широкую дорогу через всю провинцию, уничтожив все селения на своем пути, кроме Монтескье и Миранда, которые были слишком хорошо укреплены, и маленького городка Бассу, который принц пощадил, потому что он принадлежал церкви. "Мы опустошили и разрушили эту область, — докладывал принц домой, — что доставило большое удовлетворение подданным нашего господина короля"[300].

11. Принц Уэльский в Лангедоке, октябрь-декабрь 1355 года

В восточном Арманьяке находилась долиной реки Жер и когда армия принца достигла ее, она не остановилась, как, возможно, некоторые ожидали, но двинулась дальше на восток, совершая тяжелый переход по крутым, сухим долинам Астарака и Комменжа в пределах видимости гребней Пиренеев. Жители деревень бежали перед ними, бросая только что собранный урожай в амбарах и хранилищах. Захватчикам даже не приходилось посылать фуражиров. Тактика англичан была однообразно постоянной. Крупные, лучше защищенные города, такие как Совтер д'Астарак и Ломбез, были оставлены в покое. Остальные были заняты без сопротивления, затем разграблены, разрушены и брошены[301].

Оборона юго-запада Франции была возложена на постоянно ссорящийся триумвират в составе графа Арманьяка, маршала де Клермона и коннетабля Жака де Бурбона. Арманьяк командовал армией из местных войск, которая была срочно созвана, как только принц прибыл в Бордо. Клермон привел своих людей с севера Дордони, а коннетабля, несомненно, сопровождали некоторые войска с севера страны. Ожидалось, что с Дофином прибудут более значительные подкрепления, но они были отвлечены в Пикардию. Но даже без них, по информации французского короля, количество войск, находившихся в распоряжении его командиров на юго-западе, значительно превышало силы принца. Проблема заключалась в стратегии графа Арманьяка, уклоняться от сражений любой ценой, которой он последовательно придерживался на юго-западе, чтобы избежать повторения катастроф Бержерака, Обероша и Креси. Если эта политика имела смысл против относительно скромных сил сэра Джона Чеверстона, то, очевидно, она имела еще больший смысл против принца Уэльского, с его большей числом армии с значительным отрядом лучников. Поэтому Арманьяк ограничился обороной главных городов и замков, а также основных речных переправ. Это не приносило славы и деморализовало населения Лангедока, а также стало причиной напряженности в отношениях между Арманьяком и коннетаблем. Но даже такая пассивная схема обороны могла бы дать лучшие результаты, если бы принц совершил свой рейд по долине Гаронны, как от него ожидали, а не дальше на юг. Арманьяк был в Ажене, когда принц покинул Бордо. В то время как англо-гасконцы выжигали себе дорогу через его владения, он и двое его коллег двигались на юг, к столице региона Тулузе. Там они приготовились к осаде, заделывая бреши в стенах и уничтожая мосты на всех основных подступах к городу[302].

Вечером 26 октября 1355 года принцу сообщили, что он находится в Сен-Лисе, небольшом городке в 15 милях к юго-западу от Тулузы. Французские командиры предположили, что теперь он либо повернет обратно домой, либо нападет на город. Это было достаточно правдоподобное предположение. Но принц не сделал ни того, ни другого. 28 октября он пересек Гаронну ("стремительную, скалистую и страшную", по словам автора дневника) и реку Арьеж ("еще более опасную") в течение двенадцати часов. Реки переходили вброд в таких местах, где лошади никогда раньше не переправлялись. И ни одна из переправ не охранялась. Достигнув восточного берега Арьежа, принц повернул на север и приблизился к стенам Тулузы на расстояние нескольких миль, как будто собираясь атаковать город. Коннетабль поспешно отправился в Монтобан, чтобы удерживать переправы через Тарн и Гаронну и препятствовать любой попытке охватить город с двух сторон. Но принц не собирался проводить зиму в длительной осаде такого крупного города, как Тулуза. Вместо этого он двинулся на восток к Средиземноморью, оставив французские войска позади себя[303].

Великая равнина Тулузена, уже в XIV веке ставшая житницей южной Франции, простиралась насколько хватало глаз по обе стороны старой римской дороги в Нарбон. Города, расположенные вдоль дороги, сильно пострадали от экономических неурядиц последних нескольких лет, и большинство из них также потеряли значительную часть своего населения из-за чумы. Но они по-прежнему хорошо жили за счет экспорта зерна и тканей, а также торговли на одном из великих перекрестков южной Европы, где пересекались пути из Аквитании, Каталонии и долины Роны. По словам Фруассара, это была одна из "самых жирных земель в мире". Большинство городов региона располагались в низменностях, окруженные старыми стенами из глины и кирпича, сохранившимися со времен войн предыдущего поколения. В течение многих лет не предпринималось никаких серьезных мер по их реконструкции. Армия принца не встретила никакого сопротивления. Англичане осмелели и начали нападать на более крупные, богатые и укрепленные города, мимо которых они раньше проходили.

Когда англичане подходили к какому либо городу, их штурмовые отряды располагались вокруг стен, а лучники сформированные в подразделения выпускали такие частые залпы стрел, что защитники не могли находиться на стенах. Тогда штурмовые отряды, используя это преимущество, взбирались по приставным лестницам на стены и захватывали город. Начиналась резня, насилие и грабеж. Англичане не обращали внимания на тюки с тканями, когда можно было захватить столько золотой посуды и монет. Захватив горожанина или крестьянина, они требовали у него выкуп, а если он не платил, то оставляли его изуродованным. Затем они оставляли город, разграбленный и горящий.

Вышеизложенное описание захвата города, взятое у Фруассара, подходит к любому из рыночных городов, которые англо-гасконцы сожгли во время своего похода: Монжискар, Вильфранш, Авиньоне, Кастельнодари. Англичане были поражены легкостью своего продвижения. "Каждый день, — писал принц главному министру своего отца в Англии, — наши отряды захватывали города, замки и крепости"[304].

Во вторник 3 ноября 1355 года армия прибыла к Каркассону, одному из главных городов Лангедока, крупному административному и церковному центру. Вид города произвел на англичан глубокое впечатление. Он был "больше, сильнее и красивее Йорка", — считал сэр Джон Уингфилд. Один человек даже сравнил его с Лондоном. На самом деле Каркассон состоял из двух городов. На скалистой площадке, возвышающейся над рекой Од с востока, располагался Верхний город (Сите) — огромный город-крепость с двойным кольцом стен с башнями, мощной цитаделью и укрепленными воротами. Эта внушительная оборонительная система была памятником былых неспокойных времен. Она была реконструирована в течение XIII века, чтобы служить одним из главных бастионов короны в провинции, над которой она только недавно установила контроль. На противоположном берегу реки, в направлении Тулузы, лежал Нижний город (Бург), современный город, выросший с середины XIII века. В нем было сосредоточено большинство жителей и практически все богатство города. В Нижнем городе был большой гарнизон, в который входила большая часть дворянства региона. Но город был без стен и практически беззащитен. Когда подошли англичане, население вместе со своими защитниками ушло в Верхний город, оставив врагу возможность завладеть Нижним без сопротивления. Англичане пользовались всем, что жители не смогли унести с собой и упивались до бесчувствия мускатными и сладкими винами, которыми уже прославились Фронтиньян и Ривесальт. Горожане смогли добиться короткого перемирия и отправили из города делегацию для переговоров с принцем. Они предложили ему огромную сумму за то, чтобы город оставили в покое. Но подобная сделка, как бы ни была обычна для подчиненных командиров, вряд ли когда-либо могла быть принята Эдуардом III или его сыном. Они оба должны были соблюдать фикцию, что их враги — это мятежные подданные. Принц сказал делегатам, что он пришел "восстановить справедливость, а не за деньгами" и потребовал капитуляции. Горожане отказались. 6 ноября 1355 года, после трехдневного пребывания в Нижнем городе, англичане прошли по городу, систематически поджигая дома. Затем они ушли с горящих улиц в поля, чтобы наблюдать за пожаром со стороны. Для обороны города не было предпринято никаких попыток[305].

Дорога на восток от Каркассона проходила через плоскую песчаную котловину нижнего течения реки Од. Это "утомительное путешествие", по мнению автора дневника, проходило в плохих условиях, под проливным дождем и грязью под ногами. Англичане достигли Нарбона 8 ноября 1355 года. Нарбон была городом со знаменитым прошлым, переживающим сильный упадок. Река Од изменила свое русло на север. Соперники города-порты, Монпелье и Эг-Морт, перехватили его торговлю. За шесть лет до этого был завершен большой готический хор собора Сен-Жюст. Но остальная его часть так и не была построена. Нарбон был еще одним двойным городом. Верхний город, церковный и административный центр, был обнесен крепостной стеной и имел гарнизон. В Нижнем городе, на противоположном берегу реки, располагались торговые и промышленные кварталы, а также большинство богатых жилых районов. Как и Каркассон, он был практически беззащитен. Известно, что незадолго до этого, были разработаны планы по восстановлению и ремонту  разрушающихся стен и проведены предварительные работы, но сделано было очень мало. Захватчики нашли Нижний город пустым и заняли его без сопротивления.

Пока армия занялась разграблением особняков Нижнего города, сам принц поселился в монастыре кармелиток. Там он принял гонца, посланного к нему двумя эмиссарами Папы. Они прибыли, по их словам, для заключения перемирия и хотели получить охранные грамоты для безопасного проезда к принцу. К ним отнеслись с крайним пренебрежением. Посланника продержали в ожидании два дня. Затем его отправили обратно с указанием, что, поскольку Эдуард III уже пересек Ла-Манш со своей армией, они должны обратиться к нему.

Принц, однако, стал сталкиваться с более серьезными испытаниями своей уверенности в себе. Его люди прошли почти 300 миль и приблизились к Средиземному морю. Они никогда не могли долго оставаться на одном месте, не испытывая недостатка в продовольствии. Дождь поднял уровень воды в речках вокруг Нарбона и превратил всю равнину в болото, где проход был затруднен, а пресную воду было не достать. В Нарбоне, вероятно, было достаточно припасов на данный момент. Но удерживать город англичанам становилось все труднее. Гарнизон города день и ночь обстреливал Нижний город из камнеметов, что приводило к большим потерям среди захватчиков. Когда 10 ноября они начали пускать горящие стрелы в деревянные дома, англо-гасконцы решили отступить и ушли по горящим улицам. Их преследовали разъяренные толпы горожан, которые устремились за ними по мостам из Верхнего города, нападая на отставших и разбив некоторые повозки принца. Это было первое серьезное сопротивление, с которым он столкнулся[306].

Были признаки того, что впереди его будет еще больше. Французские пленные, доставленные в английский лагерь, сообщали, что французские командиры уже собрали свои силы к западу от Нарбона. На самом деле, хотя принц не знал об этом, граф Арманьяк и коннетабль де Бурбон находились менее чем в пятнадцати милях от него у моста в городе Омп на реке Од. Похоже, они пытались отрезать захватчикам путь к отступлению и заставить их принять сражение на своих условиях. Принц провел военный Совет. Было решено отступать по направлению к дому. Сначала планировалось обойти французскую армию с севера. Англо-гасконцы двинулись по дороге Домициана в сторону Безье. Но им преградили путь войска, переброшенные из долины Роны сенешалем Бокера. Разведчики, посланные принцем вперед, чтобы проверить оборону Безье, обнаружили, что город заполнен вооруженными людьми. Ночь на 11 ноября английская армия провела у замка Капестан, который находился примерно на полпути между Безье и лагерем графа Арманьяка в Омпе. На следующий день англичане повернули на восток к Арманьяку. Они ожидали, что им придется сражаться. Честолюбивые оруженосцы выступили вперед, чтобы быть посвященными в рыцари накануне битвы. Но битвы не произошло. На следующий день оказалось, что французская армия отступила на запад к Тулузе. Принц последовал за французами до Каркассона. Затем он двинулся на юг, по необороняемой территории в направлении графства Фуа[307].

Теперь план состоял в том, чтобы пройти далеко к югу от Тулузы, оставив как можно большее расстояние между двумя армиями. Армия принца разделилась на две части и пробила себе путь через Разес. 15 ноября капитаны армии провели воскресенье в знаменитом доминиканском монастыре Нотр-Дам-де-Пруйе. Пока их принимали в монастыре как братьев-мирян, остальная часть армии в течение двенадцати часов сожгла четыре города. В их число входили большой сукнодельный город Лиму на реке Од и городок на холме Фанжо, который таким образом обрел краткий миг славы впервые с тех пор, как за полтора века до этого он был святым городом катаров. В их поведении не было ничего необычного. Люди гостившие в Нотр-Дам-де-Пруйе командовали армией на войне и сражались с той эффективной жестокостью, с которой всегда велись войны[308].

17 ноября 1355 года в цистерцианском аббатстве Бульбон произошла важная встреча между принцем и графом Фуа. Графу, Гастону Фебу, было двадцать четыре года, столько же, сколько и самому принцу. Это был яркий молодой человек, обаятельный, ученый, обладающий чувством юмора, будущий автор руководства по охоте и книги об искусстве молитвы. Он владел двумя отстоящими на значительном расстоянии друг от друга территориями, графством Фуа и виконтством Беарн на северном склоне Пиренеев. Хотя эти территории не были столь обширными, как у Жана графа Арманьяка, Гастон Феб был после Жана самым могущественным феодалом юго-запада. Его верность королю Франции была очень ценной. Но она также становилась все более неопределенной. Отец Гастона был главной опорой французской короны в регионе в течение первых трех лет войны и до конца жизни оставался неизменно верен династии Валуа. Но после смерти старого графа в 1343 году наметились признаки изменения настроений. Одной из причин было стремление нового графа избавиться от зависимости от королей Франции и стать суверенным принцем, по крайней мере, в своих владениях в Беарне, чей точный юридический статус всегда был довольно неясен. В сентябре 1347 года, когда падение Кале снизило престиж французской короны до самой низкой точки за многие годы, Гастон Феб объявил представителю короля Франции, что считает Беарн не принадлежащим "никому на земле, а только Богу". Француз был настолько поражен, что вызвал нотариуса, чтобы тот дословно записал слова графа. Однако в груди Гастона Феба было еще одно, более сильное чувство. Это была его сильная ревность к графу Арманьяку и недовольство растущим влиянием Арманьяка на юго-западе Франции. Вражда графов Арманьяка и Фуа была очень древней. Она началась еще в прошлом веке, когда они впервые стали соперниками за богатые территории у подножия западных Пиренеев. Поэтому, по мере того как правительство в Париже все больше зависело от энергии и лояльности Жана Арманьяка, положение графа Фуа становилось все более двусмысленным. Хотя Гастон Феб продолжал признавать, что он является вассалом французского короля за графство Фуа, он почти ничего не делал для своего сюзерена. За исключением короткого периода в 1351 и 1352 годах, когда он принял участие в нескольких небольших кампаниях в долине Гаронны, он уклонялся от любой просьбы о военной помощи и воздерживался от каких-либо действий против англичан. Когда в конце 1352 года Иоанн II вновь назначил графа Арманьяка своим лейтенантом в Лангедоке, Гастон немедленно отказался от участия во всех военных операциях Франции в этом регионе. Хуже того, хотя у нового лейтенанта было полно дел в борьбе с английскими вторжениями в долинах Аверон и Тарн, Гастон вторгся в его земли с более чем 2.000 человек и нанес там большой ущерб[309].

Как и многие провинциальные дворяне, поссорившиеся с правительством, Гастон Феб нашел естественного союзника в лице Карла Наваррского. У него было много общего с этим отъявленным заговорщиком. Он был его ближайшим соседом и был женат на его сестре. Его амбициям, как и амбициям Карла, препятствовали друзья короля. Поэтому, хотя граф Фуа не мог похвастаться большими заслугами при французском дворе, именно он отстаивал интересы короля Наварры весной 1355 года, когда Карл пытался вернуть себе королевское расположение. Это был лишь вопрос времени, когда Гастон обратится к англичанам, как это сделал Карл. Уже были явные признаки симпатии. Брат-бастард и близкий соратник графа, Арно Гийом, летом 1355 года принес оммаж Эдуарду III в Англии. Когда позднее в том же году принц Уэльский вторгся в Лангедок, Гастон разрешил своим подданным служить в армии принца. Принц, со своей стороны, издал приказ, строго запрещающий грабить имущество графа. Все существовавшие негласные договоренности были подтверждены во время встречи Гастона с принцем в Бульбоне. Хотя граф Фуа не стал формальным союзником англичан, он постепенно вошел в их орбиту влияния, предлагая им осторожное сотрудничество, когда оно было необходимо, и обеспечивая постоянный источник угрозы в тылу Жана Арманьяка[310].

Обратный поход от Средиземноморья к Атлантике был изнурительным для армии, которая оставила позади эйфорию завоеваний. Принц выбрал южный маршрут, который позволял обойти французскую армию, но предполагал движение по крутым склонам холмов и каменистым тропам. Дождь лил не переставая. По мере того, как ручьи наполнялись грязью, пищу и пресную воду становилось все труднее найти. В какой-то момент лошадям стали давать вино. Дни сокращались, а ночи становились все холоднее. Большинству солдат приходилось спать под открытым небом без палаток и одеял. Городов для разграбления было немного, а те, что попадались на пути были хорошо укреплены или принадлежали графу Фуа. 17 и 18 ноября армия повторила свой подвиг, совершенный тремя неделями ранее, переправившись через реки Арьеж и Гаронну единой колонной за тридцать шесть часов, хотя обе реки были разбухшими от осенних дождей, к "оцепенению" жителей региона[311].

Люди Жана Арманьяка преследовали отставших, разведчиков и фуражиров. Но они не атаковали основную часть армии принца, когда она была наиболее уязвима. Только после того, как армия принца перешла Арьеж, была предпринята серьезная попытка отрезать ее. К этому времени недовольство и разочарование, которые вызвала пассивность Арманьяка у жителей Лангедока, дошли до штаба лейтенанта короля в Тулузе. Коннетабль, Жак де Бурбон, с нетерпением ждал от графа действий. Его отношения с Арманьяком стали настолько плохими, что вести об их ссорах дошли до англичан во время их похода. Примерно 18 ноября 1355 года французская армия выступила из Тулузы на юго-запад. План, по-видимому, состоял в том, чтобы остановить принца на реке Саве с бурным течением, которую ему было бы трудно перейти вброд. Если так, то это был унизительный провал. Когда принц находился в пятнадцати милях от реки, его разведчики своевременно обнаружили французскую армию, приближающуюся в боевом порядке пятью колоннами. Произошла ожесточенная стычка между отдельным отрядом французских войск и английской разведкой, в которой французы понесли большие потери, а более тридцати из них попали в плен. Арманьяк немедленно остановил наступление. Вместо этого он решил отступить через Саве у Ломбеза. Ночью обе армии наблюдали за лагерными кострами друг друга за рекой. Затем, 21 ноября, Арманьяк разрушил мосты через реку и отошел на север. Рано утром 22 ноября люди принца отремонтировали мост у Ораде и переправились через реку. Они настигли арьергард Арманьяка у небольшого городка Оримонт на реке Жимон и преследовали его по долине реки до города Жимон. Жимон был обнесенным стеной городом с мостом через одноименную реку. В течение нескольких часов казалось, что армия Арманьяка собирается принять там бой. 23 ноября, перед рассветом, англо-гасконцы выстроились в боевой порядок на холмах к югу от города. Но когда взошло солнце, они обнаружили, что французская армия свернула свой лагерь и скрылась в ночи. Остался только гарнизон для удержания города. Принц без сопротивления переправился через реку Жимон в нескольких милях к югу и возобновил свой поход. 28 ноября 1355 года английская армия вернулась в герцогство. Большинство гасконцев и беарнцев получив оплату были распущены. Англичане свернули свои знамена[312].

Принц был очень доволен кампанией. Из Лангедока было привезено огромное количество добычи, которой, по сообщениям, хватило бы на 1.000 повозок. Выкупы за французских пленников собирались постепенно в течение последующих месяцев по мере исполнения договоров и обналичивания векселей. Многие последователи принца стали богатыми людьми[313]. Военная ценность этого предприятия была более сомнительной. Не было выиграно ни одного сражения, не было завоевано ни одной территории, не было размещено ни одного гарнизона в захваченных замках. Но англо-гасконцы разрушили около 500 деревень, расположенных в полосе длиной около 200 миль и шириной около 40 миль на юге Франции. Они разрушили по меньшей мере дюжину городов, обнесенных стенами, а также торговые и жилые кварталы трех крупных городов. Ущерб, нанесенный экономике юго-запада, был очень серьезным. Англичане хорошо знали, что войны ведутся на деньги, и прекрасно понимали экономические последствия того, что они делают. Клерки принца изучили налоговые записи в захваченных городах и допросили чиновников, которых они там нашли. Они пришли к выводу, что в Тулузене, Каркассоне и Нарбоне они уничтожили общины с совокупным налоговым потенциалом в 400.000 экю. Только от Каркассона, Лиму и близлежащих небольших городов приходилось 100.000 экю налоговых поступлений и жалованье для 2.000 солдат. Налоговые возможности этих городов не только значительно сократились, но и то, что от них осталось, теперь приходилось направлять на восстановление, строительство стен и местную оборону, оставляя совсем немного для финансирования полевых операций. В конце октября 1355 года, когда принц обходил армию Арманьяка к югу от Тулузы, городской совет Мийо собрался в 120 милях от него в центре Руэрга, чтобы принять решение о реконструкции своих стен — большом коллективном предприятии, которое заняло много лет и поглотило большую часть налоговых поступлений города за весь этот период. Подобные решения принимались по всему Лангедоку в последние несколько недель 1355 года. В Нарбоне началась новая кампания по строительству стен. Первые исследования были проведены в течение десяти дней после отъезда принца, и на эти работы были выделены налоговые поступления за пять лет. Авиньоне, Фанжо, Кастельнодари, Монтгискар, Альзон, Лиму и Карбонн были в числе разрушенных городов, которые должны были получить широкие льготы и привилегии до тех пор, пока их состояние не восстановится. Льготы включали мораторий на взыскание частных долгов и частичное освобождение от налогов. "И с Божьей помощью, если бы только у моего господина были средства, он расширил бы пределы герцогства и завоевал многие места", — заключил сэр Джон Уингфилд, глава свиты принца. "Наши враги, — добавил он, — действительно поражены"[314].

Паника и неразбериха на юге стали настоящим достижением принца. Хотя жители Лангедока в течение многих лет терпели военное налогообложение и воинскую повинность, а также периодические военные тревоги, они были совершенно не готовы к разрушениям такого масштаба. Легкость, с которой принц проник на 200 миль на территорию французского короля, не встретив сопротивления, в то время как большая французская армия, включая королевского лейтенанта и двух старших офицеров французской короны, стояла в стороне, нанесла сокрушительный удар по самоуверенности французов. Отголоски в тех местах, которые он не тронул, были даже сильнее, чем после вторжения Ланкастера в Пуату за десять лет до этого. Паника охватила всю южную Францию. Монпелье разрушил свои пригороды. Ученые знаменитого Университета бежали в Авиньон, сопровождаемые многими горожанами. По прибытии они обнаружили рабочих, укреплявших ворота папского дворца железными скобами[315]. Поток протестов был направлен на правительство в Париже. Король получил свидетельства от очевидцев разрушений, Жака де Бурбона и Жана де Клермона. Но большая часть вины была возложена не на них и на незадачливого Жана Арманьяка. Письма с объяснениями и извинениями были отправлены королем в главные города Лангедока, а также  обещаниями принять энергичные меры для защиты провинции от дальнейших вторжений. По его словам, "огромная" армия вскоре отправится на юг и командовать ею уже назначен герцог Орлеанский, брат Иоанна II[316].

* * *

Новости о деяниях принца в Лангедоке достигли Парижа к последней неделе ноября. Но потребовалось еще шесть недель, чтобы достоверная информация достигла Англии. Когда сэр Ричард Стаффорд (младший брат графа) прибыл в Лондон с депешами принца в январе 1356 года, он обнаружил, что страна занята событиями, происходящими ближе к дому: сожжением Пикардии, угрозой вторжения на южное побережье, вторжением шотландцев и их французских союзников, кампанией по отвоеванию Бервика-на-Твиде[317]. Король выехал из Вестминстера на север на второй неделе декабря и достиг реки Тайн в канун Рождества. В новом году в городе-крепости Ньюкасл, который уже стал известен в качестве угольной столицы Англии, собралось большое количество людей. В течение месяца в Уэльсе и во всех графствах к северу от Трента проходил набор лучников и пехотинцев. По всей Англии король и его приближенные нанимали солдат. Десять самых больших кораблей короля были мобилизованы, и еще больше было реквизировано в портах восточного побережья. Машина английской военной администрации работал медленно и с перебоями. Шотландцы, должно быть, были достаточно предупреждены о том, что происходит. Но они едва ли представляли, как этим воспользоваться[318].

Вся масса людей двинулась на север из Ньюкасла 6 января 1356 года. Уолтер Мэнни шел впереди с авангардом, включавшим 120 рудокопов. Когда он достиг Бервика, то принял командование над гарнизоном замка и начал подготовку к захвату города. К городским стенам были прорыты туннели. Планировался одновременный штурм с суши и с воды. Шотландцы в Бервике не стали дожидаться штурма. Их численность была невелика. Они защищали большой участок стены с недружелюбным и ненадежным населением за спиной. Их запасы были невелики, а их вожди ссорились между собой. И у них больше не было помощи отряда Йона де Гарансьера. Он покинул Шотландию со своими людьми сразу после взятия города и вернулся во Францию в декабре, когда Эдуард III начинал свой поход в Пикардию. К тому времени, когда 13 января 1356 года английский король прибыл с основной частью армии, шотландцы были готовы сдаться. Они послали делегацию к воротам замка, чтобы вступить с ним в переговоры и предложить ключи от города. Эдуард III взял ключи и передал их Джону Коупленду, капитану Бервика. Шотландцам было позволено уйти, сохранив свои жизни[319].

Так легко выполнив дело, ради которого он приехал, Эдуард III перенес свой штаб в Роксбург, дальше вверх по Твиду. Здесь последняя глава трагедии Эдуарда Баллиола была разыграна с драматическим символизмом. Баллиол, чей титул короля Шотландии много лет был пустой формальностью, был уже стариком и слишком устал, чтобы продолжать притворяться. 20 января 1356 года, когда английская армия подошла к воротам Роксбурга, он предстал перед Эдуардом III на дороге и отрекся от короны Шотландии в его пользу в горькой речи, произнесенной "как рыкающий лев". Затем он снял со своей головы корону, зачерпнул горсть земли и камней с шотландской земли и передал их королю Англии. Эдуард III оплатил долги Баллиола и спас его достоинство, назначив ему пенсию в размере 2.000 фунтов стерлингов из английской казны. Баллиол удалился в Йоркшир, где прожил в тихой безвестности до 1364 года[320].

Эдуард III дал отдых своей армии в Роксбурге и приготовился отомстить шотландцам. Они бежали из восточных низин в большом количестве, закапывая свои деньги, вынося мебель из своих домов, и гоня свой скот на север. Они прятались в пещерах и лесах. Лорд Дуглас послал своих агентов встретить Эдуарда III на дороге с "льстивыми письмами и мольбами" и договорился с английским королем о десятидневном перемирии на подвластных ему больших территориях региона. Предполагаемой причиной перемирия было желание выяснить, можно ли убедить дворянство Шотландии подчиниться английскому суверенитету. Но на самом деле Дугласу требовалось больше времени, чтобы завершить эвакуацию своих собственных земель. 26 января 1356 года английская армия двинулась на восток от Роксбурга и прошла вдоль побережья через территорию Патрика, графа Марча и Данбара, другого шотландского лорда, ответственного за захват Бервика. На земли Патрика перемирие не распространялось. Англичане прошли по ним тремя колоннами, сжигая все на двадцатимильном фронте. Это была самая разрушительная английская экспедиция в Шотландии с 1330-х годов.

К тому времени, когда Эдуард III достиг Эдинбурга в начале февраля 1356 года, он понял, что шотландцы не намерены ему подчиняться. Поэтому он сжег нижний город Эдинбурга, который был покинут жителями. Затем он двинулся на восток и устроил свою штаб-квартиру в небольшом городке Хаддингтон, расположенном недалеко от залива Ферт-оф-Форт. Когда, немного позже, он уехал оттуда, город лежал в руинах, а знаменитая готическая церковь францисканцев, которую люди называли Светочем Лотиана, была превращена в развалины.

К этому времени армия короля оказалась в серьезном затруднении. Шотландцы вывели большую часть скота и запасов в район к северу от Стирлинга. Фуражиры армии не могли достать припасы. Пресная вода была почти недоступна. Но что еще хуже, английский флот, направлявшийся на север, чтобы встретить короля, не прибыл. Он был задержался из-за остановок на разграбление прибрежных деревень и церквей, а затем рассеян сильным штормом, когда пробирался вдоль южного берега Ферт-оф-Форта. Эдуард III был вынужден без промедления отступить на юг. Он жег все на своем пути через владения Дугласа к границе, а сам Дуглас следовал за королем на безопасном расстоянии, нападая на отставших и отдельные группы английских солдат. В лесу вокруг Мелроуза Дуглас напал из засады на колонну под командованием Эдуарда III и нанес ей тяжелые потери. Многие англичане умерли от голода и холода во время этого отступления. К концу февраля 1356 года король достиг Карлайла. Там он расплатился с войсками набранными на севере и двинулся на юг к Вестминстеру[321].

Английское общественное мнение весьма пренебрежительно отнеслось к походу короля. В северных графствах, где людей граница всегда волновала больше, чем Франция, ее считали пустой тратой времени и сил. Правда, Эдуард III отвоевал Бервик и восстановил позиции англичан вдоль Твида. Но он также продемонстрировал бессмысленность попыток контролировать даже шотландские низменности, не говоря уже о регионах за Фортом. Сама аморфность шотландского правительства делала постоянную оккупацию недосягаемой. Как только английская армия отошла за границу, Дуглас собрал своих людей и начал грандиозное наступление на немногих оставшихся союзников Эдуарда III на юго-западе королевства. Большие замки Карлаверок и Далсвинтон в Нитсдейл были взяты штурмом и частично разрушены. Проникнув на запад, в гэльскоязычные регионы Солуэй-Ферт и Ферт-оф-Клайд, шотландцы быстро захватили Галлоуэй и Кайл. Если Баллиол все еще пользовался каким-то остаточным влиянием здесь, где его семья правила на протяжении более чем столетия, он совершенно не сумел передать его Эдуарду III. Главный представитель власти в Галлоуэе, Дункан Макдауэлл, порвал с англичанами в 1353 году и с тех пор сохранял нейтралитет. Он встретился с Дугласом в церкви Кумнок, чтобы передать регион в руки шотландцев. Только в Аннандейле, где английский гарнизон держался за большую крепость Лохмабен, офицеры Эдуарда III сохранили видимость контроля над округой[322]. В апреле 1356 года, примерно через два месяца после того, как английский король покинул Шотландию, его лейтенант, граф Нортгемптон, заключил перемирие с лордом Дугласом. Это был конец попытки покорить северное королевство, которая началась битвами при Дапплин-Мур и Халидон-Хилл более двадцати лет назад. Англичане вновь вторглись в Шотландию с войском только в 1385 году. Что касается Дугласа, то его собственная война против англичан продолжалась в другом месте. Через несколько недель после заключения перемирия он отплыл во Францию с компанией из примерно 200 человек, включая некоторых выдающихся представителей подрастающего поколения шотландского рыцарства[323].

* * *

2 декабря 1355 года принц Уэльский собрал предводителей своей армии в крепости Ла Реоль, возвышающейся над Гаронной. Туда прибыли несколько видных гасконцев, в том числе Жан де Грайи, капталь де Бюш, Оже де Монто, сеньор де Мюсидан, и Эли де Помье, которые к этому времени были практически постоянными солдатами в английской армии. Но большинство гасконцев вернулись на зиму по своим домам. Это было в подавляющем большинстве собрание из англичан. Имеющиеся войска, около 2.200 англичан и несколько сотен гасконцев, были распределены между командирами и получили места на зимний постой вдоль северной границы герцогства. Уорик остался в Ла-Реоле. Солсбери был отправлен в Сент-Фуа на Дордони. Саффолк базировался в Сент-Эмильоне. Принц создал свой собственный военный штаб в Либурне вместе с Одли и Чандосом. Из этих мест планировалось отправлять рейдовые отряды через границу, чтобы расширить территорию герцогства. После напряженного похода в Лангедок солдатам дали три недели на отдых[324].

12. Английские завоевания в юго-западной Франции, декабрь 1355 — февраль 1356 гг.

Боевые действия начались вскоре после Рождества. Монтравель, французская крепость на Дордони близ Кастильона с сильным гарнизоном, которая была занозой в боку сенешалей с момента ее захвата в 1351 году, была вновь взята. Затем две колонны войск двинулись на восток в Ажене. Граф Уорик вторгся в долину реки Ло, захватив Тоннен, один из немногих оставшихся французских городов, имевших какое-либо значение в этом регионе, а также укрепленный монастырь и мост в Клейраке. Другой отряд, численностью около 750 человек, отправился вверх по Гаронне под командованием Чандоса и Одли. Они захватили Порт-Сент-Мари в начале января 1356 года. Этот важный речной порт имел гарнизон в 300 человек, самый большой в регионе после самого Ажена. Но его командир сдался без боя и сдал все вспомогательные форты вокруг. Возмущенное французское правительство немедленно обвинило его в измене, возможно, справедливо. Англичане разместили в Порт-Сент-Мари большой постоянный гарнизон. Затем они сожгли все до стен Ажена, разрушив все ветряные мельницы вокруг города и спалив мост через Гаронну. Город Кастельсаграт был взят штурмом. Сразу после этого пал замок Бриссак.

Третьим отрядом, более многочисленным, чем остальные, командовали графы Саффолк, Оксфорд и Солсбери, а также сеньоры Помье и Мюсидан. Они двинулись вверх по долине Дордони и вторглись во владения виконта Тюренна, большое баронство, занимавшее большую часть южного Лимузена и северного Керси по обе стороны Дордони. Имея 1.000 человек и преимущество внезапности, они устроили хаос в этом богатом и уязвимом регионе. Позже они заняли Суйяк, а после короткой осады захватили Болье-сюр-Дордонь и укрепили его знаменитое аббатство. Эти места стали гнездами разбойников, гарнизоны которых обосновались в деревнях и замках по всему региону, терроризируя виконтство Тюренн и совершая набеги вглубь окрестных провинций, пока в конце концов не ушли за выкуп осенью 1357 года. Дальше к югу жители Керси, закаленные более чем пятью годами набегов и крупномасштабного бандитизма, смогли удержать стены своих городов. Но успех не принес им безопасности. В Мартеле консулы приказали проводить специальные процессии с молениями о божьем заступничества, а также организовали принесение клятвы верности каждым взрослом жителем города[325].

Самую эффектную операцию провел капталь де Бюш. Он собрал смешанный отряд из гасконцев и англичан и захватил большое количество замков на восточной границе Сентонжа. В конце января 1356 года он усилил свою компанию, привлекая гарнизоны провинции, и вторгся в Пуату с примерно 600 людьми. Но вместо того, чтобы наступать на Пуатье или Ангулем, как, возможно, от него ожидали, он внезапно повернул на юг к Периге. Расположенный в низменности город обнесенный плохими стенами был захвачен ночью эскаладой и передан сеньору Мюсидана. Этот человек, главный полководец Эдуарда III в регионе, более десяти лет изводил жителей Периге. Он разместил в городе большой гарнизон из своих людей. В течение следующих нескольких дней квартал (Бург) вокруг монастыря Сен-Фронт, обнесенный собственными стенами, несколько раз подвергался штурму. Защитники выстояли, и в конце концов были усилены графом Перигорским большим королевским гарнизоном. Но они не пострадали бы больше, даже если бы Бург пал. Жители, выдержав десятилетнюю борьбу с окружавшими их англо-гасконскими гарнизонами, теперь оказались под непрерывным перекрестным огнем враждующих гарнизонов, занимавших разные части их собственного города[326].

Французские командиры на юго-западе ничего не предпринимали. Сенешаль Ажене заперся в Ажене, "не смея высунуть нос за стену", — писал Уингфилд. Больше ничего нельзя было сделать. На набор и снабжение "огромной" армии, которую Иоанн II обещал отправить в Лангедок, могло уйти не менее двух месяцев. Но набор начался только в новом году. Армия, набранная на месте для противостояния принцу Уэльскому в Лангедоке, была распущена, а на сбор новой не было ни времени, ни денег. Граф Арманьяк находился в Безье на переговорах с послами короля Арагона, а затем в Авиньоне для переговоров с Папой. В его отсутствие старшим французским командиром в регионе был Жан Бусико, чей штаб находился в Муассаке. Он был способным человеком и уж точно не лишенным смелости. Но под его командованием было всего 600 человек[327].

Ущерб, нанесенный интересам Иоанна II на юге в первые шесть недель 1356 года, оказался еще более серьезным, чем его унижение в Лангедоке осенью предыдущего года. Правда, территориальные успехи принца были скромными: пять обнесенных стенами городов и семнадцать замков были взяты к третьей неделе января, возможно, еще полдюжины, включая Периге, к концу февраля. Но они были сосредоточены в стратегически важных районах на северо-западной границе, где можно было найти важных союзников, если только их удалось бы убедить в постоянстве английского присутствия. Весной 1356 года удалось заполучить некоторых важных перебежчиков. Жан де Галар, сеньор Лиме, в начале года перешел на сторону принца, в пятый раз за десять лет. Гайяр де Дюрфор, который после побед Генри Ланкастера в 1345 году, а затем в 1352 году перешел на сторону французов, вернулся к союзу с англичанами. Его огромный клан контролировал не менее тридцати обнесенных стенами городов и замков в Ажене и южном Перигоре. Гийом-Раймон, сеньор де Комон, который отказался от английского подданства в 1342 году после ссоры с сеньором д'Альбре, принес оммаж примерно в то же время. Он принес с собой шесть обнесенных стенами городов, большинство из которых находились в важнейшем регионе вокруг слияния Ло и Гаронны, контролировавшем восточные подступы к Бордо. Многие из этих людей вели давние споры с теми, кто уже был одним из столпов английского дела, особенно с вездесущим и постоянно ссорящимся со всеми сеньором д'Альбре. Урегулирование противоречивых амбиций этих обидчивых и жестоких людей стало тяжелым испытанием для терпения и дипломатических способностей принца, а также истощало его ресурсы. Но советники принца знали, что за это стоит платить. Такие проницательные люди, как Гайяр де Дюрфор, были не только влиятельными и знатными людьми. Они были политическими флюгерами юго-запада. Кланы, перебежавшие к англичанам в 1356 году, хранили верность Эдуарду III и его сыну более десяти лет, в годы побед и богатства[328].

В Вестминстере английский король и его министры строили планы по развитию деятельности принца и использованию все более заметных внутренних трудностей правительства Иоанна II. Была возрождена старая стратегическая мечта о совместном вторжении во Францию с севера и юга. Экспедиция герцога Ланкастера в Бретань, которая была отменена осенью, когда Эдуарду III понадобились его войска в Пикардии, была назначена на апрель 1356 года. Люди были вызваны на сбор вместе со своими лошадьми и снаряжением в Саутгемптон. Примерно в это же время из Плимута в Гасконь должен был отплыть второй флот с припасами и подкреплением для принца Уэльского[329].

Глава V.

Пуатье, 1356 г.

25 сентября 1355 года Иоанн II приостановил выплату всех королевских долгов до следующей Пасхи, что произошло уже во второй раз с момента его восшествия на престол. В качестве причины он назвал "большие расходы и издержки, понесенные из-за наших войн, особенно в этом году, и новое бремя, которое нам придется нести в будущем"[330]. Напряжение усиливалось с начала 1355 года, так как королю пришлось иметь дело сначала с угрозой со стороны Карла Наваррского в Нормандии, затем с Эдуардом III в Пикардии и, наконец, с принцем Уэльским в Гаскони и Лангедоке. В Лангедоке сбор налогов практически прекратился после набега принца. В других местах механизм сбора налогов сохранился, но функционировал плохо. Южная Нормандия, традиционно один из самых продуктивных регионов Франции, была практически исключена из налоговой базы французского правительства после разлада короля с Карлом Наваррским, и такое положение дел было более или менее узаконено Валонским договором. Способность средневековых общин производить излишки для сборщиков налогов всегда была незначительной. Политические и административные трудности французского правительства совпали с периодом резкого роста заработной платы и падения цен, а также с тяжелой сельскохозяйственной депрессией, которая свела на нет маржу даже в тех регионах, которые не пострадали от прямого военного ущерба[331].

У Иоанна II не было другого источника дополнительных доходов, кроме чеканки монет, традиционного резервного способа в чрезвычайных финансовых ситуациях. В течение 1355 года было проведено не менее восьми девальваций серебряной монеты. Моннаж (выручка от чеканки монеты), как правило, превышала 30%, а в какой-то момент превысила 45%. Эти меры принесли короне хорошую прибыль. Но продолжать в том же духе долго было политически невозможно. В 1355 году Николя Орезмский,[332] магистр Наваррского колледжа в Париже, написал свой знаменитый трактат о деньгах — одно из самых влиятельных произведений на эту тему, когда-либо написанных. Николя оспаривал всю юридическую основу, на которой корона контролировала чеканку монет, утверждая, что деньги являются общей собственностью народа, а не его правителя. Но Николя не был популистом. Он был искусным памфлетистом, писавшим в интересах церкви и земельной аристократии. Как он указывал, обесценивание монеты могло быть выгодно крестьянам и городским наемным работникам, которые редко использовали монету в качестве хранилища стоимости и не зависели от доходов, зафиксированных в номинальных деньгах. Жертвами стали "лучшие сословия общества", в частности, землевладельцы, которые жили за счет сельскохозяйственной ренты и являлись большинством налогоплательщиков и воинов, от которых зависело государство в своих войнах. Банкротство короля вызвало серьезный кризис в его отношениях с "лучшими сословиями общества"[333].

В начале октября 1355 года Иоанн II, испытывая нехватку денег, созвал Генеральные Штаты в Лангедойля (территорий говорящие на языке ойль). 28 ноября 1355 года, незадолго до их открытия, король был вынужден пойти на крупную уступку, чтобы предотвратить неизбежные протесты жертв его монетной политики. Он выступил с покаянным заявлением, что больше никогда не будет изменять стоимость монет и заставит своих сыновей поклясться делать то же самое[334]. Церемония открытия состоялась в Большой палате Парижского Парламента 2 декабря 1355 года. Палата представляла собой большой зал в северной части дворца на острове Сите, в котором на одной из стен находилась картина с изображением Распятия. На платформе в дальнем углу зала возвышался трон с балдахином, на котором восседал король. Главные прелаты королевства занимали места вдоль стены слева от короля, пэры и бароны — справа от него. В задней части зала, на более низком уровне, чем остальные, находились представители городов, всего около 500 человек. Заседание началось с отчета о состоянии королевских войн. Должно быть, это был мрачный отчет. Канцлер, Пьер де ла Форе, признал, что практика финансирования военных действий из прибыли монетных дворов была непопулярной и вредной, и напомнил о намерении короля отменить ее. Но войну нужно было как-то финансировать. Без прибыли от монетных дворов пришлось бы искать другие источники средств. В постановочной манере, принятой в таких случаях, представитель каждого сословия выступил с ответной речью. Они пообещали, согласно утвердившейся формуле, что "готовы жить и умереть вместе с королем" и что они будут вместе обсуждать обеспечение его нужд.

Когда делегаты вернулись, чтобы отчитаться о проделанной работе, они оказались менее сговорчивыми. Они заявили королю, что они, как никто другой, озабочены надлежащей обороной королевства, и что его долг — вести войну "на суше и на море настолько энергично, насколько это возможно". Они считали, что для этого потребуется постоянная армия численностью 30.000 человек в год, стоимость которой они оценили в 5.000.000 ливров. Поэтому делегаты утвердили налог с продаж в размере восьми пенсов с фунта (3,33%) на все товары и предложили возродить налог габель. По историческим меркам это были щедрые субсидии. Ожидаемый делегатами доход вдвое превышал сумму, которую Генеральные Штаты 1347–48 годов предлагали собрать с более многочисленного населения. Более того, в отличие от предыдущих ассамблей, Генеральные Штаты 1355 года намеревались связать своих избирателей обязательствами сразу, без бесконечной череды местных сделок и компромиссов, которые тормозили предыдущие кампании по сбору налогов. Но это было не все, что хотели сказать делегаты. Они хотели, чтобы сбор налога был передан в руки королевских чиновников и предложили создать в каждой провинции специальную комиссию, состоящую из "хороших и честных людей со средствами, преданных и вне подозрений". Эти люди должны были назначать местных сборщиков налогов и контролировать их деятельность в соответствии со стандартными инструкциями, которые должны были быть подготовлены для них в установленном порядке. За работой провинциальных комиссий должна была наблюдать национальная комиссия из девяти генеральных суперинтендантов — по три от каждого сословия. Им должны были помогать два генеральных сборщика налогов, которые должны были распределять собранные суммы непосредственно по военным казначействам, минуя королевскую казну. Разумеется, казначеями должны были быть королевские чиновники. Но они должны были дать клятву, что будут использовать деньги на военные нужды и ни на что другое. Предыдущие органы такого рода были в значительной степени нивелированы служащими короля, о чем хорошо знали делегаты Генеральных Штатов. Они были временным органом, который созывался по приказу короля и затем распускался, в то время как чиновники были профессиональной, опытной и постоянной службой. Пытаясь избежать этих трудностей и обеспечить эффективность своих декретов, Генеральные Штаты 1355 года пошли на еще более радикальные меры. Они предложили вновь собраться в Париже 1 марта 1356 года, чтобы получить отчеты о сборе и расходовании налогов и рассмотреть вопрос о необходимости дальнейших субсидий, а также 30 ноября 1356 года, в годовщину их первого собрания, чтобы рассмотреть ход войны и способы ее оплаты в следующем году. В то же время, королю оставляли контроль над внешней политикой и право ведения военных действий по своему усмотрению, за исключением одного пункта: он не должен был заключать перемирия с врагом без согласия представителей Генеральных Штатов[335].

Декреты от декабря 1355 года отражали устойчивое предубеждение французского политического сообщества, что трудности правительства были результатом коррупции и безрассудства, а не масштабов военных расходов и скудости его постоянных ресурсов. Есть основания полагать, что эти декреты были навязаны представителями Парижа. Этот город был традиционной родиной политического радикализма. На протяжении многих лет парижская делегация играла ведущую роль среди делегатов от Третьего сословия на подобных собраниях. Жители Парижа с самого начала энергично поддерживали военные действия и щедро предоставляли войска и деньги. Толпы парижан были вечным напоминанием о близости народной ярости и мести. Представитель Третьего сословия, Этьен Марсель, был купеческим прево Парижа. Все три представителя Третьего сословия в наблюдательной комиссии были парижанами[336]. Мы не знаем, что думал Иоанн II по поводу предложений Генеральных Штатов, но он был очень сильно привязан к парижанам и всегда был склонен сотрудничать с национальными и провинциальными ассамблеями в надежде получить надежный источник налоговых поступлений, каким пользовался Эдуард III в Англии. Как и Эдуард III, он, вероятно, был готов пойти на значительные политические уступки, чтобы получить его. Нет никаких свидетельств того, что он сопротивлялся декретам декабря 1355 года. В то же время очевидно, что главным настроением среди делегатов было недоверие к правительству Иоанна II. Его поведение считалось бесславным на севере и скандальным на юге. Сомнения в его способности управлять государством теперь уже не ограничивались тесным кругом политиков и посвященных и не были направлены на всесильных придворных, действующих от его имени. "Клянусь кровью Христа, — заявил граф д'Аркур, — этот король — ничтожный человек и плохой правитель".

К тому же неугомонный характер и корыстные замыслы Карла Наваррского были постоянным источником напряженности. Карл якобы находился в мире с королем. Но мало кто сомневался, что он предложит альтернативное правительство, когда представится возможность. Роберт Ле Кок, самый яростный из критиков Иоанна II в администрации, уже неосторожно заговорил о том, что короля должен заменить Дофин под опекой короля Наваррского, а может быть, и сам Карл Наваррский. Иоанн II, по его словам, был не в состоянии справиться с нагрузками, связанными с управлением государством. Его усилиями королевство было "потеряно и разрушено". Неясно, сколько людей были согласны с таким мнением. Несомненно, они имели большую поддержку среди недовольной знати королевства. У них также были друзья и сторонники среди городских олигархий севера и Ил-де-Франс, люди, радикально настроенные из-за постоянно растущего бремени налогов, которые видели резкий упадок своей промышленности, ускоренный экономическим бойкотом и военными разрушениями. Возможно, самым неожиданным было то, что их поддержало влиятельное меньшинство высшего духовенства, юристов и магистров Парижского Университета, которые постепенно отказывались от роялистских традиций своего сословия и симпатизировали противникам короны. Для всех этих людей, желавших много разных и несовместимых вещей, Карл Наваррский был идеальной фигурой, хотя он никогда открыто не выставлял себя поборником политических реформ. Насколько можно судить, у него не было никакой программы, кроме укрепления своей власти и расширения своих владений. Он не выступал ни за что, кроме оппозиции короне. Но его значение заключалось в том, что он был принцем королевской крови в эпоху, уважавшую родовитость, и в то же время чужаком, незапятнанным неудачами правящей династии[337].

В декабре 1355 года, когда заседания Генеральных Штатов еще продолжались, произошла, как кажется, неудачная попытка государственного переворота. Факты не были обнародованы в то время и до сих пор остаются неясными. В центре заговора был Дофин Карл. Его убедили встретиться с агентами Карла Наваррского на мосту через Сену в Сен-Клу под Парижем в ночь на 7 декабря 1355 года. Оттуда его должны были доставить в замок короля Наварры в Манте и отправить с эскортом из двадцати или тридцати вооруженных людей, ко двору императора Священной Римской империи, своего дяди. Главными заговорщиками, помимо самого Карла Наваррского, были граф де Фуа, Жан де Булонь, граф де Монфор (брат кардинала), граф д'Аркур, бастард из дома Бурбонов, группа мелких дворян, в основном из Нормандии, и несколько высокопоставленных государственных служащих, включая Роберта де Лорриса. Предполагалось, что как только Дофин уедет, поднять восстание в Нормандии и, возможно, в Париже. Несколько месяцев спустя ряд признаний, полученных под пытками от одного из лейтенантов Карла Наваррского, показал, что конечной целью был захват и убийство короля. Остается не ясным, в какой степени сам Дофин был посвящен в этот план. Маловероятно, что он знал о каком-либо плане убийства своего отца. Но есть много косвенных доказательств того, что он хотел лишить его власти. Дофин был тщеславен, впечатлителен и погряз в долгах. Он уже попал под очарование короля Наварры за те несколько дней, которые они провели вместе в Водрее после заключения Валонского договора. Карл Наваррский и Роберт Ле Кок, похоже, убедили его в том, что его отец не намерен позволять ему осуществлять реальную власть, пока он жив, и даже в том, что его жизнь при дворе Иоанна II находится в опасности.

В последний момент заговор был раскрыт. Иоанн II воспринял его чрезвычайно серьезно. Он немедленно задержал своего сына в Париже и заключил с ним частное соглашение. 7 декабря 1355 года, в день, когда Дофин должен был встретиться с агентами Карла в Сен-Клу, король сделал его герцогом Нормандским и выделили ему герцогство в качестве апанажа. Таким образом, Иоанн II устранил главный аргумент, с помощью которого заговорщики склонили на свою сторону Дофина. Более того, несмотря на тяжелое финансовое положение правительства, было найдено 26.000 ливров для погашения долгов Дофина и выделено 400 марок серебра для изготовления посуды для его двора. Иоанн II был достаточно осторожен, чтобы избежать серьезного конфликта со сторонниками короля Наварры в тот момент, когда они были готовы, а он нет. Поэтому он пообещал не придавать значения этому инциденту и принять их извинения и объяснения. Он помиловал их всех и заявил, что никогда не будет держать зла на своего зятя[338].

Последнее примирение Иоанна II с королем Наварры было еще более поверхностным, чем их предыдущие декларации о дружбе. Его соглашение с Дофином, хотя и отводило непосредственную угрозу, несло свои опасности, о чем Иоанн II должен был знать. Предоставление управления Нормандией, каким бы необходимым оно ни было, давало большую власть в руки Дофина и приводило его к постоянному контакту с самым обиженным и недовольным дворянским сообществом Франции. Когда 10 января 1356 года Дофин принимал оммаж от нормандской знати в большом зале Руанского замка, Жоффруа д'Аркур предстал перед ним с взятым из собора оригиналом хартии, полученной нормандцами от Людовика X в 1315 году. Жоффруа призвал Дофина поклясться перед всей собравшейся компанией соблюдать ее, а когда Дофин стал медлить с этим, он ушел, не принеся оммаж[339]. В первые недели нового года молодому принцу стало ясно, что он не сможет эффективно управлять Нормандией, если не дистанцируется от правления своего отца. Карл Наваррский, который был главной силой в провинции после самого Дофина, оставался рядом с ним, всячески выражал свою дружбу и производил на него впечатление. Роберт Ле Кок наполнял их уши ядом, "дурными и опасными словами". У Симона Бюси "не было другой цели", говорил Роберт, кроме "растраты французской крови". Король лишь выигрывает время, чтобы лишить Дофина власти и, возможно, даже жизни. Не замышляет ли он втайне свою месть за декабрьский инцидент? Подобные слухи широко распространялись и были достаточно правдоподобны, чтобы Иоанн II приказал своим чиновникам выступить с публичными опровержениями[340].

* * *

Реорганизация правительства Нормандии была нежелательным и дорогостоящим отвлечением от подготовки военных кампаний, которые Генеральные Штаты назначили на 1356 год. Первой линией обороны было море. Однако правительству отчаянно не хватало кораблей, чтобы помешать крупной морской экспедиции англичан, которая готовилась пересечь Ла-Манш. Зимой во Фландрии было куплено несколько парусных судов, которые были укомплектованы и снабжены продовольствием в портах Сены. Но было ясно, что основное бремя по удержанию моря придется возложить на иностранных наемников, как это было в 1330-х и 1340-х годах. Граф Арманьяк встретился с главными министрами короля Арагона в январе 1356 года в небольшой деревушке близ Безье. Арагон теперь был главным источником наемных военных кораблей в западном Средиземноморье. Арманьяк добился для французского правительства возможности зафрахтовать до пятнадцати галер, с полным экипажем гребцов и 25 солдатами на каждой для службы в предстоящей кампании. Для сухопутных операций французам необходимо было собрать две большие армии. Одна, на севере, должна была противостоять армии герцога Ланкастера, чьи планы вторжения в Бретань были известны в Париже уже некоторое время. На юге, как считалось, принц Уэльский планировал еще один дальний рейд в Лангедок. В феврале 1356 года было объявлено, что командование южным фронтом будет передано Дофину. К концу февраля 1356 года министры короля уже взяли на себя обязательства по крупномасштабным военным расходам[341].

Но уже становилось ясно, что средства на покрытие этих расходов не поступают. Когда Генеральные Штаты санкционировали необычно высокие налоги, не считаясь со своими избирателям, они зашли гораздо дальше того, с чем общественное мнение в провинциях было готово смириться. В глазах общин, которые должны были платить, новые налоги имели несколько неприятных особенностей. Мало того, что ставки были исторически очень высокими, так еще и все бремя было переложено на косвенные налоги, что значительно повышало стоимость жизни. Что еще хуже, первая попытка взимания налога совпала с резкой переоценкой монет, которую потребовали Генеральные Штаты — политика в принципе популярная, но на практике дезорганизующая и дезориентирующая население. В результате комиссары и сборщики налогов Генеральных Штатов встретили в народе сопротивление с таким же упорством и негодованием, с каким до этого сопротивлялись королевским. Противодействие исходило из двух основных источников: провинциального дворянства, имеющего старинные привилегии и встревоженного идеей субсидий, предоставленных от их имени далеким собранием в Париже; и городских коммун, слишком бедных, чтобы быть представленными в Генеральных Штатах, и возмущенных высокими ставками, по которым облагались товары первой необходимости. В Божоле разъяренные толпы напали на бальи и его людей, когда те попытались собрать налог. Дама де Боже была главной властью в этом регионе. Она открыто поддерживала сопротивление и, возможно, даже подстрекала к нему. В соседней провинции Бургундия, которой Иоанн II управлял в качестве регента молодого герцога, никто не признавал решения Генеральных Штатов как достаточное основание для сбора налога. Штаты герцогства, собравшиеся в Шатийоне в январе 1356 года, уклонились от решения этого вопроса. Еще одно собрание, состоявшееся в Дижоне месяц спустя, также наотрез отказалось платить. Король вызвал представителей бургундцев к себе в Париж. Он уволил губернатора провинции и назначил другого, который, как считалось, был более убедителен. Но все было безрезультатно. Череда местных собраний, проходивших весной и летом 1356 года, решительно отказалась утвердить налог, и он так и не был собран. В Нормандии результаты были не намного лучше. Дофин заплатил налог со своих владений, и Карл Наваррский сделал то же самое со своих. Но в других местах наблюдалась всеобщая и упорная оппозиция. В середине февраля 1356 года Дофин столкнулся с гневным собранием дворянства провинции в замке Водрей. Оппозицию возглавлял граф д'Аркур. Он произнес обидную речь, полную "гордых и оскорбительных слов" в адрес короля. Оппозиция в этом собрании, возможно, была преодолена, так как к концу месяца в Нормандии активно действовали комиссары и сборщики налогов от Генеральных Штатов. Но они практически не собрали денег. В деревнях и городах пассивное сопротивление сделало задачу этих функционеров практически невыполнимой[342].

Когда 1 марта 1356 года Генеральные Штаты Лангедойля вновь собралось в Париже, депутатов оказалось очень мало. Присутствовало очень мало церковных прелатов, а большинство городов Нормандии и все дворянство провинции отказалось участвовать в собрании. Также поступили и города Пикардии, где введение габеля было воспринято особенно плохо. Другие провинции, такие как Овернь, которые все же послали делегатов на новое собрание, отправили их с обструкционными посланиями или вообще без полномочий. Власть Генеральных Штатов была соответственно ослаблена. 5 марта 1356 года, когда Штаты еще заседали, делегаты неожиданно получили напоминание о силе народного гнева, когда в городе Аррасе началось бурное восстание. Как и в других частях Франции, жители Арраса разделились по сословному признаку: олигархия и богатые поддержали новые налоги, которые, по их словам, были необходимы для обороны королевства (и в которые они в любом случае вносили незначительный вклад). Но основная масса населения отказалась платить. Несогласные заявили, что уничтожат город и все окрестности, прежде чем сдадутся. Последовала череда ожесточенных общественных собраний. Когда, наконец, были предприняты шаги по принудительному взысканию налогов, толпа начала бушевать на улицах. Руководители муниципалитета укрылись в доме, принадлежавшему одному из них. Но толпа ворвалась туда и линчевала семнадцать человек, выбросив тела убитых из окон в реку. Восстание было подавлено с большой жестокостью маршалом Арнулем д'Одрегемом, и большинство зачинщиков было казнено. Но к этому времени главное недовольство восставших было устранено. Генеральные Штаты санкционировали еще одно радикальное изменение фискальной политики. Они отменили габель и постановили прекратить взимание налога с продаж в конце марта. Эти поборы были заменены подоходным налогом. Исключение должны были составлять дети, нищие, монахи и монахини. Даже доходы церкви, которые ранее облагались налогом только по специальной договоренности с Папой, должны были облагаться наравне с доходами мирян. Ставки были резко регрессивными: 5% взималось с первых десяти ливров, а каждые последующие десять облагалась по уменьшающейся ставке. Доходы, превышающие 5.000 ливров в год для дворян и 1.000 ливров для недворян, не подлежали налогообложению вообще. Каждый человек, каким бы бедным он ни был, должен был платить не менее десяти су. Эти меры носили все признаки болезненного компромисса между различными интересами, представленными в Париже, и они, несомненно, были необходимы для того, чтобы убедить первые два сословия согласиться хоть на что-то. Несмотря на регрессивные ставки, основное бремя новых налогов легло на земельные владения церкви и дворянства. Города и беднота отделались относительно легкой участью. В результате народные волнения утихли. Перед тем как разойтись, Генеральные Штаты договорились вновь собраться 9 мая 1356 года, чтобы получить отчет о сборе новых налогов[343].

Вся эта суета была напрасной. Решения были приняты слишком поздно. Подоходный налог (в отличие от налога с продаж) требовал длительного процесса оценки имущества, прежде чем можно было собрать хоть один денье. Правительство, по-видимому, рассчитывало, что деньги начнут поступать в апреле, как только прекратится действие налога с продаж. Это было совершенно нереально. По мере того как зима переходила в весну, симптомы политической дезинтеграции на севере становились все более тревожными. В Пикардии все еще продолжалась налоговая забастовка. В других местах введение нового подоходного налога проходило с невыносимой медлительностью. Дофин, похоже, столкнулся с некоторыми трудностями при наборе войск для своей большой армии на юге и нехватка денег, должно быть, были одной из причин этих трудностей[344].

Генеральные Штаты Лангедока собрались отдельно в Тулузе, чтобы самостоятельно рассмотреть финансовые трудности короля. 26 марта 1356 года заседание открылось в зале замка Нарбона, массивной старой крепости, собрания архитектурных стилей десяти веков, которая служила южной цитаделью города. Делегаты представляли города Лангедока и соседних южных провинций, Руэрг, Керси и Перигор. Но некоторые из них, в том числе представители богатых городов Монпелье и долины Роны, приехали без права договариваться о чем-либо. Дворяне вообще не были представлены. Ожидалось, что в течение последующих недель они должны будут сами предоставлять свои субсидии на отдельных ассамблеях, провинция за провинцией. Поэтому ассамблея не могла быть чем-то большим, чем началом тяжелого процесса переговоров между правительством и различными группами налогоплательщиков. Бертран де Пибрак, епископ Неверский, был старшим из уполномоченных короля на открытии собрания. Он рассказал собравшимся представителям о несчастьях провинции за последние шесть месяцев, о скором прибытии Дофина, о численности армии, которая будет находиться под его командованием, и об огромных усилиях, которые король прилагает для обороны региона. Один из членов капитула Тулузы выступил из зала с верноподданнической речью. За ним последовали речи других делегатов, исполненные такими же чувствами. Но, как и в Париже, частные обсуждения делегатов были более язвительными, чем эти речи. Они продолжались более недели, прежде чем было принято какое-либо заключение. Когда 4 апреля 1356 года делегаты отчитались, они заявили, что готовы на определенных условиях ввести налог с продаж в размере шести денье с ливра (2,4%). Но условия были крайне ограничительными. Эти люди знали, что, несмотря на все протесты короля, его первоочередной задачей была оборона севера. Они также твердо решили, что налоговые поступления должны оставаться под их собственным контролем, а не идти на выплату жалованья северной армии и постановили, что субсидия должна быть потрачена исключительно на ведение войны на юго-западе. Сбор средств должен был начаться только после приезда Дофина. И он должен был сразу же прекратиться, если он уедет на север или если театр военных действий переместится в другое место. Как и провинции Лангедойля, жители Лангедока поставили условием своего предоставления субсидии отказ короля от манипуляций с монетой, а также от множества других неприятных способов сбора денег, к которым корона прибегала в прошлые кризисы. Поэтому все зависело от успеха нового налога[345].

* * *

Париж был полон слухами о восстании и измене. Поступали сообщения о заговорах против короля и Дофина, а также о заговорах между Дофином и Карлом Наваррским. Постоянно распространялись сплетни о делах короля Наварры с англичанами. По слухам, в какой-то момент Иоанн II получил секретные документы, подлинность которых оспаривалась, но которые, как оказалось, раскрывали план убийства его и его сына и передачи Нормандии Эдуарду III. В конце марта 1356 года король собирался посетить цистерцианское аббатство Бопре близ Бове. Отправляясь в путь, он получил информацию, из которой следовало, что король Наварры разработал план с главными недовольными среди нормандской знати, чтобы захватить его там и предать смерти. Трудно сказать, сколько правды было в этой истории. Но, несомненно, что-то замышлялось. Король усилил свою охрану и продолжил путь. В итоге заговорщики поняли, что их планы раскрыты, и ничего страшного не произошло. Но этот последний инцидент затуманил разум Иоанна II и лег на накопившееся за последние три года недовольство. Вдали от столицы и более благоразумных советников он решил раз и навсегда покончить с Карлом Наваррским и его нормандскими союзниками[346].

Иоанн II собрал 100 человек из своих придворных и несколько самых близких родственников и друзей. Он послал в Париж за еще 500 человек, чтобы они присоединились к нему в дороге. Затем, не дожидаясь их прибытия, он повел своих людей в Манвиль, маленькую деревушку на окраине Лионского леса, примерно в тридцати милях к востоку от Руана. 5 апреля 1356 года все поднялись до рассвета и поскакали через обширные леса долины Сены к нормандской столице. Дофин в это время председательствовал на Совете знати Нормандии в Руанском замке. Совет был созван, чтобы принять меры по обороне провинции на время его отъезда в Лангедок. Присутствовали Карл Наваррский, граф д'Аркур и большинство видных дворян провинции, мэр и ведущие горожане Руана. В полдень, когда собрание закончилось, Дофин пригласил около тридцати из них на пир в главном зале замка.

В разгар пира двери зала распахнулись и в них ворвался король, в шлеме и полных доспехах. За ним следовали его брат Филипп, герцог Орлеанский, его сын Людовик, граф Анжуйский, маршал Арнуль д'Одрегем и большое количество вооруженных людей. Выйдя на середину зала, маршал выну из ножен меч и крикнул: "Всякий, кто шевельнется, умрет". Король подошел к столу, за которым сидел Дофин с почетными гостями, схватил Карла Наваррского за шиворот и силой оттащил его от стола. "Подлый предатель!, — сказал он, — ты заслуживаешь смерти". Оруженосец Оливье Дубле (летом прошлого года выполнявший для него деликатную миссию в Англии) прислуживавший Карлу за столом в качестве резчика мяса, схватился за кинжал, но был немедленно обезоружен солдатами короля. "Милорд, — запротестовал Дофин, — что вы делаете? Эти люди — мои гости, и они находятся в моем доме". Но король был глух к его протестам. Карла и Дубле скрутили и потащили прочь. Остальные гости бежали к дверям. Несколько человек, в том числе Тома де Лади, канцлер Наварры, вырвались из зала и сумели выбраться из замка на улицы Руана, где уже начала собираться возбужденная толпа. Но большинство пирующих задержали и распихали по отдельным комнатам замка до тех пор, пока не станет известно о решении короля.

Иоанн II выделил трех человек: графа д'Аркура, сеньора де Гравиля и Гийома Мабуэ де Манемаре. Первые двое были замешаны во всех наваррских заговорах, начиная с убийства Карла де ла Серда более двух лет назад. Третий был вовлечен в план вывоза Дофина в Германию в декабре и, вероятно, в попытку похищения короля в марте. Все трое были приговорены к смерти. Так же как и Оливье Дубле, который угрожал Иоанну II своим кинжалом в пиршественном зале. К концу дня ворота Руана были закрыты, объявлен комендантский час, а улицы опустели. Четверых приговоренных посадили на две телеги и вывезли из города на большое открытое пространство под названием Шам-дю-Пардон, где проводились ярмарки лошадей. Там их обезглавил, в присутствии короля, с максимально возможной жестокостью палач-любитель. Это был фальшивомонетчик и убийца, ожидавший суда в тюрьме Руана, и вызвавшийся выполнить эту работу, чтобы заслужить помилование. Когда дело было сделано, Иоанн II приказал повесить тела казненных на цепях, а головы насадить на копья на большой виселице, на холме Биорель у дороги на Абвиль, с которого открывался вид на город Руан[347].

Несмотря на свой страшный гнев, Иоанн II сохранил достаточно уважения к аристократическим традициям, чтобы избавить своего зятя от той же участи. Карл Наваррский был доставлен под вооруженной охраной в Париж вместе с двумя своими ближайшими помощниками, Фрике де Фрикамом и Жаном де Банталу, которые часто выполняли конфиденциальные поручения от его имени. Все трое были подвергнуты длительному допросу в камерах Шатле. Признание Фрике, часть которого была получена под пытками, раскрыло большую часть сложных сделок между Карлом и врагами короля за последние несколько лет, весь масштаб которых никогда ранее не был оценен министрами Иоанна II. В конце концов, Фрике сбежал из Шатле с помощью двух своих слуг и пробрался в Англию[348]. Что касается самого Карла, то его переводили из тюрьмы в тюрьму для большей надежности. Он жил в Лувре, Шатле, огромной крепости Шато-Гайяр в Ле-Андели на Сене и в цитадели Понтуаза. Когда в июне англичане вторглись в Нормандию, его вывезли из королевства во французский протекторат Камбре. Там его заперли в большом замке Арле, отдаленной и мрачной старой крепости, окруженной болотами, где он оставался в тесном заключении более полутора лет[349].

Месть короля в Руане, должно быть, принесла ему глубокое удовлетворение, но по сути была актом большой глупости. Внесудебная казнь главы главного дворянского дома Нормандии глубоко оскорбила аристократические чувства даже тех, кто поддерживал корону. Она возмутила общественное мнение близкой к Парижу провинции, которая обладала сильным чувством политической идентичности и чьи богатства в течение двух десятилетий вносили огромный вклад в военные усилия Франции. Это бросило семью д'Эврё, которая до сих пор была крайне осторожна в отношениях с англичанами, в их объятия, спровоцировав раскол в королевской семье и кровавую гражданскую войну на западе Франции. Для многих жителей Нормандии и других провинций, которые помнили внезапную казнь графа д'Э в 1350 году и ничего не знали об Авиньонском заговоре, Бопре или мосте Сен-Клу, это подтвердило широко распространенное мнение, что король был неразумен, непостоянен и импульсивен, и что его правительство чуть ли не каждый день кидалось из крайности в крайность. Более искусный политик, чем Иоанн II, мог бы изменить мнение в свою пользу. Но Иоанн II считал авторитет своей должности само собой разумеющимся. Вскоре после этого события он объявил, что граф д'Аркур был арестован и казнен за измену и сговор англичанами, и утверждал, что у него есть документы, подтверждающие это. В мае было подготовлено и распространено в Нормандии изложение обвинений против д'Аркура, в котором, предположительно, говорилось примерно то же самое. Но арест и заключение в тюрьму зятя короля были слишком шокирующими для благочестивой политики XIV века, а причины слишком деликатными и унизительными, чтобы обсуждать их публично. Иоанн II так и не объяснил их. "Никто не знает, что привело к его аресту", — жаловался представитель Генеральных Штатов, когда спустя несколько месяцев последствия гнева короля стали очевидны для всех[350].

Планируя захват Карла Наваррского, французский король прекрасно понимал, что опорные пункты семьи д'Эврё и его союзников в Нормандии придется брать силой. 7 апреля 1356 года, через два дня после казни графа д'Аркура, восемьдесят всадников под командованием бальи Руана захватили замок Аркур в долине реки Рисл. В течение следующих двух недель 500 человек, ранее вызванные из Парижа, прибыли в Пон-де-Л'Арш вместе с купеческим прево Парижа Этьеном Марселем. Остальные войска были распределены небольшими группами по всей провинции[351]. Когда король вернулся в Париж с пленными, его офицеры осадили Эврё и цитадель Понт-Одеме.

Эврё был резиденцией администрации Карла Наваррского во Франции. Но он не был особенно хорошо укреплен. Сите, который был ядром старого города, защищали низкие, разрушающиеся стены позднеримского периода, усиленные замком графов с одной стороны и собором Нотр-Дам с другой. Бург, выросший к северу от города вокруг рыночной площади, имел свои более современные стены. Оборона этого места зависела в основном от энтузиазма населения, насчитывающего около 3.000 человек, и решительного гарнизона наваррских солдат, которых подстрекали главные советники короля Наварры. Маршал Дофина почти сразу же захватил Бург. Но ему не удалось выбить гарнизон из стен Сите. Тогда Дофин лично принял командование операцией. Он приказал доставить осадные машины из Руана, а от короля из Парижа регулярно приходили нетерпеливые письма. Кровопролитные штурмы ничего не дали. Через месяц после начала осады Эврё все еще держался. В Понт-Одеме дело шло еще медленнее. Этой операцией  командовал Роберт де Удето, который много лет защищал интересы французского короля в долине Гаронны, а теперь был Великим магистром королевских арбалетчиков. Как и в Эврё, ему удалось без труда занять город но с цитаделью он не мог ничего сделать. Было проведено несколько штурмов и попытка подкопаться под стена не давшие результатов. Шесть недель спустя его войска все еще стояли лагерем на полях под городом[352].

В этой экстремальной ситуации защита интересов Карла Наваррского выпала на долю его младшего брата Филиппа, который в возрасте двадцати двух лет неожиданно оказался главным действующим лицом гражданской войны. Эта роль пришлась ему по душе. Он был дерзким молодым человеком, которого легко тянуло к насильственным действиям. Он не обладал ни хитростью Карла, ни его проницательностью в отношении мыслей других людей. Но в отличие от Карла, он был прирожденным полководцем, смелым, энергичным и популярным среди своих людей, как французов, так и наваррцев. После ареста своего брата Филипп предпринял короткую и бесплодную попытку договориться с Иоанном II. Затем, когда войска Иоанна II появились у Эврё и Понт-Одеме, он отступил на полуостров Котантен. Котантен был самой отдаленной частью владений короля Наварры, где оппозиция короне была давней традицией. Филипп провозгласил себя лейтенантом своего брата во Франции, основал штаб-квартиру в Шербуре и приступил к формированию армии из разрозненных групп наваррцев в регионе и сочувствующих им представителей местной знати. В условиях, когда войска короля вторглись в Нормандию, а дело наваррцев было обречено, сделать это было нелегко. Большинство друзей Карла Наваррского выжидали, пока обстановка не прояснится. Через два месяца после ареста Карла Филипп набрал не более 100 человек, готовых сражаться за него, и большинство из них были из самого Котантена. Даже семья Аркуров разделилась. Дядя погибшего графа, Жоффруа, уехал на Котантен вместе с Филиппом и поддерживал его дело из своей большой крепости Сен-Совер-Ле-Виконт в центре полуострова. Но его брат Луи, хотя на него и оказывали сильное давление, чтобы он присоединился к ним, остался верен королю. По его словам, он не станет воевать против своего природного господина и не нарушит свою клятву[353].

Уже к концу апреля 1356 года стало ясно, что дело Филиппа Наваррского потерпит крах, если не будет оказана помощь извне. Два его главных лейтенанта, Мартин Энрикес и Педро Ремирес, были срочно отправлены в Наварру для сбора войск. Младший брат Карла Наваррского, Людовик, который эффективно управлял Наваррой в течение последних двух лет, занялся сбором денег среди своих подданных и поиском союзников в других испанских королевствах и при папском дворе в Авиньоне[354]. Но Филипп знал, что Англия — единственное место, откуда может быстро прийти помощь. На берегах Темзы и в гаванях вдоль южного и восточного побережья уже были близки к осуществлению давно вынашиваемые планы по переброске армии в Бретань под командованием герцога Ланкастера. Из собственного флота короля было мобилизовано двадцать семь кораблей — самое большое количество, которое Эдуард III когда-либо собирал из собственных ресурсов. Реквизиция торговых судов велась с марта. К началу мая в Саутгемптоне стоял внушительный флот, а в городе находилось большое количество войск, ожидавших отправки[355].

Два эмиссара Филиппа Наваррского прибыли в Англию в конце апреля 1356 года. Жан де Морбек был недовольным рыцарем из Артуа. Один из его родственников в тот момент служил у принца Уэльского в Гаскони. Его коллега, Гийом де Карбоннель, был мелким сеньором из Котантена. Они провели несколько бесед с членами Совета английского короля и объяснили тяжелое положение Филиппа. Они обещали предоставить в распоряжение Эдуарда все замки короля Наварры в Нормандии, если только он пришлет им на помощь экспедиционный корпус и заявили, что будут сражаться за английского короля против Иоанна II всеми доступными им средствами. Но им срочно требовалось не менее 1.000 человек и достаточно денег, чтобы выплатить жалованье людям, которые уже находились в Шербуре. Английские министры были очень осмотрительны. Они были плохо информированы о том, что происходит во Франции и не знали, на какую власть Филипп может претендовать от имени своего брата. Но они решили воспользоваться предоставившимся шансом. К 4 мая 1356 года было решено перенаправить экспедицию Ланкастера в Нормандию. Лейтенанту в Бретани было приказано немедленно отправить войска на Котантен для защиты базы Филиппа. Офицерам короля в Гаскони было велено найти транспортные корабли для людей, набранных Мартином Энрикесом в Наварре, и оказать им всяческое содействие в пути. Когда посланники Филиппа Наваррского вернулись в Шербур на третьей неделе мая, они смогли сообщить, что помощь уже в пути. 28 мая Филипп официально отказался от оммажа королю Франции в громкой декларации, в которой он обвинил Иоанна II в тирании и предательстве и объявил, что будет воевать с ним всеми имеющимися у него силами[356].

* * *

Министры Иоанна II, вероятно, не знали о миссии Жана де Морбека в Англию. Но они должны были предвидеть нечто подобное. Конечно, они хорошо знали о флоте вторжения, который готовился на юге Англии, и о слабости собственной береговой обороны. Не было практически никаких военно-морских сил, способных остановить английскую высадку. Арагонский галерный флот был мобилизован и укомплектован в Барселоне в апреле и передан под командование Франсиско де Перелоса, каталонского дворянина с сильными франкофильскими симпатиями, который был близок к королю Арагона. Но было нанято только девять судов, вместо пятнадцати, на которые французы рассчитывали. К тому же отплытие затянулось, чего, несмотря на многолетний опыт работы с иностранными наемными флотами, французское правительство не смогло предвидеть. Корабли покинули Средиземное море только в июле. Таким образом, Иоанн II был вынужден противостоять угрозе вторжения, как мог, размещая свои силы на суше. 14 мая 1356 года был провозглашен арьер-бан. Основная часть армии была созвана в Шартр на границе Нормандии и Иль-де-Франс, что позволяет предположить, что король знал, что английское вторжение произойдет с запада через Нормандию или Бретань, а не из Кале. Но реакция на объявление арьер-бан была очень слабой. Призыв пришлось повторить 27 мая и еще раз в начале июня[357].

Как неоднократно бывало раньше, французское правительство, вероятно, оставило бы юго-западные провинции на произвол судьбы. Но представители Иоанна II обещали Генеральным Штатам в Тулузе, что с севера будет направлена армия для их защиты. Сбор налогов в регионе был обусловлен ее прибытием. Новый кризис в Нормандии сделал невозможным отъезд Дофина на юг. Поэтому вместо него командующим на юге был назначен третий сын короля, Иоанн, граф Пуатье. Этот невзрачный пятнадцатилетний подросток, не имевший опыта управления или командования, стал лейтенантом короля во всех провинциях королевства к югу от Луары. В помощь ему был назначен грозный штат наставников и министров, включая маршала Жана де Клермона, Жана де Бусико, а также масса дворян и чиновников южных провинций. Вторая армия была созвана в Бурже одновременно с армией в Шартре, чтобы сопровождать молодого принца на юг[358].

По мере того как проходило лето, симптомы гражданской дезинтеграции множились не только в Нормандии, но и на большей части южной и центральной Франции. В апреле 1356 года небольшая англо-гасконская армия под командованием сеньора де Мюсидан совершила внезапный рейд вглубь Керси. Она проникла почти до важного рыночного города Фижак на восточной окраине провинции. Здесь англо-гасконцы осадили небольшую укрепленную деревню Фонс, в которой находился королевский гарнизон, и внушительную крепость Кардайяк в нескольких милях к северу. Обе крепости были взяты штурмом в первой половине июня. Жители региона не были готовы к нападению. Французский сенешаль попытался снять осаду с Кардайяка вскоре после ее начала, но потерпел поражение и был отогнан. Представители городов и местной знати собрались в Фижаке, чтобы решить, что делать. В середине июня они собрали новую армию, чтобы дать отпор захватчикам. Большую часть войска составляли необученные люди, призванные из городов. Эта армия была почти полностью уничтожена захватчиками. Почти все, кто не был убит, были захвачены в плен.

Короткий и разрушительный набег сеньора  де Мюсидан послужил сигналом к взрыву бандитизма в близлежащих регионах. Налетчики оставили большое количество новых гарнизонов, чтобы продолжить свою разрушительную работу в Керси. Два сына сеньора д'Альбре расположили своих людей в Фонсе и использовали его как базу для грабежа региона и набегов в долины рек Ло и Аверон. Другие капитаны проникали на юг Керси. Каор, административная и торговая столица региона, был защищен полным обводом современных стен, построенных всего десятилетием ранее. Но он был окружен вражескими фортами, которые парализовали его торговлю. Соседняя провинция Руэрг погрузилась в хаос, когда небольшие группы бандитов отколовшиеся от англо-гасконских отрядов стали беспрепятственно разгуливать по провинции. Они захватили укрепленную деревню Клерво, расположенную всего в восьми милях от столицы провинции города Родез. Хотя они удерживали Клерво всего месяц, этот инцидент напугал горожан. Консулы усилили дозоры, удвоили усилия по строительству стен и по ночам организовали патрулирование улиц с факелами. Они наняли гарнизон из 200 человек. Через две недели после захвата Клерво поступили сообщения о других набегах на Нажак, Мийо, Сент-Африк и Советерр. К северу от Дордони, в Тюренне и южном Лимузене, вражеские гарнизоны росли, как сорняки, в полуразрушенных замках, заброшенных монастырях и полуукрепленных деревнях. Графство Пуату было пожаловано молодому принцу Иоанну в качестве апанажа в апреле, но большая его часть была неуправляемой. Южная часть провинции в основном контролировалась гасконскими гарнизонами. Большой замок Люзиньян был "окружен со всех сторон английскими крепостями", согласно отчетам, поступившим в штаб Иоанна в июне. В самом Пуатье цитадель не ремонтировалась со времен катастрофического набега Генри Ланкастера в 1346 году. Прорехи в стенах поспешно заделывались деревянными щитами. В июле враг совершал вылазки к воротам города, захватывая товары и людей, включая мэра города, который сам попал в плен и был выкуплен. Каждая община старалась защищаться самостоятельно. Деятельность сборщиков налогов и комиссаров по сбору войск была парализована[359].

Когда 8 мая 1356 года Генеральные Штаты Лангедойля вновь собрались в Париже, уже стало очевидно, что великая фискальная реформа, начатая в декабре, провалилась. Ход заседаний Генеральных Штатов не зафиксирован. Но условия последующего ордонанса показывают, что субсидии практически не собирались. Делегаты пытались сделать хоть что-то. Ставки налогов были изменены таким образом, чтобы переложить бремя на более богатых налогоплательщиков, с которых их легче было взыскать. Было приказано выплачивать деньги двумя частями, в июне и августе. Была предпринята попытка сократить бесконечные петиции, жалобы и торги, в ходе которых традиционно устанавливался уровень налогов, предоставлявший каждой провинции определенную свободу в принятии решения о том, на какой основе будут начисляться ее платежи. Основной уступкой было то, что доходы от субсидий должны были быть зарезервированы для обороны региона, в котором они были собраны. Возмущенные и напуганные жители провинций вполне могли бы заставить правительство пойти на это в любом случае. Но его последствия этой уступки были весьма плачевными. Это означало, что казначеи армий собираемых в Шартре и Бурже теоретически ничего не получали, кроме средств собранных в той провинции, где находилась армия[360].

Результатом всех этих изменений стал хаос. Нормандия, которая уже давно присвоила себе право регулировать собственные налоги, проигнорировала решение Генеральных Штатов. Районы Нижней Нормандии приняли решение о введении налога с продаж, который должен был взиматься по ставке в 5% с июня. Это решение, по-видимому, заменило подоходный налог, который они одобрили в марте. В свою очередь, он был отменен примерно через две недели на собрании, представлявшем всю провинцию, которое постановило ввести с июля подымный налог в размере 10 су. За этим последовал поток протестов, поскольку были предприняты попытки собрать все три налога, а налогоплательщики отказывались платить любой из них. В других провинциях из-за скудости сохранившихся записей трудно сказать, что произошло, но можно предположить, что, скорее всего, не произошло ничего[361].

Когда в конце предыдущего года король согласился на реформу чеканки серебряной монеты, которую требовали Генеральные Штаты, он почти наверняка рассчитывал на остаточный рост доходов от монетных дворов, прежде чем новый режим стабильной валюты сведет их на нет. К сожалению, события обернулись против него. В первой половине 1356 года произошел резкий рост рыночной цены на серебро. Это сделало невозможным для монетных дворов покупать слитки металла и получать прибыль от чеканки монет. Традиционное решение, которое заключалось в том, чтобы платить больше за слиток и уменьшать содержание серебра в монетах, было исключено условиями соглашения короля с Генеральными Штатами. Правительство уделяло все больше внимания этой проблеме по мере того, как уменьшалась перспектива получения субсидии. Николя Брак и Жан Пуавиллен, два главных эксперта по искусству манипулирования монетой, работавшие в правительстве, были возвращены в Счетную палату, чтобы посмотреть, что можно сделать, не отменяя постановлений ноября и декабря. Но правда заключалась в том, что ничего нельзя было сделать. В двух крупнейших провинциальных монетных дворах, в Пуатье и Сен-Пурсене, слитки драгоценного металла закончились в мае, а в монетном дворе в Труа иссякли в июле. Другие монетные дворы, например, в Тулузе и Руане, продолжали выпускать монету, но тайно уменьшали содержание серебра в ней. Когда войска начали прибывать в Шартр и Бурж, правительство оказалось в затруднительном положении, пытаясь найти деньги на их жалованье[362].

* * *

Последняя большая королевская армия, которая была собрана во Франции почти за три десятилетия, была набрана так же, как и первая в начале войны. Приватизация военного дела прошла мимо Франции, хотя финансовые и политические проблемы, давившие на короля Англии, в острой форме существовали и во Франции. Капитаны-контрактники, подобно графу Савойскому или графу Фуа, как правило, были людьми, которых невозможно было принудить служить. Для всех остальных по-прежнему действовала воинская повинность. Врожденный консерватизм древнего военного сословия был одной из причин этого, хотя и не единственной. Ограниченные перспективы получения выгоды для французских армий, которые вели оборонительную войну на своей собственной территории; низкий моральный дух; падение репутации короны — все это были важные причины трудностей комплектования французских армий. Деньги, безусловно, были еще одной причиной. Хронист Жан Лебель считал, что неудачи королей Франции связаны с тем, что они были стеснены в средствах. Он противопоставлял их политику щедрости Эдуарда III по отношению к своим солдатам. Похоже, это было общепринятое мнение. Но истина была сложнее. Французские армии, как и английские, получали жалование с начала XIII века, независимо от того, были ли они призваны в армию по феодальной повинности или нет. Более того, ставки жалованья в обеих армиях были примерно сопоставимы, а длительные задержки с выплатой жалованья были характерны для обеих сторон. Основное различие заключалось в более щедрых авансах, выплачиваемых английским солдатам, и в том, что рядовые солдаты обычно получали свое жалованье от того, кто их нанял. Окончательные расчеты с ними быстро производились знатными лордами, которые набирали и возглавляли главные отряды. Затем они представляли свои счета в Казначейство и ждали оплаты. По сути, они финансировали большую часть армии Эдуарда III, позволяя ему распределить большие расходы на несколько лет. Они были готовы пойти на это, потому что доходы от сельского хозяйства были высоки и война была выгодна, потому что они были лично близки к монарху, и потому что поддержка войн короля была частью их статуса. Ни одно из этих условий, кроме последнего, не существовало во Франции. Французские военнослужащие получали относительно скромные авансы и должны были требовать окончательного расчета непосредственно от военных казначеев. Затем, как жаловались Генеральные Штаты в 1356 году, они годами тянули с "долгими задержками и… отговорками". Многие сдавались, не дождавшись оплаты, и даже те, кто продолжал упорствовать, вынуждены были принимать оплату частями в обесцененной монете[363].

В начале каждой кампании король или его лейтенант призывал всех владетелей больших фьефов под страхом их конфискации прибыть в армию со свитой и снаряжением, соответствующим их статусу. Существовала аналогичная система, точная правовая основа которой неясна, для вызова ополчений отдельных городов в качестве пехоты и арбалетчиков. Эти механизмы мобилизации были успешными в том смысле, что они обеспечивали призыв людей. Но они были крайне неудовлетворительны с любой другой точки зрения. Главная проблема была в оперативности. Принятый французским правительством способ набора войск затруднял формирование сплоченных воинских подразделений. Французские армии 1350-х годов создавались для конкретных кампаний. Обучение не проводилось, за исключением время похода. Войсковые отряды не знали друг друга и не привыкли сражаться вместе. Эта проблема была решена, возможно, скорее случайно, чем намеренно, системой контрактных компаний, которая преобладала в Англии, но во Франции пока не было найдено удовлетворительного решения. Ближайшим эквивалентом больших контрактных компаний английских капитанов были владельцы больших фьефов и горстка других знатных дворян, которые прибывали в армию с большими отрядами людей, которых они набирали сами, используя как контракты, так и принуждение. Рыцари-баннереты часто делали то же самое но в меньших масштабах. Это были богатые и знатные рыцари, желающие сделать военную карьеру, которые командовали отрядами конницы в бою и несли banner — прямоугольный флаг со своим гербом, в отличие от треугольного вымпела рыцаря-бакалавра. Они также часто набирали свои собственные отряды, а некоторые делали это среди своих вассалов и соседей, как и их английские коллеги. Но это были исключения. Основную часть французской армии составляли сотни или тысячи отдельных дворян или шевалье, каждого из которых сопровождала крошечная свита, часто не более чем оруженосец и паж. Когда они прибывали в армию, один из военных офицеров короны или его заместитель принимал их и устраивал смотр. Люди выстраивались в ряд, надев доспехи и оружие и восседая на своих лошадях. Их пересчитывали, проверяли снаряжение, а лучники должны были продемонстрировать, что их луки в порядке и что они знают, как ими пользоваться. Лошадей оценивали и клеймили в качестве меры предосторожности от мошенничества. Неподготовленных людей отсылали восвояси. Затем вновь прибывших более или менее произвольно распределяли по баталиям, которыми командовали какие-либо известные дворяне. В ходе длительной кампании должна была сформироваться определенная сплоченность, но длительные кампании не были особенно распространены[364].

Министры короля хорошо понимали эту слабость и в рамках сложившейся сложной ситуации пытались что-то с этим сделать. В апреле 1351 года Иоанн II издал ордонанс, который требовал, чтобы латники, призванные короной, являлись на службу отрядами численностью не менее двадцати пяти и не более восьмидесяти человек, под командованием капитанов, которые будут за них отвечать. Пехота должна была быть организована в отряды от двадцати пяти до тридцати человек. Однако, поскольку в мирное время не существовало основы для таких подразделений и не было причин для капитана брать на себя обременительную ответственность за своих товарищей, ответная реакция была неизбежно вялой. Примерно в 1355 году была принята практика выплаты état, или дополнительного жалования, капитанам, которых прибывали на службу с отрядами соответствующего размера. Эта выплата выполняла функцию, которая в некотором смысле была схожа с функцией поощрения в английской военной практике. В течение короткого периода она привела к появлению более или менее постоянных отрядов, похожих на те, что служили в английских армиях, за исключением того, что они служили по призыву и, должно быть, не имели внутри себя такой же сплоченности и стабильности членства. Если бы не катастрофическое поражение 1356 года, система могла бы развиться в нечто лучшее[365].

Интересен вопрос, почему французы 1350-х годов откликнулись на призыв в таком количестве, в каком они это сделали, учитывая политическую слабость правительства. Причины неизбежно должны были быть довольно сложными. Как деньги и добыча не были единственными мотивами английских солдат, так и отсутствие денег не мешало французам сражаться за своего короля, что бы они о нем ни думали. В мире, где верность была связана с гораздо меньшими и более локальными сообществами, чем нация, патриотизм не был таким мощным фактором, каким он стал позже. Но статус человека и связанные с ним обязательства имели большое значение. Рыцарь Жоффруа де Ла Тур Ландри говорил своим дочерям, что идеальный рыцарь может надеяться на "большие награды и прибыли", но должен рассчитывать получить их только от щедрот своего господина. На более высоком уровне маршал Жан де Бусико, который всю свою взрослую жизнь служил короне, хвастался тем, что ничего не добавил от этого к своему наследству. "Если мои дети будут мудрыми и доблестными, им будет достаточно этого, чтобы прожить", — говорил он[366].

Подобные настроения продолжали существовать до конца Средневековья и даже после него, но середина XIV века стала последним периодом, когда они были обычной мотивацией военного сословия. Рыцарство, оставаясь универсальным признаком военного статуса, сохраняло свою власть над умами современников. В романах того периода рыцарство прославлялось больше, чем война. Знаменитых рыцарей повсюду узнавали по их знаменам и вымпелам. Как в Англии, так и во Франции были учреждены рыцарские Ордена, членство в которых было желанным для дворян. Классическим образом рыцаря-героя по-прежнему оставался образ запечатленный Фруассаром и иллюстратором Латтрелльской псалтыри: опоясанный мечом рыцарь, восседающий на коне покрытом защитным доспехом, с "копьем и щитом-баклером в руке". Накануне больших сражений молодые люди, соблазнившиеся этим образом, сотнями выстраивались в очередь, чтобы быть посвященными в рыцари по случаю, который сделает им честь, если они выживут, и праздновали свой новообретенный статус, бросая вызов своим противникам в убийственных поединках между шеренгами выстроившихся армий. Жоффруа де Шарни, известный авторитет в области рыцарства, считал, что мужчины хотят быть рыцарями, даже если они не хотят быть кадровыми военными: чтобы завоевать уважение своих сверстников или закончить свои дни с честью. Он прекрасно понимал, что идеалы рыцарства редко находят отражение в жестокой практике войны, но все же считал их лучшим служением Богу после Церкви. Есть много свидетельств того, что современники, осуждавшие войну, соглашались с ним. Пока эти настроения сохраняли свою силу, давление общественного мнения толкало людей на войну, а иногда и на подвиги безумной храбрости. Тридцать рыцарей, которые сражались в своей импровизированной битве в Бретани в 1351 году, были, конечно, не единственными героями, которых прославляли в стихах, так же как Жан де Галард, французский капитан, проигравший битву при Бержераке англичанам в 1345 году, не был единственным человеком, о трусости которого странствующие менестрели пели баллады. Даже те, кто был слишком незначителен, чтобы прославиться как герой или трус, шли на войну, стоически перенося боль, болезни, холод и постоянный риск смерти, потому что общепринятые взгляды их сверстников и соседей не ожидали от них ничего меньшего. Они делали это, как говорил рыцарь Ла Тур Ландри, "ради своей чести и репутации"[367].

Но уже наступали перемены, которые в следующем поколении лишат рыцарство его значимости. По мере продолжения войны появился класс кадровых военных, выходящий за рамки социального статуса. Большими армиями по-прежнему командовали герцоги и графы, если не короли, что отражало не только их ранг и ожидания общества, но и абсолютную военную компетентность большинства из них. Однако и оруженосец мог командовать рыцарями, как это делал Роберт Ноллис в течение пятнадцати лет, прежде чем его посвятили в рыцари (это сделал один из его подчиненных) в 1359 году. Рыцарь мог командовать графами и баронами, как это делал Бертран дю Геклен в 1360-х и 1370-х годах. В равной степени человек, который не был рыцарем и не стремился им стать, мог сражаться в составе рыцарской кавалерии. Когда в мае 1358 года французское правительство приказало принимать и оплачивать на смотрах в качестве кавалеристов соответствующим образом обученных и экипированных горожан, оно просто узаконило практику, которая была обычной на протяжении многих лет[368]. Все эти солдаты были просто men-at-arms (людьми при оружии), общим термином, включающим любого, кто имел соответствующее снаряжение и мог обращаться с копьем сидя в седле, независимо от его социального положения.

К середине XIV века уже не существовало даже специфически рыцарского способа ведения боя. По мере того как развивались тактические идеи и командиры стали ценить мобильность армии, а не численность, конь, который когда-то был символом рыцаря или оруженосца, утратил свое значение. В английских армиях и все чаще во французских, все передвигались верхом, включая лучников и людей в каждой средневековой армии, которых без разбора называли sergeants (сержантами). Правда, у одних лошади были лучше чем у других. Предводители армии ездили на destriers (дестриэ), больших, сильных и хорошо обученных конях, подобных тому, на котором восседает сэр Джон Хоквуд на картине Уччелло[369] во Флорентийском соборе. Большинство воинов ездили на coursiers, легких и быстрых лошадях, которые, хотя и стоили дешевле destriers, все равно были очень дорогими. Записи о компенсациях, выплаченных французским солдатам, потерявшим своих лошадей во время кампании, свидетельствуют, что среднестатистический баннерет ездил на лошади стоимостью 270 ливров (54 фунта), а соответствующая стоимость лошадей для простых рыцарей и оруженосцев составляла 103 ливра (21 фунт) и 40 ливров (8 фунтов). Рыцари обязаны были иметь двух таких лошадей, а в идеале, трех. Конные лучники и пехотинцы ездили на менее породистых лошадях, известных как rounceys, которые редко стоили больше 10 ливров (2 фунтов). Однако качество и стоимость лошадей, используемых в кампании, неизбежно снижались по мере того, как массовая кавалерийская атака, которая была главным оправданием их существования, устаревала. В английских армиях, которые первыми (после шотландских) отказались от традиционной кавалерийской войны, общий стандарт лошадей всегда был ниже[370].

Другое военное снаряжение постепенно также демократизировалось, как и лошади. Мечи и топоры были общим оружием для людей любого ранга. Копье, которое было традиционным оружием кавалерии, становилось все менее полезным, поскольку фронтальные кавалерийские атаки становились все более редкими. Теперь оно часто использовалось как пехотное оружие, которым орудовали пешие группы рядовых солдат. Фруассар рассказывает, что в одном сражении (в 1359 году) кавалерии было приказано обрезать свои копья до длины в пять футов, чтобы использовать их в пешем бою. Доспехи оставались более заметным признаком социального неравенства. Эффектные пластинчатые доспехи, которые можно увидеть на надгробных изваяниях и мемориальных латунных пластинах, были верхом защитного снаряжения. Они впечатляли своим внешним видом и выделяли из общей массы воинов тех, кто их носил. Привычка старых рыцарей надевать поверх доспехов тунику исчезла с появлением стальных нагрудников и горжетов (стальных воротников для защиты горла и шеи), а по ночам за их полировкой и блеском следили пажи. Но пластинчатые доспехи были по карману только самым богатым или знатным воинам. Для общей массы армии доспехи становились в значительной степени стандартизированными. Традиционный железный топфхельм (горшковый шлем), который был стандартным снаряжением рыцарей XIII века, почти исчез, за исключением турниров, и был заменен более легким и округлым шлемом, известным как вascinet (бацинет), который защищал макушку и затылок, и обычно был снабжен горжетом и подвижным коническим забралом спереди. Бацинет носили практически все, включая рядовых пехотинцев и гарнизонные войска. Самым распространенным видом защитного доспеха стал habergeon, укороченная кольчуга с короткими рукавами или вовсе без таковых. Habergeon можно было надеть быстро, без помощи пажа, он позволял относительно свободно двигаться и хорошо защищал от режущей кромки меча, но не от острия или арбалетных болтов, а также был относительно дешев. В 1350-х годах habergeon обычно носили оруженосцы и даже пехотинцы, а некоторые рыцари вообще обходились без пластинчаты доспехов, предпочитая надевать habergeon на куртку из вареной кожи, которая традиционно была самой распространенной защитной одеждой простых пехотинцев. В 1356 году не всегда можно было узнать рыцаря или сержанта по внешнему виду. Король Иоанн II, сдаваясь в плен в бою, вынужден был спросить у своего пленителя, является ли тот рыцарем. Пятьюдесятью годами ранее этот вопрос был бы не нужен[371].

* * *

1 июня 1356 года передовой отряд английских экспедиционных сил отплыл из Саутгемптона: сорок восемь кораблей с 340 солдатами. На следующий день они вошли в большой залив Ла-Уг на полуострове Котантен. 18 июня прибыли корабли с остальной армией под командованием герцога Ланкастера. Герцог разместил свой штаб недалеко от города Валонь, в бенедиктинском аббатстве Монтебур. Здесь он провел четыре дня, занимаясь организацией своей армии. Всего из Англии вместе с герцогом прибыло 1.300 человек. К ним присоединился Роберт Ноллис с 800 человек, набранных из гарнизонов Бретани, что в общей сложности, с людьми Филиппа Наваррского, составило 2.400 человек. Это была небольшая армия по сравнению с теми силами, которые были в распоряжении короля Франции даже в его нынешнем бедственном положении. Но все они были конными, и примерно две трети из них были лучниками. Их прибытие в Нормандию в течение шести недель после принятия решения об отправке туда было признанием растущего мастерства англичан в концентрации своих разрозненных сил в западной Франции и осуществлении своих амбициозных планов в кратчайшие сроки. 22 июня 1356 года все войска двинулись на юг из Монтебура по дороге на Кан и Руан[372].

13. Герцог Ланкастер в Нормандии, июнь-июль 1356 г.

Ланкастер опоздал, чтобы снять осаду с Эврё. Войска Дофина взяли город в начале июня, примерно в то время, когда произошла первая высадка англичан в заливе Ла-Уг. Они ворвались в город, разграбив как дома, так и церкви. Наваррский гарнизон довершил разрушения, поджигая деревянные здания, когда отступал по улицам к замку графов. Когда они надежно укрепились в нем, то стали со стен торговаться о капитуляции. Им разрешили уйти под конвоем, чтобы присоединиться к наваррскому гарнизону в Бретее, в двадцати милях от замка[373].

В Понт-Одеме другой наваррский гарнизон все еще сопротивлялся армии Роберта де Удето. Удето удвоил свои усилия против цитадели по мере приближения англичан. Бодран де Ла Эз, командующий войсками Дофина в Эврё, двинулся на запад так быстро, как только мог, чтобы подкрепить его. Но Ланкастер продвигался быстрее их обоих. 29 июня Удето узнал, что герцог форсировал реку Див у Корбона. Он оставил осаду так быстро, что большая часть его оборудования, включая осадные машины, досталась врагу. Когда подкрепления Бодрана прибыли на место, они обнаружили, что французский лагерь пуст, а со стен свисает штандарт Ланкастера. Ланкастер приказал засыпать подкопы устроенные людьми Удето, кладовые замка пополнил достаточным количеством продовольствия, чтобы хватило на год, а наваррский гарнизон заменил сотней английских солдат под командованием немецкого капитана-наемника из Брабанта. Англо-наваррская армия простояла в Понт-Одеме три дня. Затем, 2 июля 1356 года, она двинулась вверх по широкой долине реки Рисл к лесу Бретей, где по крайней мере три наваррских гарнизона все еще держались в своих замках[374].

Король Франции провел первую половину июня в Босе, размышляя о пустой казне и неутешительных результатах трех последовательных созывов армии. Когда он услышал новости о продвижении Ланкастера в Нормандии, его первой реакцией было возобновление кампании 1346 года. Он двинул свою армию к северу от Сены, чтобы перекрыть путь к Парижу и отход к Кале и приказал затопить корабли на бродах через реки, чтобы помешать переправе обозов и лошадей. В начале июля король приказал графу Пуатье отложить поход в Лангедок и перевел большую часть армии из Буржа под свое командование. Люди маршировали даже ночью двигаясь на север от реки Шер до Сены. К первой неделе июля французский король собрал вокруг себя Дофина, герцога Орлеанского и многих знатных дворян своего королевства. По докладам английских разведчиков, его силы составляли около 8.000 кавалерии, что, вероятно, было завышенной оценкой. Кроме того, у него была большая, но громоздкая и медленно передвигающаяся масса пехотинцев из Парижа и северных городов. Пока Ланкастер продвигался вверх по долине реки Рисл, французская армия двигалась на север, ему на встречу[375].

Армия Ланкастера двигалась быстро, проходя от двадцати до тридцати миль в день, она достигла Конш-ан-Уш 3 июля и обнаружила, что город только что захвачен французами. Штурмом англичане захватили внешнюю часть замка, но проникнуть в цитадель им не удалось. В Бретее, в восьми милях к югу от Конша, небольшая французская армия, расположившаяся вокруг стен, была разбита. Похоже, французы были ошеломлены внезапным появлением англо-наваррской армии. В Вернее, важном обнесенном стеной городе к югу от Бретея, жители только и успели, что перебраться со своими драгоценностями в цитадель. После трех дней многократных штурмов гарнизон цитадели сдался и отдал сокровища жителей захватчикам. Захват этого места, стоивший армии Ланкастера многих жизней, вероятно, был не более чем грандиозным грабительским предприятием. Войскам позволили бесчинствовать в городе, опустошая заброшенные церкви и дома, в то время как инженеры герцога разрушали цитадель. Рано утром 8 июля 1356 года Ланкастер покинул Верней, направившись обратно на запад к своей базе на Котантене.

Когда англичане отступили из Вернея, основная часть французской армии находилась всего в нескольких часах хода от города. Французский король попытался отрезать противника, поведя своих людей в долгий форсированный марш по долине реки Итон. К закату 8 июля Ланкастер был в городке Л'Эгль, месте убийства Карла де ла Серда за два года до этого. Иоанн II достиг небольшой деревни Тубеф, расположенной менее чем в трех милях от Л'Эгль. Отсюда он послал двух герольдов к Ланкастеру с вызовом, который тот часто слышал раньше. По словам герольда, поскольку герцог совершил столь тяжелый и долгий поход из своей базы, король предполагал, что он прибыл, чтобы сразиться с ним в битве. Ланкастер ответил, что он вторгся в этот регион для выполнения ограниченных задач и что, достигнув их, он возвращается, чтобы заняться другими делами в другом месте, и если Иоанн II решил преградить ему путь, то он станет сражаться. К западу от Л'Эгль простирался лес Сент-Эвруль, где сражение было бы невозможным, а англичане могли бы скрыться за деревьями при первых признаках опасности. Иоанн II не мог преградить ему путь, о чем герцог прекрасно знал.

Действительно ли Ланкастер достиг тех ограниченных целей, ради которых он прибыл? Он не смог помочь Эврё и Коншу и добраться до другого наваррского гарнизона в этом регионе, в замке Тийер, который был взят штурмом через несколько дней после его ухода. Но он разместил два важных гарнизона в южной Нормандии, которая в остальном контролировалась французской короной и он нарушил все французские планы по ведению войны. Теперь у французов не было никакой перспективы послать армию на юг по крайней мере еще в течение месяца. Что касается войск Ланкастера, то они, безусловно, достигли тех целей, ради которых пришли. "Каждый из городов, где останавливался мой господин, был прекрасным и процветающим, — писал домой один из его спутников, — каждый день наши люди захватывали замки, брали полчища пленных и кучи добычи; возвращаясь, они привели с собой 2.000 лошадей, захваченных у врага". Ланкастер покинул Л'Эгль рано утром следующего дня. К 13 июля 1356 года он вернулся в аббатство Монтебур[376].

* * *

Присутствие английских армий как на южном, так и на северном фронтах было большой проблемой для Иоанна II и английский король был полон решимости воспользоваться этим. Он намеревался бросить все силы на то, что могло стать, наконец, решающей победой, которая ускользала от него в течение двадцати лет. Весной Эдуард III задумал высадить во Франции третью армию для усиления герцога Ланкастера. Объединенная армия под его собственным командованием должна была атаковать французского короля с запада, пока принц Уэльский шел из Гаскони к Луаре, чтобы угрожать его тылу. Все это требовало хорошей координации действий, лучше, чем это было возможно при плохой связи и ограниченных разведданных, доступных средневековым полководцам. Тем не менее, приготовления были начаты сразу же. Король начал набирать людей для новой армии в начале лета. На второй неделе июня Ричард Стаффорд отплыл из Плимута с небольшим флотом, нагруженным свежими войсками и припасами для принца. Стаффорд прибыл в Бордо примерно 19 июня 1356 года. Вполне вероятно, что он привез с собой и планы короля, так как к началу июля принц уже начал действовать в соответствии с ними[377].

Французские военачальники уже некоторое время знали, что принц собирает свои силы на юго-западе. Но было много неопределенности относительно направления, в котором будет нанесен удар. Как и Иоанн II, граф Арманьяк планировал возобновить прошлые кампании. Он был убежден, что принц попытается повторить свой триумф предыдущей осени, совершив еще один поход на Лангедок, возможно, на этот раз проникнув в богатую и густо заселенную долину Роны. Мрачные предупреждения Арманьяка зачитывались на собраниях видных граждан по всей провинции в течение весны и лета. Большое собрание представителей городов Лангедока было проведено в Безье для координации обороны. 6 июля, в "сезон созревания зерна", принц покинул Бордо и отправился в Ла-Реоль на реке Гаронна, где он договорился встретиться с гасконскими контингентами своей армии. К середине месяца там собралось от 8.000 до 10.000 человек под его командованием. По региону разнеслась весть, что через несколько дней он будет у ворот Тулузы. Началась паника. Иоанн II запоздало отделил войска своего сына от своих собственных и отправил молодого графа Пуатье обратно в Бурж, чтобы тот вновь собрал армию для юга. Граф приказал Арманьяку провозгласить арьер-бан. Всех мужчин годных для войны призвали явиться на сборный пункт к 1 августа. По всему Лангедоку жителям было приказано перенести все, что они могут унести, в ближайший обнесенный стеной город[378].

Собственная армия Иоанна II все еще была далеко не полной. В течение июня и июля в армию прибывали отдельные отряды, чтобы пополнить ее численность. Примерно 12 июля 1356 года король осадил замок Бретей, второй раз за три месяца. Бретей был единственным оплотом наваррцев, оставшимся в восточной Нормандии. Но Бретей был отнюдь не самым важным местом в регионе. Это была древняя крепость, построенная Вильгельмом Завоевателем в середине XI века для защиты Нормандии от короля Франции. Полтора века она не представляла ценности, со времен войн короля Иоанна Безземельного и Филиппа II Августа. И все же именно на захват этого места король Франции направил все имеющиеся ресурсы своего королевства. Фруассар, с неосознанной иронией, сказал, что это была "лучшая осада с самым большим числом рыцарей, оруженосцев и дворян, которую видели со времен осады Эгийона". Но это была бессмысленная попытка. Замок защищал мужественный и решительный гарнизон наваррских войск имевший хорошие запасы продовольствия и питьевой воды. Осаждающие постепенно засыпали рвы и привлекли команды рудокопов и плотников, чтобы подкопаться под стены. Нормандские замки с их высокими башнями и квадратным планом постройки всегда были уязвимы для подкопов. Но французы потерпели неудачу. В августе они предприняли общий штурм со специально построенных передвижных башен огромного размера, которые были заполнены людьми и придвинуты к стенам. Но гарнизон уничтожил их горящими стрелами. Французы понесли страшные потери от ожогов и стрел[379].

В середине июля принц Уэльский внезапно переместил свой штаб на север из Ла-Реоля в Бержерак на Дордони. О его прибытии туда стало известно 22 юля. Теперь казалось вероятным, что Лангедок все-таки не был целью, а принц нанесет удар на север к Луаре или на восток в Центральный массив. Эти новости вызвали смятение на севере страны, когда через несколько дней они туда дошли. 26 июля советники французского короля собрались на экстренное заседание в его лагере под Бретеем. Хотя собравшиеся наперебой произносили превосходные слова для описания великолепия королевской армии, расположившейся вокруг них, и в ее рядах действительно было много знатных дворян, чиновники Иоанна II прекрасно знали, что результат нескольких месяцев непрерывного набора войск оказался исключительно неутешительным. Более того, расходы на содержание даже этой относительно небольшой армии в течение последних восьми недель, перед началом решающего этапа кампании, превысили ресурсы правительства. Казна была почти пуста. Поступления от налогов, утвержденных Генеральными Штатами, были ничтожны. Королевский Совет постановил немедленно обесценить монету. В указе, объявившем это решение своим подданным, Иоанн II признал, что это было нарушением обязательств, данных им в Париже предыдущей зимой, и противоречило постановлениям Генеральных Штатов. Но выделенные "субсидии не соответствуют и никогда не будут соответствовать нашим потребностям". Огромные расходы на поддержание его чести и защиту его подданных от врага не могли быть своевременно покрыты никакими другими средствами[380].

Указ о чеканке монеты от 26 июля так и не был введен в действие, поскольку уже через несколько дней стало очевидно, что этого недостаточно. Несколькими днями ранее Эдуард III председательствовал в Вестминстере на официальном заседании своего собственного Совета. Были созваны все главные светские и церковные магнаты королевства. Король изложил им свои планы по отправке новой армии во Францию и получил их одобрение. Приказ был разослан 20 июля 1356 года. Были реквизированы суда. Лучники набирались по всему Уэльсу, центральной и южной Англии. Латникам, которых оставили в покое на лето, было приказано быть готовыми явиться на сбор в кратчайшие сроки. Эдуард III планировал, что все приготовления должны быть завершены к середине августа. Портом отправления он назначил Саутгемптон. Новости быстро распространились из Вестминстерского дворца в виде сплетен по улицам Лондона. Информация о том, что в Англии набираются новые экспедиционные силы, дошла до министров французского короля менее чем за две недели. 3 августа указ о чеканке монет был отозван и заменен другим, который предписывал еще более резкую девальвацию. Цена, которую платили за серебро на монетных дворах, была увеличена более чем на треть, а стоимость серебряной чеканки уменьшилась вдвое. Моннаж вырос до беспрецедентного уровня в 54%. "И поторопитесь с делами, — добавил король, — потому что мы должны получать доходы так быстро, как только вы сможете их добыть"[381].

На следующий день, 4 августа 1356 года, принц Уэльский разделил свои силы в Бержераке. Одна армия, численность которой не могла превышать 2.000 или 3.000 человек, была передана под командование сенешаля и одного из сыновей сеньора д'Альбре. Им было поручено защищать границы Гаскони от графа Арманьяка. Остальные, от 6.000 до 7.000 конных людей, включая лучников, двинулись на север вместе с принцем. План состоял в том, чтобы пересечь холмы западного Лимузена и через Берри и Солонь достичь долины Луары у Орлеана. 6 августа принц прибыл к городу Периге. Он провел здесь два дня, пока горожане настороженно наблюдали за происходящим с высоты бурга Сен-Фронт, а епископ с кафедры своего собора произносил отлучения против мародеров. 14 августа, через шесть дней после отъезда из Периге, принц пересек реку Вьенну у аббатства Перуз, примерно в тридцати пяти милях к западу от Лиможа. Здесь он развернул свое знамя[382].

Через несколько часов после переправы англичане атаковали аббатство Летер, чья огромная серая гранитная башня XII века удерживалась против них более суток. В течение следующих четырех дней английская армия пробивалась через графство Ла Марш, территорию, на которой господствовала семья Бурбонов и, по странному стечению обстоятельств, вдовствующая графиня Пембрук, Агнесса Мортимер. Владения графини были пощажены по прямому приказу короля Англии. Но англичане захватили Ле Дора, который был разграблен, пока супруга и гарнизон Жака де Бурбона бессильно смотрели на происходящее из замка. Продвигаясь на север, они сожгли Люссак-лез-Эгли 19 августа и разграбили Сен-Бенуа-дю-Со 20-го, вырвав 14.000 экю из казны аббатства. 21 августа принц пересек реку Крез у Аржантона, менее чем в шестидесяти милях от Буржа. Переправа никем охранялась. 23 августа принц был в Шатору, 25-го — в Исудёне. Гарнизон Исудёна наблюдал из большого замка времен Филиппа II Августа, как войска принца сожгли город так основательно, что некоторые его места оставались непригодными для жизни в течение многих лет[383].

Пока принц продвигался по центральной Франции, усилия Эдуарда III по отправке третьей армии через Ла-Манш сталкивались с предсказуемыми и непредсказуемыми препятствиями. В первую неделю августа арагонский галерный флот наконец достиг устья Сены. К 10 августа он были замечены у берегов Кента. Приготовления англичан были еще далеки от завершения, и эта новость оказала на них немедленное и разрушительное воздействие. Кораблям, ожидавшим отправления в Саутгемптон, было приказано укрыться в ближайшей безопасной гавани. К 26 августа правительство в большой тревоге отдало приказ выставить людей для несения береговой охраны вдоль всего побережья от Уоша до Солента[384]. Эдуард III явно не смог бы встретить своего сына на Луаре. Поэтому было решено, что вместо него его встретит герцог Ланкастер. Ланкастер к этому времени находился в Бретани. У него было более 2.000 человек, распределенных по гарнизонам полуострова. Примерно на третьей неделе августа Ланкастер отправил гонца к принцу, чтобы сообщить ему, что он объединит с ним свои силы в Турени в начале сентября[385].

* * *

С того момента, как англо-гасконская армия покинула Периге, за ее передвижениями день и ночь наблюдали французские конные разведчики. Их отчеты отсылались графу Пуатье. К этому времени он уже во второй раз разместил свой штаб в Бурже. Там он собрал небольшую армию, набранную в близлежащих провинциях Берри, Бурбонне и Оверни. Она не могла сравниться с гораздо более сильными войсками, которыми командовал принц. К 18 августа, когда принц продвинулся через Лимузен, граф Пуатье полностью оставил Бурж и отошел за Луару в Невер. Через несколько дней он основал свой штаб на небольшом расстоянии выше по течению в городе-крепости Десизе[386].

Французский король находился в 200 милях в Бретее, занимаясь все более бессмысленной осадой наваррского гарнизона. Иоанн II поставил слишком много своего личного авторитета на завоевание этого места, чтобы сейчас думать об отказе от этой попытки. Хотя известие о походе принца Уэльского, должно быть, достигло его очень скоро после его начала, он все еще публично настаивал на том, что именно в Бретее он найдет своих злейших врагов. Когда стало ясно, что крепость невозможно взять силой, даже способность Иоанн II к самообману подвела его. Около 20 августа он заплатил наваррцам огромную сумму денег за сдачу замка и разрешил им свободно уйти к Филиппу Наваррскому на Котантен. Им было разрешено взять с собой все, что они могли унести[387].

Французский план кампании начал формироваться только после того, как король освободился от осады Бретея, к тому времени принц был почти у реки Крез. Первым решением было вновь отложить экспедицию графа Пуатье в Лангедок, на этот раз на неопределенный срок. Это было политически невыгодно, но войска графа следовало сохранить. Вместо этого ему было приказано удерживать линию Луары до тех пор, пока король и Дофин не смогут добраться до него в начале сентября. Затем обе армии должны были соединиться, чтобы противостоять принцу Уэльскому в Турени. Тем временем маршал Жан де Клермон был отправлен вперед для организации обороны Турени. Два больших рейдовых отряда были отправлены к югу от Луары, чтобы помешать продвижению принца и выиграть время для осуществления более масштабных планов Иоанна II: один под командованием Филиппа де Шамбли (известного как Гримутон), а другой, более крупный, под командованием Жана де Бусико и Амори де Краона[388].

Вскоре после принятия этих решений король переместил свой штаб обратно в Шартр, где занялся реорганизацией своей армии. Практически все пехотные контингенты из городов, которые были с ним при Бретее, теперь были распущены. Это решение осуждали даже в то время как безрассудный поступок, и винили в этом снобизм дворян и короля. Но это было неизбежно. Иоанн II должен был беречь свои ресурсы и соответствовать мобильности принца Уэльского, чья армия была полностью конной. Городская пехота была плохо обучена, дорога и медлительна. "Не обременяйте себя отбросами, берите только отборных людей", — так советовал поэт Гийом де Машо. Проблема Иоанна II заключалась в том, что по сравнению с огромными армиями 1340 и 1346 годов ему отчаянно не хватало отборных людей. Латников было еще очень мало. И вероятно, именно в Шартре к нему присоединился лорд Дуглас со своим прекрасным отрядом из Шотландии. Но реакция подданных самого Иоанна II на арьер-бан была невпечатляющей. Король вновь обратился к знати Франции. И только в следующем месяце они начали постепенно подтягиваться[389].

26 августа 1356 года войска принца достигли реки Шер. Большой гасконский разведывательный отряд под командованием капталя де Бюша пересек реку у Вьерзона. Эти люди разграбили город, который был покинут его жителями, и опустошили всю местность на двадцать миль вокруг, не оставив ни одного целого здания. Другой отряд под командованием Чандоса и Одли бросился к Луаре в надежде захватить одну из переправ, и достигли Обиньи 28 августа. К северу от Обиньи они наткнулись на отряд из восьмидесяти французских латников, часть сил Филиппа де Шамбли. Произошла скоротечная схватка в поле. Французы, значительно уступая в численности, были отбиты с большими потерями, в том числе восемнадцать человек попали в плен. За заболоченными равнинами Солони, с их рощами ив и ольхи и островками посевов, среди тростника, протекала Луара по извилистому и изменчивому песчаному руслу. Более двух столетий жители боролись с помощью дамб и земляных сооружений с рекой, которая могла капризно изменить свое русло или за несколько часов вздуться и затопить виноградники и вспаханные поля на многие мили вокруг. Теперь река должна была стать их главным защитником. Лето 1356 года было очень дождливым и Луара стала слишком глубокой и быстрой для переправы вброд и слишком широкой для наведения мостов и англичанам так и не удалось найти переправу[390].

14. Поход принца Уэльского по Франции, июль-сентябрь 1356 года

Основная часть английской армии следовала немного позади летучих отрядов. 28 августа принц занял руины Вьерзона. На следующий день гасконцы захватили французских разведчиков, из отряда Амори де Краона. Пленные рассказали, что Краон и Бусико находились в Роморантене. Они также рассказали, что французский король намеревался сосредоточить свои силы в Орлеане. По их словам, план состоял в том, чтобы встретить принца на дороге в Тур. На самом деле Иоанн II серьезно задержался. Он все еще находился в Шартре, решая проблемы набора войск и финансирования. Бусико и Краон решили задержать продвижение принца на линии реки Солдре у Роморантена. Их силы были невелики: около шестидесяти человек латников и несколько сотен пехотинцев. Но они рассчитали, и как оказалось, правильно, что принц не захочет рисковать, оставляя их позади себя, когда ему, возможно, придется столкнуться с гораздо более крупными силами дальше на запад.

Роморантен был обнесенным стеной городом, над которым возвышалась большая каменная крепость XI или XII века. В этом регионе не было крупных военных кампаний с начала XIII века, и маловероятно, что оборонительные сооружения города были в хорошем состоянии. Времени на создание запасов провизии не было. Не было удобного источника питьевой воды. Оборона города еще не была должным образом организована, когда 31 августа 1356 года первые отряды армии принца прибыли к нему и штурмом взяли внешние стены. Защитники бежали в цитадель, а затем, когда пал внешний двор, в донжон. Здесь они продержались еще три дня. Англичане построили три передвижные штурмовые башни и предприняли несколько штурмов сразу в нескольких местах. 2 сентября одному из штурмовых отрядов удалось поджечь донжон. Огонь распространился вверх по зданию и охватил деревянную крышу. На следующий день, когда пожар все еще бушевал, гарнизон сдался. Жан де Бусико в третий раз за пять лет оказался в плену у англичан. Принц покинул Роморантен 5 сентября 1356 года и двинулся в поход по старой римской дороге, которая шла вдоль северного берега реки Шер. 7 сентября он прибыл в Тур.

Здесь он впервые столкнулся с серьезными трудностями. Французы сломали все мосты через Луару между Туром и Блуа, а Иоанн II наконец покинул Шартр и начал свой поход на юг. Он прибыл в Мен-сюр-Луар 8 сентября. Из Бретани принцу сообщили, что герцог Ланкастер уже на подходе. Но Тур преградил ему путь на запад[391].

Тур был провинциальным городом среднего размера с населением около 12.000 человек. Его главное значение для принца заключалось в том, что он охранял большой мост, по которому проходила римская дорога из Буржа на запад в направлении Анжу и Мэна. Город раскинулся на узком отроге, протянувшемся на милю вдоль южного берега Луары. На одном конце находился древний епископальный город (Сите), сгруппированный вокруг недостроенного собора и королевского замка; на другом — бург Шатонеф, выросший позднее вокруг знаменитого аббатства Сент-Мартен. Сите и Бург были защищены древними и обветшалыми стенами. Строительство третьей стены, которая должна была оградить обе общины, а также богатые и густонаселенные пригороды долины между ними, было начато только два года назад. Но оно мало продвинулась вперед. Жители долины собрали свои ценности, покинули свои дома и укрылись в епископальном городе. Обороной Тура руководили Жан де Клермон и семнадцатилетний Людовик, граф Анжуйский, второй сын короля, недавно прибывший в город с подкреплением. Они выкопали рвы и импровизированные оборонительные сооружения в незащищенных местах и организовали жителей. Принц расположил свой штаб на берегу Луары в пригородной деревне Монлуи. Был сформирован штурмовой отряд из 1.500 человек. Командовать им был назначен Бартоломью Бергерш. Но Бергерш был отброшен решительным сопротивлением и проливным дождем, который превратил низменную местность к югу от города в непроходимое болото. Ему не удалось проникнуть даже в незащищенный пригород[392].

Примерно 10 сентября 1356 года Иоанн II объединил свои силы с графом Пуатье. Объединенная армия пересекли Луару у Блуа и двинулись вниз по течению к Амбуазу, находившемуся в десяти милях от лагеря принца. Принц узнал об этом рано утром на следующий день, 11 сентября. Оказавшись перед угрозой оказаться между Клермоном и королем, он решил быстро отступить на юг. Другого выхода не было. В тот же день английская армия отступила через Шер и Эндр. Там, на следующее утро, в большой каменной крепости с видом на город и переправу через реку, принц принял кардинала Перигорского и великолепную свиту светских и церковных сановников. Они прибыли с посланиями о мире[393].

Эли де Талейран-Перигор и его коллега Никколо Капоччи были последними из длинного ряда папских примирителей, посланных просить о мире в критические моменты войны. Талейран, по словам итальянского хрониста Маттео Виллани, был личностью "гордой и высокомерной", прекрасно осознававшей свое великолепное происхождение и значимость красной шляпы кардинала. Он родился в семье графа Перигорского и уже в семь лет был пострижен в монахи, в двадцать лет стал епископом, а в двадцать семь — кардиналом. К 1356 году (когда ему было за пятьдесят) он был богатым человеком, содержателем огромного штата клерков и слуг и покровителем растущей группы протеже. Его стремительное продвижение по церковной иерархии в некотором роде напоминало карьеру Ги Булонского, другого великого аристократа, занимавшего место при папском дворе. Но при всем своем влиянии в Авиньоне и, возможно, в Париже, Талейран был неожиданным выбором для посольства к королю Англии, и его назначение более чем что-либо другое продемонстрировало, как мало Иннокентий VI понимал в английской политике. Ведь кардинал был одним из великих церковных плюралистов своего времени, и многие владения, с помощью которых он пытался поддерживать свой роскошный стиль жизни, находились в Англии. В Вестминстере это назначение было воспринято крайне болезненно. В 1343 году, когда Палата Общин английского Парламента выступила с протестом на то, что Папа предоставляет иностранцам английские церковные должности, они назвали Талейрана одним из двух главных виновников этого. Он был, по их словам, "самым большим врагом короля в папской курии и тем, кто больше всех там старается помешать его предприятиям". Капоччи был в некотором смысле еще более странным выбором. Он был римлянином, членом семьи Колонна, человеком строгой добродетели, который был известен своей прямотой в консистории и тем, что имел собственное мнение при папском дворе с его засильем временщиков и фаворитов. Но он не был дипломатом и быстро рассорился со своим более знатным коллегой. Вряд ли это имело значение, поскольку оба миротворца столкнулись с препятствиями, которые могли бы остановить самых тонких дипломатов. Хотя они были назначены в начале апреля 1356 года, их миссия была отложена из-за политических беспорядков, последовавших за арестом Карла Наваррского в Руане. Кардиналы покинули Авиньон только 21 июня. К этому времени герцог Ланкастер уже находился в Нормандии, а Ричард Стаффорд прибыл в Бордо с приказами Эдуарда III для принца Уэльского. К тому времени, когда кардиналы добрались до короля Франции, тот был занят осадой Бретея.  При французском дворе кардиналы были приняты благосклонно, но проблема возникла в Англии, где известие об их миссии было воспринято с ледяным формальным уважением, но без всякого энтузиазма. Злонамеренные люди, как сообщили Иннокентию VI, убедили Эдуарда III и знатных людей его королевства, что Святой Престол не посредничает, а просто создает проблемы Англии в интересах Франции. Томас Рингстед, английский доминиканец из свиты кардиналов, был послан через Ла-Манш, чтобы смягчить их сердца. Но его визит лишь подтвердил, что информация дошедшая до Иннокентия VI была верной. Когда Рингстед предстал перед королем в Вестминстере, ему была прочитана язвительная лекция о несостоявшемся договоре в Гине, ставшем результатом последней попытки посредничества Папы. Самое большее, что сделал Эдуард III, это издал указы, уполномочивающие принца Уэльского решать эти вопросы на месте. Возможно, принцу было выгодно, что он не получил их, когда кардинал Перигорский предстал перед ним в Монбазоне. Это был неудачный момент для переговоров. Талейран "долго говорил о перемириях и договорах", но принц ответил ему, что мира быть не может, поскольку он не только не имеет инструкций от своего отца, но и король Франции уже собирался воевать с ним[394].

Дофин вошел в Тур в тот же день. Он привел с собой 1.000 латников из Нормандии. Иоанн II во главе объединенной армии быстро продвигался по королевской дороге из Амбуаза в Пуатье, пытаясь обойти армию принца с востока. Принц отчаянно пытался найти герцога Ланкастера, армия которого, как считалось, находилась где-то к западу от его собственной. Вечером 13 сентября 1356 года англичане достигли Ла-Э-ан-Турен (современный Декарт) на реке Крез. В тот же вечер Иоанн II прибыл в огромную крепость Генриха II Плантагенета в Лоше, в двадцати милях от нее. Иоанн II добрался до Ла-Э-ан-Турен на следующий день через несколько часов после того, как принц покинул его. 14 сентября принц прибыл к мосту в Шательро на восточном берегу Вьенны. Здесь он остановился на три дня, почти наверняка, в надежде установить контакт с герцогом Ланкастером. Однако Ланкастер столкнулся с неожиданными трудностями. Когда он добрался до Луары, то обнаружил, что все мосты через реку либо сломаны, либо сильно обороняются. Он попытался форсировать реку по переправе  у Пон-де-Се, к югу от Анжера. Но его остановила большая крепость на острове, в северном рукаве русла реки. Другого моста через Луару между Нантом и Сомюром не было, а в этих городах они были укреплены и снабжены многочисленными гарнизонами. Пока принц тщетно ждал известий о Ланкастере в Шательро, король Франции обошел его с юга. Вечером 15 сентября 1356 года Иоанн II вошел в Шовиньи[395].

Согласно его собственному отчету, написанному несколько недель спустя, вечером 16 сентября принц решил, что даст сражение французскому королю. Это, конечно, согласуется с его передвижениями в течение следующих двух дней. Возможно, поскольку армия Иоанна II теперь была в состоянии отрезать ему путь к отступлению к Бордо, альтернативы не было. Штаб принца предполагал, что Иоанн II двинется на запад от Шовиньи по дороге на Пуатье. План англичан состоял в том, чтобы атаковать французскую армию на этой дороге, чуть западнее моста в Шовиньи. Средневековым армиям, обремененным лошадьми, оружием и повозками с багажом, требовалось много времени, чтобы пересечь речные мосты. Принц, видимо, надеялся застать французов врасплох, пока часть их сил все еще находилась на восточном берегу Вьенны. Поэтому рано утром 17 сентября англичане покинули Шательро у моста через Вьенну и повернули на юг. Они перешли вброд реку Клен, а затем двинулись на юг через густой лес между долинами рек Клен и Вьенны. Принц ускорил движение своей армии, так как до него стали доходить сообщения о том, что французы уже перешли Вьенну и движутся к Пуатье.

15. Поход к Пуатье, 17 сентября 1356 года

Когда разведчики принца достигли дороги из Шовиньи в Пуатье, они обнаружили, что французская армия уже прошла по ней. Английские командиры решили последовать за французами, но вместо того, чтобы идти по дороге, они решили пройти к югу от нее и двигаться по пересеченной местности через лес. Этот путь был тяжелым как для обоза принца, так и для его людей, которые в тот день уже прошли более двадцати миль, причем по большей части — по неровным лесным тропам. Но это позволило скрыть его передвижения от врага. К концу дня колонна гасконцев, вышедшая из леса, наткнулась на часть французского арьергарда в поместье Шаботери, в семи милях к юго-востоку от Пуатье по римской дороге на Лимож. Там находилось около 700 французских латников, большинство из которых принадлежали к отрядам из Бургундии и Шампани. Гасконцы немедленно атаковали врагов не успевших построиться в боевой прядок и разбили их нанеся большие потери. Около 240 французов были убиты или взяты в плен. Среди пленных были графы Осера и Жуаньи, а также Жан де Шатийон, все они были видными людьми при дворе короля Франции и принесли большие выкупы для своих пленителей. Некоторых из французов преследовали на протяжении нескольких миль по римской дороге. Схватка нарушила походный порядок армии принца, а преследование рассеяло ее на значительной территории. Прежде чем удалось организовать контратаку, англичане и гасконцы скрылись в лесу, где они отдохнули и перегруппировались, тщетно ища питьевую воду и, наконец, разбили там лагерь на ночь[396].

Следующий день, 18 сентября, был воскресеньем. Английская армия вышла из леса перед рассветом. Незамеченные противником, англичане двинулись на запад по долине реки Миоссон мимо высокой башни и стен бенедиктинского аббатства Нуайе, словно направляясь к Пуатье. Разведчики принца обнаружили французскую армию вскоре после рассвета. Французы расположились в боевом порядке на равнине к северу от них, между городом Пуатье и деревней Савиньи-Левеско, где находилась загородная резиденция епископов Пуатье. К югу от их линии построения римская дорога проходила через холмистую местность с лесами, пастбищами и разбросанными тут и там виноградниками, принадлежащими церквям и более богатым горожанам Пуатье. Разведчики насчитали в рядах противника восемьдесят семь знамен. Но точная численность армии Иоанна II была гораздо меньше, чем можно было предположить по этому огромному количеству знамен. По данным, полученным после окончания битвы, под командованием Иоанна II было около 8.000 латников и около 3.000 пехотинцев. Это была более многочисленная армия, чем у принца. Но она не шла ни в какое сравнение с великими армиями 1340, 1346 и 1347 годов[397].

Англичане встали на вершине холма к северу от деревни Нуайе. Линии французов находились примерно в миле от них, в стороне, за склоном холма. Здесь на холме принц выстроил свои боевые порядки. Графы Уорик и Оксфорд были назначены командирами первой баталии, которая расположилась слева, где местность понижалась к реке Миоссон. Граф Солсбери командовал правым крылом. Сам принц принял командование центром. Небольшой резерв, включая 400 лучников, находился в тылу. Общая численность английской армии составляла около 6.000 человек, в том числе 2.000 английских и валлийских лучников, 1.000 гасконских пехотинцев и 3.000 латников. Они занимали особенно сильную оборонительную позицию, а непосредственно за ними находился лес Нуайе. Их фронт защищала густая живая изгородь из боярышника, которая тянулась по склону холма, а также разрозненные заросли кустарника и ряды виноградных лоз. Лучники заняли свое традиционное место на двух флангах армии. Справа для них были вырыты глубокие траншеи. Слева их защищали болота реки Миоссон. Но, несмотря на такую тщательную диспозицию, англичане и гасконцы были напуганы. Их мучили голод и жажда, а в их рядах слышался ропот по поводу неравенства численности. Некоторые из них жаловались, что было ошибкой оставить столько хороших людей в Гаскони[398].

Кардинал Перигорский, неотступно, следовал за французской армией. Вскоре после того, как принц закончил расстановку своих войск, кардинал проехал по открытой местности между двумя армиями в последней попытке остановить сражение. Он предстал перед принцем, раскинув руки, сдерживая слезы и умолял принца выслушать его. "Тогда говори быстрее, — ответил принц, — сейчас не время для проповеди". Кардинал Перигорский начал длинную и эмоциональную речь. Он говорил о человеческих жертвах, которые неизбежно последуют, если начнется сражение и намекнул, что большинство жертв будет со стороны принца. Принц и его армия находятся в серьезной опасности там, где они расположились, сказал он. Пусть они не искушают Бога из-за гордости и излишней самоуверенности. Он умолял принца именем распятого Христа и Пресвятой Девы Марии заключить короткое перемирие, чтобы можно было провести переговоры и обещал свои добрые услуги, чтобы найти почетный выход. В конце концов принца удалось убедить согласиться на короткую встречу на ничейной земле, разделявшей две армии. Делегаты от каждой стороны встретились в открытом поле. Их переговоры затянулось на весь день до самой ночи. Принц не назначил крайнего срока, и, несмотря на его резкий ответ кардиналу, есть много свидетельств того, что он стремился избежать сражения и был готов пойти на значительные уступки. Наиболее достоверным является рассказ флорентийского хрониста Маттео Виллани, сведения для которого были получены от итальянской общины при папском дворе в Авиньоне. По словам Виллани, кардинал Перигорский выступил с таким предложением: англичане должны были вернуть все свои завоевания во Франции за последние три года и выплатить денежную компенсацию в размере 200.000 ноблей (66.666 фунтов), чтобы возместить ущерб, который набеги принца нанесли Франции; Карл Наваррский должен был быть освобожден из тюрьмы, а сам принц Эдуард обручен с дочерью короля Франции, которая принесла бы ему в качестве приданого все графство Ангулем. Что бы ни думал принц об этих идеях, он, конечно, не отверг их с порога. Но это за него сделали французы. Когда Иоанн II представил план кардинала на рассмотрение своего Совета, с бескомпромиссной речью выступил Рено Шовель епископ Шалона. В течение многих лет он был одним из главных чиновников Счетной палаты, протеже Карла де ла Серда, разделявшим мнение своего погибшего господина о том, что англичан можно усмирить только силой. Он также был злейшим врагом короля Наварры и должен был противостоять всему, что могло бы привести к его освобождению. Ход его мыслей был простым. Англичане разорили значительную часть Франции. Теперь же принц Уэльский оказался в ловушке в своем нынешнем положении и не имеет возможности выбраться из нее. Его люди находятся в меньшинстве, измотаны долгим походом и не имеют припасов. Любое соглашение, которое французы могли бы заключить с ним, было бы неэффективным. Оно должно было быть подтверждено Эдуардом III в Англии, а тем временем люди принца объединились бы с герцогом Ланкастерским и вернулись к своим грабежам. Когда Шовель закончил, весь королевский Совет был с ним согласен[399].

Когда участники переговоров разошлись, было уже поздно, но Талейран не терял надежды. Он попросил у принца полномочий для заключения бессрочного перемирия. Но принц начал сомневаться в добросовестности кардинала. Он полагал, что истинная цель Талейрана — оттянуть начало боевых действий на достаточно долгий срок, чтобы исчерпать оставшиеся у его армии запасы и дать возможность подкреплениям добраться до врагов. Поэтому он отклонил просьбу. Сразу после рассвета следующего утра, 19 сентября, кардинал поскакал обратно через поле к палаткам принца с очередным предложением о более ограниченном перемирии, на этот раз сроком на один год. Согласно одному из отчетов, принц был готов рассмотреть возможность перемирия до следующей весны, но не дольше. Король Франции, однако, уже определился со своей позицией. Он не хотел перемирия вообще. На совещании его главных советников и капитанов уже были приняты окончательные решения по поводу сражения. Что касается Талейрана, то он был вынужден удалиться с пустыми руками. Некоторые из его свиты ускользнули, чтобы сражаться в рядах французской армии, подтвердив тем самым то, что англичане всегда подозревали о папских миротворцах[400].

Армия Иоанна II была выстроена в три линии одна за другой. Каждая линия состояла из центральной баталии и двух меньших по численности флангов. Передней линией командовали Дофин и лорд Дуглас. Брат короля, герцог Орлеанский, командовал второй линией. Сам король находился в тылу вместе с Жоффруа де Шарни, несущим Орифламму, и примерно 2.000 отборных латников[401]. Большая тактическая трудность для французских командиров заключалась в том, что англичане не проявляли никаких признаков того, чтобы атаковать первыми. Опыт прошлого подсказывал, что они просто будут стоять на своих позициях достаточно долго, чтобы с честью отступить, а затем сбегут. Однако если бы французы атаковали первыми, они потеряли бы преимущество в численности. Англо-гасконская армия окопалась на мощной позиции, где ее невозможно было окружить или обойти с фланга. Даже прямая атака могла быть предпринята только на узком фронте, где позволяли бреши в живых изгородях и виноградниках. Поэтому французы впервые в крупном сражении решили отказаться от массовой кавалерийской атаки, которая была главной особенностью их тактики боя на протяжении более чем двух столетий. Они сформировали небольшой отряд из примерно 500 латников на одоспешенных лошадях, задачей которого было атаковать английских лучников в самом начале сражения и разбить их строй. Этот отряд был поставлен под командование двух маршалов, Клермона и Одрегема. Остальная армии спешилась и отправила своих лошадей в тыл. Латники должны были атаковать вверх по склону пешком, пользуясь бойней, которую кавалерия надеялась устроить среди лучников. Согласно сведениям, дошедшим до англичан после битвы, именно лорд Дуглас предложил этот план. Он указал, что со времен битвы при Баннокберне в 1314 году англичане сражались в пешем строю — урок, который они усвоили от шотландцев и могли бы еще преподать французам. Но решающий аргумент привел Эсташ де Риббемон, один из героев битвы у ворот Кале пятью годами ранее. Ему было поручено разведать позицию противника. И он доложил, что другого способа достичь линий принца не существует. Единственной альтернативой было не атаковать вообще, а ждать, пока голод и жажда не заставят принца покинуть подготовленные позиции и попытать счастья в другом месте. Один из маршалов, Жан де Клермон, был сторонником этого курса. Но его коллеги насмехались над ним, обвиняя в трусости, и отвергли его совет. "Вам повезет, если вы сможете достать носом своей лошади крестец моей", — ответил Клермон Арнулю д'Одрегему, который был самым главным среди насмешников[402].

На самом деле армия принца была ближе к истощению от голода, чем это предполагал Клермон. Люди находились в боевом порядке уже более двадцати четырех часов и всю ночь провели на своих местах. У них не было воды и практически не было еды, в то время как их противники были хорошо обеспечены и тем, и другим. Завершались последние приготовления к битве. Была отслужена месса. Некоторые были посвящены в рыцари. Принц сидя на коне обратился к своим людям с речью. Солдатам строго настрого было приказано соблюдать дисциплину в рядах и ни в коем случае не тратить время и силы на захват пленных в бою. Но правда заключалась в том, что принц и его командиры уже решили отступить. Они планировали ускользнуть на юг через Миоссон, сохраняя при этом боевой порядок всей армии на случай, если французы попытаются атаковать их на марше. Это был исключительно опасный маневр. Баталия графа Уорика, которая находилась ближе всего к реке, сделала первый шаг, прокладывая себе путь через болото в долине[403].

На другой стороне холма, между двумя армиями, самоотверженные рыцари с каждой стороны скакали вверх и вниз по склонам холма, вызывая всех желающих на единоборство, демонстрируя браваду, которая традиционно проявлялась в напряженные моменты перед большой битвой. Французские маршалы наблюдали за происходящим с переднего края своей линии, окруженные отборными кавалеристами, предназначенными для первой атаки. Вдруг они заметили движение среди вражеских знамен, кончики которых виднелись над склоном холма. Возник короткий спор о том, что это значит. Одрегем сразу же пришел к выводу, что англичане отступают. Без дальнейших обсуждений он вскинул копье и повел половину кавалерийского отряда через поле на баталию графа Уорика. Клермон был не согласен, но не собирался уступать сопернику. Он собрал остальную конницу и повел ее в сторону позиций графа Солсбери на противоположном фланге.

Люди Уорика уже достигли нижних склонов холма, когда появилась конница Одрегема, а некоторые из них уже двинулись через болота Миоссона. Лучники все еще находившиеся на своих прежних позициях у топких берегов реки, начали обстрел наступающей французской кавалерии. Но их стрелы отскакивали от стальных пластин доспехов всадников и не причиняли серьезного вреда их лошадям имевшим металлические и кожаные нагрудники. Пока тыловые подразделения дивизии Уорика принимали на себя основную тяжесть французской атаки, граф Оксфорд вместе с лучниками перебежал вдоль берега реки, пока те не смогли обстреливать французов с фланга. С боков и сзади лошади французов были защищены не так хорошо и английские стрелы причиняли им ужасную боль. Лошади падали и придавливали своих всадников или вздымались на дыбы и сбрасывали их беспомощными на землю. Некоторые из них в ужасе повернули назад к французским линиям, топча копытами распростертых на земле рыцарей. Сам Одрегем попал в плен, а многие из его людей погибли. Дуглас, скакавший рядом с ним, был тяжело ранен. Он выжил только потому, что его соратники утащили его с поля боя[404].

16. Битва при Пуатье, 19 сентября 1356 года. Атака французских маршалов

У людей Клермона дела обстояли еще хуже. Они последовали за своим маршалом и устремились вверх по склону, на котором расположилась армия принца. Тут перед ними оказалась живая изгородь из боярышника, которая защищала линию графа Солсбери. В ней была брешь, ширины которой едва хватало, чтобы через нее могли пройти пять человек в ряд. Всадники направились к этой бреши. По мере приближения они столкнулись с убийственными залпами стрел из окопов, в которых были спрятаны лучники Солсбери. Когда французские всадники достигли бреши, пехота из рядов Солсбери двинулась вперед, чтобы заблокировать ее. Началось кровавое побоище людей, сражающихся копьями, мечами и топорами, сопровождавшееся оглушительным шумом: выкрикиваемыми приказами, звуками труб, боевыми кличами "Сен-Дени!" и "Сен-Джордж!" и криками раненых людей и лошадей. Меч графа Солсбери "алел теплой кровью, которая покрывала его до рукояти". Граф Саффолк, несмотря на свой возраст (ему было почти шестьдесят лет), скакал взад и вперед, подбадривая и расставляя лучников наилучшим образом. Французские всадники сражались с превосходной силой и мужеством, и понесли тяжелые потери, прежде чем их окончательно отбросили назад численным превосходством. Английские маршалы и их помощники знали, что сражались лишь с небольшим отрядом французской армии, а остальные еще ждали приказа атаковать. Они прошли вдоль линии пехоты, останавливая энтузиастов, не давая им сломать строй, чтобы взять пленных или раздеть тела убитых на склоне холма внизу[405].

Первая из трех линий французской армии начала наступление еще до того, как узнала о судьбе французской кавалерии. Они двигались к английским линиям в хорошем порядке по широкому фронту, пешком, во главе с восемнадцатилетним Дофином. Когда они достигли живой изгороди, то стали протискиваться сквозь бреши, чтобы добраться до английских войск, стоявших позади. Многие из них были убиты или ранены стрелами, когда пробирались через изгородь. Остальные обрушились на англичан и гасконцев, стоявших рядами на небольшом расстоянии позади изгороди. Рукопашный бой продолжался около двух часов, прежде чем офицеры Дофина, обнаружив, что они не продвигаются вперед, решили дать сигнал к отступлению. И снова маршалам пришлось сдерживать англичан. Только Морис Беркли последовал за отступающими французскими войсками. Он оказался в гуще врага, был окружен и вынужден сдаться. Как только Дофин удалился на безопасное расстояние от английских войск, его поспешно увели с поля боя его придворные. Возможно, это было сделано по приказу короля, так как Дофин был слишком важной фигурой, чтобы рисковать им при поражении. Но король не мог предвидеть, каковы будут последствия. Герцог Орлеанский, увидев, что Дофин уходит, последовал за ним с поля боя, забрав с собой молодых графов Анжуйского и Пуатье и всю вторую линию. После битвы, когда на карту была поставлена репутация, стали говорить, что это тоже произошло по приказу Иоанна II. Но никто в это не поверил. Виллани назвал их "жалкими и трусами", повторяя возмущение большинства французов. Король остался один на поле боя с третьей линией[406].

Когда Иоанну II сообщили об отступлении Дофина и бегстве герцога Орлеанского, он решил попытаться спасти сражение с помощью своей баталии и приказал ей наступать. Какофония труб разнеслась по неглубокой долине, разделявшей две армии. Арбалетчики шли первыми, павизары держали перед собой большие щиты. Латники уверенно продвигались пешком позади них. Когда они поднялись на холм, лучники справа от английской линии выпустили в них залпы стрел. Но стрелы у них уже заканчивались, и баталия Иоанна II почти невредимой достигла английских позиций. В баталии короля было много самых знаменитых рыцарей его армии и они были полны сил, в то время как англичане сражались с небольшими перерывами уже около трех часов. Но моральный дух англичан после отражения первых двух атак был высок, и хотя многие из них были ранены, они значительно превосходили по численности то, что осталось от армии их врага. Когда английские лучники опустошили свои колчаны, они покинули свои позиции и обрушились на французов с ножами и мечами, а за ними последовали латники.

В самый разгар сражения капталь де Бюш взял шестьдесят латников и сто конных лучников из английского резерва и повел их по северной стороне поля боя, пока не достиг возвышенности позади французской армии, где те разбили лагерь на ночь. Затем, подняв штандарт Святого Георгия, чтобы показать, на чьей он стороне, он обрушился на французский тыл. Когда принц увидел, что капталь начал атаку, он приказал привести лошадей из тыла. Все латники, которых можно было вывести из строя, сели на коней и пошли в атаку под командованием одного из самых стремительных английских командиров, сэра Джеймса Одли. Это был один из редких случаев, когда кавалерия решила исход великой битвы. В баталии Иоанна II находившейся на открытой местности не было кавалерии  и французы совершенно не были готовы к тому, что их атакуют всадники сразу с двух сторон. Многие из них бежали после первого же удара. Остальные были отброшены вниз по склону холма к полю у реки, известному как Александрийское поле. Здесь их встретил град стрел лучников из баталии графа Уорика, которые все еще удерживали болота у реки. Стрелы основательно проредили то, что осталось от французских формирований, и заставили их разбиться на небольшие группы, сражавшиеся в окружении.

17. Битва при Пуатье, 19 сентября 1356 года атака сэра Одли и капталя де Бюша

Французы отбивались топчась на месте. Умирающие падали в кровь своих товарищей и стонали под тяжестью трупов, пока не испускали последний вздох. Кровь простых людей и принцев текла одним потоком в реку.

Было видно, как французский королевский штандарт колыхался посреди людской массы, а затем упал. После этого оставшиеся в живых воины французской армии поняли, что все потеряно и бежали в сторону Пуатье. Английская кавалерия преследовала врагов до ворот города и рубила их на дороге или у ворот. Немногим удалось вовремя сдаться и спасти свои жизни. Перепуганные жители Пуатье наблюдали за последними мгновениями резни со своих стен. Но они держали ворота накрепко закрытыми[407].

На Александрийском поле битва постепенно переросла в разрозненную череду стычек. Многие из самых богатых дворян Франции, спотыкаясь, бежали к дороге или лежали ранеными на поле боя не в силах подняться. Английские и гасконские солдаты рассыпались по полю в бешеной борьбе за захват пленных. Они срывали с пленных части пластинчатых доспехов, одежду или снаряжение в знак обладания ими, а затем бросались на поиски других. Спустя годы граф Даммартен, сражавшийся в баталии короля, вспоминал, как в последние минуты битвы его захватил в плен гасконский оруженосец:

Он призвал меня сдаться, и я сразу же сделал это. Он дал мне слово, что будет меня защищать. Он сказал, что я в полной безопасности и не должен бояться. Затем он попытался снять с меня бацинет. Когда я умоляла его оставить его, он ответил, что не сможет защитить меня должным образом, если не снимет его. Тогда он снял его, а заодно и мои латные перчатки. Пока он это делал, подошел другой человек и перерезал ремень моего меча, так что он упал на землю. Я сказал оруженосцу, чтобы он взял мой меч, ибо я предпочел бы, чтобы он был у него, а не у кого-либо другого… Затем он заставил меня сесть на своего коня и передал меня на попечение своего слуги, и так он оставил меня. Но как только он уехал, этот слуга бросил меня и скрылся. Тогда подошел другой гасконец и потребовал у меня залог. Я ответил, что уже в плену, но все же дал ему слово, просто для того, чтобы он защитил меня. Он снял герб с моего плаща и бросил меня, как последнего человека. Я крикнул ему вслед, что раз он меня бросает, то я готов сдаться любому другому, кто придет и захочет меня защитить. "Защищай себя сам, если сможешь", — крикнул он в ответ. Затем появился другой человек, принадлежавший сэру Джону Бланкминстеру, и потребовал от меня сдаться ему. Я ответил, что меня уже пленили два человека, но я все же сдался ему в надежде, что он будет меня защищать. Этот человек остался со мной, охранял меня и в конце концов привел меня к графу Солсбери[408].

Король Франции продолжал сражаться вместе своим младшим сыном Филиппом и уменьшающейся группой телохранителей и друзей, пока не был окружен массой людей, кричавших ему, чтобы он сдался, и хватавших его за одежду. В конце концов Дени де Морбек, рыцарь из Артуа, служивший в свите принца и по происхождению подданный Иоанна II, пробился вперед и призвал французского короля покориться. Иоанн II не сдавался, пока не убедился, что человек желающий взять его в плен является рыцарем. Тогда он дал ему слово, что сдается и отдал одну из своих латных перчаток. Почти сразу же короля схватили еще несколько человек и потащили обратно в толпу, где его схватила группа гасконцев во главе с оруженосцем по имени Бернар де Труа. "Он мой! Мой!", — закричали все разом. Иоанн II, который начал опасаться за свою безопасность, запротестовал. "Я достаточно знатный господин, чтобы сделать всех вас богатыми", — сказал он, по словам Фруассара. Затем в толпу прорвались граф Уорик и Реджинальд Кобем верхом на лошадях. Они всем и каждому приказали под страхом смерти отойти назад. Сойдя с коней, они низко склонились перед французским королем и повели его прочь[409].

Маттео Виллани назвал это "невероятной победой", и англичанам подобало бы признать это. "Бог велик и чудесен, — заявил позднее Эдуард III, — он распоряжается всем по своему непостижимому замыслу"[410]. Однако исход битвы при Пуатье не был необычным с военной точки зрения. Английский длинный лук, который был ключом к большинству английских побед XIV века, в этой битве сыграл сравнительно незначительную роль. Лучники принца были очень эффективны против первой атаки французской кавалерии и на заключительном этапе битвы, когда французов сгоняли с холма Одли и капталь де Бюш. Но против пеших латников они оказались гораздо менее эффективными, чем против лошадей. Более того, сражение длилось дольше, чем любое другое крупное сражение того периода, в результате чего стрелы закончились задолго до конца битвы. Традиционным в такой ситуации было бежать вперед и вырывать стрелы у раненых и убитых. Но из-за особенностей местности и установленной строгой дисциплины в армии принца сделать это было трудно. В результате битва превратилась в длительное испытание на выносливость и физическую силу между пешими людьми, сражающимися друг с другом копьями, мечами и топорами, за которым последовала мощная кавалерийская атака, когда стало ясно, что последняя баталия оставшаяся в распоряжении Иоанна II не смогла прорваться через английские линии. Почему французы потерпели поражение? Главная причина заключалась в том, что они атаковали сильную оборонительную позицию без какого-либо локального превосходства в численности. Их армия была больше, чем армия принца, но в бой одновременно вступало не более трети ее состава. Но верно и то, что, несмотря на выдающуюся храбрость и дисциплину французских солдат, они уступали более умелому и опытному противнику. В какой-то степени это объяснялось тем, что французские латники не привыкли сражаться в пешем строю. Англичане, для сравнения, делали это на протяжении четырех десятилетий, как отмечал лорд Дуглас. Однако наиболее разительный контраст между двумя армиями был на уровне командования. Маневрирование большими группами вооруженных людей, которые никогда не тренировались вместе, было одной из вечных проблем средневековых полевых сражений. Приказы командирам подразделений обычно передавались звуком трубы, иногда гонцом, а затем криками. Сигналы могли быть сложными, и их трудно было расслышать в шлеме с забралом. Однако принц и его адъютанты продемонстрировали удивительную способность управлять перемещениями своих людей в разгар битвы, намного превосходящую все то, чего удалось добиться штабу короля Франции. Командиры французских баталий получили свои приказы до начала сражения, и они выполняли их с мрачным упорством, независимо от того, что происходило в других местах. Для сравнения, принц смог изменить планы в пылу сражения и быстро донести их до тех, кто должен был действовать в соответствии с ними на линии.

Когда все было кончено, зазвучали трубы, призывая рассеянных английских солдат к своим штандартам. Все занялись перевязкой ран, поиском еды и питья и охраной пленных. Была проведена перекличка. По полям были разосланы поисковые отряды, чтобы найти тех, кто пропал без вести. Около сорока латников из армии принца были найдены мертвыми, а также неопределенное количество пехотинцев и лучников. Раненых друзья вытаскивали из-под груды трупов. Сэр Джеймс Одли, возглавлявший последнюю атаку, был найден полуживым на земле, залитой кровью. Принц обедал с королем Франции, когда Одли внесли в лагерь на на щите. Он оставил трапезу и сразу же отправился утешать своего друга, целуя его окровавленные губы и ища мягкую подстилку. Иоанн II спросил, какой герб сэр Джеймс носит на своем щите, и, когда ему ответили, заметил, что видел, как его владелец выделялся силой и храбростью даже среди стольких отважных людей. Затем король обратился к своим людям, также как и он попавшим в плен. Хотя они потерпели поражение, Иоанн II знал, что они сохранили свою честь. "По крайней мере, нас взяли не как преступников или беглецов, прячущихся по углам, — сказал он, — а как гордых солдат, сражающихся за правое дело, захваченных на поле боя по приговору Марса, когда богачи покупали свои жизни, трусы безвременно бежали, а храбрейшие воины героически отдавали свои жизни". Возможно, король Франции мог бы вообще избежать сражения, как это трижды делал его отец и как маршал Клермон призывал его поступить в этом случае. Но совет Клермона был политически совершенно нереалистичным, что признавали и другие советники короля. Если Иоанн II и сожалел о чем-то, он не признавался в этом: "Хотя исход сражений всегда неопределенный, — писал он через три месяца после этого, — я не сделал ничего такого, чего бы я с таким же удовольствием не сделал снова в той же ситуации"[411].

Французы понесли ужасные потери, как это всегда случалось с побежденными в средневековых сражениях. Среди убитых, лежавших на поле боя, насчитывалось 2.500 человек. Со многих из них уже сняли доспехи, и их нельзя было опознать. Среди остальных герольды нашли тестя Дофина герцога Бурбонского, коннетабля Готье де Бриенна, герцога Афинского, Жоффруа де Шарни, который был убит, защищая королевский штандарт в последние минуты боя, Жана де Клермона, который тщетно уговаривал короля отложить битву, и Рено Шовеля, который был главным среди тех, кто выступал за сражение. Семьдесят трупов знатных и знаменитых людей были собраны с поля битвы духовенством Пуатье и похоронены в доминиканской церкви. Еще 101 человек был похоронен на францисканском кладбище неподалеку. Но огромная масса неопознанных трупов была оставлена гнить до февраля следующего года, когда их погрузили на телеги и сбросили в огромные ямы рядом с францисканской церковью[412].

Очень большое количество пленных вызвало неблагоприятные отзывы во Франции, когда об этом стало известно. Пленных было около 3.000 человек, более четверти армии. Среди них было четырнадцать графов, двадцать один барон и баннерет, а также около 1.400 опоясанных рыцарей. Кроме короля, в плен попали его младший сын принц Филипп и маршал Арнуль д'Одрегем, а также Жак де Бурбон, брат погибшего герцога, Жан д'Артуа, граф д'Э, Гийом де Мелён, архиепископ Санса, Бернар, граф Вентадур, восходящая звезда при дворе Иоанна II, и многие другие, кто был наиболее близок к королевскому Совету в течение последних двух лет. Все более важные пленники были взяты под стражу принцем, и большинство из них впоследствии были отпущены за выкуп принцем или его отцом. Но менее значительных людей и графа д'Э (который был тяжело ранен) отпустили условно-досрочно, если их пленители были согласны на это. Как правило, пленители были согласны, так как единственной альтернативой было доставить пленника в Бордо и содержать его за свой счет в течение долгого времени, пока не будет согласован и выплачен выкуп. И так, большая часть ночи прошла в торгах, пока англичане и гасконцы пытались выяснить, сколько стоят их пленники, а французские дворяне, привыкшие выставлять свое богатство напоказ, хвастались своими тратами, уменьшающимися доходами и накопившимися долгами. Невозможно даже приблизительно подсчитать общую стоимость пленных взятых при Пуатье, и необходимо сделать некоторую поправку на тех, кто не выполнил свои обязательства по выкупу. Но наиболее выдающиеся пленники принесли своим пленителям очень большие суммы. Капталь де Бюш и пять его товарищей получили за Жака де Бурбона 25.000 старых экю (около 4.700 фунтов стерлингов). Эли де Помье получил 30.000 старых экю (около 5.650 фунтов стерлингов) за чрезвычайно богатого графа д'Э. Арнуль д'Одрегем, который был важным, но не богатым человеком, был оценен в 12.000 старых экю (около 2.250 фунтов стерлингов). Все эти пленники были проданы принцу Уэльскому, и он почти наверняка получил большую прибыль, когда их выкупы в конце концов были уплачены. Конечно, эти люди были в верхней части ценового диапазона. Но если учесть это, то общая выручка от всех пленных, кроме короля и его сына, не могла быть меньше 300.000 фунтов стерлингов, что почти в три раза превышало расходы Эдуарда III на ведение войны в прошлом году. К этому добавилась большая добыча из одежды, доспехов и лошадей. Бургундский дворянин Миль де Нуайе потерял украшенный драгоценностями пояс и алую мантию стоимостью 250 ливров (62 фунта стерлингов), и он был далеко не самым дорого одетым рыцарем в армии. Трофеи захваченные во французском лагере были огромны. В шатре короля грабители нашли корону, украшенный драгоценностями знак отличия Ордена Звезды и серебряную модель корабля, которая служила украшение его стола. Все это попало во владение принца Уэльского. Иллюминированная Библия Иоанна II была куплена графом Солсбери за огромную сумму в 100 марок (67 фунтов стерлингов). Вся армия, по словам Фруассара, стала "богата честью и корыстью"[413].

На следующий день после битвы англо-гасконская армия перешла на новую позицию в трех милях к югу от Пуатье, чтобы отдохнуть. 21 сентября англо-гасконцы отправились по дороге на юг, за ними следовали обозы с добычей и вереницы деморализованных пленников. 2 октября 1356 года принц остановился в Либурне, пока город Бордо готовили к его триумфальному въезду[414]. Примерно в то же время первые вести о победе достигли Англии. Посланником был некто Джон Ле Кок из Шербура, который, вероятно, был послан герцогом Ланкастером. Через несколько дней прибыл слуга принца Джеффри Хэмлин с подтверждением и трофеями: бацинетом Иоанна II и его туникой, украшенной гербом Франции. Эдуард III принял эти донесения почти с полным бесстрастием. Но он дал Джону Ле Коку двадцать пять марок и приказал донести эту новость до епископов и объявить о ней с кафедр по всей Англии. "Мы не получаем удовольствия от убийства людей, — говорил Эдуард III, — но мы радуемся щедрости Бога и надеемся на справедливый и скорый мир"[415]. На первый взгляд, оптимизм короля был оправдан. В его руках был его враг, и в течение короткого времени он должен был увидеть, как королевство Франция погрузится в анархию и восстания. Однако ему потребовалось четыре года, чтобы добиться мира, который принесла ему победа принца, только для того, чтобы он превратился в прах в его руках.

Глава VI.

Генеральные Штаты, 1356–1357 гг.

Битва при Пуатье в течение нескольких часов лишила французское правительство всего высшего руководства. В последний раз короля видели окруженным врагами на Александрийском поле, и его судьба оставалась неизвестной в течение нескольких дней. Большинство членов его Совета были убиты или взяты в плен. Среди них были коннетабль и оба маршала, глава финансовой администрации и все знатные дворяне королевского двора. Единственными выжившими министрами, имевшими хоть какое-то значение, были пожилой, но все еще энергичный Симон Бюси и канцлер Пьер де ла Форе, которые находились в Париже. У них на руках был неотложный военный кризис. Французской полевой армии более не существовало, английские войска находились в Бретани, Нормандии и Кале, Иль-де-Франс был беззащитен перед нападением с любого направления. В последнюю неделю сентября в Шартре была спешно собрана новая армия для защиты столицы. Внутри города горожане взяли оборону в свои руки. На углах улиц складывали цепи, чтобы отгородить каждый квартал. На западе и юге были вырыты рвы. Оружие хранилось у ворот и башен. Был начат снос массы зданий, которые располагались за пределами древних стен Филиппа II Августа[416].

Англичане не стали атаковать Париж. Но они не упустили свои возможности. В Бретани герцог Ланкастер в сентябре вторгся на северо-восток герцогства сопровождая молодого Жана де Монфора, марионеточного герцога, воспитанного при английском дворе, которого Ланкастер привез во Францию в своем обозе. Ланкастер захватил большинство оставшихся опорных пунктов Карла Блуа практически без сопротивления и лично возглавлял штурмы Ла-Рош-Дерьен и Ланьона на полуострове Трегор. Вскоре после этого другой отряд под командованием Роже Дэвида ворвался в любимую резиденцию Карла в Гингаме. Сам Карл Блуа всего за месяц до этого был освобожден из плена в лондонском Тауэре, обязавшись найти выкуп в размере 350.000 экю (58.333 фунта стерлингов). Он находился в Бретани на протяжении всей английской кампании, но ничего не мог сделать для спасения своих подданных. Условия договора о выкупе запрещали ему входить в какое-либо место, находящееся в подчинении английского короля, и как условно освобожденный пленник он не мог брать в руки оружие против врага. Карл вынужден был терпеть унижения, переезжая из замка в замок, пока его владения переходили к врагу. 3 октября 1356 года герцог Ланкастер вместе с Жаном де Монфором прибыл к Ренну, второму по значению городу Бретани после Нанта, и осадил его[417].

В разгар паники Симон Бюси и Пьер де ла Форе приступили к восстановлению властных структур в Париже и пополнению опустевшей казны. После спешных консультаций с Дофином, который находился в пути из Пуатье, они созвали Генеральные Штаты всего королевства, которые собрались в Париже 1 ноября 1356 года. Почти сразу же этот созыв был заменен другим, еще более срочным, который должен был собраться 15 октября и ограничивался провинциями Лангедойля, единственными, от которых можно было ожидать своевременной отправки своих представителей. 29 сентября 1356 года восемнадцатилетний Дофин въехал в Париж. Он не поехал в королевский дворец на острове Сите, а расположился в Лувре, большом круглом замке Филиппа II Августа на западной окраине города, защищенном рвами и стенами от подданных его отца[418]. Здесь он начал собирать вокруг себя зародыш нового правительства. Кроме постоянных чиновников его отца, таких как Бюси и ла Форе, здесь были два королевских принца, герцог Орлеанский и граф Алансонский, его родственник Жан де Шатийон, граф Сен-Поль, и Роберт Моро де Фьенн, старый вояка, который был назначен коннетаблем. В начале октября к ним присоединился Карл Блуа, бежавший от бедствий из Бретани. Он был более опытным политиком, чем любой из них, но был одержим желанием спасти Ренн и то, что осталось от его герцогства, любой ценой.

Недоумение и гнев французов были еще более сильными, чем после поражения при Креси, десять лет назад. Предательство казалось единственно возможным объяснением поражения столь великой армии. Было много слухов о бегстве второй баталии и королевских принцев с места сражения, которые предшествовали прибытию Дофина. Их поведение сравнивали с героизмом короля и его младшего сына Филиппа. В течение осени общественное презрение к правительству и командирам армии охватило все дворянство. Один человек, автор нескольких горьких стихов, написанных после катастрофы, обвинил их в том, что они намеренно проиграли битву в сговоре с врагом, чтобы затянуть войну ради взаимной выгоды. По его словам, они были слишком жадными, чтобы убивать захватчика, когда вместо этого могли взять с него выкуп, и настолько одержимы условностями аристократической войны, что испытывали больше естественного сочувствия к равным себе на другой стороне, чем к своим соотечественникам. Люди помнили роспуск городской пехоты после осады Бретея, которое они объясняли снобизмом и высокомерием. Они помнили павлиньи наряды, которые были так модны среди знати в начале 1350-х годов:

Фонтаны тщеславия, роскошные одежды,

Золотые пояса и перья на голове.

Свидетельства носят анекдотический характер, но, как бы то ни было, позволяют предположить, что эти чувства широко разделялись населением. Согласно более сдержанному памфлетисту, толпы людей собирались на улицах, чтобы бросать оскорбления в дворян, когда они проезжали мимо: "трусливые зайцы, надутые индюки, подлые дезертиры". В одной деревне в восточной Нормандии жители собрались вместе, чтобы напасть на рыцаря, который ехал по дороге без оружия со своим оруженосцем и слугой. "Вот едут предатели, бежавшие от битвы", — кричали они[419].

* * *

В Париже накал страстей был выше, чем где бы то ни было. Этот город занимал уникальное место во французской политике. По размерам и численности населения он превосходил все остальные города Европы. Это была великая административная столица, художественная и интеллектуальная метрополия королевства, доминирующий рынок огромного региона и центр сети дорог и рек, протянувшихся через всю северную Францию. Необычным для такого большого города было то, что в Париже не было коммунального самоуправления. Он управлялся двумя властями, которые соперничали между собой. Королевский прево с резиденцией в Шатле, ведал основными гражданскими и уголовными судами столицы и содержал небольшое постоянное подразделение полиции. Купеческий прево вместе с четырьмя эшевенами возглавлял свободную ассоциацию торговцев, входивших в корпорацию marchands  d'eau (ганзу речных торговцев). Формально этот орган был просто гильдией купцов, взявшей на себя ответственность за регулирование торговли на Сене и оптовой торговли в городе, но на практике он стал выполнять многие административные и полицейские функции. Несмотря на отсутствие какой-либо формальной политической организации, несмотря на сильные контрасты в богатстве и статусе, население Парижа было на удивление сплоченным. Париж был всегда городом небольших мастерских без главенствующей ремесленной корпорации и без огромных масс неквалифицированных пролетариев, как в Генте или Флоренции. Он не пережил тех социальных потрясений, которые были характерны для других крупных европейских городов с XII века. Его население было связано между собой густой сетью гильдий и братств, а также всепроникающими связями соседства, клиентелы и интересов. В стенах города масса слуг, подмастерьев и ремесленников жила бок о бок с аристократией купцов и банкиров, с непостоянными толпами иммигрантов, нищих и преступников, и все они тесно соседствовали на узких улицах, где страх и гнев быстро распространялись, а толпы народа собирались из ниоткуда в считанные секунды.

В течение двух столетий сменявшие друг друга короли Франции поддерживали тесный союз с этим огромным, богатым и политически активным сообществом. Город черпал значительную часть своего престижа из присутствия к нем монархии, что было видно по разветвленным зданиям и садам королевского дворца, который заполнял западную часть острова Сите. Процветание города во многом зависело от дел короля и от растущего числа придворных, просителей и администраторов, которые его окружали. Город осознавал свое положение в стране. Купеческий прево традиционно произносил верноподданническую речь от имени городов на открытии заседаний Генеральных Штатов. В кризисные моменты он обычно первым предлагал деньги в казну короля и войска для его армий. Париж был сообществом осознанного патриотизма в то время, когда патриотизм для большинства французов все еще оставался юридической абстракцией. Однако эта впечатляющая солидарность с королевской властью была не только ценной, но и опасной. В 1356 году французская политика, которую парижане горячо поддерживали, потерпела крах в результате финансового банкротства и военного поражения и патриотический энтузиазм парижан быстро перерос в гнев и насилие.

Человеком, который выразил этот гнев и в конечном итоге возглавил насилие, был Этьен Марсель, купеческий прево. Марсель принадлежал к известной семье парижских торговцев сукном и финансистов. Изначально он не был богатым или даже особенно успешным человеком, и его коммерческая деятельность, по-видимому, была весьма скромной. Основой его состояния стала женитьба в 1345 году на богатой наследнице Маргарите де Эссар. Ее отец, пока не был опозорен и заключен в тюрьму во время чистки, последовавшей за битвой при Креси, был самым крупным банкиром Франции. Брак Марселя принес ему приданое в 3.000 экю и связи с обширной сетью юристов и финансистов в самом сердце королевской администрации. Предположительно, именно благодаря этим связям он стал купеческим прево примерно в 1354 году. Но способ его возвышения неясен, и даже дата выбора его на должность прево неясна. Естественно, будучи купеческим прево, он был вовлечен в события того времени и выступал от имени Третьего сословия на собрании Генеральных Штатов в декабре 1355 года, как это делали его предшественники. Марсель набрал и возглавил небольшую армию, которую Париж отправил на помощь Иоанну II после ареста короля Наварры в Руане. Он организовал оборону Парижа во время паники, последовавшей за битвой при Пуатье и стал главной фигурой Парижского восстания 1358 года. В чем-то его карьера, как и его конечная судьба, напоминает карьеру Якоба ван Артевелде, другого великого городского лидера середины XIV века. Марсель, безусловно, разделял безжалостность и жестокость Артевелде, но в иных вопросах он был совсем другим человеком. Он не был хорошим оратором, и хотя он был искусным организатором, ему, похоже, так и не удалось приобрести собственных массовых сторонников. Он также был бесхитростным, импульсивным и лишенным политической рассудительности[420].

Работа Генеральных Штатов началась, как обычно, 17 октября 1356 года в Большом зале Парижского Парламента. Это было одно из крупнейших собраний такого рода за последнее время. Около 800 делегатов присутствовали на заседании, когда канцлер Пьер де ла Форе перечислял ставший уже привычным перечень бедствий, из-за которых они были созваны. Он говорил о доблести короля, о трагедии его пленения и о жертве, которую должен принести каждый француз, чтобы выкупить его. После того как канцлер закончил, Дофин добавил несколько "мудрых и милостивых" слов от себя. Но хотя из зала прозвучали обычные верноподданнические речи, предложения правительства были встречены холодно. Королевство было истощено, и большая его часть была захвачена вооруженными бандами английских, гасконских и наваррских авантюристов. Храбрость короля Иоанна II на поле боя вызывала искреннее восхищение, но мало кто считал выплату выкупа законным требованием. Что бы ни говорили о его военном руководстве, управление финансами Иоанном II было плачевным, а его министров, некоторых из которых можно было увидеть среди придворных, окружавших Дофина, искренне ненавидели и презирали.

Делегаты удалились из дворца, чтобы подумать о том, что делать. Они отправились в францисканский монастырь в университетском квартале, представлявшим собой группу зданий у южной стены города, где сегодня находится Медицинская школа. Несколько членов Совета Дофина отправились с ними, чтобы руководить ходом обсуждений. Но они пробыли там недолго. Почти сразу же при обсуждении тон задали диссиденты и протестующие. После короткого и бурного обсуждения в каждом из сословий делегаты решили избрать объединенный комитет из восьмидесяти членов, который мог бы действовать более решительно, чем эти громоздкие собрания. Этим людям было поручено составить список требований, которые должны были быть представлены Дофину. Все они дали клятву, что будут нести коллективную ответственность за свои решения и вести обсуждения тайно. Советники Дофина были в срочном порядке изгнаны[421].

Согласно версии событий, которую позже распространили министры Дофина, в Совете восьмидесяти с самого начала главенствовали злейшие враги короля и его сына. Министры назвали тридцать четыре члена Совета явными приверженцами заключенного в тюрьму короля Наварры. Но истина оказалась сложнее. В Совете восьмидесяти, безусловно, были сторонники Карла Наваррского. К ним относились некоторые из наиболее ярых и влиятельных членов Совета, такие как епископ Лаона Роберт Ле Кок и недовольный пикардский дворянин Жан де Пикиньи. Но многие противники правительства в Совете восьмидесяти никогда не были приверженцами Наваррского дома, а другие стали таковыми лишь позднее. Главенствующие группы были сформированы из представителей промышленных городов севера и группы реформаторски настроенных дворян, церковников и академических богословов. Особенно широко был представлен Париж. Этьен Марсель и его кузен Жиль заседали среди восьмидесяти. Среди них был и финансист Шарль Туссак, один из четырех эшевенов, помогавших Марселю в управлении ганзой. Кроме того, было несколько человек, представлявших города, из которых они происходили, но живших в Париже и практически являвшихся парижанами. Но именно роль недовольных дворян была первостепенной. Их верность короне в большинстве случаев не вызывала сомнений. Но они были встревожены бесхозяйственностью и коррупцией, которые они видели повсюду в правительстве. Если кто и выделялся среди противников правительства, так это, вероятно, не купеческий прево и даже не пламенный пронаваррский епископ Лаона, а архиепископ Реймса Жан де Краон, который выступал от имени церкви: дворянин, происходивший из одной из великих семей западной Франции, чей брат попал в плен, сражаясь вместе с королем при Пуатье[422].

После недельного обсуждения Совет восьмидесяти представили свой доклад Генеральным Штатам. Он состоял из длинного и разнородного каталога личных и коллективных жалоб большого числа групп  с разными интересами. Но одна тема была общей для всех них. Король, говорили они, окружил себя подхалимами, паразитами и спекулянтами, которые плохо управляли его войнами, финансами, монетными дворами и судами. Совет восьмидесяти протестовал против произвольных и насильственных методов, использовавшихся для сбора налогов, и против разбазаривания полученных средств. Члены Совета восьмидесяти объявили себя угнетенными постоянными манипуляциями с чеканкой монет. Они нарисовали яркую картину экономических бедствий дворянства, причинами которых они считали непосильные налоги, манипуляции с монетой, ущерб от войны и невыплату военного жалованья, распад гражданского правосудия и то, что король не отвечает на их прошения о пожалованиях и милостях. По этой причине, заявил Совет восьмидесяти, "города, замки и крепости пали, целые области были опустошены и разрушены, многие хорошие люди убиты, а другие дезертировали к врагу, передав ему свои крепости и владения". Генеральные Штаты единогласно приняли этот мрачный и поверхностный диагноз бедствий Франции. Не было ни одного несогласного.

26 октября 1356 года Совет восьмидесяти призвал Дофина явиться к ним, чтобы получить совет, который собирались дать ему представители трех сословий. Дофин явился в сопровождении небольшой группы дворян и оказался совершенно неподготовленным к последующим событиям. Глава Совета восьмидесяти, архиепископ Реймсский, выдвинул три требования. Во-первых, некоторые чиновники короля, которые были явно бесполезны, должны были быть немедленно уволены, лишены всего имущества и преданы суду за свои преступления. Архиепископ назвал канцлера Пьера де ла Форе, Симона Бюси, первого председателя Парламента, камергера Роберта де Лорриса и четырех главных финансовых чиновников короны: Николя Брака, бывшего казначея, его преемника Ангеррана дю Пти-Селье, Жана Пуалевилена, монетного мастера, и Жана Шовеля, старшего военного казначея и добавил имена некоторых других, сравнительно мелких чиновников. Кроме Пьера де ла Форе, все названные люди были либо тесно связаны с финансовой администрацией короля, либо, подобно Симону Бюси и Роберту де Лоррису, слишком преуспели в правительстве, которое не служило ничьим интересам кроме их личных. Ни одно из этих обвинений не могло быть выдвинуто против Пьера де ла Форе. Но он был слишком видным деятелем, чтобы его можно было оставить в стороне от чистки. Второе требование архиепископа заключалось в том, что в будущем Дофин должен был управлять страной по совету постоянной комиссии, которую назначит Генеральные Штаты. В ее состав, по его словам, должны были войти четыре прелата, двенадцать рыцарей и двенадцать представителей городов. Они должны были осуществлять наместнические полномочия во всех государственных делах. С практических вопросах они должны были действовать как лейтенанты короля Иоанна II. В-третьих, архиепископ заметил, что после ареста короля Наварры шесть месяцев назад в королевстве не произошло ничего хорошего. Поэтому Генеральные Штаты настаивают на его освобождении. Дофин выслушал эти требования молча и ответил, что примет их. Но прежде он хотел бы знать, какую финансовую помощь Генеральные Штаты собираются оказать ему в обмен на выполнение этих требований. Архиепископ ответил, что духовенство и дворянство будут платить 15% от своих доходов в течение года, при условии, что духовенство получит на это согласие Папы, а города будут оплачивать расходы на содержание одного солдата от каждых ста семей. Совет восьмидесяти считал эти предложения необычайно щедрыми и прямо заявили об этом. Члены Совета считали, что налоги, если ими правильно распорядиться, позволят собрать достаточно средств для содержания армии в 30.000 человек. Военные из их числа считали, что это на 6.000 человек больше, чем требуется для того, чтобы очистить Францию от врага, а также для размещения гарнизонов в главных городах и крепостях. Дофин ответил, что даст свой ответ на следующий день и уехал[423].

Но на следующий день Дофин так и не дал ответа. Он неоднократно откладывал его, пока последствия принятия требований Генеральных Штатов обсуждались среди небольшой группы дворян и юристов, окружавших его. Их первым побуждением было провести дополнительные переговоры. Между Лувром и францисканским монастырем сновали делегации, а советники Дофина пытались смягчить требования Совета восьмидесяти. Но те были непреклонны. Следующим предложением Совета Дофину была капитуляция. Без средств, как указывали члены Света Дофина, правительство было беззащитно перед англичанами. Карл Блуа заботился о судьбе Ренна, которая могла зависеть от субсидий Генеральных Штатов. Он, по-видимому, был одним из самых активных сторонников капитуляции. Он сказал представителям Совета восьмидесяти, что все советники (кроме одного) говорили Дофину, что их требования "хороши, справедливы, верны и разумны". Возможно, это было правдой. Но если так, то они изменили свое мнение в течение двадцати четырех часов. Дофин созвал новое заседание своего Совета. Он задал вопрос, правильно ли будет идти на столь весомые уступки, не посоветовавшись со своим отцом, находящимся в плену. Со своей стороны, чиновники Счетной палаты работали над предложениями Генеральных Штатов по налогообложению. Их расчеты показали, что доход от предлагаемых налогов, скорее всего, будет гораздо меньше, чем утверждал Совет восьмидесяти. Принимая во внимание трудности, связанные с оценкой и сбором налогов, они смогли продемонстрировать, что налоги вряд ли позволят содержать армию в 30.000 человек, а только в 8.000 или 9.000. Это переубедило сторонников компромисса и завершило спор. Было решено, что требования Генеральных Штатов будут отклонены[424].

Жалобы Генеральных Штатов и их предложения по реформам должны были быть оглашены на публичном заседании в Большом зале Парламента. После нескольких переносов дата была назначена на 31 октября 1356 года. Роберт Ле Кок готовил к этому событию зажигательную проповедь. За несколько часов до этого к залу уже начали собираться толпы. Дофин не осмелился объявить о своем решении в этой напряженной атмосфере. Вместо этого он созвал депутацию от трех сословий в уединенном маленьком домике на западной оконечности острова, у пристани. Он сказал им, что ожидает в ближайшее время вестей от своего отца, и что хотел бы дождаться совета императора Священной Римской империи и графа Савойского, которым он написал письма, и попросил продлить сессию Генеральных Штатов на несколько дней, до 3 ноября. Затем, 2 ноября, накануне прерванного заседания, Дофин снова обратился к тем же делегатам, на этот раз в стенах Лувра. На этот раз его обращение было совсем другим. Он сообщил им, что приостанавливает деятельность Генеральных Штатов на неопределенный срок, а все делегаты должны разойтись по домам. В свое время, добавил он довольно бесцеремонно, он вызовет их для завершения работы. Рано утром 3 ноября Дофин выехал из Парижа со своей свитой, оставив инструкции, согласно которым его офицеры должны были помешать деятельности Генеральных Штатов. Затем он проехал двенадцать миль по Орлеанской дороге и остановился в массивном замке Монлери[425].

Когда делегаты Генеральных Штатов стали расходиться по домам, лидеры Совета восьмидесяти, присутствовавшие в Лувре, собрали своих коллег в францисканском монастыре. Они решили, что все делегаты, которых еще можно было найти в столице, должны быть собраны, чтобы услышать, как Дофин проигнорировал их требования, а для оправдания их действий должен был быть подготовлен манифест, который каждый из них мог бы отвести домой и показать своим избирателям. Вопреки приказу Дофина, несколько сотен человек собрались в доме главы францисканского монастыря. Там перед ними выступил Роберт Ле Кок с потрясающей речью. Роберт перечислил требования Совета восьмидесяти и историю его взаимоотношений с Дофином и его советниками. Он не стеснялся в выражениях и назвал молодых людей окружавших короля и Дофина "клеветниками, льстецами и подхалимами". Он сравнил центральную королевскую администрацию со змеиной ямой, наполненной  завистливыми и амбициозными людьми, которые никогда не давали советов без оглядки на личную выгоду. Он осуждал некомпетентность и жадность провинциальных чиновников короны. Он осуждал узаконенное хищение денежных средств, которому он приписывал неудачи в войне. Каждый раз, когда король собирал значительные суммы налоговых поступлений, утверждал Роберт, он заключал с врагом какое-нибудь временное перемирие и перекладывал вырученные средства в личные карманы, вместо того чтобы отложить их для подготовки к следующему раунду боевых действий. Затем, когда перемирия не удавались, он в отчаянии прибегал к манипуляциям с монетой и штрафам за освобождение от военной службы. По большому счету, этот анализ финансовых проблем правительства был пародией на правду. Но симптомы, которые описал Роберт, были достаточно реальными, и мало кто из его аудитории мог сомневаться в диагнозе. Роберт пришел к выводу, что лекарством является массовая замена советников короля опытными людьми, которые будут отстаивать интересы королевства и предложил назначить две постоянные комиссии от Генеральных Штатов. Одна из них должна была собираться ежедневно, чтобы рассматривать главные дела королевства и направлять правительство Дофина на путь добродетели. Другая, состоящая из опытных военных, должна была постоянно заседать в Париже, чтобы руководить военачальниками короны и капитанами главных гарнизонов. Роберт Ле Кок предложил провести тщательную чистку королевской администрации, и особенно ее финансовых департаментов. Главные министры, отставка которых была потребована 26 октября, должны были быть немедленно заключены в тюрьму, а все их имущество конфисковано. Их вина была слишком очевидна, чтобы требовать какого-либо суда. Но, по его словам, было бы неразумно выделять всего семь или восемь человек, когда некомпетентность и коррупция в администрации короля были столь широко распространены. Группы реформаторов должны были быть направлены в провинции, чтобы наказывать деспотичных или коррумпированных чиновников, которых не так легко выявить и наказать, как их начальников в Париже. Должна была быть проведена всеобщая конфискация всех земель короны, которые с начала правления были розданы друзьям короля. Роберт Ле Кок, как и Совет восьмидесяти, выступил в защиту короля Наварры:

По отцовской и материнской линии он принадлежит к королевскому роду Франции. Он женат на сестре моего господина герцога [Нормандии, Дофина]. Однако из-за его ареста провинция Нормандия была разрушена; епархии Кутанса, Авранша, Байе, Лизье, Сеза, Эврё, Руана, Шартра и Ле-Мана были уничтожены; другим был нанесен серьезный ущерб. Если он не будет освобожден из тюрьмы, нас могут постигнуть еще большие беды. Наваррские солдаты, которые все еще занимают его замки, могут полностью разрушить Нормандию или, что еще хуже, впустить англичан.

Наконец, Роберт обратился к самим Генеральным штатам. По его словам, Дофин, хотя и был мудр для своих лет, был еще очень молод. Ему нужен были разумные советы и руководство. Люди, которые сейчас предлагали ему эти советы по управлению государством, вложили свою честь и свое состояние в выживание французской нации: "люди совести, люди высокого ранга и достоинства, люди мудрости и верности со всех концов королевства, которые сами видели бедствия нации в своих собственных домах". По мере того, как Роберт говорил, он начал мрачно упоминать о возможности более жестких мер и предположил, что в случае необходимости Генеральные Штаты могут низложить монарха, отказавшегося прислушаться к их советам. Исторические прецеденты, по его словам, уже были. В этот момент коллеги Роберта начали чувствовать себя как-то неловко и один из них резко наступил оратору на ногу. Роберт поспешно исправился. Именно Папа, сказал он, свергал прошлых тиранов по просьбам Генеральных Штатов. Завершая свою речь, Роберт призвал всех присутствующих делегатов забрать подготовленные письменные предложения Совета восьмидесяти, который отверг Дофин, и отвести их в свои общины. Со словами епископа, звучащими в ушах, и с документом, вложенным в их сумы, делегаты разъехались по провинциям Франции[426].

Приостановка работы Генеральных Штатов временно облегчила политические трудности Дофина. Но она ничего не сделала для улучшения его финансового положения, которое становилось отчаянным. Налоги, утвержденные перед битвой при Пуатье, были отменены в октябре в расчете на то, что Генеральные Штаты предоставят новые. Теперь в казне ничего не осталось, и ничего туда не поступало. Дофин провел большую часть ноября в Париже, пытаясь собрать деньги. Он разослал комиссаров для взимания штрафов за бесчисленные нарушения ордонансов о чеканке монет и другие корыстные проступки своих подданных[427]. Он попытался собрать налоги частным порядком, обратившись к парижскому муниципалитету и другим традиционным сторонникам короны. Этьен Марсель, который все еще не полностью перешел на сторону радикальной оппозиции, похоже, всерьез подумывал о том, чтобы предоставить Дофину субсидию. Но он подвергся оскорблениям и угрозам со стороны Роберта Ле Кока, и в конце концов отказался помочь, если Дофин не согласится с предложениями Генеральных Штатов[428].

В провинциях дела у правительства обстояли гораздо лучше. Генеральные Штаты Лангедока, которые не были представлены в Париже, собрались в октябре в Тулузе под председательством опытного политического управленца графа Арманьяка. Там не было никакой радикальной агитации. Люди Лангедока были гораздо более щедрыми, чем Генеральные Штаты в Париже, и их деятельность не сопровождались нежелательными предложениями политических реформ. Они проголосовали за capage (или подушный налог) в размере трех денье на человека в неделю, который должны были платить все лица старше двенадцати лет, и небольшой налог на движимое и недвижимое имущество. Делегаты Генеральных Штатов в Тулузе рассчитывали, что поступлений от этих налогов будет достаточно для финансирования армии из 5.000 латников и 5.000 конной пехоты в течение года. Но их щедрость принесла мало облегчения Дофину, поскольку они придерживались своей традиционной практики резервирования доходов для обороны своего региона. Для надзора за сбором и расходованием денег были назначены две постоянные комиссии Генеральных Штатов Лангедока и иерархия местных казначеев и сборщиков налогов а офицеры короля были в значительной степени исключены из процесса. Другие регионы Франции отреагировали примерно так же. Дофин направил агентов в несколько бальяжей, которые были представлены в Париже, в надежде договориться о субсидиях непосредственно с местными общинами. Некоторые из них, несомненно, действительно предоставляли субсидии. Например, провинциальные собрания в Оверни ввели подымный налог в городах и подоходный налог на дворянство. Но они зарезервировали доходы для местной обороны, как это сделали Генеральные Штаты Лангедока. Ничто из этого не попадало в казну Дофина[429].

Несмотря на это, решения местных политиков в Тулузе и Клермоне стали долгожданным свидетельством поддержки короны и симптомом расширяющейся пропасти между Парижем и провинциями. За пределами столицы почти не было видно признаков антиправительственных настроений, которые оживляли дебаты во францисканском монастыре. В Лангедоке это, несомненно, было вызвано, по крайней мере, частично, с сильной роялистской традицией региона и присутствием английской армии на его границах. Но даже в северных провинциях есть свидетельства того, что у людей не было времени на радикализм Совета восьмидесяти. Когда делегаты из города Суассон вернулись домой, они были избиты толпой. Нападавшие на них люди были возмущены оскорбительными речами, которые они, как сообщалось, произносили в адрес министров короля. И это был не единичный случай. В следующем году, когда делегаты вернулись в Париж, они жаловались, что многие из них подверглись нападению со стороны друзей офицеров короля, и требовали права передвигаться с шестью телохранителями[430]. В Париже эти люди оказались вовлечены в коллективные эмоции многолюдной столицы и гневные собрания, на которых выступали искусные политические манипуляторы. Но сообщества, которые они представляли, были все больше озабочены организацией и финансированием собственной обороны и задачей выжить перед лицом банд англичан, гасконцев и наваррцев, действующих в их землях. Судьба Дофина, условия мира, освобождение Иоанна II, реформы — все это становилось все более отдаленными и несущественными проблемами по мере того, как королевская администрация разваливалась, а королевство распадалось на конфедерацию самоуправляющихся регионов.

* * *

Иоанн II следил за событиями на севере, как мог, из своей тюрьмы. В Бордо его поселили в надежно охраняемых апартаментах во дворце архиепископов, огромном и полуразрушенном римском особняке, зажатом между нефом нового собора и древними городскими стенами, где принц Уэльский держал свой двор. Здесь с ним обращались с почестями, как и подобало его статусу. Граф Арманьяк прислал ему мебель для комнат, серебряную посуду для стола и провизию. Короля не держали в одиночном заключении. Его окружали личные слуги и многие из его бывших министров, советников и соратников, которые были захвачены вместе с ним в плен при Пуатье. Вокруг фигуры пленного короля возник теневой двор, внесший новую неопределенность в и без того сложную политическую ситуацию. Его главными фигурами имевшими самое сильными влияние на короля были архиепископ Санса Гийом де Мелён и лимузенский дворянин Бернар де Вентадур. Гийом де Мелён был искусным церковным политиком, проницательным, решительным и расчетливым, который лично сражался при Пуатье во главе своего собственного отряда из двух десятков человек. Бернар де Вентадур был опытным придворным с большими связями и очень сблизился с королем во время кризисов прошлого года. Но двор Иоанна II в Бордо был изолирован. Придворные были вынуждены бессильно размышлять о событиях, на которые они уже не могли повлиять и о которых были лишь смутно осведомлены. Новости поступали из Парижа через нерегулярно, в основном через товарищей по заключению, которые вернулись в Бордо после условно-досрочного освобождения. Многие из новостей были искажены или устарели. Тем не менее, люди при дворе пленного короля не сразу поняли, что между королем и его подданными зияет все большая пропасть[431].

Главным желанием Иоанна II было освобождение, и ради этого он был готов пожертвовать почти всем. Но его подданные видели ситуацию в другом свете. Пленение короля было осложнением и неудобством, поводом для размышлений о злобе судьбы и причиной вакуума законной власти, который, казалось, мог быть заполнен насилием. Но его освобождение было далеко не главным приоритетом. Дофин обратился к Генеральным Штатам в Париже с просьбой о субсидиях на выкуп его отца, но их интересовали только налоги для более эффективного ведения войны. Граф Арманьяк обратился с тем же требованием в Тулузе и получил такой же ответ. Представители Лангедока приказали объявить годовой траур в честь пленения короля, но они ничего не сделали для его освобождения. К концу 1356 года группа людей, окружавших Иоанна II в Бордо, поняла, что нет никаких шансов на то, что он когда-либо будет выкуплен, кроме как в рамках всеобщего мира. В результате они стали все больше выступать против продолжения войны и все больше склонялись к тому, чтобы видеть в радикальном патриотизме Генеральных Штатов главное препятствие для его освобождения. "Вы должны понять, — писал Иоанн II Этьену Марселю в декабре, — что вы никогда не вернете меня, развязав войну: единственный путь — переговоры"[432].

Первым побуждением Иоанна II было договориться со своими английскими пленителями в Бордо. Они, по крайней мере, находились рядом. Но они ничего не смогли бы сделать без указаний из Вестминстера, которые не спешили поступать[433]. Следующим шагом стало обращение к двум папским миротворцам. К сожалению, старший из них, Талейран де Перигор, был в значительной степени дискредитирован в глазах англичан тем энтузиазмом, с которым некоторые члены из его окружения бросились в битву при Пуатье на стороне Франции. Его коллега, Никколо Капоччи, сохранял беспристрастность. Но он жестоко поссорился с Талейраном и удалился в Париж, где пытался выполнять свою личную миротворческую миссию, не обращая внимания на параллельные усилия Талейрана и Папы и на растущую ярость обоих. В течение нескольких недель в октябре и ноябре 1356 года он вел безрезультатную переписку с английским правительством, используя в качестве посредника англизированного итальянца по имени Хью Пелерин, который несколько лет служил сборщиком папских доходов в Англии. Но Эдуард III не хотел делать никаких шагов к заключению мира. Как он отметил, вряд ли можно ожидать, что он будет вести переговоры с французами, когда невозможно узнать, кто их представляет[434].

Французский король уже пытался применить другой подход, на этот раз через посредничество императора Карла IV. Карл IV был сыном Иоганна Люксембурга, короля Богемии, франкофила, который погиб знаменитой и нелепой смертью в рядах французской армии в битве при Креси. Император воспитывался при французском дворе. Его сестра была первой супругой Иоанна II. Все его личные симпатии должны были быть на стороне короля Франции. Проблема заключалась в том, что он практически не имел влияния на английского короля. За несколько месяцев до битвы при Пуатье, когда Иоанн II был встревожен масштабами военных приготовлений Эдуарда III, он планировал отправить Дофина на имперский Сейм, который должен был состояться в Меце в мае. Официальной целью этого визита было преподнести императору в дар два шипа из тернового венца, хранящегося в церкви Сент-Шапель в Париже. Но на самом деле король хотел заручиться помощью императора в организации международной мирной конференции, чтобы договориться с Англией. К сожалению, Сейм был отложен, и план остался нереализованным. Условия стали еще более бесперспективными, когда этот план был возрожден в октябре после битвы при Пуатье, которая была проиграна. На этот раз идея использовать посредничество императора исходила от Папы Иннокентия VI. Но она была с энтузиазмом подхвачена пленным королем. В конце октября архиепископ Санса был условно освобожден и получил разрешение на поездку в Париж. Он прибыл туда в начале следующего месяца в последние дни работы Генеральных Штатов. Похоже, он привез с собой план посещения Дофином императорского Сейма, который должен был открыться в Меце в декабре. Вряд ли можно было найти более неудачное время для отъезда Дофина из Франции или более безнадежное дипломатическое предприятие. Эдуард III не собирался вступать в преждевременные переговоры с французами в Германии. Когда в начале ноября 1356 года посланники императора прибыли ко двору Эдуарда III, чтобы пригласить его принять участие в конференции в Меце, он не стал отказываться. Но его ответ был шедевром благожелательности и словесной шелухи[435].

Эдуард III так же ясно, как и Иоанн II, понимал, что в его интересах удерживать пленника до тех пор, пока его не удастся дорого продать в рамках общего мира. И он не торопился. Его положение, как ему казалось, могло только улучшаться по мере распространения политических беспорядков во Франции и созревания его собственных стратегических планов. Нил Лоринг, рыцарь, которого принц Уэльский отправил в Англию, чтобы узнать о намерениях короля, задержался при дворе на несколько недель и вернулся в Гасконь только в конце декабря 1356 года. Тайные инструкции, которые он привез с собой, привели бы французского короля в ужас, если бы он узнал о них. Эдуард III уполномочил своего сына приступить к дипломатическим переговорам. Конференция с представителями короля и правительства в Париже должна была открыться 6 января 1357 года. Принц Уэльский должен был использовать этот случай, чтобы проверить, насколько можно склонить французов к уступкам, но не соглашаться ни на что со своей стороны, кроме, возможно, перемирия на ограниченный срок. И даже это должно было исключить вопрос о Нормандии и Бретани. Эдуард III планировал возобновить крупномасштабную войну летом. По его мнению, принц выполнил свою задачу в Гаскони. Инструкции ему заключались в том, чтобы после окончания конференции по прошествии некоторого времени, он вернулся в Англию, взяв с собой короля Франции[436].

Пока готовились эти инструкции, Дофин уже был на пути в Мец, как и повелел его отец. Он покинул Париж 5 декабря 1356 года и величественно продвигался по северо-восточной Франции в сопровождении телохранителей из ливрейных арбалетчиков и свиты из 2.000 человек. Пышность его путешествия истощила доходы казны и вызвала недоброжелательные отзывы в Париже. Вместе с Дофином путешествовали несколько освобожденных пленников из Бордо, архиепископ Санса, граф Танкарвиль и Жан де Бусико, а также два министра правительства в Париже, которые были ближе всего к Иоанну II: Пьер де ла Форе и Симон Бюси. В Меце к ним присоединился кардинал Перигорский. Французы присутствовали на грандиозных церемониях, сопровождавших заседания имперского Сейма. Они раздавали щедрые подарки в огромных масштабах и ели и пили на пирах сказочной роскоши. Но они почти ничего не добились. Император возобновил старый договор о дружбе между Францией и Германией, который был в значительной степени урезан с тех пор, как он был впервые заключен в 1347 году. Он одолжил своему племяннику 30.000 ливров на его расходы. Но с освобождением из плена французского короля ничего нельзя было поделать. Эдуард III проигнорировал это дело и не послал никого представлять его интересы на имперском Сейме[437].

* * *

В отсутствие Дофина Париж взорвался восстанием. Поводом послужило повторение извечного недуга французских государственных финансов — манипуляции с чеканкой монеты. Правительство выбрало самый неудачный момент. Но у него не было выбора. С лета не поступало практически никаких налогов, и манипуляции с монетой были единственным ресурсом, к которому оно могло прибегнуть. Иоанн II дважды обесценивал монету во время похода принца Уэльского по Франции, один раз в начале августа и еще раз за неделю до битвы при Пуатье. После битвы офицеры Дофина продолжили этот процесс, тайно уменьшая содержание серебра в монетах еще больше. Этот процесс ускорился осенью, когда Дофин порвал с Генеральными Штатами, а военная ситуация в Нормандии ухудшилась. Мастерам монетных дворов было приказано увеличить темпы производства, не обращая внимания на обесценивание монеты. Новые монеты, которые хранились в резерве, были выпущены в обращение вместе с остальными. Затем, когда эти запасы были исчерпаны, правительство опубликовало указ, согласно которому новые монеты становились законным платежным средством. Например, серебряный су, который, вероятно, был самой распространенной серебряной монетой, стал стоить в всего три турских денье вместо восьми. Этот указ был доведен до сведения парижских менял 7 декабря 1356 года. Всего три дня спустя, 10 декабря, на улицах Парижа был провозглашен новый указ. Этот документ, который был тайно подготовлен в конце ноября, но придержан до тех пор, пока монетные дворы не исчерпали запасы старой монеты, объявлял об изъятии всей существующей монеты (кроме золотого экю) и замене ее новой с несколько увеличенным содержанием серебра. Моннаж должен был составить почти 40%. Эти меры были цинично задуманы для увеличения доходов короны и защиты интересов традиционных противников девальвации монеты: церкви и крупных землевладельцев-аристократов, взимавших фиксированную денежную ренту со своих арендаторов. Но они были слишком обременительны для купеческих сообществ больших городов и массы городских наемных рабочих, и они были анафемой для радикалов из Совета восьмидесяти. В Париже это вызвало взрыв недовольства. Этьен Марсель и его союзники из ганзы речных торговцев приказали бойкотировать новые монеты. 12 декабря Марсель явился в Лувр с делегацией видных граждан Парижа, чтобы потребовать полной отмены постановления[438].

Главным представителем правительства был младший брат Дофина Людовик, граф Анжуйский. Это был сообразительный молодой человек, но ему было всего семнадцать лет, и он имел еще меньше политического опыта, чем Дофин. Все более опытные министры Дофина находились на пути в Мец. Людовик медлил. Он отложил ответ на день, потом на другой. На третий день Марсель вернулся в Лувр, на этот раз во главе шумной толпы. Людовик больше не мог уклоняться от ответа. Поэтому он согласился отправить срочное послание Дофину, чтобы получить его решение. Тем временем действие постановления было приостановлено. Новая монета все же была запущена в производство на некоторых провинциальных монетных дворах и должна была принести определенный доход. Но она не была признана в Париже, где продолжали обращаться старые монеты по старому курсу. Негодование парижан по поводу постановления о чеканке монет, несомненно, было совершенно искренним. Но их лидеры преследовали более масштабные цели. Они были обеспокоены тем, что успешный повторный выпуск монет позволит Дофину обойтись без налогов, а без доходов от монетных дворов обнищавший Дофин был бы вынужден обратиться к Генеральным Штатам и подчиниться их требованиям. По мере ухудшения военной ситуации давление на Дофина могло только усилиться[439].

* * *

Зимой 1356–57 гг. англичане и их наваррские союзники предприняли наступление на западе Франции, которое стало серьезным испытанием для этого опасного расчета. Численность войск была невелика. У герцога Ланкастера было около 2.000 английских войск в Бретани. Большинство из них были расквартированы в окрестностях Ренна. Некоторые служили в гарнизонах полуострова. Еще 100 человек удерживали цитадель Понт-Одеме в Нормандии. Войска Филиппа Наваррского к этому времени действовали в тесном взаимодействии с англичанами. В его распоряжении было несколько нормандских вассалов и более 2.000 наваррских солдат, распределенных по гарнизонам на Котантене и оккупированной англичанами Бретани. В течение осени из Наварры через Бордо прибыло несколько кораблей с подкреплениями. Таким образом в распоряжении Ланкастера и Филиппа Наваррского было от 5.000 до 6.000 человек[440].

На Котантене сторонники Филиппа Наваррского к концу 1356 года почти полностью вытеснили гарнизоны короля Франции. Авранш, важный кафедральный город на бретонской границе, был занят наваррским гарнизоном примерно в начале декабря 1356 года. Кутанс, который в то время был частично лишен стен, был практически покинут. Бальи Кутанса, который был главным французским офицером в этом регионе, был вынужден уйти со своими людьми в близлежащую крепость Сен-Жам де Беврон, которую Филипп VI перестроил в 1340-х годах, чтобы она служила южным бастионом Нормандии. Здесь он изо всех сил старался перекрыть сообщение между Бретанью и Котантеном и вел непрерывную партизанскую войну с наваррскими захватчиками. К концу 1356 года Сен-Ло, расположенный в центре полуострова Котантен, был единственным значительным уцелевшим городом, удерживаемым сторонниками Дофина. Из своих опорных пунктов на Котантене наваррцы вместе с англичанами грабили прилегающие провинции Франции. Вдоль южного берега устья Сены они совершали набеги на область Бессен отрядами по несколько сотен человек, грабя и захватывая плодородные земли к югу от кафедрального города Байе. Посланники из Парижа или Руана сообщали, что дороги к западу от Кана были непроходимы[441].

Главной английской операцией осени была осада Ренна. Взятие Ренна не должно было представлять труда. Стены города были старыми и их длина была небольшой, около трех четвертей мили. Жители уже давно расселились по разрозненным, не защищенным пригородам, которые теперь были гораздо больше самого города. Помощь вряд ли могла подойти быстро. Хотя город стоял на пересечении дорог, ведущих в Динан, Кан и Нант, со всех сторон его окружали гарнизоны Ноллиса и Калвли. И все же Ланкастеру не удалось взять Ренн. Он безрезультатно пытался взять стены штурмом, затем подкопаться под них, а затем разбить камнеметами. Через некоторое время английская армия окопалась для длительной блокады в одну из самых суровых зим за многие годы[442].

Англичанам суждено было провести более девяти месяцев, глядя на стены и ворота Ренна. Но они не бездействовали. Герцог Ланкастер сформировал из осаждающей армии конные рейдовые отряды и отправил их в поход по восточной Бретани и соседним провинциям Анжу, Мэн и Нижняя Нормандия. С октября 1356 года по март следующего года эти богатые провинции, большая часть которых никогда ранее не подвергалась вторжению, были разграблены и сожжены, а затем разделены на округа с которых брали выкупы, как в Бретани несколькими годами ранее. Их население было приведено к покорности а богатых жителей брали в плен для выкупы. Королевские бальи и их лейтенанты отступили за стены соборных городов, за ними последовали толпы беженцев, обремененных телегами, мешками и скотом. Традиционные узы верности распались, когда англичане захватили беззащитную открытую страну. Основная масса населения с готовностью платила patis захватчикам, чтобы сохранить свою жизнь и то, что осталось от их имущества[443].

Некоторые обедневшие местные дворяне отказались от верности королю Франции и присоединились к грабежу. Один из них, местный рыцарь по имени Филипп де Ла Шез, вызвал еще больший хаос, чем англичане. Этот человек набрал банду примерно из 200 человек, включая мелких дворян региона, бретонских солдат удачи и мелких преступников, с которыми он захватил замок Френе-ле-Виконт в провинции Мэн и терроризировал окрестности так же, как это делали англичане в нескольких милях от него. Когда через несколько недель его гарнизон взбунтовался и захватил Френе, Филипп объединился с английскими налетчиками. Вместе они захватили замок Силле-ле-Гийом, расположенный к западу от Ле-Мана, ночной эскаладой и начали ежедневные набеги заново. Владелец замка, который был частично парализован из-за ран, полученных при Пуатье, был схвачен в своей постели и связанным доставлен в штаб Роберта Ноллиса в Гравеле на востоке Бретани. Почему такие люди, как Филипп де Ла Шез, действовали так, как они действовали? Местная политика и старые склоки обычно играли в этом свою роль. У Филиппа была давняя вражда с виконтессой Бомон, которая была владелицей Френе и сюзереном Силле. Но самосохранение имело не меньшее значение. Война разорила людей из сословия Филиппа, их владения пострадали от мародеров, и они стали грабить сами. А кому они должны были быть преданы? Королю, плененному врагом? Дофину, который был бессилен их защитить? Подобно Эдуарду III, они спрашивали себя, кто представляет сейчас Францию. Карьера Филиппа де Ла Шез внезапно закончилась летом следующего года, когда он был схвачен офицерами Дофина около Тура и повешен а его банда рассеялась[444]. Но было еще много таких же, как он, которые помогали англичанам в их продвижении. В течение нескольких месяцев после вторжения широкая полоса территории от Анжера до Кана была усеяна английскими, бретонскими и наваррскими гарнизонами. Легкое богатство, нажитое захватчиками, стало широко известно в Англии, и зимой полчища новых искателей приключений отправились в западную Францию, чтобы получить свою долю добычи, пока она еще оставалась. Они беспорядочными группами толпились на улицах Саутгемптона и других портов южной Англии в ожидании кораблей, которые должны были доставить их в землю обетованную. Эдуард III поощрял их стремление. Он выделил им субсидии на покупку снаряжения и выплату авансов их людям. Он реквизировал корабли, чтобы доставить их в Барфлер, Шербур, Брест или Ванн. Затем он оставил их зарабатывать и оплачивать свои расходы по своему усмотрению[445].

Дофин и его министры были бессильными зрителями этих событий. Все их усилия были сосредоточены на том, чтобы удержать англичан и их союзников подальше от долины Сены и дороги на Париж. Гарнизон Понт-Одеме, который был единственной значительной вражеской силой к востоку от Кана, был осажден французскими войсками и ушел за выкуп в начале декабря 1356 года. Сменявшие друг друга королевские лейтенанты в Кане ставили своей задачей удерживать линию реки Орн против захватчиков с запада. Но им на каждом шагу мешала нехватка денег, и их быстро обошли вражеские войска, продвигавшиеся в Анжу и Мэн. Насколько можно судить, для финансирования своих операций им приходилось полностью полагаться на местные источники дохода. Это означало, в основном, поступления от налогов, утвержденных Штатами Нормандии летом, до катастрофы при Пуатье. В нынешних условиях эти налоги было крайне трудно собрать. Даже когда их удавалось собрать, их приходилось вырывать из рук местных жителей, которые возмущались тем, что их тратят в соседнем городе, не говоря уже о другой провинции. Чтобы получить деньги с виконта Фалеза, лейтенанту, тогда еще Амори де Мелёну, пришлось вызвать его в Кан и держать там, пока отряд солдат был отправлен в Фалез, чтобы порыться в его казне. В результате подобных проблем представители Дофина в Нижней Нормандии так и не смогли распорядиться сколько-нибудь значительными силами. В лучшем случае им удавалось найти от 600 до 800 человек для эпизодических полевых операций.

Это было гораздо меньше, чем требовалось для обороны такой огромной территории, но было достаточно для налетов на оккупированные врагом города на Котантене. Долины рек Дув и Вир к востоку от Карантана, обозначавшие границу между Котантеном и Бессеном, были залито кровью и усеяны трупами, оставленными после каждого рейда и контррейда. Единственным заметным результатом стала смерть Жоффруа д'Аркура в конце ноября 1356 года. Старый заговорщик, который с 1342 года периодически сотрудничал с Эдуардом III и стал самым стойким сторонником Наваррского дома в Нормандии, потерпел поражение в бою, когда ночью пытался устроить засаду на французский рейдерский отряд. Окруженный восемью латниками и толпой лучников, Жоффруа презрительно отверг их требование сдаться. "Клянусь душой моей матери, герцог не получит меня живым", — кричал он, когда его рубили на куски[446].

В течение осени министры Дофина разработали обреченный на провал план противостояния армии герцога Ланкастера под Ренном. Если бы это удалось, то это, несомненно, отвлекло бы английские войска в Анжу, Мэне и Нижней Нормандии. Но успех был маловероятен без гораздо больших сил, чем мог найти Дофин. Он разработал свои планы в середине октября 1356 года, когда должны были открыться Генеральные Штаты и еще оставались надежды собрать большие суммы за счет налогов. Карл Блуа был очевидным лидером такой кампании и должен был стать ее инициатором. Но поскольку его выкуп не был уплачен, он не мог принять в ней участие. Вместо него командование было поручено Тибо, сеньору де Рошфор, видному стороннику Карла имевшему владения вокруг Нанта и Фужера в восточной Бретани. Тибо был опытным военачальником, сражавшимся при Плоэрмель и Мороне. Но ему был выделен ограниченный бюджет, которого, по расчетам, хватило бы на оплату 1.000 латников и 500 конных лучников в течение двух месяцев. Карл Блуа добавил взнос из собственного кармана, который он взял из денег, собранных со своих подданных для своего выкупа. Другой, меньший отряд был набран в Мэне и провинциях вдоль Луары. Этими людьми командовал Гийом де Краон, чья семья на протяжении нескольких поколений была влиятельной в регионе. Обе армии ничего не добились. Стоимость кампании Тибо оказалась сильно заниженной. Ему потребовалось два месяца и все его средства, чтобы собрать армию гораздо меньшую, чем он планировал. Не имея сил для прямого столкновения с герцогом Ланкастером, он проводил операции из отдаленных Витре и Динане. Если английской армии и был нанесен какой-то ущерб, то он не зафиксирован. У южной армии дела обстояли еще хуже. По какой-то причине Гийом де Краон был заменен на Фулька де Лаваля, капитана, который возглавил весьма успешное французское вторжение в Нижнее Пуату в 1349 году. Фульк начал действовать в Мэне в начале декабря. Но вскоре после этого его армия столкнулась с большим английским рейдерским отрядом и была разгромлена. Четыреста его людей были убиты или взяты в плен. Среди пленных был и сам Фульк[447].

В отсутствие эффективных подкреплений оборона Ренна легла в основном на плечи его жителей и гарнизона, а также будущего героя, молодого бретонца Бертрана дю Геклена. Этот безвестный оруженосец из района Динана несколько лет руководил отрядами партизан в лесах и болотах восточной Бретани — ведя жизнь, как и многие английские командиры, между войной и бандитизмом. Дю Геклен действовал за осадными линиях в тылу армии Ланкастера, нападая на обозы, уничтожая продовольствие, устраивая засады и убивая отдельные группы английских солдат. Дофин ничем не помогал ему. Но Бертран получил ренту 200 ливров в год, когда Ренн был освобожден от осады, и его подвиги стали легендарными, прославленными посредственными стихами в жанре chanson  de  geste[448].

В новом году, когда англичане и наваррцы начали продвигаться за пределы Нормандии в сторону Иль-де-Франс, французские командиры в этом регионе не смогли ничего сделать, чтобы остановить их. Филипп Наваррский двинулся на восток из Котантена во главе конного войска численностью около 800 человек. Большинство из них были его собственные наваррские солдаты и вассалы его семьи. Но было также 100 английских и немецких воинов и примерно столько же лучников, набранных для Филиппа в Англии. Их командир, Ричард Тотешем, был опытным рыцарем из двора Эдуарда III, за плечами которого были годы службы в Бретани и осада Кале. Небольшая армия двинулась по дороге через Бессен. Она заняла ряд замков к востоку от Байе, не встретив серьезного сопротивления. Затем, обойдя Кан, она двинулась прямо к Парижу. 11 января 1357 года о ее передвижении сообщили из Л'Эгль, очевидно, она направлялась к Дре. Слухи преувеличили силы англо-наваррцев в несколько раз. Паника распространилась по всему Иль-де-Франс. Дре обратился за помощью к Парижу. Париж обратился ко всем крупным городам севера. Их умоляли огласить новость на улицах и призвать добровольцев на защиту. "Вы знаете, что король и большинство его капитанов находятся в руках англичан, — говорили парижане, — они сейчас ничего не могут для нас сделать". Примерно на третьей неделе января 1357 года англо-наваррская армия прошла Шартр. Пройдя по плоским равнинам Босе, она приблизилась к столице на расстояние восьми миль, затем развернулась и вернулась домой[449].

* * *

Добились ли Филипп и Тотешем чего-то, кроме террора? Когда-то англичане надеялись, а возможно, и рассчитывали, достичь своих политических целей во Франции с помощью эффектных набегов, подобных этому, разрушений в больших масштабах в сочетании с дипломатическим давлением и периодическим привлечением больших армий. Они приняли этот метод ведения войны по финансовым, а не военным причинам. Он мало требовал от казны короля или его административных ресурсов, но его малая эффективность была очевидной. Хотя непосредственный политический эффект от английских набегов был очень велик, но если англичане не могли удержать территорию, по которой проходили, он обязательно оказывался недолговечным. Герцог Ланкастер, который в значительной степени способствовал совершенствованию методов проведения шевоше, был одним из первых, кто признал это. Сам факт того, что он был готов предпринять длительную осаду, чтобы захватить Ренн, город, имевший большое административное и экономическое значение, но небольшую военную ценность, был симптомом возрождения интереса английских лидеров к постоянной оккупации территории.

Поворотный момент наступил немного раньше в Бретани во время лейтенантства сэра Томаса Холланда в 1354 и 1355 годах. Холланд разработал или, по крайней мере, ввел в действие первую финансово устойчивую систему оккупации, которую англичане смогли создать за пределами Аквитании. Хотя этот факт нигде документально не подтвержден, достаточно ясно, что в течение короткого времени после своего прибытия в провинцию он достиг соглашения с независимыми капитанами, контролировавшими внутренние гарнизоны, которые так осложняли жизнь его предшественнику. Все главные крепости Бретани, контролируемые капитанами, перешли в руки английского короля. Если, как Роберт Ноллис и Роджер Дэвид, они получили королевские хартии, признающие их притязания, то они были аннулированы. Затем замки вновь передавались тем же людям по желанию короля и на условиях, которые обязывали их платить ренту за привилегию взимать patis с окружающих районов. С новыми завоеваниями поступали аналогичным образом. Они либо предоставлялись завоевателю на ограниченный срок, либо сразу отходили под руку короля и сдавались им за фиксированную арендную плату. Ни один из договоров не сохранился. Но, скорее всего, они предполагали такие же обязательства со стороны капитанов, какие Эдуард III устанавливал в других частях Франции, включая службу в войсках лейтенанта, когда это было необходимо. В итоге, офицеры короля содержали гарнизоны за его счет в Ванне, Бресте, Бешерель и, время от времени, в Плоэрмеле, в то время как около двух десятков других мест были заняты от его имени людьми, которые были связаны с ним контрактом, а в некоторых случаях, как, например, с Ноллисом, более широкими обязательствами, которые выходили за рамки контракта и даже за пределы Бретани[450].

Относительно высокая степень административного контроля, который лейтенанты короля теперь могли осуществлять в Бретани, отражалась на их доходах. В свои замки они назначали кастелянов, которые вводили систематический сбор patis, как это делали независимые капитаны на протяжении многих лет, но в более широком масштабе и в более формальной и методичной традиции английской гражданской службы. В крупных городах был создан штат клерков. Оценщики составляли квоты для каждого прихода, которые собирались дважды в год в денежной или натуральной форме или в виде трудовой повинности в соответствии с приблизительной оценкой его платежеспособности. Местные сборщики были назначены для обхода деревень. Задолженности тщательно регистрировались. Методично рассматривались заявления о переоценке по причине бедности или военного ущерба. С точки зрения практических целей это была система всеобщего налогообложения. В конце 1350-х годов королевский кастелян Бешереля требовал patis  с более чем 160 приходов северо-восточной Бретани. Они простирались от Мон-Сен-Мишеля на востоке до полуострова Трегье на западе и на юг почти до Плоэрмеля. Теоретический доход от patis Бешереля составлял 7.400 фунтов стерлингов в год, из которых почти две трети были собраны в действительности. Казначей Бретани в Ванне получал доходы на общую сумму 11.500 фунтов стерлингов от patis Бешереля, Плоэрмеля и Ванна, а также от различных сборов и пошлин. Капитан Бреста и наемные капитаны внутренних гарнизонов отчитывались непосредственно перед Казначейством в Вестминстере, но их отчетные документы не сохранились. Но общие доходы короны в Бретани должны были быть достаточно большими, чтобы покрыть большинство, если не все, обычные расходы на оккупацию. Действительно, решение английского короля в 1358 году взять на себя расходы по обороне и присвоить доходы себе говорит о том, что к этому времени они были весьма значительными[451].

Это были очень удовлетворительные результаты, которые англичане с переменным успехом пытались воспроизвести в других местах. Зимой 1356–57 гг. герцог Ланкастер начал превращать беспорядочный грабеж Анжу, Мэна и Нижней Нормандии в постоянную оккупацию, основанную на небольших гарнизонах в хорошо укрепленных замках и систематическом сборе patis с местного населения. Главный гарнизон герцога Ланкастера в этом регионе располагался в массивном донжоне XII века в Домфроне над ущельями реки Варенн. Первоначально это место было захвачено наваррцами. Но Ланкастер отобрал его у них и поставил здесь двух своих приближенных, сэра Томаса Уведейла и сэра Томаса Фогга. Эти два человека также были назначены ответственными за вспомогательные гарнизоны в Вилье и Буа-дю-Мэн в долине реки Майен, а также дальше на север в Месси и Конде-сюр-Нуаро и в укрепленном аббатстве Ле-Валь в долине реки Орн. Эти шесть крепостей, вместе с местами в Бессене, которые были захвачены во время шевоше Филиппа Наваррского, давали Ланкастеру контроль над цепочкой гарнизонов, простирающейся от долины Луары до устья Сены. Томас Уведейл был одним из ближайших помощников Ланкастера, воевавшим вместе с ним с первой кампании в Гаскони. Фогг был человеком совсем другого сорта, амбициозным авантюристом, который действовал по своему усмотрению и в течение следующих пяти лет сколотил себе немалое состояние на западе Франции. Крайне неполные сведения о его управлении показывают, что за этот период он заработал не менее 2.400 фунтов стерлингов и, а вероятно, в два раза больше. Это была значительная сумма. Доля самого Фогга составляла две трети даже при условии, что он честно отчитывался перед своим господином[452].

Испытание решимости Эдуарда III занять эти регионы стало возможным, когда он вступил в конфликт, как это неизбежно случалось, со своими союзниками из Наваррского дома. Филипп Наваррский провел большую часть второй половины 1356 года со своим канцлером Тома де Лади в Англии, улаживая условия своего союза с Эдуардом III и планируя новые завоевательные войны. Он принес английскому королю оммаж как королю Франции и герцогу Нормандии и обещал служить ему против всех, исключая только своего брата. В конце августа Эдуард III и наваррские лидеры выехали из Лондона в Кларендон в Уилтшире, где английский король недавно отремонтировал знаменитый охотничий домик Генриха II. Там они достигли официального соглашения о разделе трофеев. Филипп должен был получить во владение все, что принадлежало ему или его брату. Он должен был оставлять себе все свои завоевания на огромную сумму до 60.000 экю в год. Но Эдуард III должен был получить все личные владения герцогов Нормандии и все остальное, что Филипп мог завоевать. И он должен был иметь право потребовать от Филиппа уступить ему (в обмен на компенсацию) любое место, представляющее особую военную или политическую ценность. Филипп вернулся довольный из Англии в начале декабря 1357 года с договором и королевским указом, назначавшим его лейтенантом английского короля во всей Нормандии[453].

18. Англо-наваррская оккупация западной Франции, октябрь 1356 — март 1357 гг.

Филипп, вероятно, предполагал, что его лейтенантство будет подразумевать чисто номинальное подчинение королю Англии. Если так, то его быстро разуверили в этом. Все наиболее значительные пункты, занятые во время январского похода Филиппа Наваррского через Нижнюю Нормандию, были отобраны англичанами, хотя англичане составляли лишь малую часть его армии. Об этом позаботился Ричард Тотешем, который, несомненно, служил интересам Эдуарда III. Примерно в то же время Авранш, как и Домфрон, был вырван герцогом Ланкастерским из рук наваррского гарнизона. Он назначил командиром гарнизона английского капитана Ричарда Шолла и священнослужителя Уильяма Татбери в качестве получателя доходов. Филипп Наваррский был возмущен. По возвращении из Иль-де-Франс он помчался в лагерь Ланкастера у Ренна, чтобы выразить свой протест. Между двумя мужчинами произошел обмен "грубыми словами". В конце концов Ланкастер согласился восстановить наваррский гарнизон. Но Шолл и Татбери остались в Авранше, и именно они, предположительно, отчитывались перед герцогом за доходы[454]. Эдуард III был еще менее сговорчив. Примерно в то время, когда Филипп Наваррский ссорился с герцогом Ланкастером из-за Авранша, он еще ввязался в гораздо более серьезный спор с королем Англии по поводу замка и баронства Сен-Совер-ле-Виконт. Огромная крепость XIII века, охранявшая дорогу на Шербур в десяти милях к югу от Валони, была одной из сильнейших в регионе и центром ценного баронства. Она принадлежала Жоффруа д'Аркуру, который недавно подарил ее английскому королю, оставив за собой право пожизненного владения. Это была месть Жоффруа своей семье, а именно тем из нее кто поддержал французского короля после внесудебной казни главы дома Аркуров в Руане. Когда Жоффруа погиб в бою, Филипп Наваррский потребовал крепость от имени своего брата. Но Эдуард III послал из Англии офицера с отрядом солдат, чтобы завладеть ей лично. Канцлер Филиппа отправился в Вестминстер с жалобой, но его протесты были проигнорированы. Эдуард III ясно выразил свою позицию. Он сказал, что претензии Наваррского дома были самым тщательным образом рассмотрены его Советом. Однако, "поскольку Филипп принес королю оммаж как своему суверенному господину, королю Франции и герцогу Нормандии, то по всем законам и обычаям следует, что король может осуществлять свой суверенитет, фактически завладев этими территориями". Король назначил одного из лейтенантов герцога Ланкастера в Нормандии постоянным капитаном Сен-Совера и приказал ему немедленно ввести туда свой собственный гарнизон. Несмотря на теплоту их отношений в Англии, можно не сомневаться, что Эдуард III не доверял Филиппу Наваррскому, а его брату — еще больше. С него было довольно попыток контролировать Францию через непостоянных союзников и недовольных аристократов[455].

* * *

Дофин вернулся в Париж из Германии 14 января 1357 года и обнаружил свою столицу в состоянии зарождающегося восстания. Он ничего не добился на конференции в Меце, а гражданский порядок за время его отсутствия рухнул на большей части запада и в центре королевства. Этьен Марсель вместе со своими последователями захватил власть в столице. Филипп Наваррский находился менее чем в сорока милях от города. Не было ни армии, ни денег в казне. В течение нескольких дней Дофин пытался противостоять своим противникам и избежать унижения, связанного с необходимостью созыва Генеральных Штатов. Это была безнадежная попытка. Кризис наступил 19 января 1357 года. Делегация из нескольких главных членов королевского Совета во главе с архиепископом Санса организовала встречу с лидерами парижан в церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, недалеко от Лувра. Целью встречи было обсуждение новой чеканки монет. Но они явно недооценили силу чувств своих противников. Марсель прибыл на встречу во главе вооруженной толпы. Когда архиепископ потребовал, чтобы они прекратили бойкот чеканки монет, произошла спонтанная вспышка гнева. Марсель ответил категорическим отказом. Когда новость распространилась, рабочие объявили забастовку по всему городу. Улицы заполнились разъяренными толпами. Марсель призвал всех горожан к оружию. Министры и чиновники стали опасаться за свою жизнь. Некоторые из них собрали все, что могли унести, и бежали. В Лувре Дофин посовещавшись со своими главными советниками, решил капитулировать.

На следующее утро, 20 января 1357 года, он выступил перед представителями парижан в Большом зале Парламента и согласился отозвать новую монету. Он созвал Генеральные Штаты и объявил, что предложит им провести реформу монетного дела "приятным и выгодным для народа образом". Что касается семи министров, осужденных Генеральными Штатами в октябре, то Дофин согласился в качестве подтверждения своей доброй воли уволить их всех и посадить в тюрьму, "если их удастся найти". Марсель ответил, что хочет видеть это решение в письменном виде. Был вызван нотариус, а парижане начали поиски обвиненных министров. Они нашли только Жана Пуалевилена, мастера монетного двора, остальные уже сбежали. Симон Бюси и Пьер де ла Форе уехали, чтобы принять участие в дипломатической конференции, которая только что открылась в Сентонже и забрали с собой большую печать короля. Роберт де Лоррис бежал вслед за ними. Остальных нигде не было. В их отсутствие были посланы солдаты, чтобы занять их особняки в Париже, и клерки, чтобы описать и конфисковать их имущество[456].

5 февраля 1357 года Генеральные Штаты вновь собрались в францисканском монастыре, где три месяца назад Роберт Ле Кок выступил со злобной тирадой. Присутствовали далеко не все представители северных провинций. Поскольку об их созыве было объявлено всего за две недели, представители городов собрались в основном из Парижа и Иль-де-Франс. Великие фьефы, Фландрия, Артуа, Бургундия и Алансон, остались в стороне. От духовенства и дворянства присутствие было достаточным, но не более того. Но оппозиция власти была там в полной силе. Много лет спустя, в более спокойные времена, Дофин сказал, что делегаты были в большинстве своем легковерными людьми, скорее глупцами, чем мятежниками. Они позволили склонить себя на сторону организованной группе недовольных, людей, которые скрывали свои личные обиды и ревность за фасадом патриотизма. Так обычно говорят успешные контрреволюционеры. Тем не менее, это может быть правдой. Когда после месяца обсуждений делегаты вновь собрались в Большом зале Парламента на заключительное заседание, представителем духовенства был не кто иной, как Роберт Ле Кок. Епископ Лаонский говорил более взвешенно, чем в прошлый раз. Но его послание было столь же бескомпромиссным. Королевство, сказал он, в течение многих лет плохо управлялось. Монета была обесценена. Имущество реквизировалось произвольно. Налоговые поступления растрачивались на пожалования жадным придворным. Все это, заявил Роберт, было сделано по совету корыстных людей. И он назвал семь уволенных министров и еще пятнадцать мелких чиновников, всего двадцать два человека. В список вошли шесть главных чиновников Казначейства и Счетной палаты, пять судей и чиновников Парламента, четыре чиновника королевского двора и три члена личной свиты Дофина. Все они подлежали немедленному увольнению. Не ограничившись этим, епископ объявил, что каждый главный чиновник короны по всей стране будет отстранен от исполнения своих обязанностей на время, пока комиссия генеральных реформаторов будет расследовать их прошлые провинности и решать, могут ли они быть восстановлены в должности. Когда Роберт Ле Кок закончил, его требования от имени дворянства поддержал Жан де Пикиньи, а от имени городов — радикальный адвокат из Абвиля. Этьен Марсель завершил свое выступление собственным одобрением от имени города Парижа всего ранее сказанного. Это было похоже на то, как если бы столица стала четвертой властью. В обмен на удовлетворение этих требований Генеральные Штаты были готовы предложить те же налоги, которые они предлагали осенью прошлого года. Несмотря на высказанные тогда сомнения, они все еще верили, что при честном и эффективном управлении, этих налогов будет достаточно для содержания армии в 30.000 человек. Они также, должно быть, верили, что сбор налога будет успешно осуществлен в течение шести недель, поскольку они предложили вновь собраться 17 апреля 1357 года для рассмотрения счетов сборщиков[457].

Требования Генеральных Штатов, были воплощены в Великом мартовском ордонансе, который был торжественно зачитан собравшейся толпе. Большая часть этого замечательного документа была направлена на реформу центральной и местной администрации и на искоренение безделья и коррупции, которые, по их мнению, были характерны для управления королевством. Канцлер лишался большей части своей политической власти и низводился до статуса главного секретаря, руководящего подготовкой и выпуском документов скрепляемых большой государственной печатью. Были тщательно продуманы условия службы королевских судей и администраторов. Работа Большого королевского Совета была детально регламентирована. Его члены должны были приступать к работе до восхода солнца, в противном случае они лишались дневного жалованья, а регулярные нарушители режима увольнялись. Они должны были заниматься делами дня строго в порядке их важности. Оплата, гонорары и привилегии, набор и часы работы государственных служащих были прописаны в строгих деталях. Обширные правила были установлены для отправления правосудия. Судебные должности больше не подлежали продаже. Предусматривалось решение вечной и, по сути, неразрешимой проблемы конкурирующих юрисдикций. Были приняты беспощадные меры по ускорению процессов гражданского правосудия. Гражданская палата Парламента отныне должна была заседать в трех отделениях, прорабатывая списки по порядку, пока не будет устранено все отставание в делах. Коренной удар был нанесен по системе грантов ("чрезмерных и бесполезных даров недостойным лицам"). Все пожалования из королевского домена с 1314 года должны были быть отменены, а имущество возвращено, за исключением пожалований церкви и королевским принцам, а также тех, которые были сделаны за реальные заслуги. Канцлер не должен был в будущем скреплять печатью ни один документ, отчуждающий часть королевского домена, не передав его на рассмотрение королевского Совет и не уведомив его о точной стоимости. Министры должны были принести клятву не добиваться пожалований для себя, если только это не будет сделано открыто на заседаниях Совета, и не создавать тайных союзов для поддержки притязаний друг друга. Должны были соблюдаться строгие правила, ограничивающие и регулирующие полномочия королевских военачальников. Созыв армии не должен был объявляться иначе как по рекомендации Генеральных Штатов или в случаях "очевидной необходимости". Реквизиция товаров отменялась, а владельцам товаров разрешалось оказывать сопротивление офицерам короля, осуществляющим реквизицию, силой. Солдат нельзя было размещать на постой более чем на один день. Великий ордонанс обязывал правительство к продолжению войны. Налоговые поступления должны были собираться и расходоваться под надзором комиссаров, назначаемых Генеральными Штатами, и использоваться исключительно на военные цели. Ни одно перемирие не должно было заключаться без согласия Генеральных Штатов[458].

Сразу же после оглашения Великого ордонанса началась работа по чистке администрации. Комиссия реформаторов состояла из опытных чиновников и ярых недовольных. Более половины из них были членами Совета восьмидесяти. В течение нескольких дней деятельность королевской администрации была введена в хаос. В соответствии с Великим ордонансом все главные чиновники департаментов освободили свои должности на время рассмотрения их провинностей. Некоторые из них были быстро утверждены в своих должностях. Большинство же — нет. Парламент, этот великий резервуар авторитаризма, обнаружил, что число его судей сократилось с шестидесяти до шестнадцати. Отправление правосудия в Париже пришлось приостановить на несколько дней, пока комиссия обсуждала, восстановить или заменить королевского прево. Пятнадцать членов Счетной палаты, которых Генеральные Штаты особенно строго критиковали за праздность и нерегулярность их работы, были уволены и заменены четырьмя неопытными мирянами. Они сдались через день и умоляли Совет восстановить некоторых из прежних чиновников, чтобы показать им, что нужно делать. В провинциях ряды королевских чиновников поредели, поскольку местные жители воспользовались возможностью пожаловаться на плохое управление, реальное или воображаемое[459].

Великий ордонанс о реформе, принятый в марте 1357 года, ознаменовал краткий момент солидарности между разрозненными врагами правительства, прежде чем они рассыпались в потоке взаимного антагонизма. Ход заседаний Генеральных Штатов не зафиксирован. Но есть много свидетельств того, что в них главенствовали дворяне и влиятельная и хорошо организованная фракция аристократов-епископов. Возможно, они были не более сплоченной политической партией, чем любое другое сословие французского общества, но многие из них, особенно те, кто имел интересы на западе Франции, все больше разочаровывались в финансовом бессилии и военном параличе королевского правительства. Карл Блуа был характерным примером политической измены, которое другие дворяне совершали менее заметно. Провал Генеральных Штатов в октябре 1356 года стал для него личным несчастьем, поскольку он привел непосредственно к неспособности Дофина собрать деньги для помощи Ренну. К январю следующего года этот принципиально лояльный принц, который в течение пятнадцати лет зависел от военной и политической поддержки короны, полностью переключился на дело административной реформы. Роберт Ле Кок и Этьен Марсель стали его друзьями, коллегами и союзниками в общем деле. В решениях Генеральных Штатов воплотились многие поверхностные средства, которые эти люди предлагали для лечения недугов французского государства. Они были почти полностью направлены против класса профессиональных администраторов, который на протяжении более полувека становился все более многочисленным и процветающим. В Великом ордонансе не было прописано ни значительных мер по реформированию конституции, ни требований о создании постоянного органа Генеральных Штатов для контроля над работой правительства. Вместо этого шестьдесят один пункт ордонанса в основном касался сравнительно тривиального административного регулирования. Когда Совет Дофина был воссоздан сразу после созыва Генеральных Штатов, его состав в точности отражал коалицию интересов, стоявших за Великим ордонансом. Там было несколько радикальных оппозиционных политиков, таких как Роберт Ле Кок, и несколько представителей северных городов. Но в основном в его состав входили принцы крови и военное дворянство. Юристы и постоянные чиновники, которые так долго главенствовали в королевском Совете, были исключены.

То, что разрушило усилия Генеральных Штатов в феврале 1357 года, не было конфликтом сословий или идеологий. Это произошло позже. А это был раскол между пленным королем в Бордо и реформированным правительством в Париже[460].

* * *

Замок Мирамбо, расположенный над дорогой из Сента в Бордо, был одной из последних крепостей в Сентонже, все еще остававшихся в руках французов. Здесь во второй половине января 1357 года, когда Дофин сдался парижанам, Пьер де ла Форе, Симон Бюси и небольшая группа французских дипломатов собрались для переговоров о мире с принцем Уэльским. Условия не были благоприятными для французов. Представители принца находились в двадцати милях от Мирамбо в Блае. Сообщения между ними передавались с большим трудом. Ни одна из сторон не имела права договариваться о многом. В последнюю неделю января пришло известие, что два руководителя французской делегации были уволены со своих постов и что поручение данное Бюси Дофином было отменено. После этого конференция прекратилась. Два смещенных министра остались и присоединились ко двору Иоанна II в Бордо. Остальные вернулись с пустыми руками в Париж, чтобы стать свидетелями унижения Дофина Генеральными Штатами[461].

Французский король, содержавшийся Бордо, окруженный разочарованными товарищами по заключению и политическими беженцами, воспринял известие о беспорядках в Париже с нарастающим страхом и негодованием. Ордонансы Генеральных Штатов не предусматривали никаких средств для его выкупа. Напротив, налоговые поступления, за которые проголосовало собрание, были строго зарезервированы для нового военного наступления. Возможность заключения мира с Англией путем переговоров даже не рассматривалась. Неизвестно, когда Иоанн II решил отказаться от правления своего сына и работы Генеральных Штатов и взять управление делами в свои руки, но его приготовления, должно быть, уже шли полным ходом к моменту закрытия Генеральных Штатов в начале марта. Примерно в это время кардинал Перигорский и его коллега прибыли в Бордо, чтобы придать новый импульс мирному процессу. Они нашли французского короля более чем готовым к этому. Когда в начале марта 1357 года в гасконской столице открылась новая конференция, французский король назначил команду из одиннадцати своих послов. Не менее восьми из них были набраны из пленников, находившихся с ним в Бордо. Трое других (Симон Бюси, Пьер де ла Форе и Роберт де Лоррис) были министрами в изгнании, которые были уволены ордонансом Генеральных Штатов. 18 марта 1357 года, после нескольких дней переговоров, они согласовали условия мирного договора. Поскольку принц Уэльский имел лишь очень ограниченные полномочия от своего отца, договор должен был быть одобрен Эдуардом III. Его условия держались в секрете, и ни одна копия текста не сохранилась. Но если он был приемлем для послов принца, то, скорее всего, он включал очень значительные территориальные уступки. Несомненно, существовали веские причины для того, чтобы горячие головы в Париже не узнали, сколько было уступлено, до тех пор, пока не был совершен последний акт. Чтобы сохранить статус-кво, было решено объявить перемирие во всех частях Франции на два года, до Пасхи 1359 года[462].

Перемирие было объявлено в Бордо 23 марта 1357 года. Сразу после этого три посла Иоанна II, архиепископ Санса, его брат граф Танкарвиль и Жан д'Артуа, граф д'Э, были условно освобождены и отправлены в Париж с грамотами, которые должны были зачитать глашатаи на рынках и улицах. В этих грамотах Иоанн II объявил своим подданным о перемирии и приказал всем его соблюдать. Он также приказал каждому французу отказаться от выплаты новых военных субсидий, утвержденных Генеральными Штатами. Отложенная сессия Генеральных Штатов, которая должна была открыться в столице 17 апреля, должна была быть отменена. В других письмах, адресованных главным городам королевства, Иоанн II прямо просил их бойкотировать заседания Генеральных Штатов. Они, по его словам, "не приносят никакой пользы ни королю, ни королевству". Король был доволен тем, что его сын больше не свободный правитель, а пленник политических изменников. Ни ордонансы Генеральных Штатов, ни акты Дофина, вводившие их в действие, не должны были выполняться[463].

Известие о письмах короля вызвало беспорядки на улицах Парижа. В течение нескольких минут после первого их оглашения начали собираться толпы. Весь город был приведен в состояние готовности, опасаясь переворота со стороны сторонников короля. Все ворота на южной стороне города были закрыты. Стража была усилена. На улице были вырыты траншеи, а на перекрестках улиц вновь натянули тяжелые цепи. Три эмиссара приехавшие из Бордо были засыпаны оскорблениями. Они вынуждены были бежать, спасая свои жизни. Дофин, который теперь был фактически узником в  Лувре, оказался под неодолимым давлением Роберта Ле Кока и Этьена Марселя, а также постоянного комитета Генеральных Штатов, который отвечал за надзор за сбором субсидий. 10 апреля 1357 года Дофин был вынужден издать личную прокламацию, отменяющую приказы своего отца. По улицам вновь забегали глашатаи, объявляя, что налоги, назначенные в марте, будут собраны, несмотря на приказ короля, и что Генеральные Штаты все-таки соберутся вновь. Чтобы дать время на устранение путаницы, собрание было перенесено на конец апреля[464]. Весть об этом акте неповиновения так и не дошла до французского короля. 11 апреля 1357 года, на следующий день после прокламации Дофина, Иоанн II в сопровождении большинства важных государственных пленников взошел на борт корабля Sainte  Marie в Бордо. Sainte  Marie отплыла из Жиронды вместе с остальным флотом принца и прибыла в Плимут 5 мая 1357 года[465].

Когда 30 апреля Генеральные Штаты собралось вновь, несколько дней ушло на обсуждение приказов короля. Они ничего не могли с этим поделать, кроме как подтвердить налоги и немного облегчить бремя, предусмотрев выплату их в рассрочку каждые два месяца в течение года. Но французы, как известно, не желали платить налоги во время перемирия, даже если их государь не приказывал им беречь свои деньги. Начисление и сбор нового налога контролировались комиссией Генеральных Штатов в Париже, которая была сформирована из представителей всех трех сословий, и местными комиссиями ― élus (избранниками). Это в значительной степени зависело от сотрудничества налогоплательщиков из церковников и дворянства (которые платили львиную долю) и богатых жителей городов. В Нормандии, которая была главной зоной военных действий на севере, города продолжали платить. Но духовенство и дворянство категорически отказались. В других местах приказы короля не платить с благодарностью выполнялись, а попытки собрать налог встречали насилием. Когда élus прибыли в графство Форез, их встретили офицеры графа, которые сообщили им, что ни он, ни его подданные не давали согласия на этот налог, и поэтому он не будет уплачен. Elus вернулись через несколько дней с отрядом солдат и открыли сборный пункт в Монбризоне. Они оштрафовали офицеров графа и арестовали его сборщика налогов. Но не успели они приступить к сбору денег, как вокруг здания собралась толпа, созванная звоном колоколов и звуками труб и возглавляемая супругой сборщика. Люди выломали двери топорами и изгнали élus из города. Форез находился далеко на востоке Франции, куда еще не проникли английские армии и рейдовые отряды. Но позиция форезцев была весьма распространена даже там, где опасность была непосредственной, а необходимость в военном налогообложении очевидной. В Лангедоке лейтенант короля Жан Арманьяк созвал представителей дворянства и городов в Тулузу в начале мая 1357 года. Лангедок не был затронут ни решениями Генеральных Штатов в Париже, ни их отменой королем. Он предоставил свой собственный налог. Но поскольку предоставление налога было обусловлено отсутствием перемирия, Арманьяку требовалось согласие делегатов на его дальнейшее взимание. Делегаты разрешили ему собрать половину налога. Но даже это было слишком много для некоторых из их избирателей. Как только решение было принято, у штаб-квартиры Арманьяка в замке Нарбона начали собираться толпы. 9 мая 1357 года они атаковали здание с помощью осадных машин, крича "Смерть предателям!", и подожгли его горящими стрелами. Арманьяк был вынужден приостановить сбор налога и скрытно бежать из замка ночью. Толпа отпраздновала свою победу, разграбив здание и бесчинствуя на улицах, грабя дома королевских чиновников и уничтожая архивы сборщиков налогов. Тулуза оставалась под контролем восставших в течение нескольких недель. То, что в этих местах удалось сделать с помощью насилия, в других частях Франции было достигнуто с помощью пассивной обструкции. 10 мая 1357 года Дофин объявил очередной мораторий на выплату королевских долгов. За лето от сборщиков налогов в городах Лангедойля поступило немного денег. Было собрано менее пятой части теоретического дохода от налога. Правительство было банкротом и импотентом[466].

* * *

Бордосское перемирие прямо предусматривало его нарушение. Извечная проблема подчиненных командиров, которая разрушала все предыдущие перемирия, была решена с помощью положения о том, что ни одна из сторон не должна считаться нарушившей перемирие, если такие люди продолжают воевать, при условии, что начальники их не поддерживают. Особое исключение было сделано для герцога Ланкастера, который, по любому, был одним из королевских должностных лиц. Он объявил взятие Ренна делом своей чести и до сих пор, спустя более чем шесть месяцев, осаждал его. Ланкастер должен был получить уведомление о перемирии и приказ принца Уэльского отказаться от осады. Если же он отказывался это сделать, то ему разрешалось номинально овладеть городом с двадцатью своими людьми и удерживать его до получения личного приказа короля Англии об отступлении. Если он откажется подчиниться то и тогда, перемирие останется в силе, но Ланкастер будет считаться ведущим свою личную войну против сторонников Карла Блуа, в которую не смогут вмешаться ни король Англии, ни французское правительство[467].

Герцог Ланкастер оказался таким же упрямым в защите своей чести, как все и ожидали. В ответ на объявление перемирия он заявил, что поскольку он сражается не только за Эдуарда III, но и за молодого Жана де Монфора, он не обязан отступать и не может сделать это должным образом. Он отказался снять осаду с Ренна ни в ответ на приказ принца, ни в ответ на приказ короля, когда в свое время он его получит. Он также не согласился довольствоваться номинальной и временной оккупацией города. Только в июле, когда Карл Блуа собирал новую армию из бретонцев для деблокады города, а английский король испытывал сильное дипломатическое давление со стороны двух кардиналов в Лондоне, Ланкастер наконец получил приказ, сформулированный так, что было видно, что от него действительно ожидают его выполнения. Эдуард III послал Ричарда Тотешема, чтобы подкрепить приказ сообщением из уст в уста. Однако к тому времени, когда Тотешем достиг Ренна, Ланкастер уже заключил свою собственную сделку с представителями Дофина. Ему заплатили 100.000 экю за его "расходы" в дополнение к 40.000 экю, которые он заработал на выкупе пленных, захваченных во время осады. Чтобы сохранить лицо, был придуман сложный фарс. Герцогу официально вручили ключи от Ренна и разрешили послать в город небольшой отряд, чтобы водрузить на стене его знамя. Затем он торжественно вернул ключи французскому капитану города, взяв с него обязательство передать город в соответствии с условиями мирного договора, который должен был быть заключен между двумя королями. Формально никто не проиграл. Но это было первое крупное поражение, которое потерпел человек, который в течение пятнадцати лет был самым успешным полководцем Эдуарда III[468].

Когда Ланкастер покинул Бретань, он назначил Роберта Ноллиса и Джеймса Пайпа, двух главных английских капитанов в западной Франции, заботиться о его интересах в Нормандии. У таких людей не было ни сил, ни желания контролировать своих хищных соотечественников, и в течение следующих недель весенний прилив авантюристов охватил Нижнюю Нормандию и Мэн. В итоге в регионе появились выдающиеся гасконские капитаны. Баскон де Марей, пропавший из виду после участия в убийстве Карла Испанского, внезапно вновь появился в Нормандии во главе нескольких отрядов наваррцев и присоединился к гарнизону Авранша. Свежие партии буйных молодых людей из Англии пересекли Ла-Манш. Они уезжали как пехотинцы и пажи, а возвращались как опоясанные рыцари обладавшие солидными состояниями, писал хронист Найтон[469]. "Орда юнцов", — называл их консервативный сэр Томас Грей; неизвестные, некоторые из них были простыми лучниками, которые быстро включились в эту войну замков без длительного обучения владению оружием, которое было у него и ему подобных. Наплыв добровольцев подстегнул амбиции английских капитанов на западе Франции и чрезвычайно расширил диапазон и масштаб их операций. Томас Фогг, капитан Ланкастера в Домфроне, начал череду самостоятельных амбициозных военных предприятий, захватывая замки у французов и даже выкупая их у других гарнизонов герцога Ланкастера и переводя их под свое личное командование. Менее крупные отряды группами по дюжине-другой человек выходили из крупных крепостей на просторы окрестных деревень, устраивая свои базы в поместьях, церквях и аббатствах. Незащищенный фермерский дом, например, поместье Водри, расположенное недалеко от Вире, в котором жили две старушки, мог быть захвачен двумя-тремя головорезами и за несколько недель превращен в мощный форт, способный выдержать продолжительный штурм армии из нескольких сотен человек. Вире был окружен со всех сторон подобными импровизированными фортами, как и многие другие крупные города. Например, важная дорога дорога из Байе в Кан, могла быть перекрыта по желанию миниатюрными гарнизонами двух преобразованных в форты монастырских церквей. Даже второстепенные дороги становились непроходимыми без конвоев двух, трех или более командиров гарнизонов округа. Большинство мест выживало только благодаря тому, что принимало защиту ближайшего гарнизона, независимо от его национальности, и платило ему patis. Но в Нижней Нормандии были районы, где деревни, хутора и придорожные фермы были полностью заброшены, поскольку их жители укрылись за стенами городов или в пещерах, болотах и лесах. Главные города, обнесенные стенами, Байе, Кан и Руан были захлестнуты потоком беженцев. "Вся Нормандия была охвачена войной от Мон-Сен-Мишель до Э", — писал современник[470].

Англо-наваррские гарнизоны Нижней Нормандии были конкурентами между собой, но общие политические или национальные узы объединяли их в свободный союз. В целом, они уважали территорию друг друга. Время от времени разрозненные группы собирались вместе для взаимопомощи против местного населения или армий лейтенантов Дофина, для совершения крупных набегов или создания нового центра для проведения своих операций. Примерно в июле 1357 года около 600 англичан, наваррцев и гасконцев объединились для захвата Онфлёра, небольшого портового городка на южном берегу устья Сены, принадлежавшего сеньорам Брикебек. Население запаниковало, когда поняло, что враг уже находится внутри города. Жители бежали в окрестные поля или садились в лодки и выходили в море. Захватчики овладели городом без всякого сопротивления. Взятие Онфлёра стало катастрофой для жителей нижнего течения Сены, так как он сразу же стал передовым штабом некоторых главных английских капитанов западной Франции. Они сочли его идеальной базой. Его можно было снабжать и подвозить подкрепления по морю из других портов Нормандии или Бретани, а также из Англии. Владение Онфлёром позволяло компаниям расширить свой ареал набегов на восток, охотясь на суда в устье реки и совершая рейды вглубь долины Сены к Руану и Иль-де-Франс[471].

Роберт де Клермон, который в то время командовал правительственными войсками в Нижней Нормандии, был ошеломлен масштабами и размахом операций компаний. Он провел большую часть лета 1357 года, пытаясь расчистить дороги вокруг городов Кан и Вире, атакуя один импровизированный форт за другим. На каждое разрушенное им поместье приходилась еще одна церковь или мельница, занятая другим врагом. Падение Онфлёра, который лежал далеко к востоку от долины реки Орн, стало последней каплей. Были предприняты решительные усилия, чтобы изгнать англичан из города. В августе Роберту де Клермону и Луи д'Аркуру удалось на короткое время собрать многотысячную армию в районах, которым угрожали захватчики. Только Руан предоставил 200 человек латников и большой отряд арбалетчиков. Однако это предприятие потерпело унизительный провал. План состоял в том, чтобы атаковать гавань с моря во время прилива, в то время как остальная армия будет штурмовать стены с суши. К несчастью для французов, гарнизон был готов к обороне, и ею умело руководил лейтенант герцога Ланкастерского в западной Франции Роберт Ноллис. Обе французские атаки были плохо скоординированы. Большое количество французских войск было высажено с торговых судов на пляжи перед городом. Но гарнизон отбивался от них, пока не наступил отлив и корабли не сели на мель. В конце концов нападавшие отступили вдоль берега. К моменту начала атаки со стороны сущи защитники смогли перегруппироваться и сконцентрировать свои силы на стенах. Штурм французов закончился унизительным поражением, когда Ноллис вышел из города на вылазку и атаковал французскую армию с тыла. Торжествующие защитники вырвались из ворот, сожгли брошенные на берегу корабли и уничтожили палатки во французском лагере. То, что военные операции такого масштаба, проведенные главными лейтенантами двух правительств, могли произойти во время перемирия, показало, что это было за перемирие[472].

Усилия полководцев Дофина в Нижней Нормандии, возможно, и не привели к большим результатам, но они истощили его силы и казну. Остальная Франция была вынуждена защищаться, как могла, с помощью местных офицеров короны и средств, которые они могли собрать в своих округах. Даже в самом сердце Франции правительство было бессильно защитить своих подданных. Главарь бандитов по имени Руффин, который, насколько можно было выяснить, не признавал над собой власти ни одной из сторон, проложил путь разрушений от Луары до Сены, грабя и сжигая деревни и монастыри, а также опустевшие пригороды дюжины городов, обнесенных стенами. Все дороги к югу от Парижа были перерезаны. Банда Руффина подошла на расстояние пятнадцати миль к стенам столицы, после чего повернула на юг и рассеялась. Никто не знал, сколько человек было под командованием Руффина, но вряд ли больше нескольких сотен. По словам Жана Лебеля, они действовали полуавтономными отрядами численностью от тридцати до пятидесяти человек. За стенами основных городов и крепостей отряд из тридцати — пятидесяти человек мог смести перед собой все[473].

* * *

24 мая 1357 года, через три недели после своего прибытия в Англию, принц Уэльский совершил триумфальный въезд в Лондон в сопровождении короля Франции, младшего сына короля Филиппа и главных пленников битвы при Пуатье. Мэр города, Генри Пикар, встретил их вместе с ведущими гражданами Лондона на дороге из Кеннингтона. С северного конце Лондонского моста французский король въехал в столицу своего врага, город размером примерно в половину Парижа, и с, возможно, четвертью его населения. События последних двадцати лет имели здесь особый резонанс. Город видел отъезд армий и отплытие флотов. Он был свидетелем драматического возвращения Эдуарда III после катастрофы под Турне в 1340 году. Он организовывал шествия в честь побед при Кане и Креси и наблюдал, как короля Шотландии вели по улицам, чтобы отправить в Тауэр. Лондон, как и Париж, был одним из самых последовательных и ярых сторонников войн короля. За месяц до въезда принца и его пленников лондонские корпорации имели возможность напомнить Эдуарду III, как дорого им обошлась эта поддержка. По их словам, на протяжении многих лет они посылали латников, лучников и корабли в Шотландию, Гасконь, Фландрию, Брабант, Кале, Бретань и Нормандию. Они несли бремя военных налогов. Они страдали от длительных перебоев в торговле. Они одолжили королю почти 140.000 фунтов стерлингов, включая 60.000 фунтов стерлингов на безрезультатные кампании в Нидерландах между 1338 и 1340 годами и 40.000 фунтов стерлингов на годичную осаду Кале. Большая часть этой суммы так и не была погашена.

Несмотря на этот перечень тягот и несчастий, лондонцы хорошо пережили войну. Королевский двор и крупные государственные ведомства вернулись в Вестминстер с севера. Гражданская служба постепенно расширялась, чтобы справиться с административным бременем войны. Клерки канцелярии покидали свои помещения на Флит-стрит и перебирались в соседние дома. К Вестминстерскому дворцу пристраивались новые здания. Королевский двор стал более показушным и дорогим, оживился рынок для торговцев предметами роскоши. Процветали лондонские военные подрядчики, особенно оружейники и поставщики провизии, чьи цены стремительно росли при каждом известии о новой военной экспедиции. Правда, случались и эффектные банкротства. Но большинство лондонских финансистов, поддерживавших войну, преуспели в этом деле. Генри Пикар был не единственным человеком, который получал хорошие гарантии по своим кредитам и наживался на менее осторожных людях, спекулируя королевскими долгами и лицензиями на экспорт шерсти. Когда в середине 1340-х годов ход войны переломился в пользу Англии, Лондон получил большую часть французских трофеев. Лондонцы были первыми среди новых колонистов Кале. Генри Ланкастер построил на доходы от войны дворец, а Уолтер Мэнни — капеллу. Теперь, в 1357 году, английская столица наслаждалась миром и безопасностью, исторически низким налогообложением и четвертым годом коммерческого бума. Более богатые люди вкладывали свои доходы в покупку поместий в Суррее, Кенте и восточной Англии, в то время как коммерческие олигархии французских городов покидали пригороды и сельскую местность, чтобы обрести безопасность за стенами[474].

Для того чтобы произвести впечатление на пленников принца, не жалели никаких средств. Луки и доспехи висели в каждом окне на его пути. Сверху на принца сыпались золотые и серебряные листья. Лондонская гильдия выделила эскорт из 1.000 всадников, чтобы провести процессию по улицам, где с трудом могли пройти три человека в ряд. Гильдии и компании выстраивали своих членов в ливреях у обочин дорог. Любопытство и гордость привели многие тысячи людей посмотреть на проезжающего короля Франции. Епископ Лондона встретил процессию на церковном дворе собора Святого Павла со всем духовенством города. Толпы людей заполонили все здания и переулки. Толпа была настолько велика, что принцу и его пленнику потребовалось три часа, чтобы пересечь город от Бридж-стрит до Савойского дворца. "А потом были танцы, охота и соколиная охота, — писал Герольд сэра Джона Чандоса[475], — и большие рыцарские турниры и пиры, как при дворе короля Артура"[476].

В роскошной резиденции, которую Генри Ланкастер построил на выкупы за французских пленников, король Франции обустроил свое хозяйство в изгнании. Папский сборщик в Англии "незаметно и осторожно" выделил ему 5.000 флоринов. Хотя за ним постоянно следили, к Иоанну II относились со всем внешним уважением и предоставляли ему большую личную свободу. Он охотился по своему усмотрению в лесах вокруг столицы. Он окружил себя собственными слугами, привезенными из Франции. У него был собственный штат секретарей и бухгалтеров. Ему было разрешено свободно отправлять гонцов через Ла-Манш[477].

Дипломаты собрались в Лондоне для того, что, как ожидалось, должно было стать заключительным актом мирного договора. 24 июня 1357 года кардиналы Талейран и Капоччи прибыли в Дувр. Они приехали с великолепным эскортом, состоящим из клерков, слуг, посыльных, охранников и 200 всадников. Талейрана поселили в роскошном лондонском особняке епископа Линкольна на углу Чансери-лейн и Холборн, а Капоччи — в соседнем особняке епископа Чичестерского. Им и их домочадцам было суждено провести в Англии более года, их регулярно снабжали долями из доходов английской церкви и продуктами, реквизированными в пяти графствах. За кардиналами последовали главные министры и советники французского короля. Жиль Айселин, которого Иоанн II назначил своим канцлером, сопровождал его в Англию. Его предшественник на посту канцлера, Пьер де ла Форе, недавно был возведен в кардиналы. Но он все еще находился рядом, играя двусмысленную роль князя церкви и доверенного лица короля. В это же время прибыл Гийом де Мелён, архиепископ Санса. Ничего не произошло. Кардиналы и король обменялись комплиментами и пирами. Много времени ушло на споры о повестке дня конференции, в которой не было ни слова о притязаниях Эдуарда III на корону Франции. Открытие конференции было отложено до конца августа. Из Франции было выписано большое количество юристов и политиков, включая членов парижского муниципалитета и агентов Филиппа Наваррского из Шербура. Король Англии тянул время, ожидая ухудшения ситуации во Франции[478].

* * *

Пока король Франции и его друзья и советники бездельничали в Савойском дворце, его союзники в Шотландии окончательно вышли из войны. Теперь от Франции помощи ждать было неоткуда. Шотландцы установили контакт с советниками Эдуарда III в течение нескольких недель после получения известий о битве при Пуатье. Но переговоры с деморализованными и разделенными фракциями в Шотландии оказались долгим делом. Хотя дипломаты достигли соглашения в Вестминстере к началу мая, условия были окончательно утверждены только 26 сентября 1357 года, когда в Эдинбурге собралась большая конференция, на которой присутствовало большинство ведущих светских и церковных магнатов Шотландии. Условия были мягкими по сравнению с тем, что Эдуард III мог потребовать за несколько лет до этого, когда он был более заинтересован в Шотландии и готов был вложить ресурсы в ее оккупацию. Шотландцы обязались выплатить выкуп в размере 100.000 марок в рассрочку в течение десяти лет — скромная сумма для бюджета короля Англии, но непосильное бремя для маленького и бедного королевства, страдающего от экономического спада, военных разрушений и острой нехватки монеты. В ожидании выкупа шотландский король должен был быть освобожден условно-досрочно в обмен на внушительный список заложников: трех ведущих светских магнатов страны, наследников Роберта Стюарта и девятнадцати других знатных шотландских дворян. Не было предпринято никаких попыток разрешить основные разногласия между двумя королевствами, и, возможно, в отсутствие короля это было бы нереально. Поэтому договор был не более чем соглашением о выкупе. Но шотландцы прекрасно понимали его последствия. Он означал бессрочное перемирие, пока Франция оставалась в состоянии войны, что было отходом от главной аксиомы шотландской внешней политики последних шести десятилетий. Шотландцы обязались не поднимать оружие против короля Англии до тех пор, пока не будет выплачена последняя часть выкупа. Давид II Брюс был доставлен в Бервик, чтобы поставить свою печать на соглашении. 7 октября 1357 года он был освобожден[479].

Все это имело последствия для обеих сторон в более крупной драме, разыгрывавшейся в Вестминстере между представителями Англии и Франции. Пленение французского короля не было тем неоспоримым аргументом, на который, возможно, рассчитывал Эдуард III. Ему потребовалось одиннадцать лет военных и дипломатических усилий, чтобы получить от пленения Давида II Брюса гораздо меньше, чем он надеялся. Чтобы добиться даже этого, ему пришлось вести переговоры с шотландцами, а не просто с их плененным королем. С каждым годом плена авторитет Давида II в Шотландии заметно снижался, как и авторитет Иоанна II во Франции. В конце концов, стало ясно, что шотландцы были готовы обойтись без своего короля, если альтернативой был неприемлемый мир и огромный выкуп. Всегда находились амбициозные политики, такие как Стюарты в Шотландии и король Наваррский во Франции, для которых отсутствие короля было возможностью, которой нужно было воспользоваться, а не несчастьем, которое нужно было оплакивать.

* * *

В Париже Дофин метался из одной крайности в другую, пытаясь вырваться из хватки соперничающих групп французских политиков. Генеральные Штаты Лангедойля вновь собрались 22 июля 1357 года, чтобы рассмотреть отчеты налоговых комиссаров, которых они назначили в марте[480]. Новому собранию оставалось лишь признать собственное бессилие. Налоговые постановления были проигнорированы дворянством и церковью, а также многими городами. Главным результатом обсуждения стало убеждение Дофина в том, что сотрудничество с органом, который был наполнен радикальными смутьянами и оказался неспособным решить его финансовые трудности, ничего не даст. Через несколько дней после разгона делегатов Дофин вернулся к конфронтации предыдущей осени. В конце июля он покинул Париж и поселился в аббатстве Нотр-Дам в Мобюиссоне под Понтуазом. Здесь он обошелся без Совета, который был навязан ему Генеральными Штатами. Он назначил своего собственного канцлера и изгнал Роберта Ле Кока в его епархию. Карл не осмелился восстановить в должности двадцать два офицера, которые были уволены Генеральными Штатами. Но он восстановил многих низших офицеров, уволенных во время весенней чистки, и приостановил работу комиссий реформаторов, которые занимались расследованием провинностей других. В середине августа 1357 года Этьен Марсель и его приспешники Шарль Туссак и Жан де Лиль были вызваны в Мобюиссон, где им сообщили, что Дофин хочет отказаться от опекунов, которых ему навязали парижане и их союзники и велит им впредь не совать нос в дела управления королевством[481].

Это короткое состояние неповиновения длилось менее двух месяцев. Ведь если Генеральные Штаты не могли собрать деньги с налогоплательщиков, то, как стало ясно, и Дофин не мог сделать это самостоятельно. В конце августа Дофин посетил Руан, чтобы обратиться за деньгами к представителям церкви и знати Нормандии. Они были готовы ввести в своих владениях подымный налог, который оказалось невозможно собрать. К ряду городов также обращались за пожертвованиями, но, судя по всему, они категорически отказались. В Мобюиссоне советники Дофина попробовали применить другие методы: девальвацию, сдачу доходов от королевских доменов в аренду для получения наличных денег и создание новых должностей, почти наверняка для продажи. В начале октября 1357 года Дофин отказался от неравной борьбы и снова капитулировал перед парижанами[482].

Он заключил сделку с Этьеном Марселем и его парижскими союзниками. Те согласились не возобновлять гонения на офицеров Дофина и заявили, что перестанут требовать освобождения короля Наварры из тюрьмы. Дофин, со своей стороны, согласился созвать некое собрание, даже если это будет не Генеральные Штаты. Это был неловкий компромисс и унизительный провал. Дофин созвал представителей семидесяти избранных городов Лангедойля. Цель, по-видимому, заключалась в том, чтобы создать собрание, в котором радикальные союзники Парижа были бы разбавлены другими представителями регионов, традиционно лояльных короне. Но когда делегаты от городов в конце концов появились в Париже, примерно в середине месяца, они отказались соглашаться на что-либо без созыва полного состава Генеральных Штатов. Дофин был обескуражен. 15 октября 1357 года он неохотно созвал новые Генеральные Штаты. Репутация Этьена Марселя теперь намного превосходила репутацию Дофина. Он подчеркнул свой вновь обретенный авторитет, присоединив к официальному созыву депутатов свои собственные письменные призывы. 7 ноября 1357 года, спустя всего три недели после их отправки, те делегаты, которые смогли вовремя добраться до столицы, вновь собрались, чтобы стать свидетелями официального открытия заседаний Генеральных Штатов. Вступительное слово должно было быть мрачной орацией. Мы не знаем, что он сказал Этьен Марсель. И это очень быстро стало неважным. 9 ноября 1357 года, на третий день работы Генеральных Штатов, пришло известие о том, что Карл Наваррский бежал из своей тюрьмы[483].

Глава VII.

Парижское восстание, 1357–1358 гг.

Побег Карла Наваррского из Арле и его возрождение как политической силы во Франции произошли в основном благодаря жителям Амьена. Амьен, некогда один из самых густонаселенных городов северной Франции, крупный центр сукноделия, красильного производства и металлообработки  сильно пострадал от экономических бед середины XIV века, его производство сильно сократилось в связи упадком суконной промышленности Северной Европы. Война ускорила этот процесс. Торговые связи города с Англией были прерваны, а с Фландрией — сильно ослаблены. Население города, которое в XIII веке расселилось в просторные пригороды за стенами города, теперь жило под страхом пожаров и грабежей с тех пор, как Эдуард III впервые вторгся во Францию в 1339 году. Затем последовало расширение городских стен, решение о котором было принято на следующий день после битвы при Креси, и повлекло за собой строительство четырех миль стены, пятнадцати башен и трех ворот на южной стороне города, что стало сокрушительным финансовым бременем, наложившимся на тяжелые военные налоги, введенные центральным правительством. Через два года после Креси напряжение от сокращения доходов и увеличения расходов усугубилось внезапным бедствием — Черной смертью. Чума нанесла особенно тяжелый удар по тесным промышленным кварталам в кольце старых стен и положила начало длительному периоду социальной напряженности, поскольку рабочей силы стало не хватать, а рост заработной платы еще больше сократил прибыли амьенских промышленников. Перед лицом этих трудностей город к середине 1350-х годов стал центром политического радикализма, уступающим в этом только Парижу. Он имел не менее трех представителей в Совете восьмидесяти, помимо Жана де Пикиньи, наследственного видама[484] Амьена, который был одним из представителей от дворянства. Эти люди занимали видное место среди делегатов, требовавших освобождения Карла Наваррского в октябре 1356 года, и среди тех, кто отказался распускать войска, когда Дофин отстранил их от должности[485].

Жан де Пикиньи с самого начала был последовательным и преданным сторонником Наваррского дома. Даже на самом раннем этапе карьеры Карла Жан верил, что только король Наварры сможет поднять Францию из пропасти, в которую она опустилась при королях из дома Валуа. Когда в начале ноября 1357 года он решил вызволить его из тюрьмы, его мотивом было спасти честь Франции и добиться поражения и изгнания ее врагов. Жан набрал в Амьене отряд примерно из тридцати человек. Перед рассветом 9 ноября 1357 года они поднялись на стены Арле по приставным лестницами. После восемнадцати безмятежных месяцев маленький гарнизон стал беспечным, а дозорные плохо несли вахту. Через несколько минут Карл был свободен и направлялся в Амьен, "даже не поблагодарив хозяина", как он позже хвастался. Город принял его как вернувшегося героя. Его приветствовали на улицах и осыпали подарками. Его выслушали с уважением, когда он произнес многословную и страстную речь, полную сладких слов о несправедливости его ареста и страданиях в плену. Муниципалитет сделал его почетным гражданином города. Горожане поклялись поддерживать его в его борьбе. Из своих покоев в городе (резиденции одного из каноников собора) Карл Наваррский начал набирать армию и планировать поход на Париж. Карл освободил всех заключенных из городских тюрем, нанял людей среди горожан и присоединил сторонников и друзей Жана де Пикиньи. Он писал в соседние города и старым союзникам. По его словам, он не желал зла добрым людям Франции, а лишь хотел завоевать их дружбу и поддержку и отстоять свою честь и свои права[486].

Появление Карла Наваррского изменило расстановку сил в Париже. Главным единомышленником Карла в правительстве стал Роберт Ле Кок, который вновь вошел в состав Совета в октябре и сразу же взял на себя контроль над администрацией. Дофин был вынужден выдать пропуск, разрешающий королю Наварры въехать в столицу с любым количеством сторонников, вооруженных или нет. Надежды Дофина вырваться из-под опеки политиков с помощью Генеральных Штатов были разрушены. Когда внимание переключилось на планы короля Наварры, Генеральные Штаты постепенно распались на группировки. Многие из делегатов, включая всех представителей Бургундии и Шампани, посчитали, что их используют для того, чтобы придать государственному перевороту видимость легитимности и больше не принимали участия в заседаниях. Оставшиеся в зале дворяне поссорились с делегатами Третьего сословия. Затем они тоже стали уходить. Большинство остальных разошлись по домам. Вскоре в францисканском монастыре осталась лишь часть церковников и делегатов от городов[487].

29 ноября 1357 года король Наварры и множество его друзей и союзников из Пикардии и Нормандии вошли в Париж через ворота Сен-Дени. По улицам его сопровождала внушительная компания. Епископ Парижа вышел встретить его у городских ворот вместе с купеческим прево и делегацией из видных горожан столицы. Более 500 вооруженных сопровождающих проехали с ним по улице Сен-Дени, триумфальному пути многих поколений французских королей, где Карл был принят как только что коронованный монарх и с ликованием проследовал через весь город к своим покоям в аббатстве Сен-Жермен. Вечером по улицам пронеслись глашатаи, объявившие, что на следующее утро Карл обратится к жителям Парижа в Пре-о-Клерк.

Пре-о-Клерк был обширным лугом на левом берегу Сены, за стенами аббатства Сен-Жермен, занимавшим большую часть территории, которая сегодня является седьмым округом Парижа. Это было место, где периодически сражались между собой банды студентов Университета, где дуэлянты улаживали свои ссоры, и где проходили большие рыцарские турниры. У стен аббатства находилась большая деревянная трибуна. Около 9 часов 30 ноября король Наварры начал свое обращение к толпе с вершины этого сооружения. Около 10.000 парижан собрались на лугу, чтобы послушать его. Это была очень длинная речь, настолько длинная, что остальной Париж успел съесть свой полуденный обед, прежде чем оратор закончил. Он обрушился с яростью на тех, кто без причины заключил его в тюрьму на полтора года, как это было в Амьене и описал свои страдания таким трогательным языком, что толпа начала рыдать. Далее Карл обрушился с критикой на министров и слуг короны, заявив, что не чувствует к королевству Франция ничего, кроме преданности. В самом деле, если он когда-либо будет претендовать на корону, то окажется, что у него больше прав, чем у Иоанна II или короля Англии. По словам Жана Лебеля, это была "прекрасная и мудрая" речь; по словам другого хрониста, "элегантная и пространная"[488].

Речь возымела свое действие. Способность Дофина к сопротивлению, и без того ослабленная событиями последних двух месяцев, полностью рухнула. На следующее утро, 1 декабря, Этьен Марсель предстал перед ним во дворце Сите во главе пугающей делегации горожан Парижа и представителей Третьего сословия. Они пришли, по их словам, чтобы потребовать правосудия для короля Наварры. Роберт Ле Кок поднялся со своего места, чтобы объявить, что король Наварры будет иметь "не только правосудие, но и всю благосклонность и любезность, которые должны существовать между братьями". Никто из других членов Совета не осмелился произнести ни слова. "Братья", не видевшие друг друга со дня ареста Карла в Руане, встретились на следующий день в огромном парижском особняке графов Эврё у южных ворот аббатства Сен-Жермен. Для Дофина это был унизительная ситуация. Когда прибыл король Наварры в сопровождении вооруженного эскорта, его люди быстро выгнали из зала всех сопровождающих Дофина. Два молодых человека обменялись холодными любезностями в присутствии вдовствующей королевы Жанны, а затем удалились.

3 декабря состоялось бурное заседание Совета в присутствии Дофина. В его состав вошло много новых членов, кооптированных Робертом Ле Коком и его союзниками. Собравшимся были зачитаны требования короля Наварры. Карл требовал немедленного возврата всех замков и владений, которые корона отобрала у него после ареста. Он хотел получить компенсацию за весь ущерб, понесенный им во время его заключения. Эта сумма, по подсчетам Карла, составляла 40.000 экю. Затем он должен был получить бесплатное помилование за все свои преступления и преступления своих сторонников, включая четырех человек, казненных Иоанном II в Руане. Их скелеты, которые все еще висели на цепях на виселице в Биореле, должны были быть сняты и с почестями похоронены. Когда Совет приступил к обсуждению, в соседней комнате поднялась суматоха. Туда ворвался Этьен Марсель с лидерами Третьего сословия и толпой сторонников. Они оставались в зале Совета, пока у каждого члена Совета по очереди спрашивали его мнение по поводу требований короля Наварры. Каждый советников сидел в ужасе и высказывал свое мнение, что их следует принять. Дофин подчинился. Бывший королевский лейтенант в Нижней Нормандии Амори де Мелён, переметнувшийся на сторону короля Наварры, должен был получить от Дофина скрепленные печатью документы, согласно которым все королевские капитаны, владеющие замками Наваррского дома в Нормандии, должны были немедленно передать их представителям Карла.

Это было только начало. Кроме того, Карл давно требовал, чтобы ему предоставили содержание, соответствующее его статусу. Его требования были непомерными. Они включали в себя герцогство Нормандия, принадлежавшее Дофину, и все графство Шампань. Владение этими провинциями дало бы ему значительную часть королевского домена и сделало бы его практически правителем северной Франции. Дофину сообщили, что необходимо лично обсудить эти вопросы с Карлом. В течение следующих нескольких дней Дофин имел ряд неприятных бесед с королем Наварры. Они проходили в недружелюбной атмосфере Наваррского отеля в предместье Сен-Жермен и особняка Роберта Ле Кока на улице Паве (ныне улица Сегье). Карл настаивал на своих требованиях. Дофин отмалчивался, как мог. Переговоры еще продолжались, когда в Париж пришло известие о том, что Иоанн II достиг соглашения с Эдуардом III в Англии[489].

Дипломатическая конференция в Лондоне открылась в начале сентября и быстро увязла в непримиримых разногласиях[490]. События во Франции оказали электризующее воздействие на ход переговоров. Для Иоанна II последствия бегства Карла Наваррского были очевидны. Оно угрожало еще больше погрузить его королевство в хаос, прежде чем он сможет в него вернуться. Это возрождало старые опасения, что король Наварры может объединиться с Эдуардом III, чтобы лишить его власти. Как ни странно, английское правительство было встревожено не меньше. Оно всегда относились к Карлу Наваррскому неоднозначно. С его братом Филиппом, гораздо более прямолинейной личностью, у англичан сложились приемлемые рабочие отношения, но опыт научил их не доверять Карлу. И хотя они были формальными союзниками Карла в борьбе против французской короны, они прекрасно понимали, что этот союз был основан на его дальнейшем пребывании в заключении. Как только его освободят, может произойти все, что угодно. Когда Филипп попытался убедить короля Англии сделать освобождение его брата условием перемирия с Францией, от него отмахнулись заявлениями о доброй воле и вежливыми уклонениями. Людовик, другой принц Наваррского дома, обратился с таким же ходатайством к принцу Уэльскому и получил такой же ответ. Эдуарда III вполне устраивало, чтобы Карл томился в Арле неопределенное время[491].

В течение месяца после его побега советники двух королей в Вестминстере достигли предварительного соглашения. В спешке, чтобы разработать хоть что-то, о чем можно было бы объявить во Франции, условия были согласованы лишь в общих чертах. Многие детали еще предстояло обговорить. Но даже в общих чертах условия были достаточно унизительными для короля Франции и, несомненно, неприятными для его подданных. Выкуп за короля был определен в 4.000.000 экю (667.000 фунтов стерлингов). Из этой огромной суммы 600.000 экю (100.000 фунтов стерлингов) должны были быть выплачены до того, как Иоанн II покинет английскую территорию, а остальная сумма — в рассрочку в течение нескольких лет после этого. Условия предусматривали передачу Эдуарду III под полный суверенитет около четверти территории Франции. На юго-западе Эдуард III должен был получить, помимо Борделе, Сентонж, Пуату, Ангумуа, Перигор, Ажене, Лимузен, Керси и пиренейские территории Бигорр и Гор. На севере Эдуард III сохранял за собой Кале и прилегающие к нему земли, графство Понтье и город Монтрей в Пикардии, которыми он владел до 1337 года, а также земли, которые Жоффруа д'Аркур подарил ему на полуострове Котантен. Филиппу Наваррскому должно было быть возвращено все, чем он владел во Франции до начала гражданской войны. Должны были быть приняты продуманные меры для решения спорного вопроса о наследовании герцогства Бретань. Выполнение всех этих обязательств должно было быть обеспечено предоставлением большого количества заложников. Список, приложенный к проекту, включал почти всех знатных дворян Франции и по два видных горожанина из двадцати крупнейших городов, обнесенных стенами. С точки зрения французов, самое большее, что можно было сказать об этих условиях, это то, что они были лучше тех, на которых до недавнего времени настаивал Эдуард III. Английский король отказался от своих притязаний на Нормандию, которую он требовал с начала 1350-х годов, и на провинции западной Луары, которые были фактически предоставлены ему по проекту договора в Гине в 1354 году[492].

Во время конференции Иоанн II был переведен из Савойского дворца в Виндзорский замок. Отсюда в начале декабря он написал письмо, в котором объявил своим подданным о достигнутом соглашении. Но он ничего не сказал об условиях, прекрасно понимая, как это будет встречено его подданными. Необходимо было тщательно подготовить общественное мнение. Король Англии сделал все возможное, чтобы помочь ему в этом вопросе. В конце декабря 1357 года четыре знатных пленника в Англии были освобождены условно-досрочно, чтобы объяснить проект договора Дофину и различным политическим партиям в Париже. Иоанн II выбрал для этой миссии архиепископа Санса, графов Вандомского, Танкарвиля и сеньора Дерваля — всех тех, кто был близок к его Совету, но не слишком неприятен радикалам в Париже. В то же время Иоанн II планировал напрямую обратиться к южным провинциям, которые практически отделились от остальной части королевства. Дофин недавно вновь назначил своего младшего брата Иоанна, графа Пуатье, лейтенантом в Лангедоке вместо ушедшего в отставку графа Арманьяка. Король также назначил его от своего имени, с расширенными полномочиями. Его главной функцией должно было стать получение первой части выкупа в единственной части Франции, на лояльность которой король теперь мог рассчитывать[493].

* * *

Сотрудничество двух королей почти сразу же было сметено новой волной насилия на западе Франции. Осенью 1357 года Мартин Энрикес прибыл в Шербур из Наварры с почти 1.400 человек подкрепления[494]. C учетом потерь и дезертирства, общее число наваррских войск в западной Франции должно было превысить 3.000 человек. Кроме того, в течение всего года в регион прибывали английские, гасконские и немецкие солдаты удачи. К концу года основные английские и наваррские капитаны в Нижней Нормандии начали скоординированное наступление из Онфлёра в долину Сены и на Иль-де-Франс.

19. Англо-наваррское наступление, октябрь 1357 — январь 1358 гг.

Главным действующим лицом был англичанин Джеймс Пайп. Пайп был стаффордширским рыцарем, который начал свою карьеру в качестве протеже графа Стаффорда. Он служил со Стаффордом в Шотландии в 1340-х годах и некоторое время занимал должность смотрителя Бервика-на-Твиде. После Пайп участвовал в осаде Кале. А когда в 1352 году граф отправился в Гасконь в качестве королевского лейтенанта, Пайп поехал с ним. Он стал первым английским капитаном Блая после отвоевания этого города у французов, а после возвращения Стаффорда в Англию в октябре служил исполняющим обязанности сенешаля герцогства. К сожалению для таких амбициозных людей, как Пайп, граф Стаффорд не играл большой роли в военных кампаниях середины 1350-х годов, что, несомненно, послужило причиной того, что Пайп перешел на службу к герцогу Ланкастеру. Он присоединился к экспедиции Ланкастера в Нормандию в 1356 году и был вместе с ним при осаде Ренна. Когда герцог покинул Францию в июле 1357 года, Пайп остался в качестве одного из двух лейтенантов, которым было поручено защищать его интересы на западе. Но никогда не было до конца ясно, в каком качестве он действовал. Как и многие английские капитаны того времени, он занимал двусмысленное положение, никогда полностью не подчиняясь приказам министров английского короля, но и не будучи вполне независимым вольным разбойником[495].

Первый важный шаг был сделан после захвата Ле-Небура, рыночного города со старинным замком, где сходились дороги из Руана, Тура и Парижа. К началу осени 1357 года англичане разместили здесь гарнизон, откуда они могли блокировать большую часть дорожной системы южной Нормандии и свободно перемещаться по всей плодородной территории между Сеной и Рислом. Затем, 9 ноября 1357 года, посреди ночи, отряд англичан и немцев из Онфлёра обрушился на город Понт-Одеме. В Понт-Одеме был большой королевский гарнизон. Но пятьдесят человек из его числа были немецкими наемниками. Они были подкуплены немцами, сражавшимися за англичан, и впустили врагов в город. Остальные защитники мужественно сражались на улицах, пока не были загнаны в угол и вынуждены сдаться. Цитадель, в которой находился отдельный гарнизон, устояла. Но ее защитники ничего не могли сделать. Они бессильно смотрели со своих стен, как захватчики грабят и сжигают город[496].

От Понт-Одеме англичане и наваррцы двинулись вверх по левому берегу Сены. К середине декабря они вторглись в Иль-де-Франс и проникли на расстояние в несколько миль от Парижа. Вильпре и Трапп, два небольших сеньориальных замка на дороге из Парижа в Шартр, были заняты английскими гарнизонами. Через несколько дней другой английский отряд занял небольшой городок Моле, расположенный к югу от Манта. Продвигаясь на восток через лес Фонтенбло, англичане появились в районе Монтеро, одной из узловых точек в сети судоходных рек к востоку от Парижа. К концу 1357 года первые английские отряды проникли в Шампань, где, по сообщениям, в их руки попало несколько укрепленных поместий вокруг Провена. Из каждого из этих центров небольшие отряды распространялись, захватывая товары на дорогах, сжигая деревни, захватывая путешественников для выкупа и убивая тех, кто не стоил таких хлопот. Число участников рейдов было все еще невелико. Оценки варьировались от 800 до 1.200 человек для всего Парижского региона, но и они, вероятно, были слишком высоки. Но противостоять им было некому. Большая часть населения застыла в страхе. К западу от Парижа деревни опустели, так как их жители, нагруженные своим имуществом, хлынули через ворота столицы. Монахини Пуасси, Лоншана и Мелёна бросили свои монастыри, заперли ворота и присоединились к массе людей, забивших дороги в город[497].

* * *

Соглашение Иоанна II с королем Англии представляло серьезную угрозу для Карла Наваррского. Как и многие другие французы, он, вероятно, недооценил оставшиеся дипломатические препятствия и предположил, что освобождение короля из плена неминуемо. Окончание войны или преждевременное возвращение короля Франции в свою страну могло только укрепить позиции короны и подорвать его собственные. Поэтому, когда первые новости о соглашении достигли Парижа, примерно 9 декабря 1357 года, Карл приступил к тому, что можно рассматривать только как преднамеренную попытку ускорить распад французского государства и удовлетворить свои требования до того, как первая часть выкупа будет собрана и выплачена Эдуарду III. Он приказал открыть все тюрьмы Парижа, как и тюрьмы Амьена за месяц до этого. Их обитатели были выпущены на улицы города усилив хаос. Дофин, который теперь был не более чем марионеткой в руках друзей Карла, безропотно скрепил необходимые приказы. Генеральные Штаты, или та их часть, которая все еще оставалась в Париже, были официально отложены до середины января. Что касается переговоров короля Наварры с Дофином, то они завершились неожиданно и безрезультатно. Территориальные претензии Карла были переданы на рассмотрение комиссии, состоящей из вдовствующей королевы и двух назначенцев Дофина, которым помогали три делегата Генеральных Штатов, когда они собрались вновь. 13 декабря 1357 года король Наварры покинул Париж, чтобы укрепить свои позиции в Нормандии, его огромная кавалькада прокладывала себе путь по дорогам, забитым беженцами, двигавшимися в противоположном направлении[498].

В отсутствие Карла Дофин изо всех сил пытался освободиться от влияния радикальных политиков. Но Роберт Ле Кок держал правительство в железной хватке. Пользуясь поддержкой лидеров парижан, он главенствовал в королевском Совете и контролировал все основные административные департаменты, став практически агентом короля Наварры. Роберт наслаждался своим обретенным статусом, издавая заявления и приказы без согласования с Дофином или остальными членами Совета. В начале нового года, когда Роберт был на пике своего могущества, он составил письма от имени Дофина, в которых просил Папу сделать его кардиналом. Но честолюбивый прелат легко нажил себе врагов даже среди тех, кто разделял его взгляды. Существовала значительная группа дворян, которые находили властные манеры Роберта невыносимыми. Некоторые из них считали короля Наварры опасным интриганом, чьи действия могли только помочь англичанам. В течение декабря 1357 года в этой группе выделились три человека став неформальными лидерами. Жан де Конфлан, почетный маршал графства Шампань, и Жерар де Тюрей, занимавший тот же пост в герцогстве Бургундия, были видными дворянами с широкими связями в Совете Дофина. Они происходили из глубоко консервативных регионов восточной Франции, до сих пор не затронутых боевыми действиями, которые относились к радикализму Парижа с безразличием или откровенной враждебностью. Роберт де Клермон, маршал Нормандии и лейтенант Дофина в Кане, происходил из совершенно иной среды. Он был человеком, ответственным за ведение войны на главном театре, но все больше времени проводил в Париже, пытаясь укрепить слабеющую политическую позицию Дофина. Хотя эти люди имели ограниченное влияние на решения Совета, но была одна область, где они представляли значительную угрозу для епископа Лаонского и его союзников, и это был контроль над военными операциями. Поскольку полевые войска Дофина в основном оплачивались из местных поступлений, собираемых командирами на местах, они могли сами решать, кого считать представителем короны. Три провинциальных маршала в Совете Дофина могли рассчитывать на поддержку большинства офицеров, которые боролись за сохранение французских позиций в Нижней Нормандии и на Бретонской границе. На практике они распоряжались теми резервами живой силы, которыми еще располагало французское правительство[499].

Примерно на Рождество от имени Дофина были изданы приказы, призывающие большое количество солдат быть в Париже к 14 января 1358 года. Есть все основания полагать, что три маршала были ответственны за этот судьбоносный шаг. 14 января должно было возобновиться заседание Генеральных Штатов, а король Наварры должен был вернуться в Париж. Предположительной причиной вызова войск была защита столицы от англо-наваррских компаний в Иль-де-Франс. Но можно не сомневаться, что на самом деле цель заключалась в том, чтобы дать Дофину возможность удержать свои позиции против сторонников Карла Наваррского и толп Этьена Марселя. Большинство солдат были набраны в восточной Франции и на франкоязычных территориях за Роной, где у Дофина и его друзей все еще были сильные личные связи, которые можно было использовать. Бургундия и Дофине предоставили самые большие контингенты. В течение января около 2.000 человек откликнулись на призыв Дофина и прибыли к воротам Парижа. Тем временем Амори де Мелён, который находился в Нормандии и пытался вернуть конфискованные замки Наваррского дома, сталкивался с трудностями на каждом шагу. Королевские капитаны, командовавшие этими местами, отказывались сдавать их, даже когда им вручали личное распоряжение Дофина. В Бретее, Эврё, Понт-Одеме и Паси командиры гарнизонов отвечали одинаково отказом. По их словам, они были назначены Иоанном II и не будут подчиняться никому, кроме него. Нет доказательств того, что за этим стоял Дофин или его друзья, но это вполне вероятно[500].

Король Наварры расценил вызов войск Дофином как провокацию и обвинил его в тайном поощрении неповиновения королевских капитанов в Нижней Нормандии. Карл заявил, что Дофин отказался от своих обязательств, и призвал своих союзников и их сторонников взяться за оружие. Это было объявление войны. На Рождество 1357 года французские пленники в Англии присутствовали на пышных торжествах Эдуарда III в Мальборо в весьма оптимистичном настроении. В Манте Карл Наваррский сел за ужин в большом замке с видом на Сену с капитанами главных английских и наваррских отрядов и взял их к себе на службу для предстоящей гражданской войны[501]. Затем, в начале января 1358 года, Карл отправился в Руан, чтобы отомстить королю Франции самым публичным способом, который он только мог придумать. Он договорился с Дофином о том, что скелеты казненных его отцом нормандских дворян будут убраны с виселицы Биореля "без церемоний". Но 10 января он приказал перенести их на носилках к месту казни, где при свете ста факелов была отслужена заупокойная месса. Затем останки были доставлены в Руанский собор, где пролежали всю ночь, пока толпы людей проходили мимо, чтобы выразить свое почтение. На следующее утро Карл обратился к жителям Руана со страстной речью, полной жалости к собственным страданиям и осуждения своих врагов, в которой он назвал казненных мучениками[502].

В первые несколько недель нового года английская и наваррская компании прошли через Босе к юго-западу от Парижа, уничтожая все на своем пути. Долина Сены стала непроходимой. Главные дороги на Шартр и Орлеан были перекрыты. 16 января 1358 года английская компания разграбила Этамп, расположенный всего в тридцати милях от столицы, взяв много пленных. Другая компания сожгла деревню Сен-Клу. Пламя, должно быть, было видно со стен Парижа. Через несколько дней после этого Джеймс Пайп основал свой штаб в замке Эпернон, большой квадратной крепости XI века, принадлежавшей графам Монфор-л'Амори, которая стояла у главной дороги из Парижа в Шартр на краю леса Рамбуйе. Пайп разместил здесь гарнизон численностью около 120 человек и превратил замок в центр для систематического опустошения западного и южного Иль-де-Франс. По его пути пошли другие английские и наваррские отряды. Большинство из их капитанов утверждали, что действуют по указанию короля Наварры. Сам Пайп называл себя лейтенантом Карла[503].

Дофин ничего не мог сделать. Его гарнизоны были рассредоточены и не получали жалованья. Его казна была пуста. В какой-то момент он был вынужден разрешить своим гарнизонам грабить своих же подданных в качестве жалованья. В результате в тех немногих районах, которые все еще оставались лояльными и достаточно безопасными, воцарился хаос. Для большинства населения теперь невозможно было отличить правительственные войска от английских и наваррских. В Этампе гарнизон Дофина, размещенный в церкви Нотр-Дам, и гарнизон графа Этампа, размещенный в замке Гиноди, вели полномасштабную войну друг с другом и с жителями города и окрестностей. Неудивительно, что когда прибыли англичане, они смогли разрушить город без отпора со стороны обоих гарнизонов[504].

В отчаянии Дофин обратился к Эдуарду III с просьбой контролировать своих подданных. Он отправил сенешаля Анжу в Англию со списком жалоб на поведение англичан во Франции. Эдуард III был искренне обеспокоен. Он видел, что его с таким трудом достигнутое соглашение с Иоанном II провалилось еще до того, как оно было скреплено печатью. Слишком поздно он приказал своим бальи и констеблям в гаванях южной Англии остановить поток солдат и оружия через Ла-Манш. Он послал двух своих самых надежных офицеров во Францию, чтобы добиться повиновения от своих подданных. Эти офицеры, Ричард Тотешем и Стивен Касингтон, прибыли в конце января 1358 года в Иль-де-Франс. Но они смогли сделать не больше, чем мог Дофин. Они объехали зону боевых действий под усиленной охраной в сопровождении сенешаля Анжу. Большинство английских капитанов отказались признать их власть. Они утверждали, что сражаются за короля Наварры. Несколько человек объявили себя сторонниками какого-то другого французского политика, который, по их словам, рано или поздно признает их своими. Никто из них не хотел сдавать свои завоевания или отказываться от грабежа одного из богатейших регионов Европы[505].

Напряжение на улицах Парижа нарастало по мере того, как делегаты начали прибывать для возобновление работы Генеральных Штатов. Столица была переполнена беженцами. Англичане находились в одном дне пути от стен и перерезали большинство дорог на юг и запад. Из-за раскола между военными в Совете Дофина и большинством радикалов и сторонников Наваррского дома, контролировавших администрацию, трудно было понять, кто должен защищать Париж, а кто нападать на него. Этьен Марсель и его сторонники стали играть независимую и все более воинственную роль. Они взяли к себе на службу нормандского рыцаря Пьера де Вилье, опытного солдата, который несколько лет служил в Бретани и Шотландии и поставили его командовать импровизированной армией, состоявшей в основном из солдат городской стражи и рекрутов с улиц и пригородов Парижа, которая так и не смогла очистить от врага основные дороги вокруг столицы[506]. Горожане выставил собственную стражу на воротах Парижа. Войска Дофина, прибывшие по его вызову, были отброшены от ворот при попытке войти в Париж. Вместо этого им пришлось расположиться большим лагерем в пригородах и на равнине Сен-Дени, где они, скучая и злясь, стали грабить и жечь окрестности, как враги. В стенах города Этьен Марсель призвал всех своих сторонников заявить о себе, надев шапероны[507] красно-синего цвета (цвета города). Некоторые вышивали на них слова À bonne fin (Во благо), которые Марсель принял в качестве девиза своего восстания[508].

Дофин, считавший себя пленником парижан, предпринял смелую попытку обратиться к ним за поддержкой через головы своих опекунов. Рано утром 11 января 1358 года по улицам города были разосланы глашатаи, объявившие, что он лично обратится к народу. Этьен Марсель и Роберт Ле Кок были застигнуты врасплох. Они сделали все возможное, чтобы отговорить его, убеждая, что его жизнь будет в опасности. Но Дофин отмахнулся от их протестов. В середине утра Дофин появился на рыночной площади Ле-Аль в сопровождении всего шести или восьми человек и обратился к толпе с высокого помоста. Хотя он не назвал их по имени, его речь явно была направлена против Роберта Ле Кока и Этьена Марселя. Он отрицал, что войска, расположившиеся за стенами, были наняты для запугивания или нападения на парижан, и осудил тех, кто так говорил. Он снял с себя ответственность за то, что не удалось противостоять захватчикам в Иль-де-Франс. По его словам, это произошло по вине "тех, кто захватил власть". Сам же он не получил "ни денье, ни обола" из налогов, утвержденных Генеральными Штатами. Переведя обвинения в расточительстве и коррупции на своих противников, он предложил тем, кто контролировал его финансовые дела, представить отчет о собранных средствах. Отныне, сказал он, он намерен управлять страной лично и вести борьбу с врагом. По его словам, он готов "жить и умереть с парижанами". Дофин многому научился у своего кузена-демагога Карла Наваррского. Его слова произвели сильное впечатление на людей, которые привыкли слышать публичные заявления короны, от велеречивых королевских представителя, в то время как король бесстрастно сидел в стороне.

На следующий день Этьен Марсель ответил большим собранием в церкви Сен-Жак-де-л'Опиталь, на углу улицы Сен-Дени. Для Марселя это была родная территория. В церкви располагалось мощное братство, к которому принадлежали Марсель и многие его друзья. В квартале было много его сторонников. Но не успела встреча начаться, как неожиданно прибыл Дофин. Его сопровождали Роберт Ле Кок и канцлер Нормандии Жан де Дорман. Епископу Лаона, должно быть, было не по себе и Дофин взял на себя руководство процессом. Жан де Дорман выступил в его защиту с речью, во многом повторяющей его собственное выступление на Ле-Аль. К тому времени, когда он закончил, большая часть аудитории, очевидно, была с ним согласна. Марсель потерял дар речи. Его главный приспешник Шарль Туссак пытался что-то сказать, но его никто не слушал. Только когда Дофин и его компания удалились, он смог добиться того, чтобы его услышали оставшиеся зрители. За Туссаком последовал адвокат парижского Парламента Жан де Сент-Од, который был одним из уполномоченных Генеральных Штатов по оценке и сбору новых налогов. По словам адвоката, налоговые поступления не были присвоены комиссарами. Он утверждал, что около 40.000 или 50.000 мутондоров (золотых монет) были выплачены по личному указанию Дофина и даже назвал имена капитанов, которые получили эти деньги. Туссак закончил свою речь восхвалением Этьена Марселя, человека, который, по его словам, в каждом своем решении руководствовался благосостоянием народа и который без колебаний ушел бы из общественной жизни, если бы потерял поддержку парижан. Друзья Марселя в толпе выкрикивали слова поддержки. Но не все были убеждены. Когда на следующий день Дофин принял депутацию от городских гильдий, их энтузиазм по отношению к его делу был очевиден. Подхватив его фразу, сказанную в церкви, они заявили, что готовы жить и умереть вместе с ним, и что еще наступило время, чтобы лично возглавить правительство. В декабре и январе Дофин приобрел большую уверенность в себе, но если он считал, что настроения решительно меняются в его пользу, он обманывал себя. Беспокойство горожан и угроза извне поляризовали мнения, усиливая радикализм. Каждая группа, которая могла выставить делегацию для обещания верной поддержки правительству, наблюдала за действиями Дофина с растущей ревностью и подозрительностью[509].

14 января 1358 года Генеральные Штаты возобновили свою деятельность. На этот раз города были более широко представлены. Но было мало представителей церкви и почти никого из дворян. Король Наварры оставался в Манте. О дебатах известно немного, кроме того, что они были неорганизованными, ожесточенными и безрезультатными. Как всегда, главным предметом обсуждений были финансы. После десяти дней заседаний делегаты решили санкционировать девальвацию монеты, вернувшись к старым методам короны и, возможно, признав собственное бессилие. Четыре пятых прибыли, по их решению, должны были пойти на военные нужды, а оставшаяся пятая часть — на расходы двора Дофина. Но делегаты не смогли договориться ни о каком порядке общего налогообложения. Примерно 23 января 1358 года они прервали работу на три недели, чтобы посоветоваться со своими избирателями. В их отсутствии столица все ближе подходила к восстанию. Незначительный инцидент, произошедший вечером 24 января 1358 года, приблизил ее к гражданской войне. Казначей Дофина Жан Байе подвергся нападению и был убит ножом в спину на улице парижским менялой Перреном Марком, с которым долго враждовал. Убийца скрылся в ближайшей церкви Сен-Мерри на улице Сен-Дени. Но посланные Дофином солдаты во главе с маршалом Робертом де Клермоном и королевским прево Гийомом Стезом взломали двери церкви, выволокли Перрена Марка и бросили в тюрьму Шатле. На другой день его отвели на место преступления, отрубили палец а затем повесили. Согласно слухам, которым охотно верили в Париже, Роберт де Клермон сказал, когда вел убийцу на виселицу Монфокон, что так же поступят с куда более влиятельными и почтенными людьми. Дофин лично присутствовал на похоронах своего казначея, в то время как в нескольких сотнях ярдов от него его убийцу пышно похоронили в присутствии Этьена Марселя и толпы его разъяренных парижских сторонников[510].

Именно в такой атмосфере группа представителей Иоанна II прибыла в город в конце января 1358 года с деталями договора с королем Англии. Эту группу возглавлял Жиль Айселин, канцлер Иоанна II и главный переговорщик. Вместе с ним приехали Жан де Шампо и Рено д'Аси, два его главных помощника на Вестминстерской конференции, а также группа пленников, которых Эдуард III отпустил условно-досрочно специально для этой цели. Советники Дофина, как говорят, нашли документ полностью удовлетворительным. Важным моментом было то, что он предусматривал освобождение короля и открывал некоторую перспективу мира и стабильности в его королевстве. Огромные финансовые и территориальные уступки были приняты молча. Но общественное мнение в столице было не так легко удовлетворить. Условия держались в тайне от населения в надежде предотвратить сопротивление. И это не было мудрым решением. В отсутствие достоверной информации сторонники мира молчали, в то время как его противники предполагали самое худшее. Поскольку в администрации было так много сторонников короля Наварры, маловероятно, что условия договора оставались в тайне от него[511].

В начале февраля 1358 года Карл Наваррский послал Жана де Пикиньи в Париж, чтобы представить свои условия сотрудничества с Дофином. В присутствии двух вдовствующих королев состоялась краткая и сухая конференция. Жан де Пикиньи потребовал немедленной сдачи крепостей в Нормандии, в которых все еще находились офицеры Дофина, и выплаты обещанной ему в декабре компенсации в размере 40.000 экю. Дофин ответил, что Жан не тот человек, перед которым он должен держать ответ. Если же такой человек появится, добавил он, то его ответ будет заключаться в том, что король Наварры получил все, на что имел законное право. На этом встреча закончилась. Карл Наваррский сразу же пошел на крайние меры. Он отправил гонца к королю Англии, чтобы сообщить, что его послы вскоре прибудут в Вестминстер для обсуждения вопросов, представляющих взаимный интерес. На улицах Парижа его союзники мобилизовывали горожан для своей поддержки. Слова Карла Наваррского в Пре-о-Клерк все еще звучали в ушах толпы. Они не критиковали его за крах гражданского порядка в Иль-де-Франс и в Босе. Каких чудес он мог бы добиться в их защиту, спрашивали они, если бы Дофин не нарушил соглашение? Другие, от которых Дофин мог бы получить поддержку, соглашались. Когда к нему явилась делегация из Университета, чтобы сообщить мнение магистров факультетов, их сопровождали Этьен Марсель и многие его видные сторонники. Они считали, что Дофин должен сдать спорные замки и сразу же выплатить компенсацию. Они требовали, чтобы он начал переговоры с королем Наварры о его территориальных претензиях и угрожали проповедовать против него со своих кафедр[512].

* * *

В Вестминстере разработка тонкостей договора продолжалась в атмосфере, почти полностью изолированной от мнений в обеих странах. Когда 5 февраля 1358 года английский Парламент собрался в Вестминстере, чтобы утвердить условия договора, Эдуард III был поражен глубиной безразличия парламентариев. В графствах и городах люди были удовлетворены тем, что французы больше не представляют угрозы для побережья Англии и средств к существованию ее жителей. Они знали, что альянс Франции и Шотландии был нежизнеспособным, и что договор о выкупе с Давидом II более или менее обеспечил безопасность северной границы. За пределами слоя военной аристократии, гражданской службы и военных подрядчиков оставалось не так много возможностей для поднятия энтузиазма. Палата Общин решила использовать договор как повод для удовлетворения своих давних и не связанных между собой претензий по поводу папского налогообложения духовенства и назначений иностранцев на английские церковные должности. Палата Общин требовала, чтобы в Авиньон было отправлено торжественное посольство для решения этих вопросов, прежде чем она одобрит договор о мире. Это означало, что главой посольства будет епископ или граф с внушительную свитой, медленное продвижение по Франции с эскортом и конвоем, большие расходы и длительные задержки. Парламентарии не возражали. Папы, по их мнению, достаточно сильно хотели заключить мирный договор, чтобы пойти на значительные уступки. Министры Эдуарда III были серьезно раздосадованы и сообщили кардиналам, что король не пойдет на требования Палаты Общин. Но посольство отправить все же придется поставив во главе его какого-либо рыцаря и клерка[513].

Тем не менее Иоанн II был полон оптимизма. Он написал своим чиновникам в Париже, чтобы они готовились к его возвращению. Он попросил их прислать ему нотариусов для составления договора в надлежащей форме, а также рыцарей и прелатов, чтобы скрасить его скромный двор в его последние дни в Виндзоре. Пленный король начал сворачивать свои дела в Англии, которые состояли в основном из неоплаченных долгов торговцам и сочувствующим. Иоанн II, вероятно, не имел представления об истинном положении дел в своем королевстве[514].

В Париже общественное мнение было решительно настроено против договора. Магистры Университета выступили против него. Муниципалитет и духовенство города также высказались против[515]. 11 февраля 1358 года, через шесть дней после открытия английского Парламента в Вестминстере, Генеральные Штаты вновь собрались в монастыре францисканцев. Делегаты проявили еще меньше интереса к проекту договора, чем их английские коллеги. На заседаниях снова главенствовали представители городов, а дворянство вновь почти полностью отсутствовало. Делегаты были полны навязчивых идей последних восемнадцати месяцев. Они настаивали на увольнении осужденных годом ранее офицеров, некоторые из которых вернулись на службу к Дофину или укрывались при дворе короля в Виндзоре. Они потребовали возобновить чистку королевских чиновников в провинциях, которую Дофин прервал во время своей короткой демонстрации независимости в августе прошлого года и собирались вдохнуть новую жизнь в ослабевающие военные усилия Франции. Было приказано провести обследование всех недавно построенных замков и оборонительных сооружений. Была объявлена кампания по повышению налогов. Задолженность за предыдущий год должна была быть принудительно взыскана. Разрешалось вводить новые налоги. Для городов и областей, захваченных бандами, были предусмотрены большие скидки, le fort portant le faible (сильные помогают слабым). Дофину было разрешено брать только одну двадцатую часть дохода на финансирование своего двора. Все остальное предназначалось для военных нужд. Более того, сбор налогов был передан в руки явных приверженцев короля Наварры и парижских сторонников Этьена Марселя, на которых можно было положиться в том, что они выполнят эти условия в точности. Выкуп короля и проект договора с Англией должны были обсуждаться отдельно. Но в ордонансах, по итогам заседаний, эти темы были обойдены полным молчанием.

Проигнорировав желание короля, Генеральные Штаты постановили положить конец возможности Иоанна II вмешиваться в дела королевства из своей тюрьмы. Сеньор д'Обиньи, один из пленников, прибывших из Англии, чтобы подготовить общественное мнение к заключению договора, был в срочном порядке отстранен от должности адмирала, на которую его назначил Дофин. В нынешних условиях, заявили Генеральные Штаты, на этом посту нужен боевой человек, а не пленник, связанный условно-досрочным освобождением. Другой посланник из Англии, канцлер Иоанна II Жиль Айселин, в Париже встречал сопротивление на каждом шагу и был вынужден оставить свой пост и удалиться в родную Овернь. Но Генеральные Штаты ничего не могли поделать с регулярным потоком указов из Виндзора, адресованных слугам короля в Париже и провинциях. Король позаботился о том, чтобы его печать оставалась с ним в Англии, когда его канцлер уезжал во Францию. Но делегаты настаивали на том, чтобы Дофин принял титул регента, а не был простым лейтенантом своего отца. Они хотели видеть его облеченным собственной властью, которая вытеснила бы власть короля, поскольку если они не могли контролировать отца, то, по крайней мере, имели в своей власти сына. Чтобы сохранить контроль над делами, делегаты решили вновь собраться в мае. Чтобы Дофин не смог обойти их прямым обращением к провинциям, как он делал это раньше, они постановили, что больше не будет никаких собраний провинциальных Штатов. Единственными разрешенными собраниями должны были быть Генеральные Штаты Лангедойля, и они должны были собираться нигде, кроме как в Париже, "лучшем, самом величественном городе королевства", где они могли рассчитывать на защиту толп Марселя[516].

Дофин поставил свою печать на ордонансах Генеральных Штатов около 21 февраля 1358 года. Но он уже планировал сбросить с себя оковы. Когда делегаты Генеральных Штатов начали разъезжаться по домам, офицеры Дофина приказали солдатам, которых они вызвали в столицу, вступить на город из своего лагеря на равнине Сен-Дени. Городские власти удерживали ворота против них в течение нескольких недель. Но люди Дофина контролировали доступ к Лувру. Понимая, что происходит, лидеры парижан, Этьен Марсель, Шарль Туссак и богатый оптовый торговец Пьер Жиль, решили упредить Дофина собственным контрударом. Вечером 21 февраля 1358 года они призвали городские гильдии привести своих людей в полном вооружении к церкви Сент-Элуа на следующее утро[517].

Церковь Сент-Элуа бенедиктинского монастыря была одной из старейших церквей на острове Сите. Монастырь бенедиктинцев занимал обширную территорию напротив королевского дворца, с дворами и садами, хозяйственными постройками и домами, пронизанную запутанной сетью узких переулков. Весь квартал был сровнен с землей в XIX веке и заменен суровыми зданиями Префектуры полиции и Торгового трибунала, которые стоят здесь и сейчас. На рассвете 22 февраля 1358 года в ответ на призыв Марселя здесь собралась огромная вооруженная толпа и двинулась через переулки на улицу Барильери, которая проходила мимо здания Казначейства и восточной стены королевского дворца. Около 3.000 человек пробились через ворота в большой двор дворца. Большинство из них, вероятно, никогда не видели его раньше. Перед ними возвышалась церковь Сент-Шапель а с северной стороны Большой зал Парламента. К этим двум зданиям примыкала Галерея Мерсье — трехэтажное здание с аркадами, где располагались королевские апартаменты. К Галерее вела внушительная мраморная лестница, с которой традиционно оглашались королевские указы и прокламации. Марсель вошел в здание с группой своих сторонников и эскортом вооруженных людей, одетых в красно-синие шапероны их партии.

Дофин находился в своих личных покоях на втором этаже над Торговой галереей в окружении ближайших советников, включая двух маршалов, Жана де Конфлана и Роберта де Клермона. Ворвавшийся в покои принца во главе толпы своих сторонников Этьен Марсель объявил: "У нас здесь дела". Затем, обращаясь к своим людям он сказал: "Мои добрые друзья, делайте то, для чего вы пришли, и делайте это быстро". Тут же группа вооруженных людей набросилась на маршала Жана де Конфлана и заколола его мечами, забрызгав кровью постель и одежду Дофина. Роберт де Клермон бежал в соседнюю комнату, но его настигли и тоже убили. Испуганный Дофин обратился за защитой к Марселю. Марсель передал ему свой красно-синий шаперон, чтобы он надел его на голову. Он находился рядом с принцем, пока его люди тащили обнаженные тела маршалов через здание к вершине мраморной лестницы, откуда они были сброшены вниз во двор на глазах у ликующей толпы[518].

Клерки и офицеры, работавшие во дворце, видели, как толпа ворвалась внутрь и бежали через все доступные выходы. Один из них, Рено д'Аси, имел несчастье проходить по улице перед дворцом как раз в тот момент, когда толпа разъяренных людей хлынула в ворота. Рено был сторонником почти всего того, что они ненавидели. Он был королевским адвокатом и членом Парижского Парламента, человеком, чья семья была влиятельной на протяжении по меньшей мере двух поколений и слишком быстро разбогатела. Рено был одним из двадцати двух чиновников, которых Генеральные Штаты за год до этого поименно включили в список неблагонадежных. Он также был одним из агентов короля, на переговорах по проекту договора с Эдуардом III в Англии. Рено сразу же был узнан и попытался улизнуть через переулок. Но его поймали в лавке пекаря и забили до смерти[519].

Позже Этьен Марсель выступил перед своими сторонниками на Гревской площади. Большая открытая площадь плавно спускалась к Сене, где вдоль берега были причалены баржи с зерном. Ганза речных торговцев недавно приобрела здесь в качестве штаб-квартиры Дом с колоннами, внушительный особняк, возвышающийся с восточной стороны, на месте, которое с тех пор занимает парижская Ратуша (мэрия). Марсель понимал всю чудовищность своего поступка и опасность, которой он себя подверг и хотел заручиться одобрением толпы. Обращаясь к собравшимся из окна, он сказал, что они действовали на благо королевства, а убитые были "лживыми, злыми людьми и предателями", которые заслуживали смерти. Он призвал их поддержать его. Тысячи людей "в один голос" закричали, что они принимают этот поступок как свой собственный и готовы "жить и умереть" вместе с Этьеном Марселем. Затем Марсель повел их обратно через мост во дворец. Толпа была настолько велика, что заполнила весь двор перед Галереей Мерсье, когда Марсель и его последователи во второй раз поднимались по большой лестнице. Дофин все еще находился в своих покоях, где они его оставили. Из окон были видны тела маршалов, распростертые на мраморной мостовой внизу. Марсель сказал Дофину, что у того нет причин опасаться за свою безопасность. То, что было сделано, было сделано по воле народа и во избежание еще худших несчастий. Он призвал Дофина показать, что тот находится в единстве со своими подданными и ратифицировать убийство маршалов. Он должен был простить совершенные убийства. Молодой принц не мог сопротивляться. Он ответил, что сделает все, о чем его просил Марсель, и "молился, чтобы парижане были его добрыми друзьями, как и он их". Вечером парижане доставили во дворец тюки красной и синей ткани, чтобы Дофин, королевские принцы и чиновники администрации облачились в цвета восстания, которое они теперь как бы одобряли. Поздним вечером, когда уже стемнело, тела двух маршалов увезли на телеге, чтобы тайно похоронить в церкви Сент-Катрин у восточной стены города. Духовенство было настолько подавлено событиями этого дня, что не стало погребать тела, не поинтересовавшись предварительно у купеческого прево, нет ли у него возражений на этот счет[520].

Марсель и его сподвижники сомкнули свою хватку на том, что осталось от французского государства. Делегаты Генеральных Штатов, все еще остававшиеся в Париже, были созваны в монастыре августинцев на левом берегу Сены, где перед ними в присутствии толпы вооруженных горожан выступил Роберт де Корби, радикальный делегат от Амьена, пытаясь убедить их, что маршалы были убиты по веским и уважительным причинам. Делегаты были вынуждены торжественно ратифицировать этот акт. Марсель направил письма в главные города северной Франции, призывая их одобрить поступок парижан и предлагая им продемонстрировать свою солидарность, надев одежды красно-синих цветов. 24 февраля 1358 года Совет Дофина был реорганизован на публичном заседании в Большом зале Парламента. Многие из его старых членов к этому времени покинули столицу. Совет был тщательно очищен от тех, кто открыто враждовал с восставшими, и в течение следующих трех недель ряды советников пополнили несколько видных парижан, включая Марселя, Туссака и Роберта де Корби. 1 марта Дофин официально принял титул регента королевства и стал скреплять государственные акты собственной печатью, в которых имя короля отсутствовало. Но хотя печать была его, решения принимались Робертом Ле Коком и его сторонниками[521].

Через несколько месяцев после убийства маршалов, когда оставшиеся в живых участники были допрошены следователями, они заявили, что за этим стоял король Наварры. Один из них даже сказал, что на самом деле целью было убийство Дофина и приход к власти Карла. Однако нет никаких оснований верить признаниям этих замученных несчастных людей. Февральское восстание 1358 года было чисто парижским делом. Для лидеров восстания это был расчетливый ответ на то, что они считали попыткой офицеров Дофина силой отменить постановления Генеральных Штатов; для толпы охваченных паникой горожан — спонтанная реакция на известие о том, что Дофин, похоже, собирается ввести свои недисциплинированные войска в столицу, и подвергнуть опасности жизнь и имущество парижан. Но хотя король Наварры не был зачинщиком беспорядков 22 февраля, он, несомненно, был их главным бенефициаром. Марсель прекрасно понимал, что несмотря на все обещания неприкосновенности участников убийства маршалов, которые он вырвал у Дофина, он нажил себе смертельного врага. Возможно, он даже догадывался, какой эффект убийство маршалов произведет в провинциях, где эта новость вызвала всплеск поддержки Дофина, как только она начала распространяться. Марселю нужен был любой союзник, которого он мог найти. Поэтому вечером в день убийства маршалов купеческий прево приехал в Наваррский отель и добился аудиенции у вдовствующей королевы Жанны Наваррской. Согласно сообщениям, он попросил ее организовать срочный приезд Карла Наваррского в Париж[522].

26 февраля 1358 года Карл Наваррский вернулся в Париж с большим вооруженным эскортом и расположился в Нельском отеле, на левом берегу Сены напротив королевского дворца. В течение последующих двух недель Роберт Ле Кок, Этьен Марсель и две вдовствующие королевы в обстановке строжайшей секретности вели переговоры о соглашении, по которому в обмен на поддержку и защиту от восставших со стороны короля Наварры Дофин должен был удовлетворить многие из непомерных требований Карла. Правда, Дофин не отдал ни Шампань, ни Нормандию, но согласился предоставить Карлу большую территорию в Пиренеях, включая графство Бигорр, все графство Макон на востоке Франции и еще земли с доходом не менее 10.000 ливров в год, которые должны были быть определены дополнительно. Кроме того, Дофин должен был финансировать из своих несуществующих средств постоянную армию для короля Наварры численностью в 1.000 человек, которую Карл мог использовать по своему усмотрению. 13 марта 1358 года король Наварры покинул Париж. Он добился своего в значительной степени без каких-либо усилий с его стороны[523].

* * *

Но за стенами Парижа концентрировались враги. Джеймс Пайп согласился соблюдать краткое перемирие, предположительно купленное за деньги, которое было продлено в марте, пока король Наварры торговался с Дофином в Нельском отеле. Когда на второй неделе марта срок перемирия истек, Пайп начал новое наступление. Из своего штаба в Эперноне его люди начали серию опустошительных набегов вдоль Орлеанской дороги к югу от Парижа. 12 марта 1358 года они за один день разграбили Арпажон и Монлери. Сопротивление было спорадическим и неорганизованным. Небольшие гарнизоны не получавшие жалованья бежали при первом появлении врага или бесстрастно взирали из своих цитаделей на царивший внизу хаос. Роберт Ле Кок и его коллеги по Совету Дофина чередовали призывы к сопротивлению с умиротворением. 15 марта 1358 года они приказали Пьеру де Вилье, командующему войсками в столице, очистить дороги на Шартр и Орлеан. На следующий день в Эпернон был отправлен эмиссар, чтобы попытаться купить у Пайпа еще одно перемирие. Обе попытки потерпели неудачу.

К бесчинствам англичан и наваррцев добавилась все более ожесточенная реакция аристократии Иль-де-Франс против парижского восстания. Мелкий дворянин Пьер Бег де Виллен, который был другом Роберта де Клермона, в марте объявил личную войну городу Парижу. Он собрал большую группу единомышленников и начал совершать набеги вдоль дорог и речных путей в районе леса Фонтенбло, расположенного к юго-востоку от Парижа. Пьер представлял для парижан еще большую угрозу, чем Пайп. В течение двух дней в марте ему удалось занять Корбей, крупный речной порт на Сене, где продовольствие из Бри и Гатине перегружалось на баржи для доставки на парижские рынки. Это событие вызвало замешательство в городе, поскольку временно лишило население основного источника зерна. Купеческий прево должен был собрать отряд горожан и солдат, чтобы освободить Корбей от врага. Но хотя Бег де Виллен был быстро изгнан из Корбея, а Сена вновь открыта для движения судов, невозможно было остановить прогрессирующую оккупацию небольших замков и сельских деревень. К концу марта 1358 года большая часть Иль-де-Франс к югу от Сены находилась под контролем врагов того или иного рода, а кольцо пожаров приблизилось на расстояние десяти миль к стенам Парижа[524].

Внутри города угроза извне усилила политические страсти. Жизнь парижан теперь была отмечена непрерывной чередой демонстраций и общественных собраний. Горожане ходили по улицам с оружием в руках, готовые к любой опасности. Для Дофина Париж стал тюрьмой, где за его передвижениями постоянно следили, а решения за него принимали другие. Среди его небольшой свиты из слуг и друзей наверняка было много тех, кто открыто симпатизировал Бегу де Виллену. Постоянно ходили слухи о заговорах с целью захватить Дофина и вырвать его из рук сторонников Марселя. Некоторые из этих слухов оказались правдой. Когда в середине марта Дофин находился в пригородном замке Сен-Уэн, группа сторонников попыталась его похитить. Один из заговорщиков, оруженосец Филипп де Репанти, был схвачен и казнен на площади Ле-Аль при большом стечении народа[525].

В итоге Дофину все же удалось сбежать от своих опекунов без насилия и ухищрений. Парижане и сторонники короля Наварры начали понимать, что если они хотят управлять Францией через Дофина, то не могут держать его постоянно в столице. Проблема заключалась в том, что дворянство, на долю которого приходилась большая часть налогового потенциала королевства, отказалось принимать участие в февральских собраниях Генеральных Штатов и настаивало на проведении отдельного собрания. А после убийства маршалов они не хотели проводить его в Париже. Поэтому 12 марта 1358 года Совет Дофина созвал дворян Пикардии, Артуа, Бовези и Верхней Нормандии на собрание 25 марта в соборном городе Санлисе в тридцати милях к северу от Парижа. Шампань также бойкотировала Генеральные Штаты, поэтому 9 апреля в городе Провен было созвано еще одно собрание, представляющее все три сословия графства. Присутствие Дофина было необходимо на обоих мероприятиях, поэтому было решено, что его будет сопровождать Карл Наваррский. Но в последний момент планы сорвались, так как Карл слег в Манте из-за абсцесса в паху и не мог передвигаться. Незадолго до 25 марта 1358 года Дофин покинул Париж. Его сопровождали дядя, герцог Орлеанский и кузен, граф Этампский, избранные советники и небольшой военный эскорт. После собрания в Санлисе, которое прошло без особых событий, Дофин и его спутники отправились в Компьень, чтобы отпраздновать Пасху и освобождение. В этом небольшом, обнесенном стеной городке на Уазе, который находился под надежным контролем его офицеров, Дофин смог воспользоваться растущей волной гнева среди дворянства против эксцессов парижского восстания и спланировать собственные ответные действия. Он уединился с двумя агентами своего отца, прибывшими из Англии: духовником Иоанна II доминиканцем Гийомом де Рансе и личным секретарем короля Ивом Дерриеном. Их беседы были окутаны тайной. Вероятно, именно в Компьене было принято решение порвать с королем Наварры и заставить парижан подчиниться[526].

* * *

9 апреля 1358 года в Провене открылось собрание Штатов Шампани. Местом действия, вероятно, был зал старого дворца графов Шампани. Присутствующие были выходцами из обширного региона, которого почти не коснулись военные действия к югу и западу от столицы. Они с гневом смотрели на насилие в Париже и с непониманием на публичное одобрение его Дофином. Дофин при открытии заседания Штатов обратился к ним с речью. Он сказал, что их страна находится в большой опасности и призвал оставаться едиными перед лицом недавних бедствий. Он сказал, что в Париже произошли ужасные вещи, которые, возможно, будут лучше поняты, когда все услышат их объяснение от людей, ответственных за них. С мрачной иронией Дофин обратился к представителям, которые были посланы городом Парижем для наблюдения за ходом событий. "Здесь присутствуют мастер Роберт де Корби и архидьякон Парижа, — сказал он, — им, несомненно, будет что сказать вам от имени добрых граждан Парижа". Оба парижанина, очевидно, были захвачены врасплох. У них не было никаких объяснений. Роберт де Корби заявил, что парижане высоко ценят жителей Шампани и искренне надеются на их поддержку, а что касается недавних беспорядков в городе, то о причинах они когда-нибудь узнают от тех, кто принимал решения и будут удовлетворены.

Делегаты удалились в дворцовый сад, чтобы поговорить между собой. После небольшой задержки Дофин и его сопровождающие были приглашены присоединиться к ним. Главой делегатов был Симон де Руси, граф Брены. Он объявил всех присутствующих "добрыми и верными подданными", которые готовы поддержать Дофина, однако необходимо отложить принятие окончательного решения до конца месяца, чтобы некоторые важные отсутствующие лица могли принять участие. Симон де Руси заявил, что дворяне Шампани больше не будут участвовать в Генеральных Штатах в Париже, а следующее их собрание состоится в небольшом городке Вертю, расположенном к югу от Эперне. Попытка вмешательства в разговор Роберта де Корби была с презрением проигнорирована. По словам де Руси, Штаты не сочли нужным отвечать ему. Однако, поскольку Жан де Конфлан был маршалом Шампани и важной фигурой в этих краях, они хотели бы знать, известно ли самому Дофину что-либо, что могло бы оправдать его убийство. Дофин ответил, что маршал "служил ему словом и делом преданно и хорошо". Де Руси поблагодарил его и сказал, что дворянство Шампани ожидает, что виновные в его смерти будут привлечены к ответственности[527].

На следующий день, 11 апреля 1358 года, Дофин отправил графа Жуаньи из Провена на север с отрядом из шестидесяти человек, чтобы овладеть Марше-де-Мо, большой островной крепостью на Марне к востоку от Парижа. Сам Дофин проскакал двадцать пять миль до Монтеро у слияния рек Сены и Йонны, вверх по течению от столицы. Замок и укрепленный мост в Монтеро принадлежали вдовствующей королеве Бланке, сестре Карла Наваррского. Вместе они составляли одну из главных крепостей Иль-де-Франс, контролируя сухопутные и водные пути к Парижу с юго-востока. Капитан этого города в полном вооружении и бацинете объявил Дофину, что отказывается открыть ворота без личного приказа вдовствующей королевы или короля Наваррского. Но после третьего требования сдать город, нервы его не выдержали и он капитулировал[528].

Дофин разместил гарнизоны в Мо и Монтеро и попросил привезти артиллерию из Лувра для их усиления. Через несколько дней он расположил свою штаб-квартиру в Мо и издал ряд прокламаций, адресованных северным провинциям. Одно из них гласило об отмене заседания Генеральных Штатов Лангедойля, которое должно было состояться в Париже 1 мая 1358 года. Делегаты должны были собраться через три дня, 4 мая, в Компьене. Другая прокламация призывала всех лояльных дворян присоединиться к его армии на Марне. У Дофина не было денег, чтобы заплатить им, но дворян влекли гнев и энтузиазм, и ходили слухи, что им разрешат пограбить Париж. И они собрались в большом количестве, из Шампани, из собственного герцогства Дофина — Нормандии, а также из разношерстных групп людей, уже набранных роялистскими рутьерами, такими как Бег де Виллен и бретонский капитан Фульк де Лаваль. Перспектива возвращения Парижа значительно подняла боевой дух сторонников Дофина. Уволенные в марте 1357 года министры начали выбираться из своих укрытий. Некоторые из них появились в свите Дофина, включая главного врага парижских радикалов Симона Бюси[529].

Даже в период процветания большие средневековые города жили на грани голода. Они зависели от сложной сети дорог и речных путей, по которым продовольствие доставлялось с огромных расстояний, и всегда были уязвимы перед лицом природных и социальных катастроф. Париж лежал в центре обширного мелководного бассейна рек с плодородной землей, многочисленное население которого в основном занимались производством продовольствия для городских жителей. После расчистки и интенсивного возделывания земли пейзаж уже выглядел не так, как  два столетия назад. На севере горизонт ограничивала гряда пологих холмов, покрытых густым лесом, простирающихся от Марны у Мо до Уазы у Шантильи, на которых поколения французских королей развлекались охотой и строительством загородных резиденций. К востоку и югу от столицы причудливая сеть рек протекала через болотистые земли Бри к долинам Осерруа и северной Бургундии. На юге, за большим лесом, простиравшимся от Фонтенбло до Рамбуйе, находилось плоское плато Босе-Шартрэн, тогда, как и сейчас, один из самых богатых сельскохозяйственных регионов Европы. Париж раздобрел за двести лет политической стабильности и королевской благосклонности. Его жители осуществляли абсолютный экономический контроль над большей частью этого региона и, кроме того, над долинами Сены и ее основных притоков. Столицу окружало кольцо из богатых торговых городов являвшихся экономическими спутниками столицы, в них располагались оптовые рынки, где зерно и вино непрерывно отправлялось на баржах для удовлетворения потребностей Парижа. Даже после эпидемии Черной смерти население столицы составляло, по крайней мере, 100.000 человек и оно полностью зависело от функционирования этой торгово-транспортной сети. В 1358 году это число жителей Парижа, должно быть, увеличилось благодаря огромному потоку мигрантов и беженцев, бежавших от английских и наваррских компаний.

Из Монтеро и Мо Дофин мог блокировать весь поток продовольствия, поступавших в город из Шампани и Бургундии. Эти регионы до сих пор почти не были задеты войной: pays de paix et sans guerre (страна мира не видевшая войны), как выразился Этьен Марсель в письме с протестом, которое он направил Дофину. Хотя Джеймс Пайп и его банда номинально были союзниками короля Наварры, их действия прекрасно дополняли тактику Дофина, отрезая Париж от поставок продовольствия с юга и запада так же, как это делал Дофин с востока. Гарнизон Пайпа в Эперноне расширил зону своего влияния на восток до леса Фонтенбло, и почти до самого Монтеро. Более мелкие английские и наваррские банды последовали его примеру. 19 апреля 1358 года они разграбили обнесенный стеной город Шато-Ландо и переправились через реку Луэн, не дойдя несколько миль от Санса и собрав 50.000 мутондоров в качестве выкупа. Через несколько дней после нападения на Шато-Ландо был проведен еще один, еще более разрушительный рейд в Гатине. Город Немур был превращен в пепел. Дорога на Орлеан и Луару была перерезана в нескольких местах. Окрестности были разорены, хотя большая часть этих земель принадлежала Бланке Наваррской, а главными жертвами стали парижские союзники Карла Наваррского. К концу апреля 1358 года Париж был почти окружен. Единственным направлением, откуда еще свободно поступало продовольствие, был север. На какое-то время в долине Уазы и на великом северном пути во Фландрию воцарился мир. Но это был хрупкий мир. Во второй половине апреля Дофин проехал через Бовези и Пикардию, укрепляя свою поддержку среди знати этого региона. Владельцам всех обороноспособных замков было приказано оборудовать и оснастить их для войны. Их призывали остановить все поставки продовольствия в Париж[530].

В городе действия Дофина были расценены как объявление войны. Когда пришло известие о захвате Мо и Монтеро, Этьен Марсель немедленно занял Лувр, изгнав гарнизон Дофина и заменив его своими людьми. Артиллерийский парк Дофина, который грузили на баржи, направлявшиеся в Мо, был захвачен и перевезен на Гревскую площадь. Марсель сделал все возможное, чтобы успокоить Дофина, но этого было мало, и он направил письмо с протестом молодому принцу, защищая свои действия таким высокомерным и неумелым языком, что документ был отвергнут как неслыханная дерзость: "грубый, уродливый и нелюбезный"[531]. Марсель умолял короля Наваррского предстать перед Дофином и ходатайствовать за город. Карл Наваррский вряд ли был для Дофина приемлемым послом и не мог предложить никаких уступок. Но встреча все же состоялась в начале мая на открытой местности к югу от Клермон-ан-Бовези, где ни один из принцев не мог устроить засаду на другого. Дофин прибыл с большим количеством вооруженной свиты. Короля Наварры также сопровождала огромный отряд, в котором находились выдающиеся английские и наваррские капитаны. Должно быть, это была очень прохладная встреча и, конечно, совсем непродуктивная. Дофин заявил, что он не испытывает ничего, кроме любви к Парижу, и он прекрасно знает, что там есть много хороших людей. Но есть и такие, которые относились к нему с презрением, убили в его присутствии его офицеров и захватили его артиллерию. Он не собирался возвращаться в город, пока эти вопросы не будут улажены. Встреча принцев продолжалась второй день, но Дофин был непреклонен. 4 мая 1358 года Карл Наваррский вернулся в Париж, где его встретили как героя, но ему нечем было порадовать парижан[532].

Силы Дофина росли день ото дня. Он уже получил щедрую налоговую субсидию от Штатов Шампани, которые собрались в Вертю, как и обещали, в конце апреля. В день возвращения Карла Наваррского в Париж Дофин прибыл в Компьень, чтобы председательствовать на Генеральных Штатах Лангедойля. Но делегатов собралось мало. Отчасти это было связано с внезапным изменением места проведения собрания, а отчасти с решением некоторых врагов Дофина бойкотировать его. Парижане, похоже, не были представлены, то же самое, вероятно, можно сказать и об их союзниках из северных городов. Но дворяне и сторонники Дофина были там в полном составе. Среди них было много друзей убитых маршалов и других жертв Этьена Марселя, а также людей, которых события в Париже, не затронув лично, глубоко потрясли. Делегаты не были полностью смиренны перед Дофином, они не оставили дело административной реформы, столь дорогой предыдущим Генеральным Штатам. Они приняли измененный и значительно сокращенный вариант ордонансов о реформе, принятых в марте 1357 и феврале 1358 года. Они также отказывались иметь дело с уволенными министрами, такими как Симон Бюси, который сразу же исчез из окружения Дофина. Тем не менее, они верно отражали общественное мнение в провинциях и безоговорочно поддержали Дофина против столицы. Делегаты заменили всех комиссаров, назначенных их предшественниками для сбора налогов, которые были близкими соратниками Этьена Марселя и ввели новый налог, чтобы финансировать двор Дофина и его армию. В отличие от парижских Генеральных Штатов последних восемнадцати месяцев, они предприняли некоторую попытку решить проблему плененного короля. Хотя выкуп за него не был предусмотрен, была выделена значительная сумма на расходы его двора. Дофин напрямую обратился к делегатам с просьбой помочь ему в борьбе с Этьеном Марселем и убийцами маршалов. Они "единым сердцем и разумом" призывали его взять Париж силой и предать виновных смерти. Роберт Ле Кок, присутствовавший среди делегатов от церкви, подвергся оскорблениям и угрозам со стороны членов свиты Дофина. Его обвиняли в зле и предательстве и требовали исключить его из Совета Дофина. Еще до окончания заседания Роберт в страхе за свою жизнь бежал обратно в Париж[533].

Решения Генеральных Штатов в Компьене вызвали большое уныние в Париже, когда о них стало известно. Руководители города предприняли последнюю попытку примирения с Дофином перед началом боевых действий. Делегация магистров Парижского Университета явилась к нему, чтобы просить о мире. Но Дофин сказал им, что он хочет, чтобы главари мятежа 22 февраля были доставлены к нему. Он пообещал, что они не будут казнены, но это было все. Парижане проигнорировали это требование. Их город уже превращался в автономную республику. Сжимающийся круг пожаров за стенами и всеобщий страх перед осадой и разграблением породили короткое, но сильное чувство солидарность среди жителей. Этьен Марсель и его последователи смогли взять на себя диктаторские полномочия без сопротивления горожан и практически без оппозиции. Первым делом они озаботились о деньгах. Сокровищница Нотр-Дам была разграблена, а монеты и слитки серебра были реквизированы в казну муниципалитета. Этим занимался Гийом Марсель, меняла, состоявший в дальнем родстве с купеческим прево. Парижский монетный двор был взят под контроль, и была выпущена новая муниципальная монета. Сначала содержание драгоценного металла в ней было таким же, как и в королевской чеканке. Но по мере того, как драгоценный металл становился все более дефицитным, а потребности муниципалитета все более насущными, происходила частая и сильная девальвация. Вокруг города шла подготовка к осаде. На стенах возвели деревянные боевые галереи и поставили людей, которые охраняли их днем и ночью. Снаружи были расчищены и углублены рвы. На восточной стороне города, в предместье Сент-Антуан (современный квартал Бастилии), была построена целая новая стена. С южной стороны трое из шести ворот были закрыты, а перед ними выкопаны рвы и насыпаны валы. Проходы, пробитые в стенах за многие годы, были перекрыты. Много зданий было снесено возле ворот Сен-Жак,  Сен-Жермен и Лувра. В распоряжении Марселя было много рабочей силы. Но ощущалась явная нехватка опытных солдат и оружия, которую так и не удалось преодолеть. Купеческий прево пытался купить оружие и нанять наемников в Авиньоне, который в то время был одним из центров средиземноморской торговли оружием. Но контакты с внешним миром становились все более затруднительными. Агенты Марселя были арестованы на дороге офицерами графа Пуатье[534].

На улицах уже появились первые признаки массового фанатизма, принесшего в город атмосферу 1792 и 1870 годов. Повсюду можно было увидеть красные и синие шапероны, а стихийные собрания горожан заполняли рынки и общественные места. Возникли лиги и братства, которые организовывали шествия и обязывали своих членов великой клятвой защищать город от врагов. Против немногих дворян, оставшихся в стенах города, была развернута согласованная кампания преследования, предполагалось, что они находятся в союзе со своими собратьями по сословию снаружи. Многие из них были арестованы, некоторые избиты, а несколько человек убиты. В мае мэтр-хранитель Большого моста Парижа Жан Перре и плотник королевского двора Анри Метре были арестованы по обвинению в сговоре с агентами Дофина с целью впустить его войска в город. Они были обезглавлены перед огромной толпой на Гревской площади. У тех, кому удалось бежать из города, конфисковали имущество. У некоторых из них снесли дома. Агенты муниципалитета ворвались в дом секретаря Дофина после его отъезда, чтобы забрать его мебель, изуродовав королевский герб на стене и издеваясь над слугами. Когда выяснилось, что Жан де Шамбли присоединился к армии Дофина в Мо, к его парижскому банкиру пришел Гийом Марсель с двенадцатью вооруженными людьми. Они просмотрели его депозитные книги и изъяли у него 1.100 экю, которые, как выяснилось, он хранил для Шамбли. Купеческий прево был "всемогущ", заявили родственники банкира, когда кризис закончился и Жан захотел вернуть свои деньги. Никто не осмеливался оказывать ему сопротивление[535].

В большинстве крупных провинциальных городов севера были ярые приверженцы парижского восстания, такие как мэр города Мо, который заявил офицерам Дофина в лицо, что он не сдал бы город им, будь у него такая возможность. Его мнение разделяли и в речных портах Иль-де-Франс, которые были связаны с Парижем давними традициями и экономическими интересами. В большинстве других мест вопрос был решен только после ожесточенных разногласий между горожанами и нескольких инцидентов с применением насилия. Офицеры короля, не имея ни денег, ни войск, были бессильными зрителями этого процесса. Когда в конце апреля 1358 года Дофин совершил краткую поездку по Пикардии, в Амьене было достаточно людей, которые охотно признали бы его власть. Возможно, они даже составляли большинство. Но мэр, поддерживаемый самозваным капитаном города, и большая часть магистрата были за Карла Наваррского. Именно эти люди приветствовали Карла после его освобождения из тюрьмы и предоставили ему убежище в своем городе. Они неоднократно призывали горожан к оружию, организовывали военные учения и создавали атмосферу неуверенности и страха, в которой мало кто хотел оспаривать их решения. Когда Дофин и его эскорт были в Корбее, в десяти милях от города, капитан созвал жителей на рыночную площадь и сказал им, что люди Дофина изнасилуют их жен и дочерей и превратят их дома в пепел. Не все были убеждены. Королевский сержант попытался собрать в толпе сторонников Дофина. Он призвал горожан разделиться: французы на одной стороне площади, а наваррцы — на другой. И тогда все увидят, кто из них сильнее. Но он был сбит с ног одним из главарей толпы и чуть не задушен другим, пока его, ошеломленного и истекающего кровью изо рта, не отбили его сторонники. В результате толпа приняла решение бросить вызов Дофину и не пускать его в город, если он не будет готов приехать практически без сопровождения. В последующие недели на улицах Амьена появились красные и синие шапероны Парижа. Демагоги на перекрестках и рынках осыпали Дофина оскорблениями, называя его "подлецом", "дерьмом" и "сыном шлюхи". Большинство крупных городов севера пошли по пути Амьена и перешли под контроль сторонников парижан и короля Наварры. В Лаоне, где не было муниципальных учреждений, переворот организовала разношерстная группа священнослужителей и юристов. Их лидером был человек, представлявший город в Генеральных Штатах в октябре 1356 года и входивший в Совет восьмидесяти. Схема была примерно такой же, как и в Амьене: демонстрации и массовые собрания, выступления против Дофина и дворянства, красные и синие шапероны[536]. К середине лета Этьен Марсель заключил союзы с Руаном, Бове, Амьеном, Нуайоном, Суассоном, Лаоном, Реймсом и Шалон-сюр-Марн, все лидеры которых поклялись защищать "святые постановления Генеральных Штатов". Агенты и сподвижники Марселя утверждали, что имеют власть не менее чем в шестидесяти городах Лангедойля[537].

Амьен и Лаон, конечно, были не единственными местами, где радикальные политики втянули людей в в восстание. Но подавляющее большинство, вероятно, было привлечено к нему страхом. Захват рутьерами плацдармов вокруг их стен стал катастрофой для северных городов, лишив их продовольствия, задушив их рынки и опустошив пригородные сады и поместья их жителей. Классовая ненависть, которая начала проявляться в Париже и в таких городах, как Амьен и Лаон, вызвала сочувствие в тех местах, которые страдали от разгула военного бандитизма. Дворяне подвели Францию при Пуатье и отдали ее на разграбление мародерам. Дворяне заполняли ряды отрядов рутьеров. Дворяне владели личными замками, которые усеивали ландшафт вокруг городов, превратив их в центры организованного грабежа или не сумев помешать таким, как Джеймс Пайп. Даже сейчас дворяне стекались под знамена Дофина, чтобы вести гражданскую войну против парижских патриотов, в то время как англичане и наваррцы захватывали остальную часть Иль-де-Франс.

Руан был особенно показательным случаем. Его мэр, возможно, обедал с королем Наварры во время драматического визита Карла в город в январе, но он не был наваррским приверженцем. Его город имел сильные роялистские традиции. Он был столицей герцогства Нормандия, принадлежавшего Дофину. Он не был другом Парижа, поскольку два города более века соперничали за контроль над судоходством по Сене. Однако и Руан бросил вызов представителям Дофина и присоединился к Этьену Марселю, потому что его жители боялись попасть в руки бандитов, бродивших за стенами. Они не доверяли гарнизону, которым командовали дворяне. Мэр и ведущие горожане потребовали разрешения разместить в цитадели свои собственные войска. Получив отказ, они в течение трех дней атаковали ее со стороны города, пока она не сдалась. Как они объяснили Дофину несколько месяцев спустя, они сделали это "не как враги, а чтобы защитить себя от опасностей, которые их окружали". Этот инцидент спровоцировал жестокую классовую войну между жителями Руана и дворянством близлежащего района. В течение нескольких недель городские жители совершали набеги на поместья и замки дворян в округе. Они сжигали здания, разрушали стены и уничтожали склады. Дворяне под предводительством королевского капитана бальяжа ответили серией столь же разрушительных набегов на пригороды Руана. Восстание в Руане было более жестоким и продолжительным, чем в большинстве других северных городов, но его основные причины были весьма типичны. Было распространено мнение, что городские гарнизоны имеют больше общего со своими друзьями и родственниками среди рутьеров, чем с людьми, которых они должны были защищать. Город Реймс присоединился к восстанию по тем же причинам, что и Руан. Архиепископ отказался перекрыть ворота, через которые можно было напрямую попасть в цитадель и на поля за ее пределами. Жители считали, что гарнизон ограбит их или впустит врага. Эти опасения не были надуманными. Город Эврё был разграблен королевским гарнизоном из цитадели в то самое время, когда парижане искали союзников в других городах. Для большинства горожан теперь не было особой разницы между разбойничьей деятельностью разгневанных французских дворян, таких как Фульк де Лаваль или Бег де Виллен, и английскими капитанами, такими как Джеймс Пайп или наваррскими подчиненными Мартина Энрикеса[538].

* * *

В День Святого Георгия, 23 апреля 1358 года, Эдуард III устроил особенно пышный праздник Ордена Подвязки: "помпезная, бессмысленная феерия", как назвал ее флорентиец Маттео Виллани. Празднование проходило в Виндзоре, где король недавно начал с огромными затратами роскошную реставрацию королевских покоев. Зрители рассказывали о грандиозных поединках рыцарей, несущихся на великолепных боевых конях и одетых в ослепительные пластинчатые доспехи; дамах, одетых в яркие цвета, украшенных драгоценными ожерельями, поясами и пряжками. На расписном помосте, задрапированном золотой тканью, король и королева сидели вместе с королем Франции и другими почетными гостями и наблюдали за состязанием сотней рыцарей, среди которых были все пять сыновей Эдуарда III, герцог Ланкастер и специально приглашенные выдающиеся бойцы со всей Англии, Германии и Нидерландов. На последовавшем за этим пиру Эдуард III и его советники обсуждали проект договора с Иоанном II. Они, как и Иоанн II, были обеспокоены поворотом событий во Франции и ускоряющимся разрушением гражданского порядка и решили отказаться от посольства в Авиньон, на котором Палата настаивала в феврале. Король и его советники хотели завершить проект договора как можно скорее[539].

После двух недель напряженных переговоров в Вестминстере советники двух королевств все же достигли соглашения. Соглашение не охватывало всех спорных моментов, которые остались с декабря. Но его было достаточно, чтобы Иоанн II мог представить договор как свершившийся факт во Франции до того, как люди полностью потеряют к нему интерес. Оставшиеся вопросы были отложены до следующей конференции, которая должна была состояться под эгидой кардиналов в течение лета. 8 мая 1358 года в присутствии канцлера Англии и всех главных советников Эдуарда III оба короля предстали перед публикой в зале Виндзорского замка. Были зачитаны условия мирного договора. Если не считать уточнений, они, по-видимому, соответствовали более раннему проекту, согласованному в декабре. Главным достижением стало включение в договор графика выплаты выкупа за Иоанна II. Первый взнос теперь должен был быть выплачен в ноябре 1358 года. После этого французский король будет освобожден условно-досрочно. Короли несколько раз поцеловали друг друга в губы и обменялись перстнями. Затем они вместе поужинали в "дружеской атмосфере"[540]. Когда 15 мая новости об этих событиях достигли Парижа, они были восприняты с недоверием и цинизмом. Люди не верили, что англичане настроены серьезно. Некоторые из них, по словам современника, не хотели в это верить, другие слишком часто слышали это раньше. В любом случае, было уже слишком поздно, чтобы предотвратить гражданскую войну[541].

* * *

В течение двух недель после прибытия посланников Иоанна II в столицу, Иль-де-Франс и прилегающие северные провинции были охвачены беспрецедентным взрывом гражданского насилия и классовой ненависти. Жакерия началась в долине Уазы, к северу от Парижа, в последних числах мая 1358 года. Первый зафиксированный инцидент произошел в Сен-Ле-д'Эссеран, большой деревне, у клюнийского приорства на правом берегу реки, которую недавно заняла группа вооруженных людей. Среди них были два племянника Роберта де Клермона, убитого маршала Нормандии. Почти наверняка они находились на службе у Дофина. 28 мая толпа крестьян, собравшаяся из окрестных поселений, ворвалась в Сен-Ле и обрушилась на них, убив девятерых и обратив в бегство остальных. Это событие послужило сигналом к стихийному восстанию в королевских замках Санлис и Крей и соседнем владении Клермон-ан-Бовези, принадлежавшем герцогу Бурбонскому. В течение нескольких часов крестьяне большей части восточного Бовези взялись за оружие[542].

Происхождение Жакерии исключительно туманно, и не всегда освещается социальными теоретиками XIV или XX веков. Большинство очевидных объяснений не согласуются с фактами. Беднейшие районы Иль-де-Франс, расположенные к юго-западу от столицы, и такие регионы, как Босе-Шартрэ, которые больше всего пострадали от войны, были практически не затронуты ею. Для сравнения, Бовези, где началась Жакерия, как и большинство регионов, на которые она распространилась, были богатыми сельскохозяйственными землями, которые до этого почти не пострадали от вторжений вооруженных банд. Это был регион лично свободных крестьян, большинство из которых работали в качестве арендаторов в крупных сельскохозяйственных поместьях. Как и большая часть северной Франции, он страдал от постоянных военных налогов, от падения цен на сельскохозяйственную продукцию и от постоянных попыток обремененных долгами землевладельцев восстановить свои древние права на бесплатные услуги от крестьян. Регион также был исключительно густонаселенным даже после Черной смерти. Но все это были старые проблемы, от которых страдало большинство крестьянских общин северной Франции.

Основные причины великого восстания 1358 года были политическими. Дофин пытался закрыть путь в Париж по долине Уазы, единственный путь, по которому продовольствие еще могло попасть в столицу. Его сторонники ввели большое количество гарнизонов в сеньориальные замки региона. На местные общины налагались тяжелые corvées (барщина, принудительные работы) для проведения необходимых ремонтных работ в замах. Это усилило хроническое недовольство сельских общин, которые знали все о разрушениях в Нормандии и сожженных деревнях в Босе. В бурном калейдоскопе событий войны для крестьян больше не было различий между другом и врагом. Войска Дофина или короля Наварры, банды английских и наваррских рутьеров, гарнизоны местных городов и замков стали для крестьян практически одной и той же бедой. Когда жители деревень и городов на Уазе столкнулись с перспективой быть охваченными теми же бедствиями, что и остальные, единственным узнаваемым врагом для них стал дворянин. "Эти люди ни на что не годятся, кроме как грабить простых людей", — кричал демагог. "Слушайте! Слушайте!" — ответила толпа. Огромные толпы людей без предводителей распространились по региону, нападая на поместья и замки знати, линчуя их обитателей, разбивая мебель и сжигая постройки. Герцогине Орлеанской посчастливилось бежать в Париж, когда повстанцы начали разрушать ее замок в Бомон-сюр-Уаз и убивать ее приближенных. Только в епархии Бове было разрушено около шестидесяти дворянских резиденций. Распространились рассказы о чудовищных зверствах: целые семьи сжигались заживо, женщин насиловали скопом, мужчин пытали до смерти на глазах у их семей. Некоторые из этих слухов оказались правдой[543].

В обычных условиях спонтанная ярость этих самосудов быстро бы утихла. Но жаки, как и парижане в феврале, были слишком напуганы тем, что они сделали, чтобы безропотно разойтись по домам. Им нужно было держаться вместе, чтобы защитить себя от неизбежной реакции властей и дворян. В течение нескольких дней после первой вспышки они выбрали лидера, человека по имени Гийом Каль (Коль). Каль был зажиточным крестьянином из деревни Мело, к югу от Клермона, и по словам одного сочувствующего современника "проницательным, умеющем излагать свои мысли человеком с прекрасной внешностью". В самом начале восстания он провозгласил себя "капитаном людей Бовези". Ему помогали несколько местных лейтенантов, которые, вероятно, сами себя назначили. Вместе эта небольшая группа людей сформировала армию численностью около 5.000 человек, набранную с помощью энтузиазма и силы. Каль организовал своих людей в отряды со знаменами и приказал раздать им оружие. Уже через несколько дней крестьянская армия стала выглядеть как грозная сила и добилась кратковременного господства в регионе, где началось восстание, быстро распространившееся вниз по долине Уазы за Бомон и на восток через равнину Бовези[544].

Гийом Каль не смог бы достичь такой степени организации, если бы у него были только крестьяне. Очевидно, что в его армии было некоторое количество образованных людей с военным опытом и несколько дворян. Большинство из них были очень незначительными фигурами, мелкими hobereaux (помещиками), которые были немногим богаче своих арендаторов. Но некоторые были людьми, имевшими определенное значение в местном масштабе. Жану Бернье, мелкому дворянину из Монтатера, Дофин поручил оборону королевских замков Санлис и Крей. Колар ле Мунье был капитаном герцога Бурбонского в Конти. Жермен де Ревейон, один из заместителей Каля, был приближенным графов Монфор. Ламберт д'Эврефонтен был братом одного из председателей Парижского Парламента. Подавляющее большинство этих людей позже утверждали, что их заставили присоединиться к Жакерии, и некоторые из них, несомненно, так и поступили. Но это далеко не всегда было правдой. Современники, наблюдавшие за их собраниями, отмечали, что среди них было значительное меньшинство "богатых людей и горожан", а когда восстание закончилось, нашлось несколько сотен человек, у которых хватило средств и связей, чтобы получить указы о помиловании в королевской Канцелярии. Их мотивы неизвестны. Пристрастие к насилию? Жажда добычи? Старая вражда? Разочарование и страх, порожденные постепенным крахом гражданской власти?[545]

Основным источником поддержки, которую крестьяне находили за пределами своих собственных общин, были города. Горожане, привычно опасаясь грабежей, закрывали свои ворота и защищали стены от жаков. Но они накрывали столы в пригородах, чтобы накормить их, когда они проходили мимо, а некоторые объединились с ними против дворян. В некоторых местах горожане воспользовались ситуацией и повели жаков против местных замков, которые, как считалось, представляли угрозу их безопасности. Жители Санлиса набирали на улицах отряды для помощи жакам. Вместе они разграбили и разрушили большинство крупных замков вокруг Санлиса: Шантийьи, Курте, Тьерс, Фонтен-Шаали, Брассез. Причины этого становятся очевидны, если взглянуть на карту. Эти места были расположены кольцом вокруг Санлиса и попади они в руки врага они могли бы перекрыть все дороги, ведущие в город[546].

20. Жакерия в Санлисе, июнь 1358 года

К началу июня 1358 года восстание длилось всего неделю, но Жакерия уже распространилась за пределы Бовези в соседние провинции. Со стен Парижа было видно, как пламя пожаров озаряет цепь холмов на горизонте. Замок Монморанси, резиденция одного из великих феодальных семейств Иль-де-Франс, был захвачен и сожжен. Крестьяне округа собрались на руинах замка и избрали себе капитана, который повел их на свирепый погром по окрестностям, убивая дворян со всеми их семьями и домочадцами и оставляя их трупы в развалинах сожженных домов. К востоку от столицы восстание распространилось через долину Марны в сердце Шампани. По позднейшим подсчетам, между Парижем и Суассоном было разрушено 80 замков и поместий[547]. Далее на север армия численностью около 4.000 жаков, включавшая многих последователей Каля из Бовези, бесчинствовала в Пикардии и провинциях бассейна реки Соммы. Они осадили четыре главных замка региона, где укрылась большая часть местной знати, а большие города, обнесенные стенами, взяли на себя инициативу по организации крестьян, снабжению их продовольствием и подкреплениями, как это сделали жители Санлиса. Радикально настроенный мэр Амьена послал 100 человек в подкрепление жакам, атакующим замки вокруг города, но городские магистраты отменили его решение и заставили отозвать их. Но соседний город Мондидье был более последователен в своих действиях. Горожане во главе со своим мэром, воспользовавшись восстанием, разрушили большинство значительных замков в радиусе пяти миль от своих ворот[548].

Восстание крестьян застало политиков врасплох. Прошло некоторое время, пока они просчитывали, как это может наилучшим образом послужить их интересам. Как только Гийом Каль принял командование над жаками в Бовези,  он отправил делегацию к лидерам восстания в Париже. Этьен Марсель и его последователи приняли их с явным сочувствием. Они увидели в восстании возможность очистить все укрепленные места на подступах к городу, свести счеты с новыми и старыми врагами и прорвать блокаду установленную Дофином. Они отправляли ответные послания с поддержкой, призывая жаков завершить разрушение дворянских замков и резиденций вокруг столицы. После того, как жаки захватили Монморанси, их капитан получил письмо от купеческого прево с предложением сравнять с землей все замки от Уазы до Марны. "Они никогда больше не должны подняться", — писал Марсель[549]. Тем временем парижане занялись разжиганием второй Жакерии к югу от Сены, в регионе, до сих пор не затронутом восстанием. Агенты Марселя организовали нападения на замки графства Этамп и спровоцировали скоординированную серию восстаний на территории между Орлеанской дорогой и Сеной к западу от столицы. В стенах города создавалась армия из горожан. Ядро ее составляли chevaliers  du  guet (рыцари стражи), ближайшее подобие полиции, существовавшее в средневековом Париже. Марсель использовал эти силы для нападения на замки и дворянские резиденции за пределами городских стен. Они разрушили замок Трапп у дороги на Дре, который был занят людьми Дофина и захватили замок Палезо на дороге в Шартр, разграбив его подвалы. Большинство парижских набегов, однако, не имели никакой видимой стратегической цели и были просто актами мести врагам Этьена Марселя и его союзников. Первой их жертвой стал сам Симон Бюси. Огромное богатство, накопленное за долгую карьеру на королевской службе, было выставлено напоказ в трех прекрасных пригородных особняках Бюси в Вожираре, Исси и Вирофле. Все три были разрушены. Имущество двух других влиятельных государственных юристов, Пьера д'Оржемона и Жака де ла Ваше, было уничтожено таким же образом. Когда поместье д'Оржемона в Гонессе оказалось слишком прочным, чтобы его сжечь, они заставили местных кровельщиков и плотников вручную ломать крышу. Но самые впечатляющие подвиги разрушения были припасены для великолепного поместья Роберта де Лорриса в Эрменонвиле, плода десятилетней коррупции и изворотливых политических маневров. Старый приспособленец находился в резиденции, когда прибыли парижане с толпой жаков во главе с Гийомом Калем собственной персоной. Роберт спас свою жизнь, отказавшись от рыцарского звания и заявив перед собравшейся толпой, что он такой же сторонник парижан и враг дворянства, как и любой из них. Но он не смог спасти свое имущество. На его глазах дом был разграблен и методично разрушен. Позднее Роберт оценил свой ущерб в 60.000 ливров[550].

Дофин все еще находился в Мо. Он был занят подготовкой к осаде Парижа и почти не выступал в защиту дворянства Пикардии и Бовези, даже когда насилие начало распространяться на районы Бри и западной Шампани вокруг его штаб-квартиры. В поисках защитника, который мог бы повести их против крестьянства, большая часть дворянства севера обратилась к Карлу Наваррскому. "Наш господин, — сказали они ему, согласно одному из рассказов, — вы происходите из самого благородного рода в мире; конечно, вы не останетесь в стороне, когда все дворянское сословие подвергается уничтожению". Карл прекрасно оценил ситуацию. Парижане были его союзниками, но он понимал, что жаки ничего не сделают для его дела, и что глупость Марселя, вступившего с ними в союз, погубит его. Возможность представить себя в качестве лидера объединенного дворянства Франции нельзя было упускать. В начале июня 1358 года Карл встал во главе Контр-Жаккери. Он собрал небольшую, но отборную армию, около 400 человек, из своих сторонников в Нормандии и Пикардии, и контингента английских наемников под командованием авантюриста по имени Роберт Скот. Через несколько дней к ним присоединились около 1.000 дворян из Иль-де-Франс и Бовези[551].

Кризис крестьянского восстания наступил на второй неделе июня 1358 года. Большая орда, собранная Калем в начале месяца, начала распадаться на мелкие недисциплинированные отряды, бродящие в поисках добычи. Но две крестьянские армии все еще существовали. Одна из них, численностью около 500 человек, расположилась лагерем в Силли-ле-Лонг, к северо-востоку от Парижа, набитом награбленным в Эрменонвиле добром. Командовал ими бывший чиновник королевского монетного двора по имени Жан Вайян[552]. Другой, гораздо более многочисленный отряд все еще находился к югу от Клермон-ан-Бовези, где впервые началось восстание и занимал сильную оборонительную позицию на плато Мело.

7 июня 1358 года король Наварры прибыл к Мело со своей армией. Он расположил своих людей перед позициями крестьян. Каль был в отъезде и совещался со своими капитанами в Силли. Он поспешил вернуться рано утром 8 июня, чтобы подготовиться к битве и довольно умело выстроил своих людей в две линии. Лучников он расположил впереди, а фланги защитил повозками и траншеями. Небольшой отряд плохо вооруженных кавалеристов находился в резерве. Но Каль не повел их в бой. Утром 10 июня 1358 года его обманом выманили в лагерь короля Наварры, чтобы провести переговоры пообещав неприкосновенность. Но король Наварры не имел никаких обязательств перед крестьянином, независимо от данного ему слова. Как только Каль прибыл, он был схвачен и отведен в тыл армии. Карл подал сигнал, и масса его тяжеловооруженной кавалерии обрушилась на растерянную и лишенную командира массу крестьян. Жаки понесли ужасающие потери. Их ряды распались и побежали. Остальная часть армии Карла, возглавляемая лично королем, последовала за ними пешком, убивая всех на своем пути. Оставшиеся в живых бойцы армии Каля в ужасе бежали на север и рассеялись. Большинство из них были настигнуты всадниками Карла во время бегства и зарублены. Сам Каль был доставлен в Клермон и обезглавлен. Большая часть армии Карла затем спонтанно отступила в сторону Санлиса, где предприняла безуспешную попытку захватить город, после чего рассеялась[553].

Тем временем армия Жана Вайяна двинулась на юг от Силли. Они объединились с примерно 300 воинами, посланными из Парижа под командованием одного из ближайших соратников Марселя, Пьера Жиля. 9 июня 1358 года они появились у ворот Мо, где находилась штаб-квартира Дофина. Сам Дофин находился в отъезде, набирая войска в Бургундии. Большая часть его армии была с ним. Когда прибыли жаки и парижане, мэр Мо, который никогда не скрывал своей враждебности к Дофину, распахнул ворота города и выставил для них еду и питье на столах на улице. Жители города в подавляющем большинстве поддержали его.

Мо был небольшим кафедральным городом на северном берегу Марны. На противоположном берегу, соединенная с городом каменным мостом, стояла огромная каменная крепость, известная как Марка, стены которой были укреплены башнями и бастионами и со всех сторон окружены водой. В Марке находились супруга Дофина с грудной дочерью, группа придворных дам и их телохранители под командованием сеньора де Анже и Бега де Виллена. По стечению обстоятельств с ними также находился небольшой отряд крестоносцев, вернувшихся после похода вместе с рыцарями Тевтонского ордена в Пруссию. Среди них был знаменитый противник Валуа, Гастон Феб, граф Фуа, и один из героев англо-гасконской армии в битве при Пуатье, Жан де Грайи, капталь де Бюш. Редко когда политические разногласия были так полностью перекрыты общими классовыми интересами.

Когда они наелись досыта, жаки, парижане и толпа жителей из Мо сформировались в отряды на северной стороне моста через Марну напротив крепости и приготовились к штурму. Дальнейшие события показали бессилие, даже довольно больших групп вооруженных людей не имеющих подготовки и находящихся на неподготовленных позициях перед лицом опытных кавалеристов. Конные дворяне из Марки, численностью всего около двух десятков человек, вышли из ворот во главе с сеньором де Анже и проскакав через мост врезались в ряды парижан Пьера Жиля. Они рассеяли их, потеряв лишь одного человека из своего числа. Остальные крестьяне и горожане в панике бросились бежать, преследуемые по улицам людьми сеньора де Анже. Они рубили всех на своем пути, загоняя беглецов в ловушки из узких и извилистых переулков. Некоторые последовали за бегущих через ворота в лугах за стенами и рубили их на бегу. Зачинщиков хватали при каждом удобном случае и отправляли в Марку. Затем дворяне подожгли опустевшие дома по всему городу. Начался сильный пожар, который превратил большую часть города в пепел. Руины все еще тлели две недели спустя. Покончив с городом, дворяне выехали за ворота, чтобы объединить силы со своими собратьями в окрестностях. Вместе они врывались в деревни вокруг Мо и убивали каждого встречного крестьянина[554].

Жакерия была подавлена. Угли восстания еще тлели только в Пикардии, где несколько крупных и организованных отрядов жаков все еще гуляли на свободе. Некоторые из них еще не слышали о судьбе своих собратьев в Мело и Мо. Примерно в середине июня 1358 года дворяне Бове собрались в деревне Жерберуа, к северо-западу от Бове, где к ним присоединились новые отряды, собранные из всех провинций севера. Некоторые даже прибыли из таких регионов, как Нормандия, Фландрия и Эно, где не было никакой Жакерии. Вместе они двинулись на север к Сомме. Армия крестьян осаждала замок Плесси-де-Руа, расположенный к юго-востоку от Мондидье, когда на них напали дворянские отряды. Здесь также ряды крестьянской армии были прорваны кавалерийской атакой и большинство из жаков были убиты. Около 300 человек, укрывшиеся в близлежащем монастыре, были заживо сожжены в нем. Другой отряд жаков, численностью около 1.300 человек, был застигнут врасплох в лагере у Пуа. Все они были уничтожены до последнего человека. Отдельные группы крестьян, занимавшиеся грабежом, также были по очереди перебиты. Тех, кто бежал обратно в свои деревни, выявляли и казнили без разбора. Злодеяния, приписываемые некоторым дворянам, участвовавшим в подавлении восстания, были столь же ужасны, как и все, за что были ответственны жаки во время всплеска насилия. Жан де Клермон, племянник убитого маршала Нормандии, лично отрубил руки двум мужчинам, отцу и сыну, которые сожгли его поместье близ Мондидье[555].

За подавлением Жакерии последовала оргия мести со стороны дворянства. Сразу же после победы над крестьянской армией Карл Наваррский издал приказ о методичном подавлении восстания. В каждой деревне, принимавшей участие в эксцессах, должны были быть выбраны и казнены четыре зачинщика. Все крестьянские общины Бовези и французского Вексена должны были быть обложены специальным налогом, чтобы компенсировать дворянам потерю их домов и урожая. Была ли эта схема налогообложения когда-либо реализована, далеко не ясно. Большинство последователей Карла уже начали свои собственные кампании возмездия. Дворяне Бовези объединились в вооруженные банды, которые разъезжали по деревням провинции, сжигая дома и уничтожая имущество крестьян. Земли северного Иль-де-Франс были опустошены, как будто это была вражеская территория. В Шампани преследование восставших велось с особой жестокостью, хотя этот регион ни в коей мере не пострадал от Жакерии. Самозваные судьи собирались в вооруженные компании, чтобы свершить страшную месть реальным или мнимым разжигателям мятежа. Сеньор де Куси собрал своих соседей и вассалов, чтобы перебить крестьян и сжечь их дома вокруг своего замка. Сеньор Сен-Дизье, считавший, что он лично был целью жаков в окрестностях Витри-ле-Франс, во главе шевоше из нескольких сотен дворян прошел по деревням округа, выявляя предполагаемых зачинщиков, которых следовало обезглавить или повесить на деревьях. В нескольких местах дворяне без разбора убивали всех жителей, которых встречали[556].

* * *

Жакерия стала триумфом лично для короля Наварры, но катастрофой для его дела. Хотя Дофин не внес никакого вклада в подавление восстания, жестокость Жакерии вызвала всплеск лояльности к короне среди дворянства Франции. Его усилия по набору армии для отвоевания Парижа у Этьена Марселя становились все более плодотворными. В тот день, когда парижане повели жаков против Марки в Мо, Дофин был принят как герой в Сансе на севере Бургундии. Отсюда он совершил триумфальное путешествие по городам западной Шампани. В этих регионах отдельные вспышки мятежа среди крестьянства только начали перерастать в большое восстание, когда Жакерия потерпела крах. Дворяне испытали тяжелое потрясение и в яростной злобе обратились против парижан, которые поощряли и помогали крестьянам. Они во множестве стекались под знамена Дофина. Слишком поздно Этьен Марсель приказал парижским войскам и отрядам союзных городов Иль-де-Франс избегать беспорядочного насилие жаков. Слишком поздно он предложил убежище в стенах города более чем 1.000 знатным беженцам из окрестных областей. Эти жесты мало что значили на фоне ставшего широко известным разграбления Гонессе и Эрменонвиля и инцидента в Мо. Тщательно выстроенная схема политических союзов Карла Наваррского зависела от силы настроений против королевского правительства среди дворянства северной и западной Франции и от поддержки воинственного населения Парижа — двух элементов, которые после классовой войны оказались разделены пропастью взаимного непонимания и ненависти. Он повел дворян против жаков из Бовези, но вряд ли мог повести их против Парижа[557].

Карл недолго размышлял над этой дилеммой. Вскоре после резни при Мело, когда его армия шла на Санлис, он поскакал со своей свитой на юг, в поместье королей Франции в Сент-Уэн, на берегу Сены к северу от Парижа, чтобы посоветоваться с Этьеном Марселем. Затем, 14 июня 1358 года, он въехал в столицу. Его встречали ликующие толпы, такие же плотные, как те, что приветствовали его после побега из тюрьмы. На следующее утро Карл выступил перед парижанами на Гревской площади из окна ратуши. Его краткая, но мощная речь была открытой заявкой на власть. Он говорил о своей большой любви к родине и о поддержке, которую он получил от Парижа и других крупных городов королевства и напомнил своим слушателям, что оба его родителя принадлежат к королевскому роду. Если бы его мать была мужчиной, разве она не стала бы королем Франции? Выступавший вслед за Карлом главный лейтенант Марселя и оратор Шарль Туссак горько сетовал на плачевное состояние королевства и неправоту его правительства. Настал час, сказал он, избрать капитана, который будет управлять страной лучше. Может ли быть лучший кандидат, чем сам король Наваррский? Несколько криков "Наварра! Наварра!" раздались от сидящих в зале. Карл был объявлен капитаном Парижа избранным путем аккламации. Он дал торжественную клятву защищать город от всех нападавших без исключения. "Королевство, ― объявил он, ― было глубоко больно и его болезнь были слишком укоренилась, чтобы ее можно было быстро вылечить. Не теряйте терпения, если я не смогу сделать все, что требуется, сразу". Далеко не ясно, насколько в Париже был поддержан этот радикальный шаг, который, очевидно, был подготовлен наедине между Марселем и Карлом Наваррским в Сент-Уэн. Среди сторонников восстания многие были обеспокоены недавней кампанией короля Наваррского против жаков во главе дворянства Франции. Других тревожило, что человек королевского происхождения с обеих сторон, окружен английскими и наваррскими наемниками. Даже самые ярые приверженцы короля Наварры не хотели пускать этих людей в столицу. Но какая польза от них была за ее пределами? На мгновение люди подавили свои опасения перед лицом общей опасности. Это было началом падения Марселя с вершины власти[558].

Появление Карла Наваррского в качестве капитана Парижа стоило ему поддержки среди большей части знати, как он, должно быть, и предполагал. Хотя его друзья из Нормандии и Пикардии поддержали его, другие уехали, чтобы присоединиться к растущей армии Дофина вокруг Мо. Бургундцы из его свиты сказали ему, уезжая, что никогда не будут сражаться против регента или подрывать дело дворянства. Не успокоившись, Карл и Марсель приступили к организации обороны Парижа. Карл созвал свои войска из гарнизонов Нижней Нормандии и Босе, и взял на службу всех наемников, которых смог завербовать. Неизбежно, что большинство тех, кто откликнулся на его призыв, были англичанами. Среди них были многие из самых отъявленных разбойников, действовавших в то время во Франции: Джеймс Пайп, прибывший с войсками из гарнизона Эпернона; Джон Стэндон, убийца, бежавший в Бретань за несколько лет до этого, чтобы избежать суда в Англии, и сделавший карьеру в свите Роджера Дэвида, прежде чем стать командиром гарнизона в Нормандии; Джон Джуэл, еще один капитан, прославившийся при взятии Понт-Одеме и которому суждено было достичь большей известности, чем любому из них. Английский гарнизон занял укрепленный мост через Сену в Сен-Клу в конце июня. Отряды англичан и наваррцев составляли гарнизон Пуасси на Сене. Марсель, со своей стороны, отправил комиссаров набирать людей в деревнях за городской стеной. Он обратился с воззваниями к городам севера, призывая их объединиться с Парижем и избрать короля Наварры своим капитаном. Он умолял их прислать отряды для защиты столицы от Дофина. Результаты были очень скудными. 22 июня 1358 года король Наварры провел смотр своих войск в деревне Гонессе к северу от Парижа у разрушенных остатков поместья Пьера д'Оржемона. Около 600 человек, набранных частично из его собственных английских и наваррских наемников, частично из солдат парижской стражи и частично из добровольцев, собранных на улицах, объединились с еще несколькими сотнями из зависимых городов Парижского региона. Карл сказал им, что намерен вести их на Компьень, где в то время находился Дофин. Но они дошли не дальше Санлиса. Некоторые из них свернули в сторону, чтобы совершить бессмысленное и безуспешное нападение на Санлис, который якобы был союзным городом. Затем пришло известие, что Дофин начал свой поход на Париж[559].

Дофин медленно двигался по долине Марны в течение последней недели июня 1358 года, за ним следовала огромная конная армия. По оценкам современников, с ним было около 12.000 человек, а истинное число, возможно, было примерно таким. 29 июня он разместил свой штаб в Ле-Каррьер, небольшом охотничьем домике, принадлежавшем королям Франции, на берегу Сены, на окраине Венсенского леса. Его армия рассредоточилась на восточных подступах к столице, вступая в бои с защитниками ворот Сент-Антуан и грабя деревни и хутора на двадцать миль вокруг. Король Наварры поспешно вернулся из Санлиса со своей разношерстной армией и обосновался на противоположной стороне города в аббатстве Сен-Дени, где он мог получать подкрепления и припасы, доставлявшиеся по реке с запада. Между двумя армиями испуганные и подозрительные жители Парижа охраняли свои стены. Они были не более готовы впустить в свои стены английских и наваррских наемников Карла, чем бургундцев и шампанцев Дофина[560].

Король Наварры не сразу понял, что его дело проиграно. Мало кто из парижан имел большой военный опыт. У самого Карла было не более 800 профессиональных солдат, включая 200 или 300 английских лучников[561]. Их было явно недостаточно, чтобы противостоять армии Дофина в битве. Однако, не будучи допущенными в город, они не могли сражаться и со стен и ворот. Очевидным ходом были переговоры с Дофином, пока еще было чем торговаться. Но проблема заключалась в парижанах, которые по-прежнему нереалистично оценивали свои шансы. Более того, их лидеры не были склонны к компромиссам, поскольку  были уверены, что их почти наверняка казнят, если Дофин когда-нибудь до них доберется. Все же между Карлом Наваррским и Дофином был установлен осторожный контакт. Вдовствующая королева Жанна выступила в роли посредника, как она делала это во всех предыдущих сделках между двумя врагами. Ей помогала целая комиссия, назначенная для этой цели Папой Римским: епископ Парижский, приор Сен-Мартен-де-Шам и архиепископ Лионский. По крайней мере, двое из них симпатизировали Наваррскому дому. 8 июля 1358 года, когда осада продолжалась уже около десяти дней, Дофин и король Наварры встретились на напряженной конференции. Она проходила в павильоне, возведенном на открытой площадке у ворот Сент-Антуан. Дофин первым сделал свои предложения. Он предлагал Карлу земельные владения с доходом в 10.000 ливров в год и денежную сумму в 400.000 экю, выплачиваемую в рассрочку. Это было меньше, чем то, что Карл требовал в течение зимы, но это было существенное предложение. Что касается парижан, то они должны были выплатить в качестве компенсации всю первую часть выкупа за Иоанна II. Взамен Дофин обещал отменить уголовное преследование за их многочисленные акты мятежа. По словам тех, кто был в лагере Дофина, Карл согласился выполнить эти условия со своей стороны и сделать все возможное, чтобы добиться согласия парижан. Однако в ходе переговоров Карл проявлял несвойственную ему нерешительность и, очевидно, не знал, в чем заключаются его интересы. В последний момент он струсил и решил отказаться от парижан до того, как у них появилась возможность самим рассмотреть условия Дофина. Какая у него была гарантия, что без их поддержки обещания Дофина будут выполнены? Обоим принцам было предложено поклясться телом Христа в соблюдении соглашения. Но когда епископ Лизье подал разделенный на части сосуд для причастия, который должен был скрепить их клятву, Карл неожиданно отказался. Он сказа, что не постился и ему необходимо было вернуться в Сен-Дени[562].

21. Осада Парижа, 29 июня — 31 июля 1358 года

Когда лидерам парижан сообщили условия предложенные Дофином, те отвергли их с порога. Они с подозрением относились к самому Карлу, "потому что он был дворянином". Они с подозрением относились к Дофину, который, по слухам, поклялся увидеть, как их потащат по улицам на смерть. Они с подозрением относились к самому договору, который явно служил интересам Карла лучше, чем их собственным, и мог содержать дополнительные, тайные пункты. Они заявили, что в случае необходимости будут сражаться с армией Дофина самостоятельно. Поэтому соглашение с Дофином было расторгнуто. Король Наварры обещал продолжать сражаться вместе с парижанами, но настаивал на том, что это будет на его собственных условиях. Парижане должны были разрешить его войскам входить в городские стены, а также платить им жалованье. Марсель и его коллеги были вынуждены согласиться. В начале 11 июля 1358 года некоторые английские и наваррские отряды, а также различные нормандские и пикардийские последователи короля Наварры вошли в столицу и расположились в королевском дворце на острове Сите. В тот же день Этьен Марсель обратился с последним и самым эмоциональным призывом о поддержке к городам севера. В нем содержалась всесторонняя защита всего, что сделали парижане, начиная с реформ Генеральных Штатов и заканчивая убийством маршалов Нормандии и Шампани, и горькое обличение Дофина, который предпочитал собирать армии для использования против собственных подданных, а не для защиты королевства от врага. Парижане, говорил Марсель, были свободными людьми; они "скорее умрут, чем попадут в рабство"[563].

За бравадой уже чувствовались серьезные сомнения среди некоторых последователей Марселя. Ирония состояла в том, что осуждая Дофина за неспособность защитить королевство Марсель пытался противостоять ему с помощью английских наемников, и эта мысль должно быть, посетила многих из его сторонников. Появление англичан и наваррцев в стенах города оказалось серьезной ошибкой, усилившей неуверенность парижан и ужас перед разграблением, который они испытывали вместе с большинством средневековых горожан. И хотя войска, размещенные во дворце, вели себя достаточно хорошо, те, кто находился в пригородных гарнизонах, продолжали убивать, жечь и грабить вплоть до самых стен, несмотря на то, что теперь они получали регулярное жалование из муниципальной казны и что их соотечественники защищали город изнутри[564].

В то время как англо-наваррские отряды блокировали пути к столице с запада и севера, армия Дофина перерезала их с востока. 12 июля 1358 года люди Дофина завершили строительство наплавного моста через Сену в Ле-Каррьер, что позволило им обойти Париж с юга. Окружение Парижа теперь было практически завершено. Критический момент осады наступил 14 июля 1358 года, когда защитники предприняли решительную попытку разрушить мост. Они спланировали тройную вылазку. Один отряд должен был выйти из ворот Борделе в университетском квартале, к югу от Сены, а другой — из ворот Сент-Антуан к северу от них. Оба отряда должны были состоять в основном из английских войск при поддержке вооруженных горожан. Третий отряд должны были выйти из города по реке на укрепленных баржах. Эти три атаки были плохо скоординированы. Люди вышедшие из южных и находившиеся на баржах первыми достигли наплавного моста. Но тревога была поднята раньше, чем они смогли овладеть им. И хотя они нанесли большие потери войскам Дофина и взяли несколько ценных пленных, включая его маршала, они были отбиты. Отряд из северных ворот прибыл с опозданием и был отбит с большими потерями, особенно среди горожан. Впервые последователи Марселя осознали трудности своего военного положения. Некоторые из них стали требовать возобновления переговоров с Дофином и нашли достаточную поддержку среди руководителей города, чтобы добиться своего[565].

В течение следующих нескольких дней парижане установили контакт с Дофином через Жанну Наваррскую. Была организована еще одна встреча. Она состоялась 19 июля 1358 года на середине наплавного моста в Ле-Каррьер. Вдовствующая королева председательствовала на ней вместе с тремя папскими уполномоченными. Присутствовал на ней и король Наварры, а Дофин прибыл с небольшой группой невооруженных советников и без эскорта. Представители Парижа явились с большим и устрашающим отрядом лучников и латников. Но ни одного из лидеров восстания среди них не было, а их главным представителем оказался Жан Бело. Он был одним из четырех эшевенов Ганзы речных торговцев. Но он практически не участвовал в восстании Марселя и считался советниками Дофина верным слугой короны. Жан Бело и его коллеги были готовы принять условия, предложенные Дофином 8 июля, и в конце концов их модифицированный вариант был согласован всеми сторонами. Единственным существенным изменением было то, что вместо всеобщей амнистии Дофин потребовал от парижан положиться на его милость. Однако он обещал не предпринимать никаких шагов против кого-либо из них, кроме как по единогласному совету четырех названных лиц. Поскольку среди них были вдовствующая королева и сам король Наварры, для лидеров восстания это была достаточная гарантия того, что слову Дофина можно доверять. Слабость соглашения заключалась в том, что, как все понимали, присутствовавшие парижане представляли лишь одну партию внутри города. Потребовалось бы некоторое время, прежде чем их сограждане смогут прийти к согласию. Поэтому все соглашение должно было быть подтверждено через пять дней, 24 июля 1358 года[566].

Когда встреча на мосту закончилась, Дофин решил пойти на серьезный риск. Главным препятствием для подтверждения соглашения парижанами было присутствие у ворот города большой армии, состоящей из людей, чье отношение к городу представляло собой смесь ненависти, страха и жажды грабежа. Как только город открыл бы ворота, собравшиеся в Венсенском лесу дворяне оказались бы неуправляемыми. Парижане знали это, и Дофин тоже. Поэтому по рядам армии пронеслись глашатаи, объявившие о достигнутом соглашении и большая часть ее была распущена. Сам Дофин удалился в Мо с небольшой вооруженной свитой, чтобы дождаться решения парижан. Это был поступок глупца, а может быть, великого государственного деятеля[567].

Внутри столицы объявление о соглашении с Дофином сопровождалось ожесточенными спорами между враждующими группами горожан. Карл Наваррский, возможно, никогда не собирался соблюдать это соглашение и, конечно, не собирался этого делать, если парижане готовы продолжать борьбу. Этьен Марсель и его сторонники отвергли это соглашение. Они обосновались в монастыре Сент-Элуа на острове Сите под защитой гарнизона дворца и начали строить планы, как выстоять. Упорствующие все еще составляли значительную часть населения, и среди них было много тех, кто контролировал стены и ворота города. Их отряды собирались на улицах, чтобы напасть на дома, принадлежавшие офицерам и друзьям Дофина. Казначею Дофина, которого нашли в городе, угрожали смертью и в конце концов изгнали. Но на улицах были и другие толпы, лидеры которых теряли доверие к Марселю и были возмущены присутствием в городе его преторианской гвардии из английских и наваррских солдат. Уже произошел ряд серьезных инцидентов с участием англо-наваррских гарнизонов Сен-Клу и Сен-Дени. Антианглийские настроения росли. Днем 21 июля 1358 года антинаваррская партия вышла на улицы и захватила большую часть города. Тридцать четыре англичанина были линчеваны на улицах или в своих крепостях. Толпа ворвалась в штаб-квартиру Карла Наваррского в Нельском отеле и схватила еще сорок семь английских офицеров, которые только что закончили обедать с ним. Еще более 400 человек были схвачены в городе в течение вечера. Марсель делал все возможное, чтобы сохранить контроль над Парижем. Он убедил толпу выдать захваченных англичан под предлогом, что их обменяют на французских военнопленных в Англии. Затем он взял их под свою защиту и укрыл за стенами Лувра[568].

Карл Наваррский был не на шутку встревожен. Он запросил подкрепления от своих союзников и сторонников на западе. К нему присоединился капталь де Бюш, а брат Карла Филипп Наваррский прочесал гарнизоны Бретани и Нормандии в поисках людей и собрал значительные силы. Как и армия Карла вокруг Парижа, они состояли в основном из англичан. Но это были уже не просто англичане сдававшие свои мечи внаем. Несколько главных английских командиров, участвовавших в бретонском походе, теперь присоединились к войскам Филиппа со своими людьми, включая Роберта Ноллиса, Хью Калвли и жителя Нортгемптоншира по имени Джон Фотерингей, который служил у Филиппа маршалом. Времени на консультации с министрами Эдуарда III в Вестминстере у них не было, но представители короля на месте, безусловно, были замешаны в этом. Новую армию сопровождали два человека, очень близкие к королю Англии, Гилберт Частелл и Стивен Касингтон. Частелл, рыцарь королевского двора в течение многих лет, был одним из послов Эдуарда III на конференции, которая привела к заключению перемирия в Бордо. В 1358 году он был одним из двух личных представителей короля в Нормандии. Касингтон, капитаном гарнизона Эдуарда III в Сен-Совер-ле-Виконт. Он был помощником принца Уэльского в битве при Пуатье и часто привлекался королем для выполнения сложных и конфиденциальных поручений. Поскольку он был с Эдуардом III в Вестминстере еще в июне, он знал намерения короля лучше, чем кто-либо другой[569].

На следующее утро после антианглийских беспорядков в ратуше состоялось напряженное совещание, на котором присутствовали все лидеры парижского восстания. Там были Карл Наваррский, Этьен Марсель и Роберт Ле Кок. Здание было заполнено вооруженной охраной. Снаружи, на Гревской площади, собралась огромная и угрожающая толпа, выкрикивающая антианглийские лозунги. Карл попытался обратиться к ним. Он сказал, что английские войска — это его солдаты, и что они наняты для защиты города. Они спасли Париж от разграбления армией Дофина и нападать на них было неправильно. Но ораторское искусство потеряло свою силу, его не слушали, а толпа требовала предать смерти англичан находившихся в Лувре. Люди требовали, чтобы король Наварры и купеческий прево немедленно повели их против гарнизонов Сен-Клу и Сен-Дени. Эти два человека были не в состоянии со своими небольшими отрядами телохранителей противостоять разъяренной толпе и они были вынуждены встать во главе беспорядочной вооруженной толпы и выступить против своих же наемников. Ранним вечером от 2.000 до 3.000 парижан высыпали из ворот в северной стене города. Король Наварры и купеческий прево тянули время, надеясь, что гнев толпы угаснет с наступлением ночи. Они остановились сразу за северными предместьями, у подножия холма Монмартр и сформировали своих людей в три баталии. Затем, после некоторой задержки, они продолжили движение на север, после чего приказали повернуть к мосту Сен-Клу. Путь парижан проходил через густой лес к востоку от моста и здесь они попали в засаду, устроенную для них английским гарнизоном. Около 600 парижан были убиты, а многие из тех, кому удалось спастись, утонули Сене. Король Наварры бесстрастно наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Парижане посчитали, что он намеренно предал их и возможно, они были правы. Сразу же после катастрофы Карл поскакал в Сен-Дени так быстро, как только мог, и укрылся за стенами аббатства[570].

Этьен Марсель вернулся в Париж, чтобы попытаться успокоить свой народ. Но он совершенно не понимал степень их ярости. Его последователи исчезали на глазах. Люди бросали ему оскорбления на улицах и стали собираться вокруг Лувра, требуя крови англичан, которых он там защищал. Группа видных горожан решила положить конец шатающемуся режиму купеческого прево[571]. Их лидером был человек по имени Жан Майяр, богатый суконщик, который когда-то был одним из ближайших соратников Марселя. Он тайно собрал вокруг себя группу видных горожан, включая нескольких бывших союзников Марселя и по меньшей мере трех его родственников. Их мотивы были просты. Париж вышел из-под контроля. Город фактически находился в осаде как Дофина, так и короля Наварры. Поставки продовольствия прекратились, запасы были на исходе. Париж был даже отрезан от пригородных ветряных мельниц, на которые мололи зерно. Заговорщики знали, что Филипп Наваррский находится в пути со свежими войсками и может подойти в любой момент. Они считали, что если Париж не заключит мир с Дофином, то вскоре он будет разграблен солдатами короля Наваррского и отправили послание в лагерь Дофина, приглашая его войти в город, чтобы восстановить порядок пообещав открыть ворота для его людей[572].

Марсель был хорошо осведомлен об этих тайных контактах. По крайней мере, одно письмо между Дофином и заговорщиками было перехвачено и представлено ему. В отчаянии он решил взять город под контроль с помощью армии короля Наварры, пока Дофин еще не был впущен в столицу. 27 июля 1358 года, вопреки вождям толпы, Марсель отпустил английских пленников из Лувра, чтобы они присоединились к своим товарищам в Сен-Дени. Их провели мимо оцепеневшей толпы под охраной из латников и арбалетчиков с натянутыми тетивами. Затем он договорился с королем Наварры, что он и его последователи возьмут на себя охрану одних из ворот и ночью впустят в город англо-наваррскую армию. С перекрестков улиц будут сняты цепи, чтобы армия смогли быстро пройти через город. Будут составлены списки видных врагов, которые будут убиты в первые же часы. По словам Жана де Венетта, план состоял в том, чтобы провозгласить Карла Наваррского королем Франции. В последние дни июля англо-гасконские войска в Сен-Дени и окружающих его лагерях получили подкрепление. Джеймс Пайп привел остальных своих людей из Эпернона. К нему присоединились английские солдаты из Сен-Клу. Прибыли первые отряды приближающейся армии Филиппа Наваррского. Переворот был назначен в ночь на 31 июля 1358 года[573].

Утром во вторник Париж был полон слухами. Ночью дома людей, на которых предполагалось совершить покушение, были помечены краской. На некоторых городских воротах сменилась охрана, а ключи от ворот были изъяты. Партия противников Марселя организовала огромную демонстрацию. Толпы людей заполонили площадь Ле-Аль. От криков собравшиеся быстро перешли к насилию и стали нападать на известных сторонников короля Наварры. Во главе с двумя единомышленниками Майяра толпа линчевателей ворвалась в особняк Жоссерана де Масона, казначея короля Наварры, который находился у церкви Сент-Эсташ. Жоссеран сбежал и уединился с купеческим прево и горсткой своих ближайших соратников. Стало казаться, что Марселя и его соратников предали. Они считали, что без быстрых действий их враги откроют ворота Дофину раньше, чем они сами успеют впустить англичан и наваррцев.

22. Падение Этьена Марселя, 31 июля 1358 года

Ближе к середине утра толпа на Ле-Аль, лишившись своей добычи, двинулась по улицу Сен-Дени в сторону Гревской площади. Марсель же направился к северным воротам города. Его сопровождали Жоссеран де Масон, несколько приближенных и около пятидесяти вооруженных всадников, некоторые из которых были в полном вооружении и шлемах. Внезапно они появились у ворот Сен-Дени в секторе, которым командовал Жан Майяр, а люди Майяра все еще контролировали его. Марсель обратился к страже у ворот, сказав что их слишком много  их число следует сократить. Он приказал им отдать ключи Жоссерану де Масону, но стража отказалась сделать это. В разгар перепалки прибыл сам Майяр. Он сказал Марселю, что ключи ему не отдаст. Тогда, прервав спор, Марсель и его спутники сели на коней и поскакали в сторону ворот Сент-Антуан на востоке города. Майяр же бросился обратно по улице Сен-Дени, чтобы найти помощь. На ходу он выкрикивал боевые клички королей Франции: "Монжуа! Сен-Дени!". Этот клич пронесся по толпе, подхватываемый одной группой за другой. Голова толпы к этому времени достигла Гревской площади. В ратуше было найдено знамя с гербом Дофина и с этим знаменем, толпа двинулась по узким переулкам Гревского квартала, чтобы отрезать путь купеческому прево.

Ворота Сент-Антуан в восточной части города, выходившие на старую римскую дорогу в Мелён, были хорошо укреплены. Они находились к западу от нынешней церкви Сент-Поль и Сент-Луи на улице Сент-Антуан. В середине XIV века, когда Бастилия еще не была построена, а большая часть квартала Маре все еще была болотом, это был один из главных въездов в Париж. Ворота находились в руках сторонников короля Наварры. Но они были не более готовы отдать их Марселю, чем люди Майяра у ворот Сен-Дени. Стража имела смутное представление о происходящем и подозревала какой-то контрзаговор. Марсель сказал, что нужно сменить стражу, но от него потребовали объяснений. Тогда он сказал, что у него есть полномочия на это от короля Наварры, но у него попросили предъявить их. Поднялся шум, а толпа со знаменем Дофина уже появилась на улице. Марсель и его спутники попытались вырваться, но их окружили и стали избивать. Сначала зарубили людей из эскорта купеческого прево, потом кто-то высоко поднял меч над толпой и обрушил его на голову Марселя. За воротами Сент-Антуан находилась церковь Сент-Катрин-дю-Валь-де-Эколье, принадлежавшая монахам-августинцам. Именно туда в феврале были доставлены тела убитых маршалов, а теперь там лежали их убийцы. Тела Марселя и одного из его соратников после резни, были раздеты догола и брошены на ступенях перед церковью, где они оставались непогребенными в летнюю жару в течении несколько дней[574].

Когда весть о смерти Этьена Марселя распространилась, по всему городу началось стихийное восстание. Вся ярость, которая раньше была направлена на друзей и слуг Дофина, была обращена против соратников Марселя и Карла Наваррского. По словам Жана де Венетта, люди прятали свои красно-синие шапероны в тайники своих домов и выходили на улицы, чтобы ликовать и выкрикивать имя Дофина. Жиль Марсель, двоюродный брат купеческого прево, и Жан де Лиль, один из капитанов его ополчения, были найдены недалеко от Гревской площади в особняке аббата Урскампа и без промедления были преданы смерти. Еще один из сподвижников прево был схвачен у ворот Сен-Мартен, когда пытался выбраться из города. Его постигла та же участь. Все три трупа также притащили к церкви Сент-Катрин-дю-Валь-де-Эколье, и бросили на ступенях рядом с трупом Марселя. На следующее утро линчевания были прекращены, и на смену им пришли более методичные процедуры. Были организованы систематические поиски, и большинство людей из правительства Марселя, а также большое количество сочувствующих им были схвачены. Тома де Лади, неутомимый канцлер и посол Карла Наваррского на протяжении более пяти лет, был найден переодетым монахом. Шарль Туссак и Жоссеран де Масон были арестованы и проведены через кричащую толпу в Шатле, чтобы вместе с остальными ожидать решения Дофина[575].

В аббатстве Сен-Дени король Наварры сразу же перешел к крайностям. Он решил начать полномасштабную гражданскую войну против Дофина и парижан в союзе с королем Англии. Комиссия из шести его ближайших советников вместе с Гилбертом Частеллом, Стивеном Касингтоном и Джоном Фотерингеем собралась, чтобы выработать условия, приемлемые для Эдуарда III. Они составили согласованный меморандум, который предусматривал не что иное, как раздел Франции между Карлом Наваррским и королем Англии. Карл должен был получить Шампань и Бри. При условии дальнейших переговоров, он также должен был получить Пикардию, графство Шартр и все герцогство Нормандия и таким образом стал бы главенствующей силой на севере Франции. Эдуард III становился королем Франции с остальными королевскими владениями и своими собственными завоеванными и наследственными землями на юго-западе. Этот замечательный документ был скреплен печатями 1 августа 1358 года, на следующий день убийства Этьена Марселя[576]. На следующий день Карл Наваррский и его брат Филипп стали испытывать оборону столицы. Они повели свою армию в обход с севера, и заняли аббатство и пригород Сен-Лоран на санлисской дороге. Создавалось впечатление, что они готовятся к штурму города. Но они опоздали. Вечером 2 августа Дофин вошел в Париж через ворота Сент-Антуан. Его кавалькада проехала мимо трупов его врагов, все еще лежащих на ступенях церкви Сент-Катрин-дю-Валь-де-Эколье. Из Сен-Лорана король Наварры мог видеть огромное облако пыли, поднятое их лошадьми, когда они подъезжали по римской дороге. Ему пришлось отступить со своими людьми обратно в Сен-Дени. Там он разграбил аббатство и отправился в Мант, чтобы подготовить более масштабные планы мести[577].

Зачистка врагов Дофина продолжалась несколько дней. Была создана комиссия из десяти человек, большинство из которых были профессиональными судьями, для поиска и наказания сторонников проигравшего восстания. Шарля Туссака и Жоссерана де Масона за несколько часов до въезда Дофина в город протащили на волокушах от Шатле до Гревской площади и обезглавили перед ратушей. Пьер Жиль, возглавлявший парижскую армию при Гонессе и Мо, был обезглавлен на площади Ле-Аль два дня спустя. Вместе с ним был казнен Жиль Кайяр, рыцарь-перебежчик, который удерживал Лувр для Этьена Марселя. В течение следующих нескольких дней последовала череда казней мелких деятелей. Другие погибли безвестно, став жертвами государственной или частной мести. Мы не знаем, какие преступления заставили Дофина заточить Жана Бовуазена в подземную темницу до самой смерти. Мишель де Сен-Жермен, давний враг братьев Брак, специалистов Дофина по чеканке монет, был доставлен в Шатле и утоплен без суда, протокола и исповеди. На каждого погибшего приходились десятки других, на которых доносили соседи или враги за реальные или мнимые связи с восстанием. Многие бежали, или проводили недели в тюрьме, или вынуждены были просить о помиловании, чтобы спасти себя. "Это слишком не вовремя и слишком опасно", — сказал один из сочувствующих, отворачиваясь от гонца, который принес ему письмо от короля Наварры в самый разгар проскрипций. Этот человек, был каноником Сент-Шапель, и уже был однажды арестован, и подвергнут конфискации имущества. Роберт де Корби, радикальный представитель Амьена в Генеральных Штатах, был найден скрывающимся в доме приходского священника церкви Сент-Женевьев и доставлен в Шатле. Жан Марсель, сыгравший весьма незначительную роль в восстании своего брата, некоторое время находился в тюрьме, но в конце концов был помилован и освобожден. У многих других конфисковали имущество и раздали друзьям и министрам Дофина, а также быстро растущей группе временщиков и подхалимов, которые собирались вокруг них. Среди пострадавших от репрессий были и совсем незначительные мятежники: сержант стражи, оценщик, который оценивал конфискованное имущество жертв Марселя, человек, которого видели в шапероне красно-синих цветов и различные болтуны, которые произносили проклятия в адрес Дофина[578].

10 августа 1358 года была объявлена всеобщая амнистия. Она распространялась на город Париж и всех его жителей, за исключением только тех, кто состоял в тайных Советах Этьена Марселя. Но к тому времени почти все, кто входил в тайные Советы Марселя, были мертвы. Из главных деятелей восстания только Роберту Ле Коку удалось бежать из города. Последней жертвой чистки стал Тома де Лади. Будучи рукоположенным священником, он не мог быть приговорен к смерти. Но его держали под стражей и долго допрашивали о делах Карла Наваррского с момента его побега из Арле. Его заставили сделать экстравагантное признание, часть которого он должен был произнести публично перед Дофином и большой аудиторией приглашенных зрителей. Затем, 12 сентября, его вывели из королевского дворца, чтобы перевести в епископскую тюрьму. Когда он вышел со своими охранниками на улицу де ла Барильери, на него напала банда поджидавших убийц, и забила до смерти. Его гибель, несомненно, была очень удобной и, вероятно, заранее организованной. Тело Тома де Лади пролежало несколько часов на улице под проливным дождем, пока с наступлением вечера не было оттащен на набережную и брошено в Сену[579].

Глава VIII.

Компании, 1357–1359 гг.

Воодушевленные покладистостью английского короля и распадом французского правительства, полчища солдат сменяли друг друга в провинциях Франции, занимая замки, поместья и церкви, из которых они подвергали окружающие районы жестокому грабежу, прежде чем отправиться на поиски новой добычи. Современники считали эти вторжения случайными катастрофами, причудой капризного Бога. Однако передвижения компаний следовали логичной и более или менее последовательной географической схеме. Они распространялись из двух источников: из Бретани и Нормандии компании двигались по равнинам севера; из Гаскони они проникали вверх по долинам крупных рек в Центральный массив, а оттуда в земли по рекам Рона и Сона. Только в 1358 году эти два потока встретились и смешались в долине Луары. В тех регионах, которые они оставили в покое, тоже была своя закономерность. Такие провинции, как Пуату и Сентонж, которые были истощены войнами 1340-х годов, в 1350-х годах имели относительно легкую участь. Другие, такие как сенешальства Лангедока и герцогство Бургундия, имевшие сильные местные институты власти и хорошо развитые системы обороны, сумели отбиваться от захватчиков до 1360-х годов.

* * *

Гасконь, территория державы-победительницы и родина большинства компаний, наслаждалась коротким и золотым миром. После набегов графа Арманьяка в 1355 году там не было крупных французских операций. Последний значительный французский гарнизон на нижней Гаронне, в Марманде, был захвачен в конце 1359 года. Финансы герцогства неуклонно улучшались по мере того, как прибыль от монетных дворов и таможенных сборов росла по сравнению с катастрофическим уровнем 1340-х годов, а расходы на военное действия и жалование гарнизонам сокращались. В центральных районах английского герцогства, вокруг Бордо и Байонны, правительство постепенно восстанавливало свой престиж и власть[580].

Офицеры Эдуарда III с некоторым успехом пытались распространить этот pax anglicana (английский мир) за пределы традиционных центров герцогства в спорные провинции на границе. В долине Дордони вокруг Суйяка, где сходились границы провинций Перигор, Лимузен и Керси, а влияние правительства Бордо находилось на пределе своих возможностей, представитель короля Англии, Эли де Помье, установил свою собственную власть над большей частью региона и в течение года после битвы при Пуатье, дал полную свободу крупным компаниям. Большинство из них возглавляли молодые люди из видных гасконских семей, чьи владения были сосредоточены в Борделе и Ландах, а отцы и дяди были тесно связаны с правительством герцогства. С такими вполне можно было договориться. Так старший сын сеньора д'Альбре за выкуп от местных общин покинул Фонс и вывел гарнизоны из восточного Керси. Пьер де Монферран, чей гарнизон в Бетейле в виконтстве Тюренн был одним из самых опасных в регионе, продался виконту в августе 1357 года после пяти месяцев оккупации. Цена составила всего 2.500 флоринов в то время, когда за хорошо защищенный замок на не разграбленной территории можно было выручить более 20.000. Насколько известно, ни один из этих замков не был вновь занят, а некоторые, возможно, были разрушены. Другие капитаны были более упрямы. Капитан Надайяка, который разбойничал на дорогах вокруг расположенного на холме города Гурдон, отказался уходить, несмотря на прямые приказы из Бордо и Вестминстера. В январе 1358 года сенешаль Гаскони, сэр Джон Чеверстон, поднялся по долине Дордони с 2.000 латниками, артиллерийским парком и официальным разрешением от французских хранителей перемирия, чтобы приструнить таких людей, как капитан Надайяка. В этом уголке юго-западной Франции можно подробно проследить события по счетам, протоколам и бюллетеням, в которых города записывали свои несчастья[581]. Но вполне вероятно, что аналогичный процесс происходил и в Перигоре и Ажене. Скудость свидетельств сама по себе наводит на размышления, ведь война всегда лучше документируется, чем мир. Французы сохранили важные опорные пункты в обеих провинциях, включая гарнизоны в Ажене и бург Сен-Фрон в Периге. Но малые города и замки были почти полностью под английским контролем, и вопрос о финансировании их отвоевания пришлось опустить на собрании Генеральных Штатов Лангедока[582].

* * *

Лангедок, который граничил с английским герцогством с юго-восточной стороны, был примером успешной местной организованной обороны. Провинция представляла собой тесный политический союз трех южных сенешальств Тулузы, Каркассона и Бокера, которые были слабо связаны с периферийными епархиями Родеза, Каора, Альби и Ле-Пюи на севере. В середине 1340-х годов кампании Генри Ланкастера на юго-западе привели к необходимости перевести оборону Лангедока на более или менее постоянную военную основу в то время, когда правительство в Париже было озабочено событиями на севере. Филипп VI прекратил попытки организовать оборону Лангедока из Парижа, и под давлением войны регион постепенно отделялся от остальной Франции.

Важнейшим событием стало появление эффективных местных представительских ассамблей с широкими полномочиями по сбору налогов. Некоторые из них представляли одно сенешальство, другие совсем небольшие округа. Но самыми важными были ассамблеи всей провинции, которые собирались довольно часто под эгидой королевского лейтенанта или его заместителей. История Генеральных Штатов Лангедока начинается с большого собрания в Тулузе в феврале 1346 года, на котором председательствовал Иоанн II, когда он еще был герцогом Нормандии и королевским лейтенантом на юго-западе. С этого времени и до конца войн, во второй половине XV века, Генеральные Штаты Лангедока проводились отдельно от штатов остальной Франции и развивались по направлениям, которые в некоторых отношениях были свойственны только им. Во-первых, в Генеральных Штатах Лангедока, как правило, главенствовали представители городов, так как, города составляли самостоятельное политическое сообщество, располагавшее большей частью налогооблагаемой базы провинции, имевшее старинные совещательные органы управления, прочные местные союзы и общие интересы в безопасности своих стен и торговли. Города были финансовой силой и организующим духом обороны провинций. Дворянство и церковь, по сравнению с городами, играли менее важную роль, ограничиваясь, как правило, одобрением налогов, установленных городами. На протяжении 1350-х годов Генеральные Штаты Лангедока регулярно вводили налоги на оборону региона, которые собирались и расходовались под контролем их собственных чиновников. Они установили систему оценки, по которой города сами отвечали за сбор единовременных сумм налогов, основанных на условной цифре количества домохозяйств или, иногда, душ. Это было намного продуктивнее, чем все, что было достигнуто до сих пор в более разобщенных провинциях севера.

Главенствующей политической фигурой в Лангедоке оставался Жанн, граф Арманьяк, человек, глубоко симпатизировавший этим процессам. Даже после января 1358 года, когда его сменил на посту лейтенанта малоэффективный Иоанн, граф Пуатье, он сохранил большую часть своего влияния на дела провинции. Арманьяк намеренно поощрял самостоятельность Генеральных Штатов, чтобы освободиться от опеки финансовых и ревизионных ведомств правительства в Париже, которые сковывали и ограничивали его предшественников. Когда Иоанн II попал в плен в битве при Пуатье, Арманьяк решил отменить приказ Дофина о созыве представителей Лангедока на Генеральные Штаты в Париже и созвать их в Тулузе. В течение следующих четырех лет Лангедок вел свои дела почти полностью независимо от правительства Дофина, организуя и финансируя собственную оборону, формируя собственную внешнюю политику и ведя дела непосредственно с пленным королем, не обращаясь к мнению его министров в Париже. Провинция называла себя patria (отечество) — естественное самоназвание людей, которые говорили на другом языке, жили по другим законам и называли в своих письмах столицу "Париж во Франции"[583].

В мае 1358 года Генеральные Штаты Лангедока, собравшиеся в Тулузе, были вынуждены отказаться от традиционного неприятия налогообложения во время перемирия и профинансировать армию в 2.000 человек на два месяца. Была разработана схема обороны, которой руководили местные капитаны, назначенные для каждого сенешальства. Укрепленные места должны были быть проинспектированы, чтобы убедиться, что они либо должным образом защищены, либо разрушены. Конечно, между принятием этих постановлений и их выполнением была огромная разница. Но некоторые из них, несомненно, были выполнены. Есть признаки работ по ремонту городских укреплений Лангедока весной и летом 1358 года, а также некоторые свидетельства того, что кавалерийские отряды выступали по первому требованию для укрепления уязвимых мест на границе, когда им угрожала опасность[584]. Хотя в официальных посланиях продолжались сетования на слабую оборону и анархическое состояние Лангедока, правда заключалась в том, что этот регион был хорошо обеспечен по сравнению почти со всеми другими частями Франции. Отдельные епархии, особенно Родез и Каор, страдали от постоянных вторжений гасконских компаний. Однако три главных сенешальства остались практически незатронутыми войной. Обе основные угрозы их безопасности в этот период, исходившие от банды Протоиерея Арно де Серволя в 1357 году и от Роберта Ноллиса в 1359 году, были легко отбиты.

* * *

Главным следствием растущего авторитета правительства Бордо и поразительной стойкости Лангедока стало вытеснение гасконских компаний на север и восток в сторону Оверни и гор Центрального массива. К 1357 году эти территории стали основным полем деятельности гасконцев. Овернь была большой провинцией, состоящей из нескольких географически различных регионов. Верхняя Овернь, соответствующая епархии Сен-Флур и королевскому бальяжу Монтейн, представляла собой малонаселенную область из лавовых холмов, густых лесов и высокогорных пастбищ, используемых пастухами в летних период. На севере, за лавовыми холмами Мон-Дор, находилась широкая и густонаселенная долина реки Алье, "хорошая и плодородная страна, изобилующая хлебом, вином и мясом"[585], где находились главные города Оверни: церковный город Клермон, его город-близнец Монферран и Риом, который был административной столицей провинции. К западу от Мон-Дора, в направлении высокого плато Лимузена, лежали разрозненные территории графства Ла Марш, бедные земли, с полями из ржи, скудными пастбищами и густыми лесами, на которых в течение многих лет господствовали принцы из дома Бурбонов. Овернь не имела ни одного из преимуществ Лангедока в борьбе с компаниями рутьеров. Регион потерял свою автономию, когда в начале XIII века был поглощен королевским доменом. У него не было традиций политической самоорганизации. Провинциальные Штаты, появившиеся в последнее десятилетие в ответ на требования короны о финансировании войны, достаточно регулярно собирались во время кризисов следующего десятилетия. Но их власть не всегда признавалась налогоплательщиками, и они оказались очень неэффективным инструментом для организованного сопротивления. Оборона провинции в основном зависела от двух королевских бальи и герцогов Бурбонских. Ни те ни другие не пользовались сильной властью. Авторитет бальи сильно пострадал из-за краха правительства в Париже и нехватки средств. Что касается герцогов Бурбонских, то они недавно пережили несколько серьезных потерь. Предыдущий герцог был убит при Пуатье, оставив свои владения в долгах. Его младший брат Жак, граф Ла Марш, самый способный полководец в своей семье, попал в плен и находился в Англии. Судьба дома оказалась в неопытных руках вдовы покойного герцога и его девятилетнего сына.

Первые гасконские отряды вошли в Овернь с запада в 1355 году. Вначале их действия ограничивались районом Орийака и предгорьями Канталя. Но в последние месяцы 1355 года они стали действовать смелее. Попытка нападения на Сен-Флур была отбита. Затем, в марте 1356 года, они закрепились в графстве Ла Марш, где захватили обнесенный стеной город Фельтен и превратили его в базу для набегов через горы и в долину Алье. Они напали на пригороды Клермона. Их шпионы вели разведку оборонительных сооружений в Исуаре. В Сен-Пурсен монетный двор пришлось временно закрыть и перенести в стены замка. Эти события вызвали большую тревогу в регионе. Штаты Оверни собрались на экстренное заседание. Бальи организовал осаду Фельтена, которая безрезультатно продолжалась с апреля по август[586].

Арно д'Альбре из Кубзака, захвативший Фельтен, принадлежал к семье, которая принимала самое непосредственное участие в разграблении Перигора и Керси. Разграбление Оверни в течение следующего десятилетия стало в значительной степени семейным предприятием его знаменитого и плодовитого клана. Арно сдал Фельтен герцогу Бурбонскому осенью 1356 года за 21.000 экю, что на тот момент было одним из самых больших выкупов, когда-либо уплаченных за сдачу одного замка. Он, должно быть, обещал вывести войска из провинции, но, конечно, не ушел далеко. Вместо этого он объединил усилия со своим кузеном Арно Аманье д'Альбре и вместе они заняли замок Ла-Шапель-Тайфер по другую сторону границы в епархии Лиможа. Они создали там новый оперативный центр, а также в другой крепости, расположенной южнее, в укрепленном поместье Бомон близ Тюля. Из этих мест они набирали новые группы авантюристов со всех юго-западных регионов. В начале 1357 года гасконцы вновь вторглись в Овернь. Они ненадолго заняли Вольвик на восточном склоне Мон-Дома и большой замок Сермюр, всего в пятнадцати милях от бывшей штаб-квартиры Арно в Фельтене. Другие гасконские отряды продвигались вверх по долине реки Алье и закрепились в Бурбонне[587].

Оборона провалилась по всему региону. Жан де Булонь, шурин короля, недолго бывший королевским лейтенантом Оверни во время несчастной зимы 1356–57 годов, так ничего и не добился. Дворянство Оверни было парализовано собственными ссорами и разногласиями. Некоторые из них пытались переждать бурю, заключая тактические союзы с компаниями рутьеров. Провинциальные Штаты собрались в январе 1357 года и проголосовали за новые субсидии. Позже было принято еще больше решений. Но хотя первые сборы этих налогов были относительно обильными, по мере распространения беспорядков собирать их становилось все труднее. По мере расширения деятельности компаний рутьеров налоговая база постепенно разрушалась, а вместе с ней и последняя перспектива изгнать захватчиков без помощи извне: порочный круг, который вскоре испытает на себе большая часть Франции[588].

Бордосское перемирие никак не повлияло на судьбу Оверни. Прежде всего, соблюдение перемирия было возложено в основном на самих бандитов. В число четырех хранителей перемирия, назначенных принцем Уэльским, входил сам Арно д'Альбре, его брат и еще один кузен, и все они активно участвовали в партизанской войне. Примерно через шесть месяцев после заключения перемирия Арно взял к себе на службу своего двоюродного брата Бертуку, который был, вероятно, самым способным и, безусловно, самым жестоким из своего амбициозного семейства. Бертука д'Альбре, как и многие его родственники, начал свою карьеру в Керси. Вероятно, он служил под началом своего единокровного брата в Фонсе. Ранней осенью 1357 года, после того как Фонс был выкуплен, он неожиданно появился в Оверни во главе компании Арно и вновь занял Сермюр. Здесь он основал постоянную базу и как ни в чем не бывало возобновил разграбление Оверни. Совет Дофина назначил по капитану в каждый из двух бальяжей, но ни один из этих людей не произвел ни малейшего впечатления на компании. Дворяне Оверни создали еще одну местную армию под названием Sermur front, но и она не смогла удержать, даже людей Бертуки[589].

За подобными эпизодами дворяне Гаскони следили с большим интересом, а сообщения о богатстве, которое можно было заработать в центральной Франции, привлекали толпы честолюбивых и буйных молодых людей, поднимавшихся по долинам рек в горы Оверни. В январе 1358 года сообщалось, что в Сермюр прибыли новые отряды, а в Бомон на границе Лимузена собирались еще больше, чтобы "расточать, громить и грабить" в Оверни. Гарнизон Бертуки продержался в Сермюре до мая 1358 года, когда замок был выкуплен овернскими Штатами за 3.000 экю. Небольшая цена говорит о том, что овернцы, наконец, одержали верх в сражении. Но даже когда рутьеры покидали Сермюр, новые банды собирались в долине Дордони, чтобы присоединиться к ним. Через несколько недель банды Бертуки и его подражателей снова свободно бродили по холмам. На южной оконечности провинции один из его подчиненных, кастилец по имени Сандос, захватил небольшой замок Монбрун на отроге скалы в 10 милях к югу от Сен-Флур и использовал его для ведения длительной партизанской войны против жителей города. Спустя годы, после ухода гарнизона, жители Сен-Флур подсчитали, во что это обошлось: 1.000 местных жителей были убиты, приходская церковь разрушена, имуществу нанесен ущерб на сумму более 400.000 флоринов, пригороды сожжены дотла, в город несколько раз проникали вооруженные банды и опустошали целые кварталы, прежде чем их удавалось изгнать. Последствия для окружающих регионов были еще более серьезными. Овернь, вместе с прилегающими районами Лимузена и Марш, стала резервуаром, где компании собирали свои силы и откуда они выплескивались в долины Луары, Соны и Роны[590].

* * *

Реки редко бывают естественными границами государств. Однако Рона и Сона обозначали границы французского королевства, отделяя его от восточных княжеств, которые были связаны с Францией, но политически принадлежали Священной Римской империи. Однако регионы на обоих берегах с древности имели крепкие экономические и политические связи. Уже в 1365 году император был коронован архиепископом Арля в церкви Сент-Трофим как суверен королевства Арль и Вьенна, древнего государства, номинально включавшего в себя большую часть территорий на восточном берегу Роны. Однако уже за более чем столетие до этого события королевство Арль и Вьенна было не более чем престижной абстракцией. Его составные части были глубоко пронизаны языком и культурой Франции, а также всепроникающим влиянием французского богатства и власти. Последний из независимых имперских графов Бургундии оставил графство Филиппу IV Красивому в конце XIII века. Лион, великий город у слияния двух рек, был присоединен к Франции в начале XIV века. Савойя, огромная территория, протянувшаяся через Альпы от Роны до равнин Северной Италии, управлялась графами, которые обычно были надежными союзниками Франции. Дофине, огромное горное графство, зажатое между Роной на западе и севере и Дромом на юге, было куплено у местного графа в июле 1349 года, в один из самых тяжелых периодов для Франции. Территория графства и титул Дофин перешли к старшему сыну короля Франции.

Из всех франкоязычных земель за Роной наиболее уязвимым был Прованс. Прованс XIV века представлял собой свободную ассоциацию территорий, принадлежавших к средиземноморской культуре, которая простиралась от Барселоны до Генуи. Здесь было собственно графство Прованс, которое простиралось от реки Дюранс до моря; зависимое от него графство Форкалькье к северу от Дюранса; множество разрозненных, полунезависимых владений на окраинах; и графство Венессен, к северу от Авиньона, которое было отделено от Прованса в начале XIII века и уступлено папству. Весь регион находился в зависимости от Франции с 1246 года, когда наследница последнего независимого графа вышла замуж за Карла Анжуйского, самого способного и амбициозного из братьев Людовика IX. В результате завоеваний Карла Анжуйского в Италии Прованс стал окраинным владением Неаполитанского королевства Анжуйской династии, которое облагалось большими налогами, но редко посещалось правителями. Это было политическое захолустье. Честолюбивые провансальские дворяне, юристы и церковники пробивались ко двору Неаполя, где некоторые из них добивались высоких постов и большого богатства, а сам Прованс оставался территорией, управляемой сложной коалицией конкурирующих местных интересов. В прибрежных районах правительство зависело в основном от города Марселя, торговля которого процветала благодаря средиземноморским владениям Анжуйской династии; и от более капризных настроений сеньоров из семьи де Бо, главной силы на равнинах и болотах нижней Роны, чьи представители традиционно были влиятельными фигурами при дворе королей Неаполя. Во внутренних районах Прованса влияние Неаполя было более ограниченным, а положение правительства — более сложным. Власть оспаривалась между сенешалем, который был представителем графа, Штатами Прованса, регулярно собиравшимися в Экс, и небольшой группой влиятельных баронов с севера. Естественная напряженность этого неспокойного региона усугублялась экономическими проблемами. Долина Роны, как и вся восточная Франция, страдала от смещения торговых путей Европы, а также от упадка западного Средиземноморья в результате последовательных морских войн Генуи, Неаполя и Арагона. К этим проблемам добавились стихийные бедствия 1340-х годов: проливные дожди, наводнения, неурожай и голод. Последствия эпидемии Черной смерти особенно тяжело отразились на Провансе.

С 1343 года Прованс принадлежал праправнучке Карла I Анжуйского Жанне I, королеве Неаполя, беспутной и склонной к заговорам молодой женщине, которая провела свое долгое правление в насилии и интригах в Италии, пока не была убита в 1382 году. Во второй половине 1340-х годов в делах Неаполитанского королевства наступил серьезный кризис. Муж Жанны I Андрей Венгерский был задушен за дверью ее спальни в сентябре 1345 года. Два года спустя она вышла замуж за своего двоюродного дядю Людовика Тарентского, амбициозного и беспринципного политика, который, вероятно, был ответственен за это убийство. Он заполнил королевскую администрацию своими клиентами и друзьями и противостоял влиятельным людям в Неаполе. В их число входило семейство де Бо, двое из самых видных членов которого были убиты, противостоя его амбициям. Беспорядки в Неаполитанском королевстве неизбежно отразились на Провансе, откуда происходили многие из главных действующих лиц. Враги Жанны I множились по мере того, как ее новый супруг пытался навязать череду непопулярных сенешалей-итальянцев возмущенным юристам и дворянам Экс. Весной 1357 года Раймон де Бо и его кузен Амиэль вместе с многочисленной коалицией местных недовольных планировали восстание против власти графа в Провансе. Они предложили собрать армию на месте из собственных ресурсов, а другую армию — во Франции из массы солдат, оставшихся без работы в результате перемирия в Бордо. Для этого они обратились к знаменитому капитану Арно де Серволю, который при жизни был широко известен как Протоиерей или Архипресвитер[591].

Арно де Серволь происходил из мелкой дворянской семьи из Кастильоне на Гасконской границе. Он был владетелем церковного феода Велина (протоиереем) в епархии Периге, от которого и получил свое знаменитое прозвище. Задолго до того, как Арно был лишен своих бенефиций архиепископом Бордо, он стал человеком войны, связавшись (согласно дисциплинарному отчету) с "разбойниками и людьми низкого происхождения". В начале 1350-х годов Арно появляется в платежных ведомостях французской армии на юго-западе со своим собственным отрядом из восьмидесяти человек. Есть некоторые свидетельства того, что он уже был хорошо известен своим умением брать города и замки с помощью эскалады, что должно было стать его фирменным приемом последующих лет. За эти заслуги и, возможно, потому, что он был слишком опасным противником, он получил в дар Шатонеф-сюр-Шарант, значительную крепость на западной границе Ангумуа. Но, как и многие ему подобные в то время, Протоиерей неоднократно переходил тонкую грань между военной службой и бандитизмом. Когда в 1354 году был убит Карл де ла Серда, Арно захватил три главных замка графства Ангулемского в качестве залога за задолженность по жалованию. Во время французской осады Бретея, когда он служил в армии Иоанна II, он неожиданно захватил замок в Нормандии. "Простая кража", — таков был вердикт королевского офицера, посланного для расследования этого инцидента. К этому времени Арно покинул родную провинцию и перенес свои операции на север. Здесь он начал решительный подъем по социальной лестнице. Он сражался в баталии графа Алансонского при Пуатье, где был ранен и попал в плен. Позже женился на богатой вдове Жанне де Грасе, владевшей землями в Берри. В марте 1357 года он был назначен по перемирию в Бордо одним из четырех французских хранителей перемирия в Берри. Таким образом Арно де Серволь стал влиятельным человеком[592].

Именно Арно первым осознал возникшие большие возможности для независимых вольных разбойников, открывшиеся в результате паралича власти французского правительства. Традиционные гасконские компании, такие как компании сеньоров д'Альбре, представляли собой небольшие группы людей, численностью не более сотни или двух человек, набранные в основном из вассалов и родственников своего командира, которые разбредались по обширным территориям в поисках добычи с наименьшим сопротивлением. Арно создал то, что современники называли Great Company (Великой компанией). На самом деле это была не одна компания, а целая череда больших временных армий, которые формировались и переформировывались путем объединения сил многих различных компаний, каждая из которых была под командованием своего командира, но признавала общее руководство и стратегическое направление одного капитана или иногда небольшой группы капитанов. Основу Великой компании всегда составляли гасконцы. Но к ней добавился нестабильный балласт, набранный из всех провинций Франции и всех слоев общества, кроме высшего: безработные пехотинцы и лучники, профессиональные преступники из городов, дворяне без гроша в кармане, горстка рыцарей. Вначале Арно де Серволь находил своих рекрутов среди гасконских компаний Оверни и Лимузена. Затем, примерно в мае 1357 года, он перенес свои операции в Дофине. К середине лета он собрал более 2.000 человек на границе Прованса на правом берегу Роны. Все это происходило под носом у офицеров Дофина и почти наверняка при попустительстве его советников. Несмотря на неоднозначное прошлое Арно, они по-прежнему считали его верным и полезным солдатом, чьи недисциплинированные поступки должны были быть терпимы, примерно так же, как министры Эдуарда III, должно быть, относились к Роберту Ноллису. Кроме того, у них были свои ссоры с королевой Неаполя, и они не были друзьями дома Таранто[593].

Прованс был чрезвычайно привлекателен для людей, которые следовали за Протоиереем. Закон убывающей прибыли, который ограничивал их деятельность в других местах по мере того, как исчерпывались местные богатства, а оборона становилась все более бдительной, здесь едва начал действовать. Былое богатство региона все еще можно было увидеть в прекрасных зданиях и золотых сокровищницах великих паломнических церквей Сен-Жиль и Сен-Максимин, а также в богатых пригородах, построенных купцами Марселя и Арля и юристами Экс. Главные города были защищены только древними римскими стенами, которые были низкими и давно не ремонтировались. Несмотря на все экономические трудности региона, движение товаров в долине Роны оставалось оживленным. Марсель оставался крупным центром морской торговли Средиземноморья. Однако главным магнитом для грабителей было огромное богатство, которое сконцентрировал папский двор в Авиньоне. Климент V сделал Авиньон резиденцией папства за пять десятилетий до этого, в 1309 году, первоначально в качестве временного убежища от беспорядков в Риме и войн в центральной Италии. С годами город постепенно превратился в постоянную столицу Римских Пап. Бенедикт XII и Климент VI построили большой дворец на Роше-де-Дом, чтобы заменить временное жилище, которое использовали их предшественники. В него переехали огромные финансовые и юридические отделы папской администрации и постоянно растущие службы папского двора. Около двух десятков кардиналов имели свои собственные учреждения, которые они разместили в роскошных дворцах в городе или в Вильневе на другом берегу реки Роны. Орда придворных, просителей, гонцов, солдат, банкиров и поставщиков следовала за ними, а за теми — бесчисленные толпы прихлебателей. Авиньон стал средневековым мегаполисом. Потребности этого великого церковного сообщества породили непрерывный поток предметов роскоши текущий по незащищенным дорогам Прованса: вино из Бургундии, драгоценности из Парижа, ткани из Шампани, картины из Италии но, прежде всего, деньги. Папство потребляло лишь скромную часть своих доходов в самом Авиньоне, но во время правления Иннокентия VI (1354–62 гг.) Апостольская палата ежегодно получала в среднем 253.000 флоринов Флоренции (около 36.000 фунтов стерлингов) наличными и в слитках[593][594]. Почти все это доставлялось в город на лодках или вьючных животных.

13 июля 1357 года армия Протоиерея перешла Рону к северу от Валанса. Захватчики прошли по восточному берегу реки, затем сожгли и разбили все на своем пути через Венессен. К 24 июля 1357 года они пересекли Дюранс, объединились с Амиэлем де Бо и заняли большой замок епископа Марсельского в Сен-Каннате к северо-западу от Экс. Отсюда они разбрелись по всему Провансу. Протоиерей и его армия заняли большую часть графства Венессен и графство Форкалькье к северу от реки Дюранс. К востоку от Экс местные банды, верные Раймону де Бо, захватили Бриньоль и сожгли Драгиньян. На большой равнине к западу от Экс огромная разношерстая толпа под предводительством священника Салона разгромила открытые зернохранилища и склады и отрезала города Экс и Марсель от внутренних районов. Грабеж был легким делом. Главные города, Экс, Арль, Марсель и Тулон, были единственными значительными центрами сопротивления. Толпы беженцев покидали сельскую местность и укрывались за их стенами[595].

Пораженные смелостью замысла Протоиерея и легкостью его завоеваний, другие капитаны юго-запада начали бросать завистливые взгляды на территории за Роной. Согласно сообщениям, дошедшим до папского двора, капталь де Бюш, сеньор де Мюсидан и граф Арманьяк собирались присоединиться к разграблению Прованса. Это могло быть правдой или неправдой в отношении первых двух, но точно было правдой в отношении последнего. У Арманьяка были большие территориальные претензии в Провансе, которые он безуспешно предъявлял королеве Неаполя в течение нескольких лет. Примерно в мае 1357 года, когда о приготовлениях Протоиерея стало известно общественности, он начал собирать собственную армию, ядро которой, как и у Протоиерея, состояло из безработных гасконских солдат. Вероятно, именно передовой отряд этой армии, по сообщениям, собирался на западном берегу Роны в августе 1357 года. В середине месяца, когда люди Протоиерея наводнили долину реки Дюранс, люди графа Арманьяка переправились через Рону к югу от Сен-Жиля[596].

Главными представителями правительства Жанны I в Провансе были ее шурин, Филипп Тарентский, и сенешаль Фульк д'Агу. Оба они оказались совершенно не готовы к такому испытанию. Филипп собрал небольшой отряд конницы при подходе армии Протоиерея, с которым ему не удалось удержать берег Дюранса. Затем он бежал в Авиньон, где к нему быстро присоединился и Фульк[597]. Папский город охватила паника. Древние стены были частично разрушены во время альбигойских войн в начале XIII века и никогда не восстанавливались. Папа приказал в спешном порядке заделать бреши и нанял несколько сотен солдат. Срочные призывы о помощи были направлены императору, находящемуся в плену королю Франции, графу Савойскому и другим правителям. Некоторые из них обещали помощь, но в реальности никто из них этого не сделал[598].

В начале сентября 1357 года напуганные политики в Авиньоне решили противопоставить одну группу рутьеров другой. Они послали известного мастера компромиссов кардинала Булонского на переговоры с графом Арманьяком. 13 сентября 1357 года Арманьяк был подкуплен. Он согласился поступить на службу к королеве Неаполя на два с половиной месяца с армией из 1.000 кавалеристов и 1.500 конных пехотинцев. Со своей стороны офицеры королевы обязались собрать еще 8.000 человек, чтобы сражаться под его командованием. Вместе они должны были противостоять орде Протоиерея. За эти услуги Арманьяк должен был получить быстрое и полное удовлетворение всех своих территориальных претензий в Провансе, а также крупное денежное вознаграждение: 65.000 золотых флоринов. Возможно, стоило заплатить эту сумму, чтобы избавиться от него. Но это мало что изменило в борьбе с Протоиереем. В начале октября 1357 года армия графа Арманьяка разместилась в Тарасконе на восточном берегу Роны. В ноябре она двинулась на восток в сторону Экс и объединилась с сенешалем Прованса, затем осадила два замка к северу от Экс, в которых обосновались мятежники. На гарнизон первого из них осада не произвел никакого впечатления, а гарнизон второго, в конце концов, сдал замок за 4.000 флоринов. Большая армия, которую сенешаль обещал собрать в Провансе, так и не появилась. В новом году Арманьяк рассорился со своими нанимателями и вернулся в Лангедок, откуда вел ожесточенную переписку с сенешалем по поводу задолженности по жалованью. Сенешаль, который с трудом собирал деньги в Авиньоне, подвергся унизительному аресту как обычный должник[599].

Как только граф Арманьяк уехал, провансальские повстанцы начали новое наступление, конечной целью которого был захват Марселя. Войска в основном состояли из наемников с юго-запада Франции под командованием Раймона де Бо: "Гасконцы, но хуже варваров или сарацин", как сообщали перепуганные жители одной деревни. Операции начались в середине января 1358 года в прибрежном районе к востоку от города. Армия Протоиерея одновременно наступала с севера. Она переправлялась через Дюранс от Форкалькье до Маноска группами по несколько сотен человек за раз и сходилась в условленном месте встречи. Это был паломнический город Сен-Максимин-ла-Сент-Бом. В Сен-Максимине заранее были предупреждены о подходе рутьеров. Хотя мощи Святой Марии Магдалины были заблаговременно вывезены на холмы, сами жители города были захвачены врасплох. Великая компания приближалась с развернутыми знаменами с гербами королевы Неаполя и города Марселя, но тем не менее осталась незамеченной, пока не подошла почти к самым стенам и крестьяне, работавшие в пригородных виноградниках, не стали спасаться бегством в город. 21 февраля 1358 года город был взят штурмом и подвергся жестокому разграблению. Остатки армии графа Арманьяка, некоторые отряды которой остались после поспешного отъезда графа, разбежались. В начале марта 1358 года Протоиерей обосновался в Пелиссане, к востоку от Салона, и начал последние приготовления к штурму Марселя. По его собственным подсчетам, с ним было около 2.700 человек, не считая неизбежного обоза[600].

Марсель спас Прованс. Его жители вырыли новые рвы вокруг своих стен и разрушили мосты, ведущие к воротам. Они изгнали всех жителей, родившихся во владениях Раймона де Бо и приготовились к штурму. Но штурм города так и не случился. Протоиерей собрал множество сведений о расположении оборонительных сооружений и сделал очевидные выводы. Город был слишком велик и слишком густонаселен, чтобы его можно было взять штурмом. Марсель невозможно было блокировать не имея флота. Мятежники и их союзники находились в гораздо большей опасности голода, чем жители города. Неурожай, разграбление зернохранилищ и политика выжженной земли, организованная офицерами королевы, поставили районы к северу от Марселя на грань голода, оставив ее врагов без средств к существованию. Оставалось мало добычи, которую можно было захватить. Сообщения из Иль-де-Франс, где англо-наваррские компании подходили к Парижу, говорили о том, что на севере перспективы добычи намного лучше. В течение марта 1358 года войска Раймона де Бо и Протоиерея начали отходить на север[601].

Сам Протоиерей двинулся на север в апреле. Он оставил на юге несколько своих лейтенантов, чтобы получить деньги за защиту от общин Прованса. Но по мере того, как число рутьеров уменьшалось, уменьшалась и их сила. В сентябре 1358 года Арно вернулся, чтобы заключить сделку с представителями Папы. Он согласился вывести свои отряды из Прованса и вернуть все замки, которые они занимали на папских территориях в графстве Венессен и соседних районах графства Форкалькье. Взамен он получил сравнительно скромную сумму в 20.000 золотых флоринов, которая должна была быть взыскана с общин Прованса. Иннокентий VI сам внес первый взнос. В октябре Протоиерей повел последние остатки Великой компании обратно в долину Роны[602]. Лишенный поддержки гасконцев, мятеж в Провансе быстро угас. Мятежники, терроризировавшие Экс, Марсель и Тулон, один за другим были уничтожены войсками, посланными городами. Раймон де Бо продолжал сражаться до конца 1359 года. Но его дело было проиграно, а его карьера закончилась позором и тюремным заключением[603]. Насколько рутьеры Великой компании выиграли от всего этого предприятия, сказать трудно. Разграбление Сен-Максимина и выкуп за долину Дюрана, должно быть, принесли большую прибыль. Но Великой компании не удалось взять ни одного крупного города или закрепиться в долине Роны. Большинство из рутьеров, должно быть, были разочарованы своими успехами и с радостью отправились на север.

* * *

Карл Наваррский отказался от подданства французской короне 3 августа 1358 года, на следующий день после триумфального возвращения Дофина в столицу. 4 августа открылась новая глава в истории операций компаний рутьеров на севере. Триста наваррских и английских солдат прибыли в Мелён на лодках. Мелён был древним городом королевских владений, построенным на острове реки Сена примерно в сорока милях вверх по течению от Парижа. В Старом городе находилась коллегиальная церковь Нотр-Дам на одном конце острова и замок на другом. На обоих берегах высокие крепостные стены, отделяли его от равнин Гатине и Бри. Мелён был частью вдовьей доли королевы Бланки Наваррской, вдовы Карла IV. Она была теткой короля Наваррского и его самым стойким союзником в королевской семье. Бланка была предупреждена и когда прибыла англо-наваррская компания, она впустила ее в цитадель на острове. Когда жители Мелёна взялись за оружие и начали возводить баррикады, она послала людей успокоить их ложью. Солдаты, по ее словам, были верными людьми, которые пришли только отдохнуть и поесть, и они быстро уйдут. На следующее утро ее канцлер появился на одном из мостов, ведущих на западный берег, с 200 солдатами за спиной. Они свалили шлагбаум у ворот, сместили стражу, отобрали ключи у сторожей и заняли весь западный бург. Дофин сделал все возможное, чтобы выгнать захватчиков до того, как они прочно закрепились. Он отправил в Мелён всех солдат, которых мог оплатить, и многих, которых не мог. Но король Наварры действовал быстрее. В начале сентября 1358 года Карл прибыл с несколькими сотнями английских и наваррских солдат и назначил комендантом города своего главного капитана Мартина Энрикеса[604].

Почти в то же время другая группа сторонников Карла Наваррского захватила Крей, который занимал аналогичное положение на северной стороне Парижа. Крей был большой крепостью XIII века на Уазе, принадлежавшей Беатрисе де Бурбон, вдове короля Иоганна Богемского, погибшего при Креси. Как и Мелён, Крей располагался на острове, соединенном мостами с обеими берегами. Захватом этого места занимались Жан и Роберт де Пикиньи, главные лейтенанты короля Наварры в Пикардии. Но опеку над этим местом взял на себя маршал Филиппа Наваррского, англичанин, Джон Фотерингей, приведший из Нормандии огромный гарнизон английских и наваррских солдат. В разгар войны в Крей насчитывалось 500 латников, что говорит о численности гарнизона не менее 1.000 человек, если учитывать лучников, пехотинцев и вспомогательные войска[605].

Король Наварры уже контролировал три города с мостами через Сену вниз по течению от Парижа — Мант, Мелён и Пуасси. Из этих мест и островных крепостей Мелён и Крей его сторонники начали оккупацию всего Иль-де-Франс, Бовези и Пикардии. Повсюду события развивались примерно одинаково. Большие города, обнесенные стенами, с их недоверием ко всем солдатам, выступили против короля Наварры, как только он стал явным покровителем компаний рутьеров. Эти города, густонаселенные и высокоорганизованные, редко удавалось захватить, но в сельской местности вокруг них, все было по-другому. Сопротивление было разрозненным и неорганизованным и почти везде терпело неудачу при первом появлении врага[606].

23. Основные наваррские гарнизоны, 1358–1359 гг.

В Пикардии, например, Жан де Пикиньи не смог захватить Амьен в начале сентября 1358 года, несмотря на присутствие в городе мощной группы пронаваррски настроенных горожан, некоторые из которых ночью открыли ему ворота во внешних стенах. Но городские колокола подняли тревогу, и толпы вооруженных горожан вытеснили наваррцев, прежде чем они смогли добраться до внутренней стены. Лейтенант Дофина, находившийся в этом регионе, прибыл вовремя, чтобы завершить разгром. После этого инцидента пять самых видных сторонников Карла Наваррского в городе, включая мэра и капитана города, были обезглавлены на рыночной площади. Вскоре после этого аналогичная попытка была предпринята против Абвиля. На этот раз заговор был выдан городским властям и подавлен почти сразу же, как только был задуман. Для сравнения, большая часть сельской Пикардии была быстро взята под контроль гарнизонами нескольких замков: Крей; Моконсе около Нуайона, который был захвачен Жаном де Пикиньи примерно в то же время; Пуа, к югу от Амьена, который был занят по поручению Пикиньи англичанами из гарнизона в Небуре в Нормандии; и небольшой порт Сен-Валери в устье Соммы, который был захвачен в начале октября 1358 года англо-наваррским отрядом и передан под командование другого английского авантюриста из Нормандии по имени Уильям Балмер. Все же сторонниками Дофина была предпринята попытка к сопротивлению. Лейтенантом в Нормандии была собрана армия, которая осадила Моконсе. Но однажды перед рассветом осаждающие были застигнуты врасплох кавалерией, посланной из Крей, и рассеяны с большими потерями. Епископ Нуайона, оказавшийся среди осаждавших, попал в плен и был отправлен в Англию. После этого вся организованная оборона в Пикардии рухнула[607].

Иль-де-Франс не обладал даже той ограниченной способностью к согласованному сопротивлению, которую продемонстрировали жители Пикардии. Этот регион был садом королей Франции, и его управление всегда зависело от монархии. Муниципальной организации власти практически не существовало. Жакерия разрушила социальную сплоченность Бовези и Санлиси и оставила многие сельские замки и укрепленные дома разрушенными или заброшенными. Нигде больше во Франции так остро не ощущалось отсутствие центральной власти. В августе и сентябре 1358 года англо-наваррские компании без труда заняли более шестидесяти мест.

Жители этих регионов были распределены между компаниями рутьеров по округам и подвергались систематическому обложению поборами. Они были не в состоянии отказаться. Мартин Энрикес угрожал деревням вокруг Мелёна "смертью, грабежами и поджогами", если они не заключат соглашения о выкупе с его офицерами. И они согласились. Жители Аблежа и Сантея, расположенных недалеко от Понтуаза, которые некоторое время пытались сопротивляться, опустошили свои амбары и выкорчевали виноградники перед самым сбором урожая. Но и они вынуждены были подчиниться. Враги "передвигались от одного замка к другому, громили и брали все, что им вздумается, уводили жителей для выкупа, сжигали дома и амбары, грабили их содержимое, — объясняли они чиновникам Дофина, — несколько жителей уже были убиты или казнены". Большинство мест предпочли заплатить за защиту. Но цена была высока. Антони — большая и некогда процветающая деревня в южном пригороде Парижа, принадлежавшая аббатству Сен-Жермен-де-Пре, даже с помощью монахов с трудом смогла найти двадцать золотых флоринов, восемь бочек муки, восемь бочек вина, два бушеля соли и пятьдесят фунтов свечного воска, которые требовал наваррский гарнизон из Амленвилье. Более крупные гарнизоны могли требовать гораздо больше от подконтрольных мест. В конце сентября 1358 года на деревню Ферте-Але, расположенную на краю леса Фонтенбло, напали несколько сотен солдат из Мелёна. Они убили жителей, которые не успели вовремя убежать, изнасиловали женщин, разграбили и сожгли большое количество домов. Чтобы не допустить повторения, общине пришлось найти 500 золотых флоринов, 50 бочек вина и 50 бочек муки или зерна. Многие были не в состоянии откупиться или жили в деревнях, которые не могли позволить себе выплачивать требуемые patis. Тех, кого не избивали или просто не убивали, уводили привязанными к лошадям, чтобы запереть в тюрьме, или заставляли служить в гарнизоне вместо оплаты. Некоторые из них, возможно, были вполне довольны относительной безопасностью гарнизонной жизни и освобождением от бремени выкупов и patis и с энтузиазмом служили своим новым хозяевам. Но другие стали практически рабами. Клерк, выписывавший платные пропуска о безопасном проезде в Крей, был пленником, как и многие из тех, кто занимал аналогичную должность в англо-наваррских замках. Так же как и мельник, моловший зерно для гарнизона, кузнец, подковывавший их лошадей, и хирург, лечивший их раны[608].

Наиболее пострадавший регион находился к северу от Парижа, на расстоянии дневного перехода от Крей. Возможно, Джон Фотерингей был "одержим жестокостью и тиранией", как выражались канцелярские служащие Дофина. Но движущей силой его деятельности был не садизм, а простой финансовый расчет. Ему нужно было содержать один из самых больших гарнизонов во Франции и получать прибыль, и все это за счет торговли в долине Уазы и patis с деревень, расположенных в пределах досягаемости. Считается, что за два года, пока он командовал в Крей, Фотерингей получил 100.000 франков только в виде платы за безопасный проезд. Это вполне возможно. Его доходы от patis не поддаются даже примерному подсчету, но они тоже должны были быть значительными. Просто для того, чтобы обеспечить себя продовольствием и пищей, гарнизон Крей должен был взимать откупа в больших размерах, что быстро истощало подвластные ему деревни и заставляло его расширять ареал поборов на все большее расстояние от замка. Люди Фотерингея продвинулись по дороге на Санлис до Гонесса, в десяти милях от Парижа, сжигая непокорные деревни и захватывая тех, кого находили на дорогах без купленных пропусков на проезд. Они сожгли Монморанси, второй раз за год, и пожар этого места был виден со стен Парижа. Они взяли штурмом Аржантёй и разместили в укрепленном приорстве вспомогательный гарнизон. На севере они добрались до долины Уазы вплоть до Нуайона. Радиус зоны наибольшей эффективности действий гарнизона в Крей составлял около тридцати миль[609].

Сопротивление было таким же неорганизованным и неэффективным, как и везде. Несколько общин укрепили свои приходские церкви. Одна или две подготовили укрытия на островах Уазы, куда они бежали при опасности, захватив с собой все, что могли унести. Крестьяне Лонгея, расположенного недалеко от Компьеня, забаррикадировались в укрепленном фермерском доме, принадлежавшем бенедиктинцам Сен-Корней, и отбивались от войск Фотерингея с таким ожесточением и отвагой, что эту историю, приукрашивая, пересказывали, по всей северной Франции и даже в Англии. Однако подавляющее большинство деревенских общин платили до тех пор, пока бремя поборов становилось невыносимым. Тогда они просто сбегали, оставляя свое имущество в домах и припасы, сложенные в амбарах. Церковные землевладельцы, у которых обычно были большие владения в виде недвижимости и скота, столкнулись с более сложной дилеммой. Несколько крупных монашеских орденов, например, приор клюнийского монастыря Сен-Ле-д'Эссеран и великое королевское цистерцианское аббатство Ройомон, выплачивали patis компаниям рутьеров в течение длительного периода. Но без людей, работавших на полях, ни одна монашеская община не могла прокормить себя долго. Рано или поздно большинство из монахов бежали в безопасные города, оставляя одного или двух, которые присматривали за монастырскими зданиями и вели переговоры с солдатами. Монах, оставшийся в Сент-Элой-о-Фонтене, признался, что ему было страшно. Он жил один в монастыре, добывая себе пищу на окрестных полях и убегая в лес при малейшей тревоге. Он выжил, но потерял пять лошадей и единственную телегу из-за случайных налетчиков. Облачения в ризнице удалось спасти только благодаря тому, что их спрятали в близлежащих печах для обжигания извести. Менее личными, но не менее выразительными были свидетельства бухгалтерских книг: опустевшие фермы, брошенные поля, разрушенные здания, украденный скот и инвентарь, отсутствие доходов. До войны собор в Бове был одним из самых богатых во Франции. Но когда в июле 1359 года канцлер Дофина Жан де Дорман вступил на этот пост, он обнаружил, что доходы собора сократились до ничтожного уровня и полностью поглощаются расходами на ремонт и содержание замков и поместий округа. В Париже хронист Жан де Венетт видел множество некогда богатых церковников, которые оказались в худшем положении, чем Жан де Дорман. Аббаты и аббатисы, которые раньше управляли огромными поместьями и путешествовали с большим эскортом из слуг, сопровождающих и вооруженных людей, теперь пробирались пешком через ворота столицы с одним слугой и монахом в качестве компаньонов, пробиваясь локтями через толкающиеся толпы беженцев[610].

Насколько Фотерингей лично выиграл от действий своего гарнизона, сказать трудно. Но он определенно жил хорошо и потакал своему пристрастию к роскоши, столь характерному для людей такого рода, пользуясь мягкими седлами, бобровыми шапками, страусовыми перьями и прочими атрибутами богатства. И он несомненно копил деньги для себя. Когда в 1360 году его деятельность стала неудобной для Эдуарда III и его имущество было арестовано, только в Бретани оно включало конюшню боевых коней, 500 золотых мутондоров, 1.000 старых экю, 80 английских ноблей и множество золотых и серебряных предметов, хранившихся в Ванне, Энбоне и Кемпере, не говоря уже о том, что он, должно быть, накопил в Англии и в самом Крей. Это отнюдь не было сказочным богатством, но на него можно было купить дворянство и значительное поместье в Англии. И все это скопилось у человека, о котором до середины 1350-х годов почти ничего не было слышно[611].

К концу августа 1358 года наваррские гарнизоны в Иль-де-Франс зажали столицу в кольцо, почти такое же тесное, как и то, в которое она была заключена в июне. Дороги на север и запад были перекрыты. Сена и Уаза были открыты для судоходства только по разрешению капитана короля Наварры. В течение нескольких недель после вступления Дофина в Париж еще можно было более или менее беспрепятственно добраться до города с востока по долине Марны. Но в конце октября 1358 года наваррцы и их союзники положили этому конец. Продвигаясь на восток от Крей, они захватили группу замков у главной дороги из Парижа в Суассон, которые они заполнили бретонскими войсками, взятыми из английских гарнизонов на западе. Вскоре после этого крупный гарнизон, состоящий в основном из англичан, был размещен в другой островной крепости в Ла-Ферт-су-Жуар на Марне. Это место, принадлежавшее сеньорам де Куси, перекрывало реку в нескольких милях вверх по течению от Мо. Правда, даже после этих завоеваний блокада Парижа никогда не была полностью завершена. Командирам гарнизонов нужно было продавать пропуска на проезд, чтобы заработать деньги, и всегда находились люди, готовые странствовать без пропуска. На Сене между Корбей и Самуа-сюр-Сен была организована система конвоев с вооруженным сопровождением, что позволило провезти некоторые грузы через Мелён. Париж не голодал. Но торговля его жителей пришла в упадок, а их жизнь стала убогой. Зерно стало дефицитом. Вино, большая часть которого поступала из Бургундии, было очень трудно найти. Некоторые товары, такие как соль, вообще невозможно было достать. Цены тоже выросли до астрономического размера. Внутри стен напряжение было таким же высоким, как в самые опасные моменты восстания Этьена Марселя. Горожане посменно дежурили на стенах и воротах. Кроме колокольни Нотр-Дам, колоколам других церквей запретили звонить, чтобы не поднимать ложной тревоги. Ходили слухи о заговорах и предателях[612].

"У меня нет сил бороться с англичанами", — говорил Дофин своим родственникам[613]. И это было правдой. Дофин и его министры не имели никакой власти, кроме как в Париже и в некоторых районах Нормандии. В обоих регионах он действовал быстро, чтобы извлечь выгоду из кратковременного энтузиазма, который последовал за его победой над Этьеном Марселем. Но этого было мало. Парижане подчинились тяжелому налогу с продаж, габелю (налогу на соль) и подоходному налогу на ренту, ни один из которых не мог быть очень продуктивным, пока продолжалась блокада города. Каноники Нотр-Дам продавали свою церковную утварь, и другие церкви, несомненно, делали то же самое, если она у них еще оставалась. В Нормандии группа советников Дофина ездила из города в город, выступая перед местными ассамблеями и взывая о помощи. Обещаний оказать помощь было много, но практически ничего получено не было. Нормандия была истощена. Во всем виконтстве Фалез только сам Фалез и маленький городок Сен-Пьер-сюр-Див заплатили хоть что-то. Кан, один из самых богатых городов Нормандии, исчерпал свои ресурсы в борьбе с вражескими гарнизонами вокруг него и ничего не предоставил[614].

Находясь за стенами Лувра Дофин прибегнул к традиционным мерам. Серебряная монета, которая была переоценена в августе 1358 года в соответствии с требованиями Генеральных Штатов в Компьене, снова обесценивалась все быстрее по мере углубления кризиса. В сентябре, когда у лейтенанта Нормандии закончились деньги для выплаты жалования своим войскам, а монетному двору в Руане было приказано на две недели снизить содержание серебра в монетах на 60%, чтобы растянуть запасы слитков. Вскоре после того, как этот краткий и мошеннический прием был испробован, Дофин снова взял на службу старого главу монетного двора своего отца, печально известного Жана Пуалевилена. Пуалевилен, уязвленный увольнением и конфискациям, которым он подвергался в прошлом за свои непопулярные действия, согласился в обмен на строжайшую неприкосновенность обесценивать монету, сколько сможет. Он обязался, после первоначального периода реорганизации, ежемесячно выпускать на монетных дворах 32.000 золотых ройалдоров до июля 1359 года и 40.000 после этого. В конце октября 1358 года Дофин издал указ с извинениями, в котором объявил, что, несмотря на его обещания Генеральным Штатам, угроза королевству и отсутствие других доходов не оставили ему иного выбора, кроме как отдать приказ о всеобщей девальвации монеты. Еще одна девальвация последовала всего две недели спустя. Это стоило ему большой политической смелости за получение весьма ограниченного дохода. Прибыль от манипуляции с монетой Пуалевилена оказалась гораздо ниже обещанной. Но она была практически единственным регулярным источником дохода для правительства[615].

В распоряжении Дофина не было войск, кроме его личной свиты и гарнизонов нескольких королевских замков под Парижем: Лувра, Сен-Дени, Монлери, Корбей и Ланьи-сюр-Марн. Зимой они были усилены несколькими арбалетчиками, нанятыми в Италии. Эти крошечные войска месяцами не получали жалованья. Они не могли рассчитывать даже на самооборону. В январе 1359 года англичанам из Ла-Ферте-су-Жуарр удалось проникнуть за стены Ланьи, несмотря на присутствие в городе большого гарнизона, многие из которого были уведены для выкупа[616]. Дальше от Парижа в тех немногих замках, которые все еще признавали власть Дофина, находились деморализованные солдаты, которым не платили, не кормили и не отдавали приказов. Для них единственной альтернативой дезертирству было содержать себя тем же способом, что и враг. Капитан Дофина в Ланьи водил своих людей в грабительские рейды по долине Марны. Королевский капитан из Отреша ездил по Суассоне, грабя крестьян и захватывая вино для своих людей. Королевский гарнизон в Ганделу реквизировал продовольствие и припасы без оплаты, сжигал дома и торговал с англичанами из Ла-Ферте[617].

Эти проблемы, возникшие из-за скудости средств правительства, усугублялись благонамеренными, но плохо продуманными попытками предотвратить выплату patis и платы за безопасный проезд врагу. Жителей деревень, вынужденных платить деньги англичанам или наваррцам, обвиняли в измене и грабили войска состоящие на службе Дофина, как будто они были сообщниками врага. Путешественники с пропусками, выданными от имени короля Наварры, были задержаны и отпущены за выкуп офицерами Дофина. Несчастный Робин Луврье из Невиль-ан-Эз в Бовези бежал, когда город был занят врагом, но наткнулся на отряд солдат из французского гарнизона Муи на противоположной стороне долины, которые напали на него и ранили. Робин был вынужден вернуться в Невиль, но через два года, когда город был возвращен Дофину и его нашли живущим там, то обвинили в государственной измене. Подобные инциденты усиливали состояние всеобщего насилия, войны без логики и все чаще без разбора сторон. Как можно было отличить француза или бретонца в гарнизоне Крей от его соотечественника на службе у Дофина? Чем грабеж наваррского командира гарнизона отличался от реквизиций французского? Должно быть, многие, подобно жителям маленького городка Креван, "не знали, кому доверять, с кем иметь дело, к кому относиться как к верным французам". Поэтому они закрывали свои ворота от всех и нападали на конных людей, будь то бандиты, рутьеры, честные путешественники или королевские офицеры[618].

* * *

Прошло некоторое время, прежде чем король Англии осознал, что события во Франции разрушили его договор с Иоанном II. Главной проблемой был выкуп, первый взнос которого, 600.000 экю, должен был быть выплачен к 1 ноября 1358 года. Это был сизифов труд в стране, раздираемой гражданской войной и разоренной разбойниками. Лангедок был, вероятно, единственным регионом, где можно было собрать сколько-нибудь значительную сумму, и большинство усилий короля было направлено туда. Жиль Айселин, канцлер Иоанна II, совершил героические подвиги. Несмотря на свои годы, он неустанно ездил из города в город, выступая перед группами местных политиков. В июле 1358 года в Монпелье состоялось собрание, на котором присутствовали представители сенешальств Бокера, Тулузы и провинции Руэрг. Они проголосовали за щедрую субсидию на освобождение короля, помимо значительных сумм, необходимых для обороны их собственной провинции. Сенешальство Каркассона собралось отдельно и выделило свою собственную субсидию. Керси, раздираемое войной и частично занятое гасконскими бандами, ничего не предложило. Номинальная стоимость этих субсидий составила 216.000 мутондоров. Однако, несмотря на то, что Лангедок не имел себе равных в лояльности к короне, фактически собранные суммы оказались неутешительными. Причины этого неясны, но одной из них, несомненно, была нехватка времени. В конце лета неутомимый личный секретарь короля Ив Деррьен прибыл на юг, чтобы агитировать за сбор выкупа. К сентябрю в письмах короля появились нотки отчаяния, когда он пытался ускорить невыносимо медленный процесс сбора денег, выторговывая себе авансы. Но даже если бы на юге вся сумма была собрана, остаток должен был поступить из северных и центральных провинций. А там не было никакой надежды собрать сколько-нибудь значительную сумму. И агенты Иоанна II почти и не пытались это сделать. Они, должно быть, рассчитывали убедить Эдуарда III принять меньше, чем требовалось[619].

Два папских легата в Лондоне были настроены не столь оптимистично. Уже к середине августа 1358 года они пришли к выводу, что договор обречен и обратились за пропусками для безопасного проезда. В Авиньоне Иннокентий VI пришел к такому же выводу. Он приказал своим легатам немедленно отправиться во Францию для примирения враждующих сторон. Возможно, писал он, их замечательные дипломатические способности, которые привели к заключению договора, теперь можно направить на его реализацию[620].

В ноябре 1358 года Ив Деррьен вернулся в Лондон и привез с собой рассказ о трудностях и задержках, которые сорвали его усилия. Французские представители предстали перед Эдуардом III и сообщили ему то, что было очевидно уже несколько недель: финансовые условия договора не могут быть выполнены. Но английский король, который, похоже, всегда чувствовал, что мог бы получить от договора больше, не был настроен на компромисс. "Если вы не выполните хоть один пункт, — сказал он Иоанну II, когда договор был согласован в Виндзоре, — я буду так же свободен от обязательств, как и раньше". Есть некоторые свидетельства того, что он был готов отпустить Иоанна II, не получив всей первой части выкупа, если бы гарантии дальнейших выплат были достаточно крепкими. Но французы не смогли обеспечить и этого. Договор предусматривал выдачу в качестве заложников за короля сорока знатных дворян Франции и ведущих жителей двадцати городов, обнесенных стенами. Но ни один из них не был готов стать им. Представители Иоанна II, по-видимому, надеялись на дополнительное время и заявляли, что выполнение договора невозможно при нынешнем состоянии Франции. Они жаловались, что это в основном связано с нарушениями перемирия подданными Эдуарда III. Эдуард III ответил с горячностью, и заявил, что эти люди, имея в виду английские отряды на службе Карла Наваррского, были преступниками, убийцами, ворами. Он отрицал всякую ответственность за их действия, а 20 ноября 1358 года направил официальный ответ Дофину. В нем король объявлял, что больше не будет связан Виндзорским договором, а когда срок перемирия истечет, на следующую Пасху, он будет отстаивать свои права силой[621].

В последние десять дней ноября 1358 года Совет Эдуарда III решил провести весной новое вторжение во Францию через Кале. 6 декабря было объявлено о всеобщей реквизиции судов. В течение следующих шести недель огромные бюрократические процедуры, предшествующие сбору большой армии, были приведены в движение впервые за более чем три года. Клерки объезжали порты, реквизируя торговые суда по поручению адмиралов. Комиссары были назначены для набора лучников во всех графствах южной и центральной Англии и в Уэльсе. Поставщики очищали запасы мастеров по изготовлению луков, чтобы заполнить склады лондонского Тауэра. Телеги и вьючные лошади были взяты из монастырей. Предполагалось, что флот будет готов в Даунсе к середине апреля 1359 года. 13 декабря 1358 года, через неделю после принятия этих решений, кардинал Перигорский и его коллега въехали в Париж. Им потребовалось десять недель, на пересечение диких пустошей северной Франции, чтобы узнать, что от договора, который они приехали спасать, отказались обе стороны[622].

Заманчиво видеть в этих событиях триумф наваррской интриги. Конечно, в то время не было недостатка в наблюдателях, которые могли бы сделать такой вывод, включая главных советников Иоанна II в Англии, которые твердо ожидали, что Эдуард III теперь выступит против короля Наварры. Они предлагали новые и более экстравагантные условия мира в надежде ускорить это. Они намекали министрам Эдуарда III, что Карлу нельзя доверять, и что он уже ведет переговоры с Дофином. Но они зря суетились. Эдуард III и его министры не забыли, что король Наварры дважды обманул их. И правда заключалась в том, что интересы Эдуарда III были в корне несовместимы с интересами Карла. Наваррский король хотел любой ценой предотвратить заключение мирного договора между Англией и Францией, пока его собственные непомерные претензии к Иоанну II остаются нерешенными. С другой стороны, король Англии очень нуждался в договоре с Францией на своих условиях. Без договора его обладание французским королем, которое когда-то казалось таким мощным дипломатическим козырем, не могло принести ему никаких преимуществ. Если договор заключенный в Виндзоре в мае 1358 года не мог быть выполнен, то рано или поздно должен был заключен другой. Однако становилось все более очевидным, что какие бы условия англичане ни навязывали королю Франции, они мало что будут значить, пока его власть не будет восстановлена в его королевстве, и что Карл Наваррский был главным препятствием на этом пути. Такие люди, как Джеймс Пайп и Джон Фотерингей, могли быть подданными Эдуарда III, но они помогали королю Наварры уничтожить плоды двухлетней осторожной дипломатии и своевременного компромисса в Лондоне и Виндзоре. Гневный выпад Эдуарда III против них в присутствии французских представителей в Вестминстере был совершенно искренним.

Поэтому, не желая напрямую бросать вызов Карлу Наваррскому, Эдуард III сохранял дистанцию, пока шли военные приготовления. Проект договора, составленный в Сен-Дени 1 августа 1358 года, на следующий день после смерти Этьена Марселя, был привезен в Англию в конце сентября новым канцлером короля Наварры, Робертом де Ла Портом, и Стивеном Касингтоном, главным английским подписантом. Эдуард III принял Касингтона в королевском поместье в Вудстоке, к северу от Оксфорда, 21 сентября 1358 года. Неделю спустя, 29 сентября, Совет собрался там, чтобы выслушать его доклад. Ход обсуждений не зафиксирован, и, возможно, они были безрезультатными. Ясно лишь то, что проект договора так и не был ратифицирован. 12 декабря 1358 года, после того как английское правительство решило вновь вторгнуться во Францию, Эдуард III отправил удивительно осторожное письмо Карлу Наваррскому. Он сообщил ему о своем плане, но не предложил никаких условий, а просто заверил Карла, что не будет заключать договор с французским королем, пока не получит достоверных сведений о намерениях короля наваррского. Тем временем Эдуард III сделал все возможное, чтобы лишить Карла английских наемников. 20 декабря 1358 года Стивен Касингтон вернулся во Францию вместе с Ричардом Тотешемом. В их задачи входило контролировать нарушителей мира, большинство из которых сражались на стороне короля Наварры[623].

* * *

За короткий промежуток времени, прошедший с момента последнего пребывания Касингтона во Франции, операции нарушителей мира стали еще более масштабными, а их власть над провинциями Франции — еще крепче, чем когда-либо. Река Луара с ее широким, коварным руслом, непредсказуемыми наводнениями и хорошо защищенными мостами остановила две английские армии в 1356 году и до сих пор являлась грозным стратегическим препятствием даже для иррегулярных банд. В течение многих лет она отделяла военные операции гасконцев на юге и в центре королевства от операций англичан, бретонцев и наваррцев на севере. Однако в течение 1358 года долина Луары стала скорее магистралью, чем препятствием, поскольку компании рутьеров проникли туда сразу с востока и запада, а затем смешались и распространились по прилегающим регионам на обоих берегах. Вторжение началось в небольшом масштабе в конце предыдущего года, когда группы гасконцев начали прощупывать путь на север с плато Лимузена в Берри и вверх по долине реки Алье в Ниверне. Их атаки были разрозненными, и их трудно было сдержать при полностью развалившейся обороне.

Главной силой в Ниверне был Людовик Мальский, граф Фландрии, который получил от короны графство Невер, но оставил управление его делами в руках своей матери, Маргариты Фландрской. Она была еще одной из политически неумелых вдов, которые оказались во главе стратегически важных мест во Франции в момент кризиса. В ответ на вторжение гасконцев в ее владения она назначила Протоиерея Арно де Серволя своим капитаном и заплатила ему большую сумму денег за обеспечение людьми своих главных крепостей против рутьеров. Это неудачное решение было принято примерно в апреле 1358 года. Дофин усугубил ошибку, подтвердив назначение Протоиерея от своего имени и распространив его власть на соседнюю провинцию Берри, которая напрямую зависела от короны. Протоиерей был, конечно, человеком с важными собственными владениями в этом регионе и заинтересованным в их защите, но он также был вероломным, жадным и беспринципным, а его последователи были еще хуже. Более того, в течение первых шести месяцев после своего назначения он был занят в Провансе и лишь время от времени появлялся на территории, которую ему было поручено защищать. Протоиерей разместил гарнизоны в Невере и в нескольких главных крепостях Берри и Ниверне и назначил лейтенантов для командования ими. Большинство этих людей были набраны из Великой компании. Среди них были испанцы, гасконцы и даже некоторые англичане. Они обращались с окружающей их сельской местностью, словно завоевали ее, грабили деревни в поисках припасов, взимали patis на их содержание и провоцировали беспорядки среди жителей Невера. Если они и сделали что-то, чтобы остановить просачивающееся с юга банды, то об этом ничего не известно. В результате гасконцы практически без сопротивления продвинулись через большую часть южной части региона. Кастелян Десиза, который контролировал один из трех городов с мостами через Луару в Ниверне, сообщил, что враг держит "более сотни" укрепленных мест вокруг его стен. Через тридцать лет после этих событий, когда хронист Фруассар проезжал через Беарн, он встретил в трактире в Ортезе человека, который в молодости участвовал в оккупации Берри и Ниверне. Греясь у огня в ожидании ужина, этот человек с удовольствием вспоминал славные времена осени 1358 года. "Не было ни одного рыцаря, оруженосца или зажиточного человека, который осмелился бы высунуть нос за дверь, если у него не было с нами договора о выкупе", — сказал он[624].

24. Долина Луары, 1358 год

Более крупные и лучше организованные отряды уже пробирались вдоль Луары с запада. В основном это были бретонцы и англичане из гарнизонов Нижней Нормандии и бретонского пограничья, часть великой миграции на восток, вызванной постепенным истощением этих регионов. Весной 1358 года группа компаний, в основном бретонцев, неожиданно появилась у Тру, рыночного города, расположенного на склоне горы над берегом реки Луары. Отсюда рутьеры начали серию набегов на Орлеан[625]. Орлеан был так же неподготовлен к обороне, как и другие провинции вдоль Луары. Это было владение младшего брата Иоанна II, Филиппа герцога Орлеанского, который был занят событиями в Париже. Поэтому оборона была поручена сенешалю Пуату и Лимузена Рено де Гуйону, опытному, но перегруженному обязанностями офицеру, которому пришлось принять под управление новую густонаселенную территорию в добавок к огромному региону, за который он уже отвечал. Примерно в мае 1358 года рутьеры захватили Менг, небольшой городок ниже по течению от Орлеана, где был каменный мост через Луару. Это позволило им действовать одновременно на обоих берегах и блокировать движение по реке. В середине лета, 24 июня 1358 года, они были впущены в близлежащий обнесенный стеной город Божанси под носом у Рено де Гуйона, который устроил свой штаб в цитадели. Жители, виновные в этом предательстве, предпочли заплатить patis, чем подвергнуться риску разграбления. В общем это был разумный расчет[626].

Осенью 1358 года в провинции Луары вторглась большая армия английских и бретонских рутьеров под командованием знаменитого английского капитана Роберта Ноллиса. Армия Ноллиса была сформирована по образцу Великой компании Арно де Серволя. Она представляла собой федерацию небольших компаний, которые принимали широкое стратегическое направление общего командира, но сражались под командованием собственных капитанов и всегда были готовы отделиться в поисках собственной добычи, когда появлялась такая возможность. По этой причине оценки современниками численности этой армии  более ненадежны, чем обычно. Вероятно, там было от 2.000 до 3.000 солдат, помимо обозной прислуги[627]. Во Франции широко распространено предположение, что Эдуард III стоял за этими действиями Ноллиса, но нет никаких оснований полагать, что это так, и есть некоторые доказательства, что это не так. Ноллис действовал под знаменем короля Наварры. Но, по словам Фруассара, он везде заявлял, что сражается "только за себя". Это гораздо ближе к истине, независимо от того, говорил он это на самом деле или нет[628].

Ноллис двигался быстро. К началу октября 1358 года он достиг Орлеана, где в течение трех дней грабил и сжигал пригороды. Через несколько дней он захватил Шатонеф-сюр-Луар с его важным мостом через реку. Здесь он разместил постоянный гарнизон и создал передовую базу для дальнейших операций в течение зимы. Разрозненные отряды из его армии разошлись по Орлеанне и Гатине, создавая вспомогательные гарнизоны и намечая для себя районы для получения выкупа[629].

В год Господа нашего 1358 англичане пришли в Шантекок, вечером 31 октября они захватили замок и сожгли почти весь город. Затем они подчинили себе всю окрестную территорию, приказав каждой деревне, большой или маленькой, выкупить жизнь, товары и припасы каждого жителя или сжечь их, как это было во многих других местах. Люди предстали перед англичанами, растерянные и напуганные. Они согласились заплатить деньгами, мукой, зерном или другими продуктами в обмен на временную передышку от преследований. Тех, кто стоял на их пути, англичане убивали или запирали в темницах, ежедневно угрожая им смертью, избивая и калеча их, оставляя голодными и обездоленными.

Так начинается история его злоключений, написанная Гуго де Монжероном, настоятелем небольшого приорства Сен-Тибо, расположенного в восьми милях от Шантекока на краю болот Гатине. Когда подошли захватчики, Гуго спрятал сокровища монастыря и вместе с крестьянами укрылся в лесу. Англичане ворвавшись в брошенные здания, выпили все вино, вывезли зерно, увели лошадей и разграбили церковные облачения. В лесу Гуго и другие беженцы построили себе хижины и "ели хлеб насущный вместе в страхе, печали и муках". Они по очереди несли дозор, изредка замечая, как враг нападает на деревушки и отдельные дома, и прислушиваясь к отдаленным звукам пожаров и насилия. Но англичане на этом не успокоились, так как хотели получать отдачу от окружающей земли и впредь. Чтобы поля не оставались незасеянными и заросшими сорняками, они обыскали лес, вытаскивая всех, кого там находили. Одних они убили, а других обложили выкупом, но некоторые удалось спрятаться или сбежать. Однажды зимней ночью англичане прошли мимо лесных дозорных и нашли хижину Гуго. Шум их приближения разбудил его раньше, чем они добрались до двери, и он успел сбежать голым в ледяное болото. В конце концов, он добрался до обнесенного стеной города Санс, расположенного в десяти милях от туда, где его на некоторое время приютил родственник. Но капитан рутьеров из Шантекока не сдавался. Он отправил за ним гонца в Санс, с пропуском на безопасный проезд и требованием вернуться в Сен-Тибо. В противном случае он угрожал сжечь его приорство. В феврале 1359 года Гуго наконец вернулся в Сен-Тибо и покорился. Он купил защиту для приорства и его владений до середины лета. Но это не принесло ему никакой пользы. Вскоре после этого капитан Шантекока был захвачен французами, а гарнизон перешел под командование другого авантюриста, который отказался признать соглашения заключенные своим предшественником. Новый капитан схватил Гуго на дороге и ограбил его. Приорство снова подверглось вторжению. Церковную утварь разграбили, затем ее удалось восстановить, чтобы она была снова разграблена. В приорстве съели даже голубей. Гуго и крестьянам все же удалось засеять поля, хотя пришлось еще раз заплатить выкуп, чтобы защитить их от уничтожения. Затем он построил себе укрытие в задней части амбара на тот день, если грабители вернутся. В июле следующего года он сидя там, записал все, что с ним произошло, на внутренней стороне обложки рукописной книги, которая до сих пор хранится в одной из парижских библиотек. "Что вы можете знать о страданиях, подобных моим, — писал он, — все вы, живущие в обнесенных стенами городах и замках? "[630].

25. Осерруа, 1358–1359 гг.

В последних числах октября 1358 года Роберт Ноллис покинул Шатонеф и продвинулся на восток в Ниверне. Примерно в конце месяца он занял Маликорн, большой замок, принадлежавший Маргарите де Куртене, расположенный в изолированной, густо заросшей лесом местности примерно в двадцати милях к западу от Осера. Здесь Ноллис создал новую базу для взыскания patis и дальних набегов. Когда Протоиерей вернулся из Прованса в начале ноября 1358 года, он обнаружил, что область, которую ему было поручено защищать, захвачена. Подстрекаемый Дофином, Протоиерей попытался организовать контрнаступление. Результатом стало унизительное фиаско. Протоиерей повел свой отряд и разношерстное ополчение местных жителей на восток по следам Ноллиса, пока они не подошли к Маликорну. После короткой и неэффективной осады замка он отступил при обстоятельствах, которые неясны, но, очевидно, были расценены при дворе Дофина как дискредитирующие. Худшее однако было впереди. Отступая, Протоиерей осадил замок Корволь-л'Орже в восточном Ниверне. Корволь был занят отколовшимся от войска Ноллиса отрядом, которым командовал авантюрист из Чешира по имени Джон Уолдбоф. Там Протоиерей был захвачен в плен во время вылазки гарнизона замка и вынужден был подписать договор о выкупе за огромную сумму. Его войска разошлись, так ничего и не добившись[631].

В начале декабря 1358 года отряды Роберта Ноллиса достигли реки Йонна к северу от Осера. Уход некоторых компаний ради собственных приключений и необходимость оставить гарнизоны в Шатонефе и Маликорне к этому времени изрядно уменьшили численность его армии, и вряд ли тогда с ним было более 1.400 человек. 8 декабря Ноллис захватил Реженн, большое укрепленное поместье на левом берегу реки, принадлежавшее епископам Осера. Это место стало штаб-квартирой самого Ноллиса и общей базой как минимум трех английских отрядов: Дэвида (или Дейкина) Хетона, Джона Далтона и Николаса Тамворта. Хетон был уже хорошо известен как командир гарнизона в Нижней Нормандии. Далтон был приближенным герцога Ланкастера, чье прошлое было довольно схожим. Тамворт, вероятно, был одним из лейтенантов Ноллиса в бретонском походе. Всем им предстояло стать печально известными в Осерруа и северной Бургундии в последующие месяцы. Другой англичанин по имени Уильям Старки, преступник с дурной репутацией из Честера, обосновался на противоположном берегу Йонны в замке графов Тоннерр в Линьи-ле-Шатель[632].

Осерруа оказался естественным пределом ареала операций Ноллиса. К востоку и югу от него лежало герцогство Бургундия, древняя территория со сплоченным дворянством и крупными городами, сохранившая способность набирать войска и собирать налоги. Герцог Бургундии Филипп Руврский был несовершеннолетним, и управление делами находилось в руках королевы Франции, которая была назначена его опекуном. Это была женщина с ограниченными политическими способностями и вечной нехваткой средств. Но в ее Совет входили несколько способных военачальников и администраторов. Они смогли создать гарнизоны вдоль северо-восточной границы герцогства, в Самюре, Аваллоне, Монреале и Монбаре, и собрать более 2.000 человек вдоль границы по мере приближения Ноллиса. Также была вызвана помощь от графа Савойского[633]. В результате английские компании не предприняли серьезных попыток напасть на герцогство Бургундское. Вместо этого некоторые из них повернули на север и попытались проникнуть в Шампань и верхнюю долину Сены. Продвигаясь по римской дороге, они создали передовую базу в Экс-ан-От, небольшой деревне, расположенной вокруг укрепленной усадьбы. К новому году здесь собралось около 400 человек. Великий кафедральный город Труа, расположенный в двадцати милях к востоку, представлял собой для них привлекательную цель. Труа был крупным центром производства тканей, наполненными богатыми церквями и особняками, памятниками еще более славного прошлого. Его укрепления представляли собой неухоженные рвы и цепь низких земляных сооружений. Перед главными воротами стояли два деревянных форта. Кроме этого здесь ничего не было. На настоятельную необходимость что-то сделать с этим указывали королевские бальи еще в 1346 году, но проект строительства стен был похоронен в обсуждениях и спорах. Тем не менее, в 1359 году город энергично готовился к обороне. Главными инициаторами были епископ Анри де Пуатье, решительный и скорее мирской военачальник, и граф де Водемон, один из лейтенантов Дофина в Шампани. 12 января 1359 года англичане появились перед стенами. Водемон и епископ вывели своих людей из ворот, за ними последовала орда вооруженных горожан. Англичане не привыкли, чтобы им бросали вызов на открытой местности. Их застали врасплох и разгромили. На поле боя осталось 120 убитых и столько же было захвачено в плен, в общей сложности около двух третей английских сил. Оставшиеся в живых вернулись в свои форты вокруг Экса и подожгли их, а затем отступили обратно в Осерруа[634].

Армия Ноллиса оставалась в Осерруа почти пять месяцев — совершенно исключительный срок для пребывания в одном месте такого количества людей. Между гарнизонами Режена и Линьи было проведено приблизительное территориальное разделение. В результате у Уильяма Старки осталась территория к востоку от Йонны, в то время как гарнизоны Режена опустошали западный берег. Старки был особенно активен. Он расширил свои районы сбора выкупов на восток через графство Тоннерр и на юг до границы герцогства Бургундия. Жители деревень вокруг Осера присоединились к грабежу, поскольку это был единственный способ прокормить себя[635]. Положение самого Осера было ужасающим. Когда-то город был одним из главных речных портов восточной Франции. Окруженный знаменитыми виноградниками Осерруа и соседних районов Тоннерре и Шабли, которые производили самые дорогие белые вина в Европе, город жил за счет торговли вином и судоходства по Сене. Осер, должно быть, сильно пострадал от частичной блокады Сены в Мелёне перед самым сбором урожая в 1358 году, а уничтожение виноградников англичанами довершило катастрофу.

Постройка стен Осера датируется 1160-ми годами. Их было нелегко оборонять, отчасти из-за крутого склона холма, на котором был построен город, отчасти из-за их разрушения — наследия беспорядка, сносов и ремонтов тех лет, а отчасти из-за их продолжительности — почти 2 мили, для города, чье мужское население возраста годного для войны было, вероятно, намного меньше, чем 2.000 человек по официальным подсчетам. Горожане изгнали свой гарнизон за год до этого, в то время, когда многие города Франции стали с недоверием относиться к профессиональным солдатам, и решили защищаться самостоятельно. Однако у них не было ни навыков, ни опыта, чтобы сделать это. Не было и явных лидеров. Сеньор города, Жан III де Шалон, находился в плену в Англии. Его сын жил в цитадели, но у него не было войск. 10 января 1359 года епископ Осера находился при смерти в своем дворце в окружении духовенства собора с мечами в руках, когда колокола забили тревогу и англичане начали первый из череды штурмов стен город. Два месяца спустя, 10 марта 1359 года, Осер постигла катастрофа. Около 1.000 человек из Режена и окрестных гарнизонов подошли к воротам Эглени. Дозорных не было на своих постах. Никто не поднял тревогу, когда англичане перелезли через стену, открыли ворота своим товарищам, ожидавшим снаружи, и растеклись по улицам. До восхода солнца весь город, включая цитадель, был в их руках. Когда все было кончено, Ноллис, который все еще не поднялся выше оруженосца, был посвящен в рыцари одним из своих подчиненных[636].

Это был первый случай захвата города сопоставимого по значению после захвата Пуатье в 1346 году Генри Ланкастером. Но повторения бешеного разграбления Пуатье не произошло. Это было осторожное присвоение богатств города дисциплинированными профессиональными грабителями, чьи действия были рассчитаны на получение максимальной прибыли. Почти никто из горожан не был убит. Солдаты, стоявшие у ворот, не давали жителям покинуть город, чтобы их можно было оценить на предмет выкупа. Полы домов были перекопаны, а тайники в стенах вскрыты в поисках спрятанных жителями сокровищ. В соборе были сняты большие серебряные лампы, висевшие перед главным алтарем, а сокровищница опустошена. Вывезенная добыча из города, в котором было более двадцати церквей, должна была быть огромной. По некоторым английским подсчетам, общая стоимость трофеев составила 500.000 мутондоров. Никто не пытался подсчитать стоимость выкупов за горожан. Когда англичане забрали все, что можно было найти и унести, они приступили к подсчету стоимости остального. Ноллис собрал ведущих жителей Осера и выдвинул свои условия, на которых он воздержится от физического уничтожения их города. После длительных переговоров жители согласились заплатить выкуп  50.000 мутондоров, которые должны были быть выплачены в течение трех месяцев, а в случае просрочки еще 50.000. Горожане с огромным трудом смогли найти деньги для погашения этих обязательств. Монахи великого аббатства Сен-Жермен откопали сокровища, которые им удалось спрятать, включая драгоценный ковчег святого, и передали их в залог завоевателю. В Париж была отправлена депутация, чтобы взять у ростовщиков взаймы под залог других ценных вещей из сокровищницы Сен-Жермен. Но некоторые из посланных отказались вернуться, а остальные были ограблены по дороге домой и лишились всего, что собрали. Горожанам удалось умиротворить англичан, отдав им шестьдесят жемчужин стоимостью 10.000 мутондоров, в обмен на которые им вернули переднюю часть реликвария. Позже, в том же году, они смогли занять еще 32.000 флоринов, заложив будущий урожай синдикату парижских виноградарей. Остальные суммы были собраны путем взимания пошлины с товаров, проходящих через городские ворота. Но полностью расплатиться с Ноллисом так и не удалось. Часть долга оставалась непогашенной до тех пор, пока, много лет спустя, он не решил примириться с Богом и не был обязан Папой Римским искупить свои грехи. "Движимый жалостью и раскаянием за страдания города, любовью к Богу и почтением к Святому Отцу, Ноллис вернул то, что осталось, и вернул реликварий Сен-Жермена"[637].

Через несколько дней после взятия Осера кардиналы Перигорский и Урхельский проезжали через этот регион на обратном пути в Авиньон, после полного провала самой длительной папской миротворческой миссии XIV века. Их поезд представлял собой внушительное зрелище, по дижонской дороге. Проезжая Жье-сюр-Сен, он был атакован вооруженным отрядом. Кардиналы и их сопровождающие были лишены всего, что у них было[638].

* * *

Разруха французской сельской местности редко была более очевидной. Вездесущие юристы, служившие до войны бальи и сенешалями, давно уступили место профессиональным солдатам. Королевским капитанам было поручено координировать оборону целых регионов, и они перемещались со своим эскортом с места на место. Однако эти представители центральной власти оказались неспособны справиться с разрозненной угрозой компаний рутьеров. К концу 1350-х годов основная масса населения была вынуждена уповать на стены и рвы своих городов. Россыпь мелких укреплений, появившихся во французских провинциях, большинство из которых предназначались для защиты крошечных территорий, отражала серьезные изменения в настроениях населения: раздробленность провинциальных общин, бессилие перед лицом насилия, стремление спрятаться от опасности, а в основе всего этого — недоверие не только к правительству короля, но и ко всем институтам коллективной власти, кроме своих местных.

Франция всегда была густо усеяна замками и укрепленными домами. Накануне войны в Ажене на каждые 5 миль приходилось в среднем по одному замку. Налоговые записи прево Монферрана, в который входили наиболее процветающие районы Оверни, указывают на очень похожую плотность застройки замками. Эти цифры, вероятно, типичны для плодородных районов с раздробленным землевладением и традиционной политической нестабильностью, фактически для большей части восточной и южной Франции. Во время войны к числу уже существующих, новых замков добавилось немного. Но очень большое количество импровизированных крепостей было создано из других зданий. Хронист Жан де Венетт, живший в Париже во время беспорядков 1350-х годов, описывает, как жители Иль-де-Франс укрепляли свои приходские церкви, когда сторонники короля Наварры захватили регион. Повсюду, по его словам, люди строили деревянные укрепления вокруг колоколен, рыли рвы у основания, собирали запасы еды и складывали груды больших камней, чтобы обрушивать их на нападавших. Некоторые церкви на постоянной основе превращались в крепости с усиленными стенами, бойницами и выступающими каменными боевыми галереями. Если приходская церковь была непригодна, жители деревни прибегали к укреплению других массивных зданий: каменных амбаров, больших фермерских домов, местных усадеб, водяных мельниц. Королевские комиссары, назначенные для инспекции обороны крепости Кан в 1371 году, обнаружили не менее 111 укрепленных мест, включая обнесенные стеной города, укрепленные аббатства и церкви, форты и деревенские цитадели. Аналогичная инспекция в западном Гатине несколькими годами ранее выявила только в этом небольшом регионе шесть замков, двенадцать фортов, пять башен, пять укрепленных домов, двадцать восемь укрепленных церквей и укрепленный мост, то есть в среднем одно укрепленное здание на каждые три мили, не считая обнесенных стенами городов и деревень. Большинство из этих зданий и практически все церкви, вероятно, были укреплены с 1356 года. Хотя подавляющее большинство из них были бесполезны в военном отношении. Когда в марте 1360 года англичане вторглись в Иль-де-Франс, они захватили их все. Даже самые подготовленные, такие как деревенская церковь в Орли, с установленными арбалетами, гарнизоном в 200 человек и запасами продовольствия, заготовленными на несколько недель, пали в течение одного-двух дней. Некоторые из них становились смертельными ловушками для оборонявшихся, когда враги разжигали костры у подножия башни и наблюдали, как защитники на вершине сгорали заживо или задыхались от дыма[639].

26. Укрепления Гатине, 1367 год

Замки были главными центрами местной обороны, но их прочность была весьма различной. С одной стороны, существовали большие крепости короля и главных феодалов королевства. Эти места защищали опытные капитаны с большими профессиональными гарнизонами. Как правило, они находились в надлежащем состоянии, и многие из них были усовершенствованы в соответствии с передовыми методами эпохи, в которую многое узнали о том, как брать крепости. Стены были надстроены до уровня башен, что позволило отказаться от спуска и подъема на них по лестницам и сделало возможным непрерывный обход стен по периметру. На гребнях стен и башнях появились огромные каменные боевые галереи. Ворота располагались между огромными фланкирующими башнями, из бойниц которых можно было вести перекрестный огонь из арбалетов. Некоторые из этих крепостей были также чрезвычайно хорошо оборудованы. В Биуле близ Монтобана, который был королевским замком, поскольку его владелец был королевским капитаном в Керси, на стенах и башнях было установлено по меньшей мере двадцать одно орудие пороховой артиллерии, а также традиционные камнеметы и стационарные арбалеты[640].

Однако такие крепости вряд ли были типичными. Гораздо более привычным для большинства сельских жителей был старый замок сеньора или небольшая укрепленная усадьба: одинокая башня, окруженная хозяйственными постройками и неглубокими рвами; или фермерский дом с толстыми стенами и замурованными окнами. Эти небольшие сельские крепости часто были удачно расположены на местности и хорошо построены, но плохо ремонтировались и охранялись гарнизоном, состоявшим из приближенных владельца и его семьи, а также наемных людей из окружающей округи. Богатая сохранившаяся документация имперского графства Бургундия свидетельствует о том, что в таких местах гарнизон редко превышал двадцать пять человек, а десять или двенадцать были обычным делом. Эти укрепления становились очень тесными, когда были заполнены беженцами с их повозками, животными и домашним скарбом. Не во всех из них были исправные колодцы или печи для выпечки хлеба. Более того, их оборона в значительной степени зависела от договоренностей, которые владелец мог заключить с близлежащими общинами. Закон, основанный на древнем и в значительной степени забытом обычае, давал право владельцу любого защищенного замка призывать на помощь общины, которые жили достаточно близко, чтобы укрыться там. Людей можно было обязать нести дежурство на стенах или работать на очистке и углублении рвов. С них могли взыскивать взносы на содержание и снабжение крепости. В течение первой четверти века войны королевские суды разработали большой, хотя и довольно разнородный свод судебных решений по этому вопросу. Но долг — это одно, а исполнение — другое. На практике оборона таких мест варьировалась в зависимости от ресурсов и умения владельца вести переговоры. Укрепленная ферма Лонгей, обороняемая крестьянами, сопротивлялась отрядам Джона Фотерингея на протяжении большей части восемнадцати месяцев, но известность, которую эти крестьяне заслужили своим достижением, возможно, является лучшим свидетельством того, насколько это было необычно. В графстве Бургундия считалось, что ста человек вполне достаточно для захвата среднего укрепленного поместья[641].

Там, где замки были недоступны, наиболее удовлетворительной их альтернативой, как правило, были монастыри. Как правило, они были огражденными стенами, а их просторные, массивные здания легко превращались в крепости. К концу 1350-х годов подавляющее большинство сельских монастырей, которые не были заброшены или разрушены, были укреплены, чтобы служить убежищем для жителей окрестных земель. Коллегиальная церковь Сент-Эньен под Орлеаном, которая была укреплена примерно в 1356 году, описывается как имеющая капитана, новый колодец, мельницу и печь для выпечки хлеба, кладовые, заполненные припасами, и постоянный гарнизон из тридцати человек. Многие из этих преобразований были результатом тщательно продуманных сделок между монахами и жителями, по которым последние обязывались участвовать в расходах и нести караульную службу на стенах. Церковь знаменитого бенедиктинского аббатства Бек была только недавно достроена, когда осенью 1356 года королевский лейтенант в Нижней Нормандии предложил монахам альтернативу: снести или укрепить ее. Согласно внутренней хронике монастыря, его обитатели посовещались с дворянами региона и представителями отдаленных деревень и в итоге выбрали оба варианта. Они снесли три хода своей обители, все общежитие и большую часть хозяйственных построек. Из камня, полученного в результате сноса, они построили каменные стены и бойницы вокруг крыш церкви, колокольни и капитула, и все это окружили рвами. Они закупали огромное количество оборудования и нанимали большой профессиональный гарнизон, который поглощал все их доходы и запасы и почти не оставлял им места для проведения служб[642].

Быстрое распространение укрепленных мест рассматривалось населением провинций как источник силы. На самом деле это была серьезная слабость. Это означало, что ресурсы были распределены слишком тонким слоем, чтобы обеспечить эффективную оборону. Капитаны короля в провинциях постоянно пытались поощрять использование гораздо меньшего числа фортов, которые могли быть лучше построены, лучше снабжены и лучше защищены, несмотря на то, что до них приходилось добираться дольше. Но результаты их усилий были весьма скудными. Проблему хорошо описал епископ Альби, который в 1359 году пожаловался на строительство местным дворянином нового замка в Кармо на севере Альбижуа. До сих пор, писал епископ, жители долины Серо всегда укрывались со своими запасами и имуществом в его собственном замке в Монастисе в пяти милях ниже по течению. Там они день и ночь несли дежурство и защищали стены от проходящих отрядов рутьеров. Теперь те, кто жил в восточной части долины, уходили в Кармо, потому что он был ближе. В результате ни то, ни другое место не охранялось должным образом. Лейтенант Лангедока приказал частично разрушить Кармо. Но упадок королевской власти в этих регионах позволял легко игнорировать подобные приказы. Через год крепость Кармо все еще использовалась. У жителей Масона была очень похожая проблема. В городе отчаянно не хватало людей для защиты протяженных стен. Но жители деревень, живших в нескольких минутах ходьбы от Масона, не могли нести там сторожевую службу, поскольку их требовали для обороны бесчисленных сеньориальных замков в окрестных долинах. Большинство из них были не только неспособны защитить людей своего района, и могли подорвать оборону более укрепленных мест поблизости, но и часто служили готовыми пристанищами для рутьеров, которые гораздо лучше владельцев или местных жителей знали, как их защищать. Раймон де Марей, чья компания действовала в Перигоре в начале 1350-х годов, имел гарнизоны не менее чем в одиннадцати укрепленных церквях, большинство из которых, вероятно, были укреплены для защиты от него[643].

Единственным решением этих проблем был массовый снос мелких сельских укреплений, задача трудная и, в конечном счете, возможно, невыполнимая. Корона всегда отстаивала право заставлять владельцев плохо обороняемых или непригодных для обороны замков улучшать или сносить их. "Только нам принадлежит обязанность защищать наше королевство и его жителей, руководить его обороной и вести войны, — заявляли от его имени чиновники Иоанна II, — и поэтому только нам принадлежит право строить и защищать крепости страны"[644]. Но мало кто согласился с этим предложением, даже в теории. Хотя право отдавать приказы о сносе иногда использовалось, королевские чиновники неизбежно сталкивались с сопротивлением мелких дворян, владевших большинством этих мест, а зачастую и их подданных, которые предпочитали слабое убежище рядом, а не сильное вдали. Главными сторонниками политики сноса были крупные города. Они нуждались в рабочей силе и ресурсах сельскохозяйственного населения для собственной обороны. Они также возражали против небольших крепостей на дорогах вокруг них, которые, попав в руки рутьеров, могли быть использованы для пресечения их торговли. Когда в 1357 году был разрушен замок Фей в Пуату, инициатива исходила от жителей близлежащего города Сен-Мешен. Они собрались в доме главы францисканского монастыря и, видя, что Фей был "уединенным местом, где враги рыскали днем и ночью", решили обратиться к королевскому капитану и дворянам провинции с просьбой о его разрушении. Другие города просто взяли дело в свои руки. Радикальные группировки, захватившие власть во многих северных городах в конце 1350-х годов, начали жестокие кампании по разрушению сеньориальных замков в своих регионах. Парижские толпы Этьена Марселя атаковали десятки поместий в Иль-де-Франс. Абвиль в 1358 году разрушил пять сеньориальных замков в своем округе и захватил шестой. Орлеан разрушил большое количество укрепленных домов и монастырей при приближении отрядов Роберта Ноллиса в конце того же года. Тур в 1359 году разгромил пять замков в Турени.

Именно городские радикалы из Генеральных Штатов в Париже разработали в феврале 1358 года первую комплексную программу сноса небольших замков и крепостей. Все маленькие крепости, возведенные за последнее время, было приказано разрушить, а все остальные укрепления передать в руки людей, на которых можно было бы положиться при их защите. Классовая ненависть была, по крайней мере, одним из мотивов этого закона. Но чуть менее амбициозный вариант этого указа был включен в великий майский ордонанс 1358 года, который последовал за Генеральными Штатами Дофина в Компьене. Он предписывал назначить в каждом регионе комиссаров для проверки укреплений, обеспечения надлежащего укомплектования и снабжения тех из них, которые были пригодны для обороны, и разрушения остальных. Аналогичный указ был издан Генеральными Штатами Лангедока. Несмотря на крайне тяжелые условия того времени, очевидно, что было проведено большое количество работ по разрушению замков. Сохранились единичные свидетельства о деятельности комиссаров в Париже, Орлеане, Бовези, Шампани и Пикардии, и то, что сохранилось, вероятно, достаточно типично для их незарегистрированной деятельности в других местах. Проблема заключалась в том, что их приказы не всегда выполнялись, когда они переходили в следующий округ. Комиссары Бовези приказали разрушить два замка в начале 1358 года, которые все еще стояли, когда жаки разрушили их несколько месяцев спустя. Даже те разрушения, которые имели место, не всегда проводились умело. Замок Вердей в Шампани, который был частично разобран в 1359 году, был почти сразу же занят и укреплен отрядами Эсташа д'Обресикура. В том же году жители Тура взорвали порохом куртины Азея, но в 1360-х годах они все еще использовались рутьерами. Задача комиссаров была настолько грандиозной, что даже в идеальных условиях им было бы трудно выполнить ее, а условия конца 1350-х годов были весьма далеки от идеальных[645].

К концу десятилетия организованная оборона сельской местности была практически прекращена, и все усилия были сосредоточены на удержании главных городов, обнесенных стенами. Оборона этих мест мало чем была обязана усилиям короны или ее слуг, но это было самым значительным достижением защитников Франции за первую четверть века войны. Данные говорят сами за себя. Пуатье был взят штурмом в 1346 году, в то время, когда многие французские города даже не начали всерьез задумываться об организации своей обороны. Кале пал перед самой большой английской армией, которую видели во Франции до наполеоновских войн, после одиннадцатимесячной осады с суши и моря, которая разорила Эдуарда III. Осер был взят эскаладой в 1359 году в результате небрежности дозорных, а Ле-Пюи последовал за ним в том же году, и несомненно, был взят тем же методом и, вероятно, по той же причине. Все остальные попытки захватить крупный город, обнесенный стеной, в этот период не увенчались успехом. В частности, ни один крупный город (кроме Кале) не был успешно осажден. Великие осады Бордо (1339), Турне (1340), Ренна (1356–57), Мелёна (1358–59), Реймса (1359–60) и Парижа (1360) пришлось прекратить. В каждом случае, кроме последнего, была предпринята хотя бы одна попытка массового штурма стен. И все они были отбиты. Неудача десятимесячной осады Ренна особенно красноречива, поскольку Ренн не был ни удачно расположен на местности, ни хорошо обнесен стенами. Его единственным ресурсом была решимость его жителей. Тем не менее, они успешно противостояли большой английской армии, возглавляемой одним из самых талантливых полководцев Эдуарда III.

Основной причиной относительной неуязвимости больших городов был их размер. Небольшой город или замок можно было окружить рвами и временными укреплениями (или бастидами) и полностью блокировать. Для большого города это было непрактично. Обычно необходимо было распределить осаждающих по обе стороны реки, а в случае городов находящихся на слиянии рек — по трем сторонам. Разделенным частям осаждающей армии, как правило, было трудно поддерживать связь друг с другом. Они всегда подвергались риску быть атакованными по отдельности гарнизоном имеющим преимущество внезапности. Особенно проблематичным было перекрытие речных коммуникаций города. Мелководную реку можно перекрыть, затопив баржи на судоходном фарватере, как это было сделано на Шаранте во время осады Тонне в 1349–50 годах. Но для того, чтобы построить в 1346 году в Эгийоне боновые заграждение через Гаронну, 300 плотников работали несколько недель. Дофин построил боновые заграждение выше Парижа по течению в 1358 году, но так и не смог отрезать город. Силы, необходимые для этих впечатляющих осад, были огромны и, как правило, превышали запасы продовольствия задолго до того, как оно заканчивалось у защитников города. Жан де Мариньи отступил от Бордо в 1339 году, потому что его армия голодала, в то время как город успешно снабжался по реке и даже не начал испытывать недостаток продовольствия[646].

Середина XIV века стала последней эпохой, когда правильно построенные и защищенные стены были более или менее неуязвимы для нападения. В 1350-е годы не существовало артиллерии, способной нанести им серьезный урон. Традиционные деревянные камнеметные машины, работающие за счет скручивания канатов и противовесов, все еще строились по проекту, который практически не менялся в течение 150 лет. Они были неточными и громоздкими, их приходилось собирать на месте, что занимало много времени. Высокая траектория полета снаряда делала их чрезвычайно эффективными для проламывания крыш и разбивания голов, или для создания паники на переполненных улицах, но это все. В этот период пороховая артиллерия была оружием обороны, ее устанавливали на стенах и башнях для использования против людей. Пушки, с их более пологой траекторией выпущенного снаряда, в конечном счете, предоставят осаждающим армиям грозное оружие против каменных стен, но только в последние годы XIV века. Иногда пытались использовать подкопы под стены, и специалисты-саперы сопровождали большинство крупных армий. Цитадель Ла Реоль на Гаронне была вынуждена сдаться в 1345 году после того, как подземные галереи графа Ланкастера сделали ее непригодной для обороны. Цитадель Кормиси в Шампани была фактически разрушена подведенными минами в 1359 году. У Фруассара есть запоминающееся описание того, как подпорки в подземной галерее были подожжены и обрушились, а большая квадратная башня медленно раскололась сверху до низу, и рухнула образовав два больших кургана из камней. Но этот драматический момент редко удавалось увидеть. Подкопы можно было вести только в подходящих грунтах, и даже тогда их обычно предотвращали глубокие рвы и канавы. Современные стены были построены так, чтобы противостоять подкопам-минам, и гарнизоны наблюдали за этим. Они прислушивались к шуму в земле или поднимали чаши с водой на вершины башен, чтобы следить за колебаниями поверхности. Затем они рыли контрмины. Самым распространенным методом нападения на город или замок оставался традиционный массовый штурм стен, при котором преодоление обороны зависело от численности нападавших. Для того чтобы люди могли добраться до стены под беспощадным дождем снарядов, строились различные приспособления, такие как штурмовые башни и передвижные укрытия, известные как кошки, но они редко оставались целыми и невредимыми долгое время. Основным средством нападения оставались лестницы. Жоффруа де Шарни дает наглядное описание этой ужасающе опасной военной операции: раскачивающиеся лестницы приставленные к стене, испуганная масса людей у ее основания, обремененные доспехами карабкающиеся вверх штурмующие, лес копий и мечей с верху, сбрасываемые со стен огромные валуны и падающие тела их товарищей с перекладин наверху. Такие попытка почти всегда заканчивалась неудачей и большими потерями[647].

Начиная с середины 1340-х годов почти все французские города стремились улучшить свои естественные преимущества за счет масштабных программ строительства стен. К началу войны стены французских городов находились в плачевном состоянии. Большинство из них относилось к последней великой эпохе средневекового строительства стен в XI–XII веках, а некоторые, особенно на юге, — к галло-римским временам. Новые пригороды уже давно вышли за их пределы. Особая проблема существовала в таких городах, как Тур, Лимож, Периге, Родез и нескольких десятках других, которые выросли вокруг двух центров, Сите и Бурга, с отдельными обводами стен, которые не сообщались между собой, и незащищенными пригородами между ними. За долгие годы мира лишь немногие городские стены поддерживались в надлежащем состоянии. Как правило, они представляли собой беспорядочную смесь каменных ворот и башен со стенами из глины, бутового камня или дерева. Часто строители оставляли в стенах бреши, а жители пробивали их для своего удобства. Дома зачастую пристраивались к крепостным стенам, из камня выломанного из них. Расчищенное пространство за стенами, ширина которого, по общему мнению, должна была составлять не менее восьми футов, часто загромождалось лачугами и разнообразным хламом[648].

Строительство полных обводов каменных стен обходилось очень дорого. Стены Каора были полностью перестроены за двадцать месяцев в конце 1340-х годов и обошлись в 67.000 флоринов, причем вся эта сумма была предоставлена короной. Стены Авиньона, которые в основном были построены между 1359 и 1373 годами, обошлись папской казне более чем в 120.000 флоринов. Но расходы такого масштаба были под силу только правительствам, да и то не всегда. Большинство французских городов получали от короны весьма скромные субсидии на возведение стен и имели право взимать пошлины и сборы в фонд строительства стен, но в остальном им приходилось изыскивать средства по мере своих возможностей. Немало изобретательности было приложено к сбору денег на строительство путем залога налоговых поступлений и продажи аннуитетов (по сути, самых первых муниципальных облигаций). Несмотря на это, большинство крупных программ по строительству стен приходилось растягивать на многие годы, а часто и на несколько поколений. Самым ярким примером, вероятно, был Реймс, строительство стен которого было завершено в 1359 году. Эти огромные стены, протянувшиеся на четыре мили, с шестью воротами, двумя укрепленными мостами и 52 башнями представляли собой одну из самых впечатляющих муниципальных инвестиций того периода. Но на их строительство ушло 150 лет, в течение которых шли ожесточенные внутренние споры по поводу их точного расположения, реквизиции земли и материалов и, прежде всего, уплаты налога на murage (строительство). Даже во время войны Дижону потребовалось двадцать пять лет, с 1355 по 1380 год, чтобы восстановить свои стены XII века. Но Дижон был богат, и его поддерживали еще более богатые герцоги Бургундии. Другие города разорялись в процессе строительства своих стен. Великий южный город Монпелье занял 15.000 флоринов для немедленного ремонта после набега принца Уэльского в 1355 году и еще большие суммы с интервалами в течение следующих нескольких лет, а также взимал большие внутренние налоги и отвлекал огромные суммы из различных городских благотворительных фондов. Монпелье стал одним из самых безопасных городов Франции, но к 1362 году он обанкротился. Дома консулов конфисковали в счет налогов, которые город задолжал королю. Папа Римский грозился принудительно взыскать долги, причитающиеся ему, путем отлучения от церкви. В итоге Монпелье к началу XV века превратился из главного торгового города Лангедока в скромный провинциальный городок. Финансовое бремя укрепления обороны было одной из главных причин его бед[649].

Основное бремя обороны городов неизменно ложилось на их жителей. Постоянные гарнизоны были непопулярны. Они стоили денег и были склонны к грабежу и беспорядкам. Королевские гарнизоны, которые город должен был оплачивать, но не контролировал, были особенно нежелательны. В 1351 году жители Сен-Максен в Пуату арестовали весь гарнизон своего города и заперли его в башне после ряда беспорядков, ответственность за которые была возложена на солдат. Подобные инциденты с применением насилия были удивительно частым явлением и стали еще более частыми после 1356 года, когда королевские гарнизоны перестали получать жалование, а дисциплина в значительной степени развалилась. В результате этой вражды городские гарнизоны были немногочисленны, за исключением пограничных районов. Там, где они существовали, их основной функцией была не защита стен, а охрана цитадели, которая обычно принадлежала королю или сеньору города и оборона которой была организована самостоятельно. Некоторые города размещали на стенах свои собственные гарнизоны. Париж в конце 1350-х годов содержал постоянный корпус из 200 профессиональных арбалетчиков в дополнение к штатным латникам и сержантам стражи. Известно, что подобные корпуса муниципальных арбалетчиков были в Руане, Кане, Аррасе, Амьене и Сент-Омере. Пуатье имел некоторое количество профессиональных солдат, постоянно получавших жалование. Родез нанимал наемников на короткое время в чрезвычайных ситуациях. Двести из них служили городу во время кампании 1356 года. Считается, что все города Пикардии, обнесенные стенами, нанимали профессиональных солдат для укрепления обороны во время английского вторжения в конце 1359 года. Многие города нанимали профессиональных капитанов для обучения и проверки дозорных и командования обороной стен во время нападения[650].

Тем не менее, профессионалы никогда не вытесняли жителей города, даже в таком богатом и высокоорганизованном сообществе, как Париж, судьба которого была тесно связана с судьбой короны. Обязательная военная служба была почти универсальной чертой городской жизни. Правила, принятые для города Пуатье в 1347 году, после его разграбления Генри Ланкастером, были довольно типичны для порядков, которые преобладали почти повсеместно. Каждый взрослый мужчина, проживающий в стенах города или в ближайших пригородах, был обязан нести военную службу и должен был служить со снаряжением, соответствующем его достатку и статусу: богатые — с полным комплектом доспехов и оружия, люди среднего достатка — с копьем, щитом и набивной курткой, бедные — с тесаком, копьем или любым другим оружием, которое они могли достать. Горожане объединялись в отряды, обычно по десять или пятьдесят человек, которым отводилась определенная функция в случае нападения. Возможно, Ним был более бюрократически управляемым городом, чем большинство других, но меры, которые он принял в 1358 году для организации своей обороны, были типичны для тех, которые были приняты менее формально в других местах. Жители города были разделены на четырнадцать отрядов по пятьдесят домовладельцев, каждый из которых возглавлялся сеньором с пятью десятниками в его подчинении. Каждому отряду поручалась оборона определенного участка стен. Были изданы строгие ордонансы, в которых каждому человеку было определено его место и оружие, которое он должен был иметь при себе. Во времена "большой необходимости" домовладельцы, принадлежащие к этим подразделениям, должны были вывести всех трудоспособных мужчин своего дома для отражения атаки.

В принципе, от граждан ожидалось два вида обязанностей, помимо массового сбора, который неизбежно происходил в случае нападения. Более богатые, которые могли позволить себе хорошие доспехи и оружие, посменно дежурили у ворот в светлое время суток. Это, несомненно, была более удобная форма службы. В Пуатье правила 1347 года требовали, чтобы у каждых ворот постоянно дежурили десять "знатных и снаряженных людей", основной задачей которых было отбивать любые попытки ворваться в ворота достаточно долго, чтобы успеть из закрыть и подать сигнал тревоги. Второй обязанностью было дежурство на стенах, в основном ночью, что было уделом простых горожан и могло быть крайне обременительным. По данным из Родеза, относящимся к более позднему периоду, в этом провинциальном городе средних размеров в одной смене караула было около пятидесяти человек. Эти цифры означают, что на каждые пятьдесят ярдов стены приходилось примерно по одному человеку, а трудоспособные мужчины несли как минимум одну вахту в неделю. Но это было мало по сравнению с другими городами. Лион был защищен Роной с трех сторон, а стеной — только с четвертой, но в нем была организована вахта из 200 человек, набранных из простого народа, в дополнение к тридцати двум торговцам, которые несли службу на башнях, и сорока знатным, которые служили в конных патрулях. Во время смуты 1358 года парижским торговцам приходилось дежурить по три смены в неделю. Дежурство на стенах было крайне скучным занятием, и обычно его приходилось совмещать с полным рабочим днем до и после. Многие укрепленные места пали из-за того, что стражники спали или отсутствовали, когда враг перебирался через стены.

Ночью вводился комендантский час. Городские советники отбирали ключи от ворот и патрулировали улицы на лошадях в поисках признаков вторжения. Ворота никому не открывали. Немного найдется свидетельств более выразительных, чем рассказ Фруассара о попытке коннетабля Франции и графа Сен-Поля войти в Сен-Кантен с отрядом вооруженных людей в пять часов утра в 1359 году, чтобы перейти мост через Сомму. "Мы друзья…, — кричали они с площадки за воротами, — мы приказываем вам немедленно открыть ворота именем короля". Стражникам пришлось разбудить консулов, чтобы попросить ключи от ворот. Было спешно созвано заседание городского Совета. Затем в окне над воротами появилась голова, чтобы принести извинения от имени города собравшимся внизу воинам и отказать им во входе по любому поводу. Произошел обмен "грубыми и низкими словами", но ворота остались крепко закрытыми[651].

Финансирование строительства стен и организация дозора были главными заботами почти каждого французского муниципалитета, а страхи и тяготы городской жизни превратили многие из них в крошечные республики, управляемые по все более авторитарному принципу. В октябре 1352 года, во время английского вторжения в Керси, Мартель, небольшой город с населением около 2.500 человек, перешел под управление комитета из восьми человек под председательством коменданта. Комитет ввел налоги, значительно превышающие королевские и стал отправлять горожан на принудительные для работы по углублению рвов. Жителям пригородов приказали дежурить на стенах. Здания, мешающие обороне, приказано было снести, а частные запасы строительных материалов конфискованы. От жителей потребовали принести присягу на верность, а подозрительных незнакомцев арестовывали и пытали, а иногда и казнили. Такие местные комитеты общественной безопасности стали очень распространенным явлением. В Туре, городе, веками раздираемом внутренними распрями, Иоанн II в марте 1356 года учредил выборную комиссию из пяти человек, наделенных деспотическими полномочиями для организации обороны города без учета частных интересов. Большинство городов не стали дожидаться королевских приказов и самоорганизовались по аналогичному принципу. Когда в 1358 году бретонские компании рутьеров начали набеги на Орлеан, жители, разочарованные бездействием герцога Орлеанского, избрали комиссаров для своей обороны, которые обложили их налогами, руководили работами на стенах и проводили масштабные разрушения внутри и снаружи города. В следующем году Реймс стал образцом этих миниатюрных деспотий, созданных для противостояния внезапной военной угрозе извне[652].

Крупные города распространили свою власть за пределы своих стен, взяв под контроль окружающие их сельские районы, подобно тому, как города Северной Италии уже давно взяли под контроль свои контадо, чтобы заполнить вакуум, оставшийся после исчезновения мощной центральной власти. В этом их поощряли королевские чиновники и судьи, которые видели в этих мерах единственную эффективную защиту крестьянства от компаний рутьеров. Обнесенные стеной города, как и замки, имели право требовать услуги и деньги от жителей всех мест из округи, откуда люди обычно приходили и находили убежище в городе во время опасности. Обычный размер такой округи составлял две французские лиги (около пяти миль) от стен. Но он мог быть и больше, если поблизости не было другого подходящего убежища. Округа Шатодена в Босе включала в себя деревни, расположенные на расстоянии одиннадцати миль от стен. Пятьдесят пять деревень вокруг Шалон-сюр-Марн были обязаны участвовать в расходах на его оборону, каждая из которых отвечала за небольшой участок стен. Сорок деревень в радиусе десяти миль поддерживали оборону Труа. И там, где заканчивался закон, начиналась сила. В середине 1350-х годов взносы на укрепление Сен-Ло на Котантене взимались бандами головорезов, отправленных из города терроризировать деревни по всей епархии Авранш и Кутанс. Городские сержанты Осера захватывали мужчин в деревнях Осерруа для охраны стен и рытья рвов, отбиваясь при этом от разгневанных жен и матерей. Это было вполне справедливо, как считали горожане. Города нуждались в рабочей силе, припасах и, прежде всего, в деньгах окрестного крестьянства, а обязательства, которые они принимали взамен, могли быть крайне обременительными, так как необходимо было найти место для беженцев. В Мартеле муниципальному чиновнику было поручено реквизировать комнаты и установить арендную плату за них. Руан разместил сотни беженцев в разрушенных зданиях Отель-Дьё-де-ла-Мадлен. Другие города организовали большие трущобы на пустырях в пределах своих стен. Беженцы нарушали экономическую жизнь города, сами являясь торговцами и ремесленниками, конкурируя с горожанами и не имея возможности вступить в монополистические структуры городских гильдий. Некоторые из этих несчастных стали почти постоянным пополнением населения городов, поскольку деревни, из которых они бежали, были сожжены, а сельская местность за городом превратилась в невозделанную пустыню[653].

Города традиционно жили особняком среди своих соотечественников, но опыт войны все больше изолировал их от окружающей местности, создавая укрепленные острова безопасности посреди окружающего запустения. Почти полное исчезновение пригородов было самым заметным симптомом расхождения в судьбах города и деревни. Пригороды, которые когда-то бесформенно раскинулись за воротами и сливались с огородами и виноградниками, были главным наследием великого городского бума прошлого века. Здесь располагались резиденции самых богатых горожан и монастыри доминиканских и францисканских монахов, которым было запрещено без папского разрешения обосновываться в стенах городов. Большая часть населения довоенных французских городов была сосредоточена в их пригородах. Но пригороды соблазняли врагов своим богатством и давали им возможность укрываться в зданиях. К концу 1350-х годов большинство городов, которые не могли обнести свои пригороды стенами, разрушили их. Жители Орлеана, которые до 1358 года были окружены богатыми, не обнесенными стенами районами с прекрасными церквями и монастырями, теперь смотрели со стен на пустыню руин. В 1359 году, когда бальи Санса готовясь к обороне своего города, приказал снести два монастыря, две пригородные церкви, францисканский монастырь, больницу, приют для паломников, две группы водяных мельниц и несколько укрепленных домов, не говоря уже о более скромных жилищах, владельцы которых не могли позволить себе жаловаться и количество которых поэтому осталось неучтенным. Городские стены теперь возвышались над недавно прорытыми рвами и обугленной каменной кладкой бывших предместий, которые постепенно покрылись растительностью, и стали выглядеть, подобно идеализированным городским пейзажам на миниатюрах из Прекрасного часослова герцога Беррийского[654].

Другие произошедшие изменения, возможно, менее заметные для посторонних, должны были быть столь же очевидны для тех, кто вырос в довоенных городах. Большинство ворот, через которые горожане раньше могли выйти на открытую сельскую местность, теперь были постоянно закрыты из соображений безопасности. В Ниме в 1359 году из семи ворот использовались только двое, и то лишь в специально определенные дни. Остальные были замурованы. В Пуатье трое из шести ворот были постоянно закрыты. В Монтобане и, несомненно, в других тщательно обороняемых городах даже главные ворота открывались только после того, как патрули обыскивали близлежащие леса в поисках вооруженных людей и осматривали местные переправы и перекрестки. Виноградники и огороды, с помощью которых городские семьи когда-то обеспечивали свои потребности, были заброшены. Основная деятельность горожан была перенесена за стены. Рынки теснились на узких улицах, вместо того чтобы раскинуться на пригородных лугах. Зерновые мельницы, традиционно располагавшиеся в пригородах, были разобраны и перенесены в город, как и пригородные водяные мельницы Буржа, которые в 1359 году были вновь установлены внутри речных ворот. Рынок мясников Мартеля, которые всегда должны были вести свою грязную торговлю за стенами, был перенесен в город. На улицах воняло, так как люди, жившие вдали от ворот, больше не могли выносить мусор на свалку за стенами. Жители теснились во все более густонаселенных домах по мере того, как пустели пригороды и сельская местность. Эти изменения привели к значительной трансформации менталитета жителей. Сторож на колокольне, взирающий на окружающий враждебный мир, своенравные стражники у ворот, которые знали каждого горожанина в лицо, и досматривали чужаков, обыскивая их самих и их багаж, были характерными персонажами замкнутого, вечно подозрительного мира позднесредневековых городов[655].

* * *

Зимой 1358–59 годов, по мере того, как о постепенном ухудшении ситуации во Франции становилось известно в Англии, пленники и советники, окружавшие Иоанна II, приходили в отчаяние. Для этих людей, которые к этому времени были готовы уступить почти все, чтобы получить свободу, настоящим врагом был уже не король Англии, а Карл Наваррский. Решение казалось очевидным: дальнейшая значительная уступка территории англичанам в обмен на их вооруженную помощь в подавлении мятежа Карла. Сам Иоанн II, похоже, стал пассивным наблюдателем событий. Он провел зиму в Савойском дворце, ожидая переезда в Сомертон, суровый замок в Линкольншире, куда король Англии сослал его после провала Виндзорского договора. В начале февраля 1359 года, как раз когда его багаж грузили на баржи в Темзе, переезд был отменен, и Иоанну II было велено оставаться в Лондоне до дальнейших распоряжений. К концу месяца письма от французских изгнанников в Лондоне сообщали о новых переговорах, новом мире и совместном плане ведения "доброй и сильной войны" против короля Наварры. Канцлер Наварры, Роберт де Ла Порт, и старый доверенный человек Карла, Фрике де Фрикам, были поспешно отправлены в Англию без уведомления или эскорта для защиты его интересов, но какие бы аргументы они ни приводили, к ним остались глухи. Договор был согласован к середине марта, а 24 марта он был скреплен печатями двух королей в Лондоне. Виндзорский договор потребовал почти года кропотливых переговоров. Но основные условия Лондонского договора, заменившего его, были согласованы менее чем за месяц[656]. Это была почти полная капитуляция.

Положения о выкупе французского короля были почти такими же, как и в предыдущем договоре. Но уступленные территории были гораздо более обширными. Эдуард III теперь должен был получить, в дополнение к провинциям, уступленным по Виндзорскому договору, всю Бретань, Нормандию, Мэн, Анжу и Турень с полным суверенитетом. Передача этих провинций привела бы к восстановлению державы Анжуйской династии в том виде, в каком она была на пике правления Генриха II в XII веке. Более того, английский анклав вокруг Кале и Гина, которым Генрих II никогда не владел, должен был быть расширен на юг и включать Булонне. Эдуард III получил бы чуть меньше половины территории Франции, включая все приморские провинции, кроме Фландрии и Пикардии. Эти условия, безусловно, были неприемлемы для короля Наварры. Они не только предусматривали освобождение Иоанна II, а целью Карла было не допустить этого, но и уступали английскому королю практически все владения Карла во Франции, которые были сосредоточены в Нормандии. Предполагалось отправить к Карлу совместное посольство, чтобы призвать его покориться и принять подходящую, но неопределенную компенсацию в другом месте. Если он не сделает этого к 24 июня 1359 года, то короли Англии и Франции предлагали совместно начать войну против него.

Флорентийский хронист Виллани назвал это "фальшивым миром". Он считал, что Эдуард III просто навязал его своему незадачливому пленнику, чтобы оправдать вторжение во Францию, когда оказалось невозможным его соблюсти. Но нет сомнений, что оба подписанта относились к нему совершенно серьезно. Английский король отложил свою экспедицию до июня 1359 года. Иоанн II, со своей стороны, постарался уложиться в крайне сжатые сроки выполнения оставшихся формальностей. Ему было дано два с половиной месяца на то, чтобы посоветоваться со своими подданными и подтвердить, что договор может быть выполнен. Этот процесс должен был быть завершен к 9 июня 1359 года. Некоторые мелкие спорные вопросы должны были быть улажены между советниками двух королей к 24 июня 1359 года, когда, очевидно, предполагалось ратифицировать договор. Если предположить, что все эти вопросы были удовлетворительно решены, то первые 600.000 экю (100.000 фунтов стерлингов) выкупа должны были быть найдены к 1 августа 1359 года. В тот же день десять видных французских дворян и двадцать замков и обнесенных стенами городов должны были быть переданы в качестве залога обеспечения остальных обязательств Иоанна II. После этого он должен был быть освобожден. Иоанн II занялся тем, что убеждал своих подданных в превосходстве этой сделки. Маршал Арнуль д'Одрегем был освобожден условно-досрочно, чтобы сообщить новость в Париж. За ним последовали архиепископ Санса и графы Танкарвиль и Даммартен, которые привезли полный текст и ряд инструкций, адресованных Дофину и различным чиновникам главных государственных ведомств[657].

Однако, когда эти эмиссары прибыли во Францию с условиями договора, стало очевидно, что Иоанн II серьезно просчитался в расстановке сил. Договор, несомненно, имел определенную поддержку,  но его условия противоречили интересам большого количества людей, которые объединились в оппозицию к нему. Провинции Нормандия и нижней Луары были близки к политическому сердцу Франции так, как никогда не были близки Перигор, Ангумуа или даже Пуату. В них находились некоторые из главных церковных и промышленных городов, а также некоторые из главных политических семей королевства, и все они становились подданными Эдуарда III в случае подтверждения договора. Даже те части Франции, которые не пострадали напрямую от уступки западных провинций, были серьезно затронуты косвенно. Потеря всех крупных рек Атлантического побережья, за исключением Соммы, имела серьезные последствия для некоторых крупных внутренних городов, которые потеряли бы выход к морю. Перспектива того, что Париж, например, будет зависеть от Руана так же, как города юго-запада десятилетиями зависели от Бордо, должна была быть крайне непривлекательной для парижан. Более того, усеченный остаток Франции должен был теперь нести финансовое бремя выкупа и будущей обороны королевства без вклада некоторых из его богатейших регионов. Чувства самого Дофина не зафиксированы, но, должно быть, они были весьма неоднозначными. При всех своих публичных признаниях в верности отцу он не мог приветствовать мир, который лишал его герцогства Нормандии и разделял королевство, которое однажды должно было стать его.

Разочарованный бесконечными обсуждениями в Вестминстере и непрерывным продвижением английских войск на севере Франции, Дофин уже несколько месяцев искал более действенные решения для выхода из тупика. Некоторое представление о том, в насколько отчаянном положении он находился, можно получить из фантастического проекта, который занимала его мысли в то самое время, когда его отец соглашался на тяжелейшие условия, предложенные англичанами. План предусматривал высадку на восточном побережье Шотландии 12.000 наемников, нанятых в Германии и Дании, которые должны были объединиться с шотландцами и обрушиться на Англию, чтобы разорить страну и силой вызволить Иоанна II из тюрьмы. Автором этого плана был Вальдемар III, король Дании. Он не имел ни малейшего личного или политического интереса в войне во Франции и просто разработал этот проект в качестве коммерческой сделки. Была согласована сумма в 600.000 флоринов, которая должна была быть выплачена, как только войска будут собраны, а флот готов к отплытию. Насколько серьезно Вальдемар III был настроен, сказать трудно. Но он посылал Дофину самые оптимистичные отчеты о состоянии своих приготовлений. Он уже (по его словам) установил контакт с шотландцами и с местными вождями в Уэльсе, которые были готовы поднять там восстание. Его флот был почти готов. Французам было предложено послать своих представителей в Данию, чтобы увидеть все своими глазами[658].

19 мая 1359 года Генеральные Штаты собрались в королевском дворце в Париже, чтобы рассмотреть условия Лондонского договора. Это было собрание, на котором присутствовало мало делегатов. Не было времени ждать прибытия представителей из более отдаленных мест, и даже тех, кто находился поблизости, отпугивали сообщения о разбойничьих нападениях на дорогах вокруг столицы. Главенствующая группа, вероятно, состояла из чиновников и советников Дофина, которые не скрывали своих возражений, и делегатов парижского муниципалитета, который всегда был первым среди тех, кто хотел противостоять англичанам. Достоинства договора бурно обсуждались, но в итоге большинство делегатов сошлись в своем решении. "Неприемлемый, невозможный договор", ― назвали они его. Они призвали Дофина отказаться от него и начать добрую войну против врага. Всего через два месяца после подписания "фальшивый мир" умер[659].

Делегаты боролись с последствиями своего решения до самого июня. Казна Дофина, безусловно, не выдерживала нагрузки новой военной кампании без большого притока налоговых поступлений. В конце концов, представителей городов убедили, при условии одобрения их избирателей, финансировать армию в 12.000 человек для защиты Франции. По их словам, они также были готовы внести 200.000 флоринов на расходы, связанные с вторжением Вальдемара III в Англию. Два других сословия не отставали от городов. Кроме того, дворяне согласились в течение месяца безвозмездно служить в войсках Дофина. Многое из этого было совершенно нереальным. При нынешнем состоянии Франции не было никакой перспективы собрать эти суммы, даже если бы избиратели делегатов были готовы к этому, а они готовы не были. Только парижане откликнулись с энтузиазмом. Большинство провинциальных городов ответили, что они понесли слишком большой ущерб от войны и слишком обременены расходами на собственную оборону. Некоторые вообще не ответили. Представления Дофина о налоговых возможностях королевства были совершенно нереальными. Например, ему посоветовали, что города Оверни могут позволить себе оплатить расходы на содержание 500 солдат в то время, когда они боролись за выживание против большого наплыва гасконских компаний рутьеров и были в отчаянии, пытаясь найти деньги на собственную оборону. Разумеется они ничего не внесли[660].

Фантастический датский проект просуществовал еще несколько недель. В начале июня эмиссары Дофина отправились в Тулузу, чтобы попытаться собрать оставшуюся часть денег для Вальдемара III с общин Лангедока. Южане не проявили энтузиазма. Когда их представители встретились в Безье в августе 1359 года, некоторые из них, очевидно, были готовы к предоставлению примерно половины требуемой суммы при условии, что остальные сделают то же самое. Некоторые даже договорились послать своих агентов, чтобы проинспектировать приготовления, которые, по слухам, велись в Дании. В итоге делегаты Лангедока ничего не предоставили, а 200.000 флоринов, обещанных Генеральными Штатами Лангедойля, так и не были собраны. Что касается шотландцев, то они были достаточно заинтересованы, чтобы отправить двух послов для обсуждения проекта в Париж в июне: Роберта Эрскина, камергера Шотландии и главного руководителя шотландской внешней политики на протяжении многих лет, и рыцаря из Абердиншира Нормана Лесли. Эти двое торговались с советниками Дофина в королевском дворце и в конце концов согласились возобновить Старый союз в обмен на субсидию в 50.000 марок. Однако все эти переговоры не привели к реальным результатам. Шотландцы не могли начать войну с англичанами, не выплатив предварительно 90.000 марок, как выкуп за Давида II, в то время как французы не могли позволить себе выплатить шотландцам даже 50.000 марок, которые они обещали. Ни датчане, ни шотландцы не получили своих денег, и в конце концов и те, и другие потеряли интереса к Дофину. В июне Эрскин и Лесли уехали из Парижа в Авиньон. Осенью Эрскин вернулся в Шотландию. Лесли, который был отъявленным авантюристом, остался во Франции, поступив на службу к королеве в Бургундию, и там он почти сразу же был захвачен рутьерами из английского гарнизона Режена[661].

В Вестминстере Совет Эдуарда III был занят более практическими планами. Когда в конце мая 1359 года Арнуль д'Одрегем вернулся из Парижа с вердиктом Генеральных Штатов по договору, реакция английского короля была незамедлительной. Он вновь издал приказы о наборе войск, которые были отменены или приостановлены, когда договор только был заключен, и объявил о своем намерении вторгнуться во Францию в ближайшие недели. В течение июня Эдуард III вместе со своими советниками готовил план кампании. Все вместе они решили начать широкомасштабный рейд из Кале на север Франции с главной целью захватить город Реймс. Реймсский собор был традиционным местом коронации королей Франции. Эдуард III, почти наверняка, намеревался там короноваться[662].

Глава IX.

Последняя кампания Эдуарда III. Договоры в Бретиньи и Кале, 1359–1360 гг.

Обширная равнина Шампани, лишенная естественных границ, пересеченная тремя великими речными долинами с прекрасными дорогами и судоходными путями, была открыта, как ни одна другая в Европе. Она была богата, с церковными городами и рыночными поселками, все еще наполненными богатством своих золотых XII и XIII веков. Шампань была одним из последних регионов, куда вторглись компании рутьеров, и одним из первых, откуда они были успешно изгнаны. Примерно в ноябре 1358 года наваррские гарнизоны Пикардии и Бовези начали распространяться в Лаонне и Суассоне по направлению к Реймсу. Первопроходцами были два человека с очень похожим происхождением. Одним из них был английский сквайр, известный французам как Рабигот Дюри, настоящее имя которого теряется в искажениях языка. Дюри находился на службе у короля Наварры не менее пяти лет. Он был одним из тех, кто вонзил свой меч в тело Карла де ла Серда в Л'Эгль в 1354 году. Совсем недавно он служил в наваррском гарнизоне в Моконсе. Его коллега, Роберт Скот, был еще одним английским авантюристом на наваррской службе. Он командовал английскими наемниками Карла Наваррского против жаков, а затем стал капитаном наваррского гарнизона Ла-Эрель в Пикардии. Эти два человека заключили соглашение о сотрудничестве, по которому они обязались делить расходы и прибыль от войны[663]. На определенном этапе они объединились с третьим капитаном, немцем по имени Франк Хеннекен, который, как считалось, был родом из Кельна, но на самом деле, вероятно, был из Эно, как и многие другие опустошители Шампани. Осенью 1358 года они собрали отряд из нескольких сотен человек, в основном англичан, пикардийцев и выходцев из Эно, и вторглись в долину Эсны.

На первых порах им сопутствовал успех. Дюри и Скот обосновались в замке Вайли, в нескольких милях вверх по течению от Суассона. В течение нескольких недель они захватили еще по меньшей мере пять замков в округе. Примерно на Рождество они завершили свои подвиги, ворвавшись эскаладой в замок Руси. Граф Руси, один из главных баронов Шампани, находился в замке со своей женой и дочерью. Его камергер был подкуплен, чтобы оставить стены без охраны. Этот знаменитый набег принес рутьерам 12.000 флоринов выкупа и большую крепость на реке Эсне в пятнадцати милях от Реймса, а также предоставил им прекрасную возможность еще больше расширить свои владения весной. На Пасху произошел еще один большой захват. Новый гарнизон под командованием Хеннекена был размещен в Сиссоне. Эти три замка, Вайли, Руси и Сиссон, послужили базой для грабежа замков и поместий вокруг Лаона и Суассона, а также для периодических набегов на сами города[664].

Почти в то же время более разношерстная группа искателей приключений проникла в Шампань с юга. Командиром здесь был другой житель Эно, Эсташ д'Обресикур. Семья Эсташа была тесно связана с Англией на протяжении многих лет. Его старший брат участвовал в осаде Кале и стал одним из основателей Ордена Подвязки. Сам он служил с принцем Уэльским в Гаскони и сражался при Пуатье. Обресикур был новичком в Шампани, но он объединил усилия с двумя партнерами, англичанином Питером Одли и немцем по имени Альбрехт, которые уже некоторое время находились в этом регионе. Альбрехт, вероятно, был Альбертом Штерцем, жестоким рутьером, который позже прославился как наемник в Италии и умер на эшафоте в Перудже в 1366 году. В это время он был капитаном замка Бланки Наваррской в Жье-сюр-Сен, в нескольких милях вверх по течению от Труа. Питер Одли, вероятно, был младшим братом великого сэра Джеймса, который сражался с принцем Уэльским при Пуатье. Согласно Фруассару, он был капитаном захваченной крепости Бофор на восточной границе Шампани. Эти три человека объединили свои силы в начале 1359 года и создали армию численностью около 1.000 человек[665].

27. Шампань, 1358–60 гг.

Примерно в феврале или марте 1359 года они заняли Пон-сюр-Сен, небольшой рыночный город на южном берегу Сены, над которым возвышался замок графов Шампани XII века. Вскоре после этого они захватили гораздо более крупный город Ножан, расположенный неподалеку вверх по течению реки, где и основали свою штаб-квартиру. Отсюда весной они начали расширять свою территорию на север к реке Марна. Были разграблены Вертю и Эперне, значительные города с важными королевскими замками. Жители Вертю успели добраться до цитадели, "благородного и величественного жилища", и наблюдать с ее стен за разграблением своих домов. Но люди Эперне были застигнуты врасплох и в большом количестве убиты или взяты в плен. В Росне, резиденции другого королевского кастеляна, солдаты ворвались в церковь во время мессы, выхватили потир из рук священника и увели его за шиворот в плен. К концу апреля 1359 года Обресикур и его партнеры заняли несколько замков и поместий к югу и востоку от Реймса и объединились с гарнизонами Дюри, Скота и Хеннекена на западе. Как и в других частях Франции, успехи этих знаменитых и хорошо организованных компаний привлекли полчища подражателей. Очень немногие из них были англичанами, а некоторые даже французами. Большинство же были выходцами из Брабанта, Эно и Лотарингии, а также из княжеств немецкого Рейнланда. Жан Лебель, записывая последние страницы своей хроники в 1359 году, сообщил, что все графство Шампань от Ретеля на севере до Бар-сюр-Об на юге находилось в руках разбойников[666].

Вторжение в Шампань преподнесло ряд уроков как для рутьеров, так и для их врагов. Наиболее заметной особенностью операций компаний в Шампани была их тенденция объединяться в коалиции, располагавшие относительно большим количеством людей, способных не просто укрыться за стенами захваченных замков, но и вести бои с организованным противником. Когда молодой сеньор де Куси повел своих сторонников и отряд немецких наемников против гарнизона Вайли, рутьеры выступили против них в поле. Наемные немцы быстро перешли на сторону врага, а остальные бежали, спасая свои жизни. У графов Руси и Порсьена получилось еще хуже, когда они попытались изгнать Франка Хеннекена из Сиссона с войсками, набранными большей частью на улицах Лаона. Большая часть их армии бежала, а оба командира были пленены, причем в случае с Руси — второй раз за полгода[667]. Но значительная численность этих компаний не всегда была преимуществом. Несколько сотен человек, осажденных в тесном замке, могли очень быстро истощить запасы, не имея достаточных сил, чтобы противостоять многочисленному врагу в поле. Оптимальный размер армии рутьеров был либо очень маленьким, как у гасконских отрядов, процветавших на юго-западе и в Оверни, либо огромным, как у Протоиерея или Роберта Ноллиса, или у больших разбойничьих отрядов 1360-х годов. Большинство компаний решали эту дилемму, занимая три или четыре замка на расстоянии дневного перехода друг от друга и объединяя свои силы, когда требовалось снять осаду или встретить врага в поле. Дюри, Скот и Хеннекен занимали как минимум три крупные крепости и несколько мелких, и в любой момент могли перебросить свои войска из одной в другую в зависимости от перспектив получения добычи и опасности уничтожения. Эта тактика работала достаточно хорошо там, где оборона была слабой и локализованной. Но там, где она могла использовать войска, набранные на большей географической территории, компании быстро оказывались в проигрыше: слишком большие, чтобы долго продержаться в блокированной крепости, и слишком маленькие, чтобы сражаться с врагами в поле. Именно это произошло в Шампани в 1359 году.

Королевскими лейтенантами в провинции были два чужака. Жан де Шалон, сеньор Арле, был одним из главных баронов имперского графства Бургундия. Его коллега, лотарингец Анри, граф де Водемон, был опытным военачальником, который в начале года сыграл главную роль в успешной обороне Труа от банд Роберта Ноллиса. Они могли использовать большие силы пехоты разного качества из городов и меньшие силы дворянской конницы. Кроме того, они заключили сделку с офицером герцога Лотарингского по имени Брокар де Фенетранж, который обязался поставить наемную армию в 500 человек в обмен на единовременную сумму в 100.000 экю, выплата которой была обеспечена залогом из трех замков, принадлежащих графу де Водемон. Еще один отряд поменьше был нанят у графа де Бар. Все эти войска собрались в долине Сены, к востоку от Труа, в июне 1359 года. Их поддерживало большое количество пехоты и некоторое количество жителей из города Труа во главе с епископом, а общая численность, по-видимому, составляла от 2.000 до 3.000 человек[668].

Первой целью был штаб Эсташа д'Обресикура в Ножан-сюр-Сен. Обресикур не хотел рисковать тем, что его будут брать измором в Ножане. Поэтому он собрал своих людей из периферийных гарнизонов, всего около 600 или 700 человек, и, оставив Ножан под командованием одного из своих лейтенантов, отступил вниз по Сене. 23 июня 1359 года он нашел хорошую оборонительную позицию у Бре-сюр-Сен, примерно в пятнадцати милях вниз по течению от своего штаба. Здесь он, следуя английской тактике, расположил своих людей в пешем строю на возвышенности в винограднике, где ряды лоз могли сбить темп движения вражеской кавалерии. Хотя отряд Обресикура значительно уступал в численности противнику, он был уверен в победе. Но победить ему не удалось. Лейтенанты грамотно использовали свое превосходство в численности. Они разделили свою армию на три баталии и атаковав людей Обресикура сразу с нескольких сторон и наголову разгромили их. Большое количество рутьеров было убито. Тех, за кого можно было получить выкуп, захватили в плен. Среди них был и сам Обресикур[669].

После битвы жители Труа вернулись в свой город. Водемон же вместе с оставшимися войсками отправился на север и присоединился к новой армии, собранной архиепископом и капитаном Реймса. Как и в долине Сены, они направились прямо к самому большому гарнизону рутьеров в регионе, который было легче всего взять измором: гарнизон Франка Хеннекена в Сиссоне. Дюри и Скот изо всех сил старались облегчить положение своего коллеги, но у них не хватило сил, и они были вынуждены отступить. В конце концов, Хеннекен сдался на условиях капитуляции после осады, длившейся около месяца. Дюри капитулировал через три недели после этого а Вайли был оставлен рутьерами через несколько дней. По условиям капитуляции рутьерам и их капитанам было позволено уйти под конвоем. Но простые люди не желали этого. Они набросились на рутьеров, когда те уходили, и убили всех, кого смогли. Хеннекена, вызвавшего особую ненависть, повели на казнь на рыночной площади в Реймсе. Его с огромным трудом удалось отбить только благодаря дворянину, который пообещал ему сохранить жизнь[670].

Эта короткая, но очень эффективная кампания очистила от всех крупных вражеских гарнизонов долины Эсны и Марны. Обресикур был доставлен в Труа, где, как и Хеннекен, едва избежал линчевания. Его продержали в плену несколько недель, пока он искал выкуп. Скот вернулся в Пикардию, откуда он приехал. Дюри покинул регион, несомненно, перебравшись в Пикардию. Альбрехт вернулся в Жье. Об Хеннекене больше ничего не было слышно в Шампани, хотя он вновь появился несколько лет спустя в Бретани. Питер Одли вышел из партнерства с Обресикуром незадолго до битвы при Бре, забрав 60.000 мутондоров в качестве своей доли прибыли. Он попытался продолжить дело самостоятельно. Через несколько недель после этого он со своей компанией ночью взобрался на стены Шалон-сюр-Марн и ненадолго занял часть города, после чего был выбит гарнизоном. Это знаменитое, но совершенно неприбыльное предприятие стало последним заметным подвигом в его карьере. Одли разместил награбленное у банкиров Мехелена и Слейса и умер в своей постели в Бофоре в начале 1360 года. Гарнизон Пон-сюр-Сен продержался еще несколько месяцев, пока весной 1360 года его капитан Жан де Сегюр не отправился в Труа для переговоров о сдаче города. Епископ Труа выделил ему охрану, но как только весть о его присутствии распространилась по городу, у епископского дворца собралась разъяренная толпа, требующая его крови. "Убейте его! Убейте его!", — кричали люди. В конце концов, они ворвались внутрь и потащили его прочь, чтобы зарезать на улице. Единственным заметным лицом выжившим в этой кампании был Брокар де Фенетранж, который поссорился со своими нанимателями, как и многие ему подобные, и по тем же причинам. Лейтенанты не смогли собрать деньги на выплату его гонорара. В результате он захватил несколько замков и начал собственную грабительскую кампанию, которая продолжалась до тех пор, пока его расходы не были окончательно погашены в начале следующего года[671].

Компании, вторгшиеся в Шампань, были большими и хорошо организованными, а среди их лидеров были одни из самых опытных профессиональных солдат, действовавших во Франции. Интересен вопрос, почему они были так быстро и полностью разбиты, в то время как в других регионах меньшие по численности группы сметали все на своем пути. В какой-то степени заслуга здесь принадлежит отдельным людям: двум лейтенантам, епископу Труа, архиепископу и капитану Реймса. Но столь же энергично представители власти могли действовать и в других местах. Главное объяснение заключается в том, что устойчивость исторических провинций Франции перед лицом этих вторжений во многом зависела от их политических традиций: от их социальной солидарности, от готовности их жителей прийти на помощь другому округу до того, как они сами подверглись нападению, а также от их способности организовать и оплатить военную кампанию. Критическим моментом был период сразу после вторжения. Как только рутьеры достигали значительной степени проникновения, масштабов разрушений обычно было достаточно, чтобы предотвратить любой скоординированный ответ. Налоговая база была уничтожена. Никто не осмеливался покинуть свой район. Институты власти провинции быстро переставали функционировать. Фактическое исчезновение центрального правительства в конце 1350-х годов показало, в чем заключалась реальная сила французского общества. Древние провинции, сохранившие часть своей автономии и институтов власти за время полуторавекового экспансивного королевского правления, преуспели гораздо больше, чем те, которые были полностью подчинены бальи и чиновникам короля. В таком слабом и разнообразном регионе, как Овернь, попытка организовать оборону в провинциальном масштабе потерпела крах в течение нескольких недель. В Лимузене она провалилась почти сразу. Иль-де-Франс с его давней традицией подчинения короне почти провалился в своей собственной обороне. Для сравнения, Шампань, как и Лангедок, была провинцией густонаселенных городов, связанных между собой тесной сетью местных союзов. Еще в середине XIII века она обладала значительной степенью политической автономии. И, хотя с тех пор она стала владением королей Франции, она сохранила многие свои древние институты власти, а также сильную политическую идентичность, которая была продемонстрирована во время восстаний 1314 и 1315 годов и совсем недавно на собраниях провинциальных Штатов во время кризиса 1358 года.

* * *

Роберт Ноллис покинул Осерруа в конце апреля 1359 года и вернулся на свою базу в Шатонеф-сюр-Луар, за ним следовали обозы с добычей и длинные вереницы пленников, среди которых было много женщин и детей. Его следующее великое предприятие планировалось начать в новом году. Уже в феврале 1359 года компании, действовавшие в Берри и Ниверне, начали собираться в Шатонеф на праздник. Их лидерами были Джон Уолдбоф и Джек Уин. Уолдбоф был чеширцем (как и Ноллис), который до этого командовал гарнизоном Корволь-л'Орже в Ниверне. Он уже был известен как человек, захвативший Протоиерея предыдущей осенью. Уин, колоритный валлиец, называвший себя Poursuivant d'Amours (Последователь любви), недавно продал за выкуп свои владения в Ниверне и искал новых возможностей в другом месте. В последующие недели к ним присоединились несколько английских капитанов из других частей Франции. Одним из них был Хью Калвли, родственник и соратник Ноллиса в Бретани, который последний год служил Филиппу Наваррскому[672]. Во второй половине мая 1359 года все эти компании объединились с людьми самого Ноллиса и начали поход на юг. Эта армия в основном состояла из англичан и бретонцев, конечной целью которой, как и у Протоиерея двумя годами ранее, была долина Роны.

Маршрут Ноллиса определялся наличием сильной обороны в различных провинциях на их пути. Дороги вверх по долине Луары к Форезу и Лионне были перекрыты армией из Божоле и Бресса. Поэтому Ноллис двинулся вверх по долине реки Алье, через Бурбонне, в направлении Оверни. В конце мая он достиг Сен-Пурсен, процветающего обнесенного стеной города, расположенного в анклаве графства Овернь на юге Бурбонне, где находился главный королевский монетный двор центральной Франции. Согласно отчетам, дошедшим до графа Пуатье, общая численность армии Ноллиса на этом этапе составляла около 4.000 человек[673].

За оборону Оверни в конечном итоге отвечал граф Пуатье, но он находился далеко на юге. Ведение дел находилось в руках его заместителя, молодого герцога Бурбонского, и королевского капитана Гуго де Ла Рош. И ни один из них не смог ничего сделать. Они были парализованы развалом механизма сбора налогов и вечным соперничеством местных баронов и не имели в своем распоряжении ни войск, ни денег. И тут, инициатива перешла к нетрадиционному военному подрядчику Тома де Ла Маршу прозванному Бастардом Франции. Тома был плодом внебрачной связи, которая произошла примерно за сорок лет до этого, Филиппа VI и Беатрисы де Ла Берруар или Карла IV и одной из придворных дам (точно неизвестно). До недавнего времени он избегал своей семьи и провел свою юность как отъявленный авантюрист, сражаясь на службе других государей на Кипре, в Леванте и в Италии. Хотя ранее он не был связан с Овернью, в предыдущем году Дофин пожаловал ему важное владение Нонетт, к югу от Исуара. В конце апреля 1359 года он стал лейтенантом герцога Бурбонского. Тома де Ла Марш не получил почти никакого содействия от местной знати, которая считала его амбициозным чужаком, и очень мало от городов, которые были больше заинтересованы в защите своих стен, чем дальних границ провинции. 24 мая 1359 года Штаты Оверни, собравшиеся в Клермоне, склонились к тому, чтобы предоставить ему небольшой отряд латников и лучников. И это было все. С этими людьми Тома отправился на север и основал свой штаб в Сен-Пурсен, за три дня до прибытия армии Ноллиса[674].

28. Роберт Ноллис в Оверни и Веле, 1359 г.

Англичане не собирались втягиваться в длительную осаду города и разграбив предместья Сен-Пурсен двинулись на юг, к равнине Лимань и крупным городам Риом, Клермон и Монферран. К западу от Клермона они основали новый штаб в крепости Пон-дю-Шато на вершине скалы, которая стояла над главной дорогой из Лиона и контролировала единственный мост через реку Алье между Муленом и Бриудом. Здесь Ноллис объединил свои силы с гасконскими бандами Бертуки д'Альбре, уже действовавшими в этом регионе. Они рыскали вокруг трех городов, ожидая удобного момента. Риом обратился за помощью к королевскому капитану, но тот ничего не мог сделать. Его ответ был таков: "Вооружения есть, финансов нет". Тома де Ла Марш прислал все, что мог выделить. Но в самой Оверни ему не удавалось набрать войск даже за хорошие деньги. В результате, он был вынужден оставить своих подчиненных добиваться успехов в провинции, а сам отправился набирать войска в других местах, в Бургундии, Брессе и Маконне[675].

К середине июня 1359 года армия Ноллиса начала распадаться. Разочарование из-за отсутствия добычи, вероятно, было главным фактором. Капитаны Ноллиса не были заинтересованы в войне, которую сеньоры д'Альбре и их гасконские отряды успешно вели в Оверни с 1356 года. У них не было ни времени, ни желания постепенно истощать ресурсы провинции, занимая разрозненные замки с небольшими гарнизонами и облагая население налогами год за годом. Целью Ноллиса были не дороги или деревни, а большие города, обнесенные стенами, которые только и могли дать добычу, чтобы быстро удовлетворить его орду. Но горожане Оверни были закалены двухлетним опытом партизанской войны и были чрезвычайно бдительны. Хью Калвли был первым из конфедератов Ноллиса, кто отделился от него. Его отряд двинулся на юг с примерно 1.000 всадников. 17 июня 1359 года кавалькада миновала Исуар. В Тулузе граф Пуатье с тревогой изучал отчеты, а его офицеры строили догадки о конечной цели набега. Предполагалось, что рутьеры могут направиться на юго-запад в Руэрг или на восток в долину Роны. В итоге армия Калвли повернула на юго-восток, преодолев более 60 миль по труднопроходимой местности, и без внезапно появилась в Веле. 20 июня 1359 года сообщалось, что они находятся в двенадцати милях от Ле-Пюи[676].

Вторжение в Веле представляло собой серьезную угрозу безопасности нижней Роны. На восточном берегу реки, в папских владениях и Провансе, власти были охвачены паникой[677]. Лангедок, однако, был хорошо подготовлен. В конце марта 1359 года, как только поступили первые сообщения о планах Ноллиса, в Монпелье собралась необычайно большая ассамблея, представлявшая три сословия всех семи сенешальств. Делегаты были напуганы и согласились на ряд чрезвычайных мер, включая временное введение ненавистного габеля. Механизм сбора налогов и призыва на военную службу в Лангедоке был далек от совершенства, но он работал эффективнее, чем в любой другой части Франции. В течение весны и лета 1359 года во всех главных городах были сделаны крупные займы под будущий доходы от габеля, и было набрано много войск[678].

Сенешалем Бокера был Жан Бернье, энергичный королевский офицер, который был прислан из Парижа предыдущей осенью, чтобы возглавить оборону. Как только до него дошли новости о вторжении Калвли, он отправился на север с войсками своего сенешальства, чтобы освободить Ле-Пюи. К началу июля 1359 года Бернье уже создал передовую базу в Алес, недалеко от северных границ своего сенешальства, где вечнозеленые заросли Гаррига уступали место гранитным предгорьям Севенн. Там к нему присоединились виконт Нарбонский с войсками сенешальства Каркассон и Жан, сын графа Арманьяка. Тем временем Тома де Ла Марш вернулся на север Оверни с наемным отрядом из 700 латников и 2.000 пехотинцев, набранных в соседних провинциях. Это было выдающееся достижение для человека, не имевшего в своем распоряжении никаких средств. Люди были набраны исключительно в долг. В начале июля 1359 года Тома находился в Сен-Пурсен, обращаясь к общинам Оверни с просьбой о предоставлении еще 400 латников[679].

Дальнейший ход событий приходится собирать по крупицам из бессвязных фрагментов свидетельств. Возвращение Тома де Ла Марша со значительной армией поставило оставшиеся в Оверни компании в крайне невыгодное положение. Похоже, что в ответ на это отряды Ноллиса оставили свои позиции вокруг Риома и Клермона и разделились, по крайней мере, на две группы. Уолдбоф и Уин направились на восток вдоль Лионской дороги в Форез, богатую и еще не разграбленную провинцию, которая практически ни кем не оборонялась. Именно их отряды через несколько дней захватили Монбризон, столицу провинции. Этот город не имел стен и, должно быть, не сопротивлялся. Но даже если его взятие не было великим подвигом, оно дало рутьерам их первую добычу[680]. Сам Ноллис отправился на юг, следуя по следам Калвли. Примерно в середине июля 1359 года они объединились в Веле. Осада Ле-Пюи, продолжавшаяся около трех недель, завершилась быстро и кроваво. Рутьеры ночью взобрались на стены и захватили ворота. На улицах началась страшная резня. Некоторые жители пытались сражаться с захватчиками и были безжалостно изрублены профессиональными вояками. Другие были убиты при бегстве или сломали себе шею или утонули, пытаясь перебраться через стены[681].

У англичан было мало свободного времени, чтобы насладиться своим завоеванием. Им грозила опасность оказаться между двумя вражескими армиями. В последние десять дней июля Тома де Ла Марш начал продвигаться на юг от Сен-Пурсен. Его армия быстро пересекла Овернь и оказалась в Веле в тылу захватчиков. По мере ее приближения англо-гасконцы отступали на юг. Их маршрут неясен, но вероятно, что они направлялись к Роне по долине реки Ардеш. 29 июля 1359 года сообщали, что они направляются в Авиньон, и находятся примерно в тридцати пяти милях от города. Здесь путь им преградила армия Лангедока. Нервы рутьеров не выдержали и они разделившись и повернули назад. Ноллис пробился через Лимузен с половиной армии. Компании Калвли и д'Альбре, всего около 900 человек, двинулись на север, преследуемые армией Лангедока[682].

В начале августа 1359 года армия Лангедока соединилась с войсками Тома де Ла Марша, который принял командование объединенными силами. Где-то недалеко от Ле-Пюи Калвли оказался зажат в угол значительно превосходящей французской армией. Он расположил своих людей по примеру принца Уэльского при Пуатье и Эсташа д'Обресикура при Бре, на склоне холма, засаженного виноградниками. Прошел целый день, пока каждая из сторон ждала, когда противник нападет первым. На следующий день французы продвинулись почти вплотную к английской линии. Произошла короткая, безрезультатная стычка между несколькими людьми с каждой стороны. Ближе к вечеру виконт Нарбонский высказался за общую атаку. Но Жан Арманьяк разделял недоверие своего отца к полевым сражениям. Он был за то, чтобы подождать до следующего дня. Ночью люди Калвли свернули свой лагерь и скрылись[683].

Великая компания Ноллиса потерпела неудачу в походе в Лангедок по тем же причинам, что и захватчики Шампани. Они были слишком многочисленны, чтобы прятаться за стенами захваченных замков, но недостаточно сильны, чтобы сражаться в поле против армии, собранной с обширной территории Лангедока и провинций Соны. К осени 1359 года практически все отряды, которые летом вторглись в Овернь и Лангедок, исчезли. Ноллис вернулся в Бретань. Калвли вновь появился в западном Берри, где он разместил гарнизоны в долине реки Эндр. Джек Уин вернулся на Йонну, чтобы присоединиться к своим друзьям в разграблении Осерруа. О Уолдбофе больше ничего не было не слышно. Остались только гасконцы и отряды Тома де Ла Марша. Все они вернулись в Овернь, первые — чтобы возобновить грабительскую войну на холмах, вторые — чтобы представить отчеты о проведенной кампании и получить оплату. Овернские Штаты были не более способны рассчитаться с ними, чем лейтенанты в Шампани с Брокаром де Фенетранжем. Они послушно собрались в июле, чтобы проголосовать за введение подымного налога по завышенной ставке в один экю с домохозяйства. Собрать его не удалось. Это был вопрос не столько сопротивления налогоплательщиков, сколько истощения. Комиссары, назначенные для сбора денег, давали те же объяснения должностным лицам Штатов: военный ущерб, дезертирство, чума, административный коллапс. В декабре 1359 года войска Тома де Ла Марша все еще находились в провинции в ожидании жалованья и угрожали мятежом[684].

Второй большой шевоше Ноллиса, несомненно, принес лично ему деньги, но он был гораздо менее прибыльным, чем первый. Большинство более скромных солдат из его команды, должно быть, были разочарованы своей добычей. Такой счастливчик, как восемнадцатилетний Жак Дюпре, мог заработать шестьдесят флоринов за несколько месяцев, в основном грабя большие монастыри Оверни. Это было эквивалентно заработку мастера-строителя за два года. Другие, которым не удалось захватить богатых пленников или оказывались в критические моменты в неподходящем месте, не зарабатывали почти ничего. Жоффруа Сабатье, ученик сапожника из Обиньи-сюр-Нер в Берри, был похищен гасконским капитаном в возрасте шестнадцати лет и служил в его отряде более года. Его кормили, поили и одевали, но когда он дезертировал, ему нечем было похвастаться, кроме двух низкосортных лошадей стоимостью пять франков каждая, а также одного экю Филиппа VI и флорина из Флоренции. Его состояние было, вероятно, более типичным, чем у Дюпре. По словам английского хрониста Найтона, награбленного в Ле-Пюи было достаточно, чтобы обогатить самого незначительного человека в армии. Но он, вероятно, сильно преувеличивал. Самая ценная добыча ускользнули от рутьеров. Городской собор, одна из величайших святынь Девы Марии во Франции, наполненный сокровищами четырех веков благочестия, располагался на холме и был защищен собственными стенами, которые налетчики так и не смогли преодолеть[685].

* * *

Весной 1359 года позиции Карла Наваррского на севере Франции начали рушиться. Этот процесс начался в Пикардии, где находились его самые сильные сторонники и самые большие гарнизоны. Жан де Пикиньи, главный приверженец Карла, умер весной в Эврё. Говорили, что в последние недели жизни он впал в безумие, грыз свои руки и задушил собственного камергера. Пока он агонизировал, пикардийцы и нормандцы объединили свои силы, чтобы изгнать его гарнизоны. Сен-Валери в устье Соммы сдался около 21 апреля 1359 года. Гарнизон, состоявший из англичан и наваррцев, выдержал почти месячную осаду, а затем торговался за свою жизнь, пока наконец не закончилась вода. Несмотря на приказы своих командиров, разъяренные толпы пеших солдат отделились от французской армии и обрушились на англичан и наваррцев, когда их переправляли через Сомму. Более ста из них были линчеваны. В мае, через несколько дней после падения Сен-Валери, гарнизон Жана де Пикиньи в Моконсе на Уазе ушел из замка получив выкуп, а жителей Нуайона своими руками снесли его стены. В результате Пуа, расположенный к западу от Амьена, и Ла-Эрель возле Мондидье остались единственными значительными гарнизонами в Пикардии, которые еще держались на стороне короля Наварры[686].

Филипп Наваррский сделал все возможное, чтобы сохранить позиции своего брата. Он выступил из Манта с армией, состоящей в основном из англичан, но слишком поздно, чтобы спасти Сен-Валери. В течение следующих шести недель он проводил шумные военные демонстрации вдоль долины Соммы и в западной Шампани, набрасываясь на потерявшие бдительность гарнизоны и умело уклоняясь от контратак противника. Филиппу, безусловно, удалось выставить дураками коннетабля и адмирала Франции, командовавших обороной. Они больше боялись городских радикалов среди собственной пехоты, чем англичан и наваррцев с другой стороны. Но Филипп мало чем мог похвастаться, когда вернулся в Нормандию в начале июня 1359 г.[687] По мере того, как поддержка короля Наварры ослабевала, Дофин обретал уверенность. В рядах его советников вновь стали появляться старые антинаваррские офицеры его отца: авторитарный Симон Бюси, специалисты по чеканке монет Жан Пуалевилен и Николя Брак, а также другие репрессированные за коррупцию лица начала правления Иоанна II. Великий союз радикальных реформаторов, богатых городов и  сторонников короля Наварры распался. В мае 1359 года на сессии Генеральных Штатов Дофин восстановил в должности всех министров, привлеченных к ответственности Штатами в 1357 году. Ни один делегат не протестовал[688].

Как только Генеральные Штаты разошлись, Дофин осадил Мелён. Как он набрал для этого армию и заплатил ей, далеко не ясно. Похоже, что она состояла в основном из людей, выведенных из гарнизонов Нормандии и Иль-де-Франс, дворян, бесплатно служивших один месяц, который их представители обещали при закрытии Генеральных Штатов, и итальянских арбалетчиков, нанятых городом Парижем. Дофин разместил свой штаб в разрушенном цистерцианском монастыре Лис, в полутора милях к западу от стен города и построил большой укрепленный барбакан на главной дороге из Мелёна в Парижа. Из арсенала в Лувре была доставлена на барже артиллерия, включая две большие пороховые пушки. Люди Дофина неоднократно штурмовали островную цитадель, совершая великие подвиги личного героизма, но гарнизон каждый раз очень удачно отбивался. Через месяц после начала осады армия Дофина обложила островную крепость с двух берегов Сены, но не приблизилась к ее захвату[689].

Обе стороны в этой все более бессмысленной гражданской войне теперь мало обращали внимания на события в других странах. Давно обещанное вторжение Эдуарда III во Францию должно было начаться в августе. Уолтер Мэнни открыто собирал войска на северных границах королевства, в Эно и соседних провинциях Германии и Нидерландов. В портах Слейса и Брюгге находились агенты правительства Эдуарда III, приказывая английским кораблям немедленно вернуться на военную службу, а другие закупали огромное количество товаров на рынках Фландрии. На своем собственном острове английские министры предпринимали решительные попытки скрыть свои приготовления от большого сообщества французских пленных, чиновников и дипломатов, которые теперь почти постоянно проживали в Лондоне. 5 июля 1359 года всем французам (кроме пленников) было приказано покинуть пределы королевства. Сами пленники были вывезены из столицы и распределены по большому количеству крепостей в средней Англии и западных графствах. Король Иоанн II, чей двор насчитывал более семидесяти человек, полностью состоявший из французов вплоть до прачки, был вынужден отправить почти половину из них домой. В конце месяца его перевезли под строгой охраной в замок Сомертон, где его переписка контролировалась, караулы были удвоена, а у каждого входа стояли вооруженные стражники. Но все было бесполезно. По сообщениям, французские шпионы обосновались в Лондоне и на юго-востоке страны. Некоторые из них, по-видимому, были англичанами, натурализованными во Франции, которых обнаружить было практически невозможно. Напряженность военного времени, несомненно, затруднило их сношения с континентом, но кто-то, несомненно, "исключительно надежный и хорошо осведомленный", к началу июля раскрыл все планы Эдуарда III Дофину и снабдил его точным списком городов на которые англичане предполагали напасть[690].

Король Наварры был полон решимости договориться с Дофином, а продолжающееся сопротивление Мелёна давало ему возможность торговаться. 26 июля 1359 года он собрал "огромную компанию" в Манте на Сене, номинально для освобождения Мелёна, а на самом деле для поддержания своего шаткого положения за столом переговоров[691]. Его представители уже торговались с советниками Дофина. К концу июля 1359 года они пришли к предварительному соглашению о том, что Карл принесет Дофину оммаж, а взамен получит все, чем владел на момент начала военных действий, плюс 600.000 экю, которые будут выплачены частями в течение двенадцати лет, и земельные владения с доходом в 12.000 ливров в год. Эти условия были в принципе приемлемы для Дофина и его Совета. После некоторого убеждения они стали приемлемы и для вечно недоверчивых парижан, которые к этому времени составляли главную опору правительства Дофина. Оставалось решить проблему точного местоположения земель, которые должен был получить Карл, — вопрос исключительно деликатный для человека, который больше заботился о статусе, чем о доходах. Карл Наваррский хотел получить все виконтства Фалез, Байе, Ож и Вире. Это дало бы ему компактный домен, включающий большую часть Нижней Нормандии. Но советники Дофина не согласились.

Днем 19 августа 1359 года свояки встретились впервые за полтора года. Местом встречи была выбрана безлесная равнина к западу от королевской крепости Понтуаз, где устроить засаду было невозможна, а сорок вооруженных людей были достаточным отрядом телохранителей. С обеих сторон в отдалении находилось большое количество войск. Произошел обмен заложниками и оба принца вместе поехали обратно в Понтуаз. Но, несмотря на целый день споров, их советники так и не смогли прийти к согласию по жизненно важному вопросу. Дофин послал графа Этампа в апартаменты Карла, чтобы сообщить ему, что его требования не могут быть удовлетворены и если он будет упорствовать, его попросят удалиться из Понтуаза, и никакого мира не будет. Все считали, что переговоры провалились. В ходе своей бурной жизни король Наваррский часто удивлял своих современников, но мало что удивило их больше, чем способ его примирения с Дофином. На следующее утро король Наварры созвал советников Дофина в свои личные покои. Он сказал им, что королевство находится на грани гибели и конечно, два принца, которые были так тесно связаны семейными узами, не должны безучастно наблюдать за тем, как страну разрывают на части. Карл заявил, что ему не нужны деньги и никакие земли, кроме тех, что у него были раньше, он лишь желает исполнить свой долг перед Родиной. И без сомнения, если он выполнит его хорошо, то будет достойно вознагражден. Все это, сказал он им, он охотно повторит публично.

Советники Дофина не могли поверить своим ушам. Они отправились на улицы Понтуаза, чтобы пригласить свидетелей. В конце дня горожане собрались в большом зале замка, чтобы услышать, как король Наварры повторил свое заявление перед всем миром. Карл Наваррский объявил, что прикажет своим гарнизонам покинуть замки, которые они занимали с начала гражданской войны и принял от Дофина символические дары мира в виде вина и пряностей. Естественно, возникло множество догадок о мотивах короля Наварры. Некоторые из присутствующих решили, что его коснулся Святой Дух. Некоторые приняли его заявление за чистую монету. Некоторые заподозрили подвох. В Авиньоне была выдвинута теория о том, что за всем этим стоит король Англии, полагая, что Карл нанесет больший ущерб правительству Франции изнутри. Истина, вероятно, была довольно проста. Как только король Наварры понял, что Дофин не отдаст ему четыре виконтства Нижней Нормандии, он предпочел отложить территориальное урегулирование до тех пор, пока не окажется в более выгодном положении, чтобы навязать противнику то, что будет выгодно. Как и почти все во Франции, Карл Наваррский считал, что силы Эдуарда III больше, чем они были на самом деле и ему ничего не стоит уничтожить династию Валуа. Итак, 1 сентября 1359 года Дофин и король Наварры бок о бок проехав по улицам Парижа, вместе пировали в Лувре[692].

* * *

Капитуляция короля Наварры в Понтуазе никак не повлияла на действия компаний рутьеров и была проигнорирована многими из его собственных сторонников. В Нижней Нормандии англичане были временно лишены возможности пользоваться Шербуром, который находился под твердым контролем Карла. Но они не теряя времени заняли альтернативные порты, чтобы обезопасить свои морские коммуникации с Англией. Сэр Томас Холланд, капитан Эдуарда III в Сен-Совер-ле-Виконт, занял прекрасную гавань в Барфлере на северо-востоке полуострова Котантен, превратив приходскую церковь в крепость. Другие офицеры английского короля взяли под контроль порт Онфлёр сменив международную банду, которая занимала его от имени короля с 1357 года. Но эти меры предосторожности оказались в значительной степени излишними. Даже в самом сердце владений Карла в Котантене его наваррские солдаты сохраняли тактический союз с англичанами и служили своим собственным интересам, как они это делали всегда. Брат Карла, Филипп, который был их прирожденным командиром, отказался признать мир с Дофином и остался на службе у короля Англии[693].

В Пикардии, Па-де-Ко и в Иль-де-Франс Карл приказал всем гарнизонам, владеющим городами и замками от его имени, сдать их Дофину. Некоторые из них подчинились. Как правило, это были небольшие и более изолированные гарнизоны. Один или два не подчинившихся были взяты силой. Пуа в Пикардии, который уже находился в осаде, был выкуплен. Гарнизон Джеймса Пайпа в Эперноне был захвачен врасплох в конце года. Его дозорные обленились от мирной жизни. И враг проник в замок по приставной лестнице через окно и схватил знаменитого капитана в его постели. Но эти места были исключением, а все крупные гарнизоны проигнорировали приказ короля Наваррского и упорно держались за свои крепости. Те, в которых были большие английские контингенты, просто объявили, что держат их для короля Англии, поскольку срок его перемирия с Францией истек. К ним относились Ферте-су-Жуарр на Марне и крепость Ла-Эрель, последний из гарнизонов Жана де Пикиньи в Пикардии. Карл Наваррский не смог даже добиться сдачи Мелёна. Его капитан, Мартин Энрикес, прямо в лицо отказался выполнять приказы Карла. В итоге был достигнут компромисс, согласно которому гарнизону разрешили остаться в цитадели и взимать пошлины за проезд по Сене на срок, достаточный для погашения задолженности по жалованию. В итоге наваррцы оставались там более года[694].

Как и следовало ожидать, особые трудности возникли в Крей. Джон Фотерингей презрительно отказался от 6.000 золотых ройалдоров, которые Париж собрал, чтобы выкупить город. Его гарнизон, который всегда был одним из самых больших во Франции, недавно пополнился солдатами, изгнанными из англо-наваррских гарнизонов Пикардии и Бовези. К нему также присоединилось несколько авантюристов на службе короля Наварры, таких как капталь де Бюш, которым теперь пришлось искать острых ощущений и прибыли в других местах. В ноябре 1359 года пришлось заплатить Фотерингею и его друзьям 24.000 ройалдоров за отъезд, плюс по 2.000 ройалдоров каждому из двух его главных лейтенантов. Гарнизон разделился на несколько небольших групп, каждая из которых подчинялась выбранному капитану. Но они не ушли далеко. Сам Фотерингей был впущен в замок Понт-Сент-Максен в восьми милях вверх по течению от Крея группой английских военнопленных, находившихся там в заключении. Гасконский контингент из Крея последовал за капталем де Бюшем и в ночь на 18 ноября 1359 года захватил большой замок Клермон-ан-Бовези в 10 милях к западу от Крея став использовать его как базу для новых грабежей. "На всем протяжении Амьенуа и Бовези мы брали города и замки один за другим, — рассказывал Фруассару много лет спустя пожилой соратник капталя, — поистине, мы были владыками полей и рек и сколотили чудесные состояния"[695].

Дальше на юг, в регионах, где король Наварры никогда не имел значительного количества сторонников, его примирение с Дофином не имело никакого значения. В провинциях средней Луары юрисдикция офицеров Дофина ограничивалась обнесенными стенами городами и их ближайшими пригородами. В Орлеанне бретонским компаниям удалось оккупировать большую часть сельской местности. Жители крупных городов бессильно наблюдали за происходящим со стен, а жители более мелких вынуждены были нанимать для защиты собственные отряды бретонцев. Турень, которая более-менее устояла во время вторжения 1358 года, была охвачена новой волной гасконских разбойников, проникших в регион с юга из Пуату. Первой и главной из них была большая и высокоорганизованная компания гасконского капитана Пьера Дескалата. Дескалат, называвший себя Басконом де Понс, прибыл в регион в марте 1359 года, когда его компания внезапно обрушилась на город Кормери на реке Эндр, к юго-востоку от Тура. Люди Дескалата заняли бенедиктинское аббатство, разрушили его хозяйственные постройки и использовали камень, чтобы превратить церковь и ограду в грозную крепость. Отсюда они основали еще один гарнизон на реке Шер в Веретс. Завоевания Дескалата привлекли в регион новые полчища гасконцев, которые пополнили его ряды или составили ему конкуренцию. Тур, главный город средней Луары и центр ее дорожной системы, был притягательным объектом для захвата. Осенью 1359 года мелкий гасконский капитан по имени Жан Грос занял огромный замок X века графов Анжуйских в Ланже. Другой гарнизон занял Монбазон и совершал набеги вплоть до стен Тура. Все предпринятые усилия городов и местных офицеров французской короны не смогли их вытеснить[696].

Как и в Иль-де-Франс, в провинциях Луары было мало региональных институтов власти, и их управление всегда зависело от короны. Поэтому они очень сильно пострадали от коллапса правительства и оказались не в состоянии собрать средства или набрать войска даже в тех ограниченных масштабах, которые были возможны на севере. Оборона зависела от горстки королевских гарнизонов, которые вели себя так же, как и гасконцы. Французский капитан Лоша, мелкий дворянин из Монтре по имени Ангерран д'Юден, спустя несколько лет был обвинен в огромном количестве преступлений и злоупотреблений, которые были записаны его врагами в "неком рулоне бумаги". Он набил гарнизон Лоша друзьями и репатриантами из Пикардии, обложил выкупами местные деревни, снабжал свой гарнизон за счет грабежа, воровал скот на лугах и продавал его тому, кто больше заплатит и принудительно собирал налоги, утвержденные Генеральными Штатами, даже после того, как они были перечислены королю. Но при всем этом он ничего не добился против гасконских компаний региона, кроме укрепления обветшавших стен Лоша. Нелегко отделить правду от злого навета в подобных документах. Но подобные преступления, несомненно, совершались и другими командирами французских гарнизонов, и они, вероятно, были совершены и Ангерраном д'Юденом. Острая нехватка денег, с которой сталкивались капитаны пограничных гарнизонов, подобных ему, не оставляла им выбора[697].

Если Ангерран д'Юден со всей своей беспринципной энергией и вооруженной свитой из верных сторонников не смог собрать достаточно денег для защиты небольшого округа Лош, неудивительно, что Дофин не смог сделать это в национальном масштабе. Программа сбора налогов, объявленная в июне 1359 года, провалилась по всей северной Франции. Города не смогли внести никаких действенных предложений по повышению налогов, обещанных их представителями. В конце концов, Дофин и его Совет потеряли терпение и наложили габель своей собственной властью. В сентябре Штаты Нормандии выделили отдельную субсидию, которая должна была быть собрана из налога с продаж. Однако в нынешнем состоянии королевства все эти усилия были обречены на провал[698]. Осень 1359 года и последующая зима стали для северной Франции жалким временем даже по меркам последних лет. С начала сентября непрерывно шли дожди. Зерно гнило на полях. Урожай в Бургундии не удался. Цены взлетели. Эти несчастья сопровождались резким падением стоимости серебряной монеты. В октябре 1359 года Николя Брак сообщил, что монета никогда еще не стоила так дешево. Менее чем за полгода она упала с 60 до 150 флоринов за марку серебра. До окончания кризиса она должна была достигнуть 500. В результате, когда вторжение Эдуарда III наконец-то произошло, французская армия не смогла противостоять ему, что случилось впервые за время длительной агонии французской короны. В октябре 1359 года Дофин вернулся после переговоров со своими подданными в Руане и укрылся за стенами Парижа до окончания кампании[699].

* * *

Английская армия, вторгшаяся во Францию в 1359 году, была самой большой, которую Эдуарду III удалось собрать с 1347 года, и, вероятно, самой внушительной из всех, когда-либо покидавших берега Англии. Ее численность составляла около 10.000 английских и валлийских солдат. Большая часть солдат, около половины, были конными лучниками. Все войска, включая лучников, были сформированы из добровольцев и контрактников. Они представляли собой необычный сплав опыта и таланта, с которым никогда не могли бы сравниться лучники предыдущих кампаний. Здесь были все главные полководцы поколения: принц Уэльский, Ланкастер, Нортгемптон, Стаффорд, Уорик и Мэнни. Большое внимание было уделено логистике кампании. Учитывая время года, состояние французской сельской местности и тактику выжженной земли при обороне, армия должна была взять с собой большую часть своих запасов. Англичане организовали службу снабжения и другие вспомогательные части в масштабах, поражавших современников. Двести саперов, плотников, каменщиков, кузнецов и других ремесленников сопровождали армию на марше, а также 300 клерков. Тысячи запасных луков и древков были упакованы в сундуки и бочки и отправлены в Сэндвич, вместе с тетивами, наконечниками стрел и арбалетными лебедками. Была собрана масса оборудования: передвижные кузницы, переносные мельницы для помола зерна и печи для выпечки хлеба, обшитые кожей лодки для переправы через реки и ловли рыбы в озерах, тонна железа для изготовления лошадиных подков, огромное количество строительной извести, гвоздей и веревок, а также основные продукты питания английских армий XIV века: вино, масло, зерно, сушеные овощи, соленое мясо и рыба. Для перевозки всех этих запасов требовался обоз, состоящий примерно из 1.000 повозок и упряжек, реквизированных в южной Англии или купленных в Нидерландах. В Даунсе была собрана флотилия из 1.100 кораблей для переправки людей, животных и запасов через Ла-Манш[700]. Эдуард III заявил своим солдатам, к вящему ужасу некоторых из них, что он намерен оставаться во Франции до тех пор, пока не достигнет своих военных целей или не погибнет в этой попытке. Это должна была быть долгая кампания, а не кратковременный рейд, как вторжение Эдуарда III в Пикардию в 1355 году, который он был вынужден прекратить через девять дней из-за нехватки снаряжения и запасов[701].

Все это обошлось в огромную сумму — 130.000 фунтов стерлингов только на военное жалованье, не говоря уже о расходах на доставку, снаряжение и припасы. Однако экспедиция 1359 года была не великим национальным предприятием, каким была осада Кале, а личным предприятием самого Эдуарда III. Армия не только была набрана без призыва, но и финансировалась без прямого налогообложения — это единственная подобная крупная кампания Столетней войны, не считая экспедиции Генриха V в 1421 году. Эдуард III взял часть денег из таможенных поступлений, часть — из случайных поступлений, таких как выплаты выкупа за Давида II Шотландского и добыча, собранная во время самой кампании; но большая часть расходов была профинансирована за счет кредитов, предоставленных главными полководцами кампании, большинство из которых приняли расчеты Казначейства и позволили отсрочить долги им до следующего десятилетия. Нежелание короля обращаться к своим подданным было мудрым и показательным. Эмоции 1347 и 1356 годов улеглись, поскольку внутренний крах Франции позволил людям чувствовать себя более уверенно. Угроза с моря и из Шотландии, которая в значительной степени создала настроение национальной солидарности пятнадцатью годами ранее, к 1359 году исчезла. Англичан мало интересовали личные амбиции Эдуарда III[702].

Отплытие сил вторжения первоначально было назначено на 8 сентября 1359 года[703]. Но оно неоднократно переносилось из-за бюрократических трудностей, связанных со сбором людей, грузов и запасов в таких масштабах. По мере того, как задержки продолжались, в Кале начались проблемы. В дополнение к силам вторжения, которые должны были прибыть из Англии, Уолтер Мэнни в течение лета занимался вербовкой войск в Эно, Брабанте и других княжествах Германии. Около 1.000 из них были отобраны для участия в кампании и в конце августа начали прибывать в Кале. Многие приехали без денег, рассчитывая сразу пополнить свои карманы за счет французских трофеев. В городе для них не оказалось жилья. Они не могли платить высокие цены, которые местные лавочники требовали за основные продукты. И некоторые из них устроили беспорядки и причинили большой ущерб. В начале октября 1359 года через Ла-Манш из Англии под командованием герцога Ланкастера был спешно отправлен передовой отряд из 2.300 человек для восстановления порядка. Ланкастер занял немцев войной, возглавив их длительный рейд в Пикардию. Он проник на восток до Перона, а затем на юг до Амьена, дважды вернувшись в Кале. Главным уроком этой импровизированной кампании стало то, что даже огромный обоз снабжения Эдуарда III вряд ли был достаточен для его нужд. Люди Ланкастера не нашли ничего, что можно было бы разграбить или даже съесть в регионах, через которые они проходили. Некоторым из них приходилось обходиться без хлеба и вина по несколько дней подряд. Герцог также обнаружил, что, несмотря на отсутствие французской армии, которая могла бы противостоять ему в поле, города, обнесенные стенами, защищали большие и решительно настроенные гарнизоны. Всякий раз, когда его люди пытались штурмовать стены, их неизменно отбивали с большими потерями. Это было плохим предзнаменованием для предстоящего более масштабного предприятия[704].

Эдуард III высадился в Кале 28 октября 1359 года. 4 ноября английская армия вышла из города тремя колоннами в направлении Шампани. Король с основной частью армии двинулся северным путем через Артуа и Камбрези. Принц Уэльский следовал параллельным курсом по долине Соммы. Герцог Ланкастер двигался посреди этих двух колонн. Ход кампании с самого начала определялся проблемами снабжения. Даже огромный обоз Эдуарда III не мог обеспечить потребности армии более чем на неделю или две. В лучшем случае он мог выровнять чередование периодов пиршества и голода. Стратегия Дофина была простой, дешевой и эффективной. Деревни были оставлена врагу. Жителям было приказано уйти в обнесенные стенами города, забрав с собой все запасы, которые они могли унести, и сжечь все, что пришлось оставить. Английские фуражиры подвергались постоянным нападениям со стороны конных отрядов, высланных из городов и замков с гарнизонами. Но в остальном не было сделано ни одной попытки помешать королю Англии в его походе. Французы сидели за своими стенами, пока враг проходил мимо. А там, где на стены нельзя было рассчитывать, они их покидали. С английской стороны в походе погиб только один человек. Он был ранен из пушки, и стал одной из самых первых зафиксированных жертв этого нового оружия.

Несмотря на низкие потери, армия начала испытывать серьезные трудности уже через несколько дней после выхода из Кале. Зима была одной из самых суровых за многие годы. Дожди лили весь ноябрь, превращая дороги в болота. Реки были черными от грязи и мусора, а вода — не пригодной для питья. Невозможно было достать фураж. Три английские колонны надолго потеряли связь друг с другом. Продвижение было исключительно медленным, в лучшем случае 10 миль в день. Немецкие наемники, как и их соотечественники поколением раньше, в 1339 году, прибыли без припасов, а в некоторых случаях даже без надлежащего снаряжения. Эдуард III распустил отряд Генриха Фландрского еще до того, как он покинул Кале, и еще 450 немцев на второй день похода. По его словам, у него было достаточно собственных ртов, чтобы кормить их. Между 28 и 30 ноября три английские колонны сошлись вместе в 30 милях к западу от Реймса. Людям и лошадям дали отдых, пока их командиры обдумывали дальнейшие действия. Примерно 4 декабря 1359 года англичане подошли к стенам Реймса[705].

Реймс был разделенным сообществом. В течение многих лет его управление оспаривалось между архиепископами, которые были владыками города, и все более организованными и напористыми горожанами. Как и во многих других епископальных городах Франции, усилия жителей по организации слаженной системы обороны были затруднены сменявшими друг друга архиепископами и другими церковными собственниками, которые ревниво охраняли свои городские владения и политические прерогативы и, как известно, не желали вносить налоги на общее дело. Только благодаря периодическим компромиссам и бунтам в сентябре 1358 года после долгих лет перерывов в работе удалось завершить возведение стен. И даже тогда жизненно важный участок защищался только так называемым замком Porte-Mars (Ворота Марса), укрепленной триумфальной аркой III века, окруженной низкой полуразрушенной стеной, где архиепископы разбили сад, который они решительно отказывались сносить. У нынешнего архиепископа, аристократа Жана де Краона, были особенно неприязненные отношения с городом. Горожане ссорились с ним из-за несения караульной службы и денег. Они возмущались его близкими отношениями с дворянами из соседних районов, которых они считали грабителями не лучше англичан. Их раздражало то, как офицеры архиепископа хвастались своей близостью с королем Англии. Некоторые из горожан считали, что он был в союзе с врагом[706].

29. Осада Реймса: Декабрь 1359 — январь 1360 гг.

Если в конце 1359 года Реймс выдержал осаду англичан, то это произошло в основном благодаря одному человеку, Гоше де Шатийону. Он был членом одного из самых выдающихся дворянских домов Шампани, которого архиепископ и горожане в редкий момент согласия решили назначить капитаном города. Жан де Краон впоследствии сожалел о своем участии в назначении этого безжалостного и энергичного человека, который сразу же поставил себя во главе горожан и на короткое время стал диктатором Реймса. Гоше построил огромную стену с высокими башнями между собором и замком Porte-Mars. Он собирал большие суммы денег, облагая налогом жителей города и его пригородов, а также огромное количество беженцев, которые привозили в город свое имущество. Трое из восьми ворот были обнесены стеной, а их подъемные мосты разобраны. Был вырыт дополнительный обвод рвов. Все, что находилось вблизи стен и могло служить укрытием для врага, было снесено, независимо от того, кому оно принадлежало. Целый лес, принадлежавший архиепископу, был вырублен на строительные материалы. Повозки и тягловые животные были реквизированы, включая лошадей из личной конюшни архиепископа. В окрестных деревнях были конфискованы припасы для пополнения запасов гарнизона. В город было доставлено большое количество артиллерии. На углах улиц были сложены цепи, чтобы преградить путь врагу, если он проникнет за стены. Горожане были организованы в отряды по десять и пятьдесят человек, которые несли караульную службу днем и ночью. Колокольня церкви Сен-Сенфорьен использовалась для призыва к оружию, несмотря на протест архиепископа, который заявил, что город принадлежит ему и только он может распоряжаться corps ne commune, arche ou cloche (зданиями, арками и колоколами). Даже престарелого поэта Гийома де Машо, каноника собора, заставили надеть кольчугу и стоять с ворчанием у ворот. Несмотря на все это, Гоше де Шатийон спас Реймс, а возможно, и Францию[707].

Король Англии разместил свой штаб в Сен-Басль, бенедиктинском монастыре на самой высокой точке возвышенности Монтань-де-Реймс. Отсюда генерал Анри Гуро будет руководить восточным крылом французских армий летом 1918 года. С холмов Монтань-де-Реймс Эдуард III мог смотреть на виноградники долины реки Вель и город, расположенный в десяти милях на противоположном берегу. За ним раскинулся лагерь герцога Ланкастера и графов Нортгемптона, Уорика и Марча располагавшийся по дуге от высот Сен-Тьерри до лугов Вель. Была организована серия встреч с лидерами города и заключено временное перемирие, а армии было приказано воздержаться от грабежей, пока предпринимались попытки убедить жителей сдаться. Но горожане были бескомпромиссны. Они ответили, что будут сопротивляться, "пока в их телах есть дыхание". Вскоре после этого, вероятно, 18 декабря 1359 года, англичане спустились с холмов вокруг города и начали тесную блокаду Реймса. Пленники, захваченные защитниками, рассказывали одну и ту же историю ― Эдуард III планировал длительную осаду[708].

Дофин был государем Парижа, но не более того. За пределами столицы его правительство практически не существовало. Даже провинции, тесно связанные с королевским двором, все чаще вели себя как независимые государства. В Пуатье королевский лейтенант Жан де Бусико, отчаявшись найти деньги для оплаты своих войск, захватил местный монетный двор и начал устанавливать стоимость монеты и цены на слитки по совету местного монетного комитета, не обращаясь к правительству. Нормандцы фактически провозгласили независимость. Они присвоили себе местные поступления от налогов, утвержденных осенью предыдущего года и организовали свою собственную оборону в союзе с общинами Пикардии. В следующем году они изберут своего лейтенанта вместо кандидата Дофина, который был захвачен в плен. Первым же их побуждением было предложить эту должность королю Наварры, но он отказался только потому, что не хотел, чтобы его "неправильно истолковали"[709].

В распоряжении Дофина, кроме гарнизона столицы, были только небольшие кавалерийские отряды под командованием коннетабля. Когда король Англии покинул Кале, Дофин находился в Осере, восстанавливая стены и ворота, разрушенные Робертом Ноллисом, и пытаясь изгнать английские гарнизоны из Линьи и Режена. Когда Эдуард III приблизился к Реймсу, коннетабль быстро заключил договор с английскими капитанами этих мест, по которому они согласились освободить две крепости и вернуться в Нормандию в обмен на обещание огромной суммы в 26.000 экю. Это была акция по сохранению лица, но бесполезная, как знали обе стороны, с военной точки зрения. Ведь она подлежала утверждению королем Англии и прямо оговаривала право разбойников продолжать борьбу под командованием Эдуарда III, если им будет приказано. Добившись этого, коннетабль отправился на север, в Труа, разграбил городские церкви в поисках драгоценной утвари, чтобы заплатить своим людям, и, сочтя положение вокруг Реймса безнадежным, вернулся в Париж для консультаций с Дофином. Незадолго до Рождества посыльному из города удалось проникнуть через осадные линии англичан и доставить в Париж полный отчет о положении Реймса и призыв о помощи. Но Дофин и его Совет ничего не смогли сделать[710].

Единственным заметным французским военным проектом зимы была значительно урезанная версия грандиозного плана, который потерпел крах в октябре, по вторжению в Англию с помощью датчан и шотландцев. Новый вариант опирался лишь на ограниченные ресурсы Франции. Идея заключалась в том, чтобы собрать флот в портах Нормандии и Пикардии и высадить десант на побережье Англии, чтобы вызволить короля Франции из тюрьмы. За этим нереальным планом стояли Луи д'Аркур, королевский лейтенант в Нормандии, и пикардийский дворянин Жан де Невиль, который был племянником маршала Арнуля д'Одрегема и исполнял его обязанности во время нахождения того в плену в Англии. Дофин внес небольшой финансовый вклад и отправил коннетабля в Пикардию для оказания помощи задуманному предприятию. В остальном он имел с этим очень мало общего[711].

Вскоре после блокады Реймса англичане попытались взять город штурмом. Три штурмовые колонны одновременно атаковали стены. Одна атаковала юго-западный угол, недалеко от укрепленного моста через реку Вель. Две другие действовали с востока, возле большого монастыря Сент-Реми. Английские лучники обрушили на стены шквал стрел, заставив защитников попрятаться, в то время как огромное количество бревен и другого строительного материала было сброшено во рвы внизу, а две деревянные осадные башни подтащены к стене. Но защитники яростно сопротивлялись, забрасывая нападавших камнями из машин, установленных в городе. Они под градом стрел выходили на вылазки, пробивались во рвы и поджигали деревянные завалы. После целого дня боев колонне принца Уэльского удалось проложить дорогу шириной около тридцати футов через ров с западной стороны города. Но ему не удалось достичь стен. Другие, с восточной стороны, не достигли и этого. Штурм был отменен в сумерках и никаких попыток повторить его не предпринималось[712].

Защитники Реймса были лучше подготовлены к длительной осаде, чем англичане. Их склады все еще были забиты провизией. Осаждающие, для сравнения, сидели под ледяным дождем на краю расчищенной земли вокруг городских стен и доедали последние припасы, которые они привезли с собой из Кале. Армия Эдуарда III была эквивалентна населению большого провинциального города. Она быстро истощила запасы продовольствия в радиусе досягаемости. Король Англии отпраздновал Рождество в деревне Верзи, недалеко от своей штаб-квартиры, с большей частью своей армии расположившейся вокруг него. После окончания празднеств план действий изменился. Жажда добычи и все более острая необходимость в фураже и провизии почти наверняка были тому причиной. Вокруг города была оставлена завеса из войск, в то время как остальная армия сформировалась в несколько отдельных отрядов под командованием главных командиров и разошлась по северной Шампани. В близлежащем городе Серне войска герцога Ланкастера с боями преодолели линию рвов и захватили город с помощью штурмовых лестниц. В Кормиси на другом берегу от Реймса Бартоломью Бергерш ночью эскаладой проник в город, и штурмом взял цитадель. Несколько капитанов-рутьеров последовали за английской армией, таким образом, восстановив свои позиции в регионе, из которого они были изгнаны лейтенантами Дофина предыдущим летом. Самым известным был Эсташ д'Обресикур, который выкупился из плена, восстановил свою банду и обрушился на город Аттиньи, расположенный в тридцати пяти милях к северу от Реймса на реке Эна. Здесь он и его люди осушили погреба и создали базу, из которой грабили графство Ретель и совершали набеги на равнину Реймса. В начале января 1360 года Обресикур объединился с герцогом Ланкастером. Вместе они предприняли исключительно разрушительный рейд на восток, в направлении Аргонского леса. Эти операции ненадолго помогли снабжению английской армии. Но за две недели нового года армия исчерпала все ресурсы в пределах досягаемости от Реймса. Не оставалось иного выхода, кроме как отступить. 11 января 1360 года Эдуард III проглотил свою гордость и снял осаду. Его люди свернули лагерь и ушли посреди ночи. Утром городской дозор обнаружил, что англичане ушли[713].

В течение некоторого времени после того, как он отступил от Реймса, стратегия английского короля определялась главным образом необходимостью прокормить свою армию. План заключался в том, чтобы совершить марш по большому кругу обогнув Париж с востока и юга, держа свою армию в движении до тех пор, пока не будет организован новый обоз снабжения, который должен был подойти из Нижней Нормандии. Этот амбициозный проект предусматривал усиление гарнизона Онфлёра в устье Сены и создание там большого склада. Часть запасов должна была быть найдена в ходе масштабных фуражировочных рейдов из Онфлёра в окрестности, часть доставлена морем из Англии. Подготовительные работы велись уже в январе 1360 года[714].

30. Последняя кампания Эдуарда III, ноябрь 1359 — апрель 1360 гг.

Из Реймса англичане двинулись на юг по опустевшей местности. Все запасы были вывезены в обнесенные стенами города и замки с гарнизонами, а жители разбежались. Организованного сопротивления не было, только постоянные наскоки небольших полупартизанских отрядов. Англичан, спавших в неохраняемых лагерях и зданиях, резали по ночам. Те, кто отходил далеко от своих товарищей в поисках пищи, попадали в засады и были убиты или, как поэт Чосер, взяты в плен с целью выкупа. Армия продвигалась тремя колоннами по широкому фронту шириной около пятнадцати миль, нанося ущерб, который по своему размаху и организации намного превосходил самые страшные опустошения вольных компаний. Когда англичане проходили мимо, толпы французских мародеров следовали за ними, врываясь в заброшенные дома и церкви, очищая все, что они оставили. Итальянский поэт Петрарка, путешествовавший по региону через несколько месяцев после прохода английской армии, писал своим друзьям, что с трудом узнавал его. "Повсюду горе, разрушение и запустение, невозделанные поля, заросшие сорняками, разрушенные и заброшенные дома… Короче говоря, куда бы я ни посмотрел, везде были шрамы войны. Руины тянутся до самых ворот Парижа". Примерно в середине февраля 1360 года английские колонны сошлись в великом цистерцианском аббатстве Понтиньи, к северу от Осера, месте, богатом историческими ассоциациями с Англией, где один архиепископ Кентерберийский провел свою ссылку, а другой умер в ареоле святости. Отсюда они двинулись на Бургундию, "страну, изобилующую богатствами, ― по словам Жана Лебеля, ― где англичане смогут набить свои животы и карманы". В середине февраля Эдуард III сделал привал в Гийоне, небольшой деревушке к востоку от Аваллона. Здесь он начал переговоры с королевой и Советом герцогства Бургундии[715].

Бургундцы умело и энергично защищались от банд Роберта Ноллиса, но они были не в состоянии противостоять войску Эдуарда III. Тонкая завеса бургундских гарнизонов защищала северные границы герцогства. Английские компании в Осерруа уже разорвали свой договор с коннетаблем и в нескольких местах прорвали оборону герцогства. К тому времени, когда Эдуард III достиг Гийона, Николас Тамворт и рутьеры из Режена прочно обосновались в замке Курсель и аббатстве Флавиньи на востоке от Семюр-ан-Осуа. В Дижоне, который находился всего в одном дне пути от нового штаба Тамворта, Бургундские Штаты собрались в большом монастыре Сен-Бенинь, чтобы утвердить условия капитуляции. Они согласились заплатить выкуп от имени всего герцогства в размере 200.000 мутондоров, выплачиваемых частями в течение следующих пятнадцати месяцев. Это была большая сумма, примерно равная субсидии английского Парламента. Взамен Эдуард III предоставил бургундцам перемирие на три года. Он обещал забрать город Флавиньи из жестоких рук Николаса Тамворта и вернуть его офицерам королевы. Тамворту, который должен был получить вознаграждение за свои труды, разрешили оставить Курсель, но заключили отдельное соглашение, по которому бургундцы получили право выкупить его, когда смогут собрать деньги. Этот договор был скреплен в Гийоне 10 марта 1360 года. В договоре содержалась любопытная оговорка о притязаниях Эдуарда III на французскую корону. Если Эдуарду III удастся короновать себя королем Франции с согласия большинства пэров королевства, и если герцог Бургундский окажется в меньшинстве, то Эдуард III получит право применить против него вооруженную силу, несмотря на перемирие. Возможно, королева и ее советники считали этот случай слишком отдаленным, чтобы воспринимать его всерьез. Однако в Париже условия Гийонского договора вызвали бурное негодование. Если бы бургундцы действительно так поступили, говорили парижане, их бы презирали вечно. На самом деле, их трудно было винить. Они были предоставлены сами себе с силами, значительно уступающими вражеским. Коннетабль покинул регион и сейчас находился в Пикардии, занятый подготовкой к спасению Иоанна II в Англии. Условия, о которых договорились бургундцы, были очень выгодными, учитывая богатство герцогства. Они заплатили за свою неприкосновенность не больше, чем меньшее по размеру и более бедное графство Бар обещало английскому королю в январе. Это, конечно, было гораздо выгоднее, чем позволить Эдуарду III продолжить наступление на юг, вместо того чтобы повернуть на запад[716]. В середине марта 1360 года английская армия перешла Йонну к югу от Осера и вошла в Ниверне. Затем, повернув на север через Гатине, она ускорила темп и двинулись на Париж[717].

* * *

О подготовке Жана де Невиля к вторжению в Англию вскоре узнали министры Эдуарда III в Вестминстере. В течение нескольких месяцев ходили слухи о французском контрударе, возможно, совместно с шотландцами, и планы действий на случай непредвиденных обстоятельств разрабатывались с осени прошлого года[718]. Как всегда, бюрократическая реакция была медленной, наличных денег было мало, а точные разведданные были запоздалыми и неполными. С начала 1360 года Совет отправил корабли на разведку к портам Франции, расположенным в проливе Ла-Манш. Предположительно, именно таким образом в начале февраля 1360 года он получил сообщение о том, что в большой открытой гавани Ле-Кротуа в устье Соммы собирается флот.

Управление Англией находилось в руках канцлера Уильяма Эдингтона и казначея Джона Шеппи, епископа Рочестерского. Неясно, насколько серьезно они воспринимали угрозу, поскольку были заинтересованы в ее преувеличении. Им очень хотелось помочь кампании Эдуарда III во Франции, которая начинала терять обороты. Но им не хватало денег, а прямая угроза королевству была лучшим способом их получить. Поэтому они немедленно приказали реквизировать корабли на южном и восточном побережьях Англии. Все мужчины, достигшие возраста, позволяющего носить оружие, были призваны на защиту своих графств. В спешном порядке были созваны региональные Советы, которые собрались в Вестминстере и различных провинциальных городах. Это были не Парламенты, а собрания окружных судов каждого региона, которые технически не могли устанавливать никаких налогов. Но они были обязаны оплачивать расходы на оборону своих графств от врага. Министры короля убедили их собрать эти деньги путем взимания средств в соответствии со ставками, используемыми при введении парламентского налога. Половина суммы должна была быть собрана сразу, но хранилась в запечатанных сундуках в соборах и аббатствах по всей Англии. Когда враг вторгнется, первая половина должна была расходоваться на оборону под руководством офицеров короля, после чего должен был начаться сбор второй половины. Эти сборы мало чем отличались от парламентских субсидий[719].

Эти меры были приняты с большой поспешностью и были еще далеки от завершения, когда флот Жана де Невиля отплыл из Ле-Кротуа в конце февраля 1360 года, объявив собравшимся доброжелателям, сплетникам и шпионам, что они вернутся со своим королем. Командиры французской экспедиции должны были знать, что Иоанн II находится в Сомертоне. Но их знания географии Англии были весьма поверхностными, и они сначала направились в Сэндвич, видимо, полагая, что Сомертон находится рядом. Через день или два после их отплытия Совет в Вестминстере был точно проинформирован об их намерениях. Флоты портов южного и восточного побережья были сосредоточены в устье Темзы. Войска были расставлены вдоль побережья Кента. Совет приказал вывезти короля из Сомертона и доставить под конвоем в огромную крепость XII века Беркхамстед в Хартфордшире, которая была лучше укреплена и находилась дальше от моря[720].

В итоге французы не высадились в Сэндвиче. Более недели они были прижаты к собственному побережью сильным встречным ветром, а когда им удалось найти место для высадки, оно оказалось в бухте Рай в Сассексе. 15 марта 1360 года, после того как их корабли находились в море более двух недель, они бросили якорь и без сопротивления высадились в устье реки Ротер. По современным оценкам, их численность варьировалась между 1.500 и 2.000 человек, помимо экипажей кораблей. Очень немногие из них были воинами. Большинство были лучниками и пешими солдатами из городов Нормандии и Пикардии или добровольцами из Фландрии. Они сформировали на берегу в три баталии и двинулись вдоль берега, пока не подошли к Уинчелси.

За шесть веков море сильно отступило от Уинчелси. В XIV веке город стоял на утесе с видом на залив. Это была легкая добыча: новый город, который так и не был полностью заселен и пришел в упадок всего через семьдесят лет после его основания Эдуардом I, почти не имел стен. Захватчики не встретили особого сопротивления. Они быстро заняли город, убивая жителей, которые не успели убежать, грабя склады шерсти, олова и вина, и отправляя рейдовые отряды в окрестные деревни и хутора. Затем наступила пауза для размышлений и споров о распределении добычи. Пока это продолжалось, на подступах к городу собралось около 300 всадников из ополчения графства Сассекс. От пленников захватчики узнали, что на подходе еще больше войск, собранных в других частях южной Англии, что было правдой, и что король Франции был увезен в Уэльс, что было не так (он все еще находился в Сомертоне). Переварив эту информацию, французские капитаны решили, что здесь делать больше нечего. Они подождали до следующего дня, а затем подожгли Уинчелси и отступили к своим кораблям.

Это был трудное и кровавое отступление. К этому времени в городе уже находилось ополчение графства. Англичане двинулись по улицам, когда французы уходили, и уничтожили около 160 человек, которые все еще занимались грабежом. Остальная часть французской армии отступала строем вдоль берега, а за ней на небольшом расстоянии следовала английская кавалерия. Когда французы достигли берега, они были вынуждены сломать строй, чтобы погрузиться на корабли, и в этот момент англичане обрушились на них. Большое количество захватчиков было убито в этой схватке, а многие утонули. Французы потеряли около 300 человек и два корабля, которые сели на мель и не смогли сняться. Остальные бежали через Ла-Манш[721].

Для министров в Вестминстере этот инцидент стал неслыханным благом. Хотя опасность миновала почти так же быстро, как и возникла, деньги, которые графства решили собрать для своей обороны, теперь были в распоряжении правительства. Эдингтон намеревался потратить их с пользой. Совет представлял свои планы как чисто оборонительные. Но на самом деле планировался крупномасштабный рейд вдоль французского побережья Ла-Манша с последующей высадкой десанта для поддержки кампании Эдуарда III возле Парижа. Приготовления были задуманы в амбициозных масштабах. Флотам обоих Адмиралтейств, которые были собраны для обороны побережья, было приказано ждать в Темзе. Мужчины, набранные для обороны Англии, были направлены на пункты посадки на корабли в Лондоне, Сэндвиче и Певенси. Всем войскам, ожидающим переправы в Нормандию или Бретань, было приказано присоединиться к ним. Джон Уэзенхем, известный торговец бакалейными товарами и финансист войны, из Линна, выделил на этот проект 4.500 фунтов стерлингов под ассигнования из налогов графства. Генри Пикард, виноторговец и бывший мэр Лондона, который был самым богатым купцом в Англии, вероятно, подписался на значительную часть этой суммы и взял на себя командование[722].

* * *

В марте 1360 года снег и дождь, превратившие жизнь англичан во Франции в мучение, внезапно сменились теплой и ясной погодой. Вступив в Босе к югу от Парижа, они оказались в стране, переживающей первые признаки возрождения. Это был один из немногих регионов на севере, где после капитуляции короля Наварры наступил настоящий мир. Графства были полны урожаем предыдущего года. В конце месяца король Англии расположился в поместье герцогов Бургундских в Шантелу на Орлеанской дороге, примерно в 20 милях к югу от Парижа, а остальная армия встала несколькими лагерями вдоль левого берега Сены от Корбея до Лонжюмо. Из своих лагерей у реки англичане разошлись на многие мили вокруг, врываясь в заброшенные церкви и дома, опустошая склады, уничтожая и сжигая то, что им было не нужно или что они не могли унести[723].

У Эдуарда III практически не было шансов захватить Париж. Да и вряд ли он рассчитывал на это. Даже 10.000 человек было недостаточно для того, чтобы попытаться взять штурмом парижские стены или сражаться на узких улицах, где проживало 100.000 решительно настроенных горожан и, возможно, столько же беженцев. Цель Эдуарда III состояла в том, чтобы принудить правительство Дофина к заключению договора, пока у него еще была армия в поле и пока в регионе еще были запасы продовольствия, чтобы прокормить ее. Террор в огромных масштабах был единственным средством Эдуарда III для достижения этой цели. Французы знали это так же хорошо, как и он. По крайней мере, в течение месяца король и Дофин подготавливали почву для переговоров, в которых оба отчаянно нуждались. Ключевым моментом был пленный французский король в Сомертоне. Иоанну II было уже все равно, какой ценой вернуть себе свободу. Он был возмущен тем, как Генеральные Штаты отвергли Лондонский договор годом ранее, и, несомненно, тем, что его сын открыто потворствовал этому. Одним из первых его действий после получения новостей стало укрепление собственной власти в Париже. Трое из советников Иоанна II и его товарищей по заключению были освобождены досрочно, чтобы представлять интересы короля в Генеральных Штатах: архиепископ Санса, его брат граф Танкарвиль и Шарль де Три, граф Даммартен. Они не вернулись в плен после провала договора, а вместо этого с их пленителями было заключено соглашение о выплате хотя бы части выкупа и предоставлении им возможности остаться в Париже. Иоанн II лично взял большой заем в Англии, чтобы собрать часть выкупа за архиепископа. Трое пленников, а также старый советник Иоанна II Симон Бюси стали теперь главными фигурами в Совете Дофина и они усердно работали над заключением мира с королем Англии[724].

Как и в предыдущие кризисы французское правительство, в деле примирения с врагами, рассчитывало на папство. У Папы Иннокентия VI было два агента, следивших за ходом английской кампании с самого ее начала. Одним из них был Симон Лангрский, генерал доминиканского ордена, умный и независимо мыслящий парижский богослов, который выступал в качестве представителя Парижского Университета во время февральского восстания 1358 года. Другим был Уильям Линн, который когда-то был нанят Эдуардом III в качестве дипломатического представителя и теперь работал в папской судебной службе в Авиньоне. Симон и, предположительно, его коллега провели первые недели 1360 года, курсируя между двором Дофина и полевым штабом английского короля. Видимо они установили, что враждующие стороны готовы пойти на компромисс, и в начале марта 1360 года, убедили Папу назначить полную легацию для председательствования на новой дипломатической конференции.

Однако выбор Иннокентия VI был не совсем удачным. Адриану де Ла Рош, аббату Клюни, Папа часто поручал сложные дипломатические миссии, в том числе легацию в Англии в 1355 году. Иннокентий VI очень доверял ему, но далеко не ясно, почему. Аббат был честным человеком и изящным оратором, но не блистал умом. Проницательный флорентиец Маттео Виллани, который был свидетелем его деятельности в качестве папского легата в Италии, назвал его мягким и непрактичным человеком (uomo molle e poco pratico). Коллеги Адриана были более впечатляющими личностями. Одним из них был сам Симон Лангрский, другим Гуго де Женева, сеньор де Антон, давний англофил, которому сейчас было не менее шестидесяти лет, воевавший с Эдуардом III в Нидерландах в 1339 году и служивший его лейтенантом в Гаскони в течение двух лет в начале 1340-х годов. Симон Лангрский уже находился в Париже. Адриан и Гуго получили инструкции в Авиньоне 4 марта 1360 года и в ближайшие день-два отправились на север[725].

Эдуард III узнал об инициативе Папы, когда еще находился в Гийоне во время похода в Бургундию. 14 марта 1360 года он послал Уильяма Бертона, рыцаря своего двора, чтобы тот лично встретился с Иннокентием VI[726]. Более важным показателем намерений английского короля стало внезапное изменение условий содержании Иоанна II в Англии. Распоряжение Совета об отправке Иоанна II в Беркхамстед было отменено. Вместо этого французского короля должны были привезти в Лондон, где он мог бы находиться в более тесном контакте с министрами Эдуарда III и следить за событиями во Франции. 21 марта его вывезли из Сомертона и под усиленной охраной доставили по Великой Северной дороге в Лондон где 29 марта поместили в Тауэр. Через три дня после прибытия Иоанн II оформил доверенность, уполномочивающую Дофина представлять его на "предстоящих переговорах о мире". Но Дофин никогда не пользовался этими полномочиями лично. Его всегда представляли министры Иоанна II находящиеся в Париже. Дофина нигде не присутствовал, а жил в отеле де Санс, частном особняке архиепископа Санса в пригороде Сент-Антуан, где его можно было держать под более строгим надзором[727].

31 марта 1360 года, в день прибытия Эдуарда III в Шантелу, Симон Лангрский явился к нему, чтобы предложить провести предварительную конференцию. Она состоялась три дня спустя, в Страстную пятницу, в здании больницы для прокаженных в Лонжюмо, недалеко от штаб-квартиры Эдуарда III. Дебаты послов не зафиксированы, но похоже, что требования англичан были непомерными. Конференция закрылась в тот же день, так ничего и не добившись[728]. Эдуард III начал усиливать давление. Деревня Орли, располагавшаяся всего в 5 милях от места проведения конференции, была атакована, когда встреча еще продолжалась. Половина населения деревни была убита в приходской церкви, где люди собрались обороняться. 4 апреля англичане сожгли Лонжюмо и множество деревень вокруг него. Город Монлери был разграблен на глазах гарнизона Дофина, находившегося в замке. Один из самых ужасных инцидентов произошел в Арпажоне, недалеко от штаб-квартиры Эдуарда III. Там бенедиктинский монастырь был превращен в импровизированную крепость, которую охранял небольшой гарнизон. В этот монастырь, из города и окрестностей, стеклось большое количество беженцев со своим имуществом. После нескольких дней обстрела английской артиллерией, размещенной на холме над ним, гарнизон отступил в сторожевую башню. Когда собравшиеся в монастыре люди обнаружили, что защитники их покинули, они решили сдаться. Тогда солдаты гарнизона выступил против них и подожгли церковь, где прятались беженцы. В пламени погибло около 900 человек. Около 300 оставшихся в живых пытались выбраться из монастыря, спускаясь со стен на веревках, но когда они достигали земли, их убивали англичане[729].

7 апреля 1360 года, после короткой передышки, связанной с празднованием Пасхи, король Англии и большая часть его армии двинулись по Орлеанской дороге к стенам Парижа. В то время как армия отрезала город с юга, английские гарнизоны, действовавшие на другом берегу Сены, сомкнулись с севера. Одним из них, в Ферте-су-Жуарр на Марне, командовал капитан Эдуарда III, Джеймс Одли. Роберт Скот привел свои отряды из Пикардии и на короткое время занял островную крепость Иль-Адам на Уазе. Внутри столицы моральный дух был высок, но условия жизни были тяжелыми. Острая нехватка продовольствия и продолжающаяся девальвация монеты подняли цены на городских рынках до неслыханного уровня. Цена на зерно выросла более чем в два раза. Вино стоило так дорого, что мужчины не делились им с самыми близкими друзьями. Рыба почти исчезла из продажи. То, что было в наличии, необходимо было растянуть на значительно увеличившееся население. Первый большой поток беженцев прибыл в южные пригороды, когда Босе и Иль-де-Франс опустели перед наступающей английской армией. В Пасхальное воскресенье жители десяти сельских приходов разделили кармелитскую церковь Нотр-Дам де Шан за воротами, каждый приход взял себе боковую часовню, в которой принимал причастие их собственный священник. На следующий день, когда дым и пламя охватили горизонт, парижане начали уничтожать свои южные пригороды, чтобы лишить врага укрытия, а их жители со своими пожитками теперь теснились на узких улицах Парижа[730].

31. Париж, 7–12 апреля 1360 года

Английская армия заняла плато Шатийон, с которого открывался вид на город с юго-запада: пологий холм, густо засаженный виноградниками и усеянный пригородными виллами богатых парижан и хозяйственными постройками столичных монастырей. Эдуард III выстроил своих людей в боевой порядок в три линии прямо под сгоревшей деревней Нотр-Дам де Шан. Какофония горнов и труб была направлена на закрытые ворота города, расположенные всего в 600 ярдах от них через обугленные руины предместья Сен-Жак. В течение следующих нескольких дней англичане передвигались взад и вперед по южным предместьям, разрушая все, что не успели сами парижане, в надежде спровоцировать сражение с войсками Дофина. Но защитники получили строгие инструкции оставаться на своих постах. Только один отряд из шестидесяти человек вышел, чтобы принять участие в инсценированной битве под стенами. В остальном никто не решался принять вызов[731].

В разгар этих событий аббат Клюни и Гуго де Женева прибыли в Париж для заключения предварительного мира. Английский король заверил эмиссаров Дофина, что он рассмотрит "любые разумные предложения". Но его взгляды на то, что является разумным, были еще далеки от их взглядов. 10 апреля 1360 года представители обеих сторон встретились в Банлье на Орлеанской дороге, еще одной из пригородных больниц для прокаженных Парижа. Встреча оказалась короткой. Сразу после открытия англичане заявили, что их минимальные требования все еще включают всю территорию, уступленную Эдуарду III по Лондонскому договору, который Генеральные Штаты отвергли. Французская делегация ответила, что не осмелится даже сообщить о таком требовании Дофину. Они выдвинули свое собственное предложение, которое не сохранилось, но было отвергнуто как неадекватное. После этого конференция закрылась, так и не придя к соглашению[732].

Французы могли позволить себе ждать. Как и в большинстве крупных осад XIV века, положение осаждающей армии вскоре стало гораздо более плачевным, чем положение защитников внутри города. Ближайшие окрестности Парижа были эффективно очищены от запасов еще до прибытия англичан. Зерно, награбленное англичанами в Босе, было съедено. Амбициозные попытки Эдуарда III создать новую линию снабжения из Онфлёра шли не по плану. Большое количество соленой рыбы, овощей, зерна и вина было реквизировано в английских графствах или куплено у оптовиков в Лондоне. Но не все было отправлено, и не все, что было отправлено, прибыло. Одно судно, зашедшее по пути в Уинчелси, было захвачено во время французского рейда. Другое потерпело крушение на песчаной отмели в устье Темзы. Некоторые овощи испортились, не дойдя до места назначения. Что касается рейдов за фуражом гарнизона Онфлёра, то они встретили неожиданно жесткое сопротивление и распались на стычки в долине Сены. В начале апреля 1360 года Эдуард III получил из Онфлёра очень небольшое количество продовольствия. Вряд ли этого было достаточно, чтобы прокормить даже его личный штат. Ко второй неделе осады армия почти исчерпала запасы продовольствия. Особенно не хватало корма для лошадей. Предводители французов были хорошо осведомлены об этом, так как солдаты Эдуарда III часто и громко жаловались. Англичанин по имени Джон Коуп, который много лет прожил в Париже, ускользнул из города, чтобы пообщаться со своими соотечественниками в их лагерях. Вернувшись он представил Совету Дофина полный отчет о положении в английской армии[733]. Рано утром 12 апреля 1360 года король Англии, принц Уэльский и герцог Ланкастер построили основные силы на равнине перед предместьем Сен-Марсель, а защитники города расположились на стенах. Но со стороны англичан это был лишь отвлекающий маневр. За английскими линиями у стен уже началось общее отступление. Большой обоз медленно двигался на запад по Шартрской дороге с самого рассвета. Около 10 часов утра баталии Эдуарда III, стоявшие под стенами Парижа, развернулись и двинулись в след за ним[734].

В понедельник 13 апреля 1360 года на английскую армию обрушилась катастрофа. После шести недель тепла погода снова изменилась. Когда армия проходила мимо города Галардон, а над плоской равниной показались башни Шартрского собора, разразилась сильная гроза. В открытой местности не было никакого укрытия и длинные колонны шли вперед под свирепым ветром и проливным дождем. Обозные повозки тонули в озерах грязи. Большинство из них пришлось бросить. Снаряжение, припасы и добыча были потеряны. Температура резко упала, дождь перешел в снег и град. Затем ударил сильный мороз. Никто не помнил таких жутких условий. Люди и лошади, многие из которых были больны и оголодали, погибли от холода. Другие были покалечены огромными градинами. Их трупы оставляли на обочинах дорог. У выживших не было ни транспорта, ни палаток, ни седел, ни кухонной утвари. "Поэтому, — писал один англичанин много лет спустя, — и ныне этот день называется Черным понедельником и будет так называться еще долгое время"[735].

Недалеко от Шартра Эдуард III получил еще один груз продовольствия из Онфлёра, на этот раз несколько телег, которые были распределены между главными свитами. Это было небольшое чудо английской логистики. Но оно не могло удовлетворить потребности такой большой армии, и это была последняя поставка, которую она получила. Потрепанная и сильно поредевшая орда повернула на юг через Босе-Шартрэн. Повсюду французы отступая перед ней, увозили продовольствие в укрепленные места. Французские гарнизоны этого региона с большим искусством атаковали английские отряды по снабжению. Их разведчики следили за продвижением армии, а конные отряды обрушивались на любые группы, отделившиеся от основных сил. Английским фуражирам приходилось действовать на больших расстояниях и под усиленной охраной. К югу от Бонневаля армия рассредоточилась, чтобы облегчить проблемы со снабжением. Одна часть направилась на юг в Вандомуа, другая — на восток в Орлеанне. Примерно 18 апреля 1360 года Эдуард III разместил свой штаб в приорстве Нид, в десяти милях к северо-западу от Орлеана. Здесь он сделал паузу, чтобы обдумать следующий шаг[736].

Непогода и кризис снабжения в конце концов заставили английского короля отказаться от бескомпромиссной линии, которую он проводил в Лонжюмо и Банлье. По словам Фруассара, именно герцог Ланкастер сделал решающий шаг:

Сэр [как предполагается, он сказал], вы ведете грандиозную войну во Франции, и фортуна до сих пор благоволила вам. Но пока ваши подданные делают на этом деньги, вы просто коротаете время. Теперь у вас есть выбор. Вы можете продолжать борьбу и провести остаток своей жизни в сражениях; или вы можете заключить соглашение с вашим врагом, пока вы еще можете выйти из этого с честью. Мой совет — принять предложения, которые уже были сделаны вам. Вы прекрасно понимаете, что в один день мы можем потерять все, что приобрели за двадцать лет.

Дал ли Ланкастер этот совет на самом деле, мы не знаем, но было бы удивительно, если бы кто-то этого не сделал. Армия Эдуарда III могла быть впечатляюще большой и превосходно оснащенной, но политика Дофина, который отказывался от сражений и защищал обнесенные стенами города, не оставляла ей возможности встретиться с врагом в битве до того, как солдаты начнут умирать от голода. Поэтому Эдуард III распорядился отправить послание аббату Клюни. Он сообщил ему, что готов заключить договор с Дофином. В последнюю неделю апреля 1360 года было решено созвать новую дипломатическую конференцию в Шартре. Послы Дофина выехали из Парижа 26 апреля 1360 года и прибыли в Шартр на следующий день. Король Англии прибыл на север из Нида. Примерно 30 апреля 1360 года он обосновался в 6 милях от Шартра в доме госпитальеров в Соурсе[737].

* * *

В конце апреля 1360 года флот, который Уильям Эдингтон собрал в Англии для обороны побережья, появился у берегов Пикардии. После плавания на юг из порта в порт около 160 английских кораблей вошли в большую естественную гавань в Лере на северной стороне устья Сены и высадили большое количество моряков и солдат. Численность этих новых сил вторжения, вероятно, составляла от 3.000 до 5.000 человек. Они заняли гавань и заставили сдаться старый королевский форт на берегу. Затем они двинулись на Арфлер, важный обнесенный стеной город в трех милях вглубь страны. Это было зеркальное отражение мартовского рейда французов на Уинчелси, и он оказался столь же бесплодным по тем же причинам: последующие действия были слишком медленными и мало продуманными. Новость о высадке потрясла регион, вызвав приступ активности. Англичане не произвели никакого впечатления на гарнизон Арфлера, и уже через несколько дней королевский лейтенант в Нормандии, Луи д'Аркур, прибыл на место со значительными силами, собранными в Руане и Па-де-Ко. С ними он прижал англичан к побережью, перекрыв пути вглубь страны и сделав практически невозможным для захватчиков поиск продовольствия[738].

Во время этих событий, 1 мая 1360 года в Бретиньи, крошечной деревушке на плоской равнине между Сурсом и Шартром открылась новая дипломатическая конференция. В это незначительное место втиснулись шестнадцать французских послов, двадцать два английских, три папских легата и наблюдатель, посланный королем Наварры, все со своими телохранителями из солдат и штатом клерков, слуг и посыльных. Все главные участники переговоров были ветеранами прошлых подобных переговоров. Дофина представляли его канцлер Жан де Дорман, Жан де Бусико, Симон Бюси и граф Танкарвиль; короля Англии — герцог Ланкастер, графы Нортгемптон, Уорик и Саффолк, Реджинальд Кобэм, Бартоломью Бергерш и Уолтер Мэнни. Как только англичане дали понять, что они больше не поддерживают территориальные требования, из-за которых провалились предыдущие конференции, переговоры быстро принесли положительные результаты, поскольку эта тема была уже много раз отработана ранее и как правило обычно между одними и теми же людьми. Основные условия были согласованы уже к 3 мая 1360 года, третьему дню конференции[739].

32. Договор в Бретиньи, 1360 г.

Они в основном повторяли условия Виндзорского договора, от которого Эдуард III отказался восемнадцать месяцев назад. Английский король отказался от своих требований уступить огромные дополнительные территории, которые были включены в несостоявшийся Лондонский договор. Но он должен был получить все юго-западные провинции, которые когда-то принадлежали Анжуйской династии, под полный суверенитет "так же, как король Франции и его предки держали их". Помимо Гаскони, это означало Пуату, Сентонж, Ангумуа, Перигор, Лимузен, Керси и Руэрг, а также некоторые территории, граничащие с Гасконью в западных Пиренеях. На севере Эдуарду III должны были вернуть графство Понтье и город Монтрей в Пикардии, а также за ним сохранялся Кале и прилегающие к нему территории. Король Франции должен был отказаться от всех этих территорий до 29 сентября 1360 года. В обмен на этот отказ король Англии должен был отказаться от всех своих претензий на трон Франции, которые он впервые заявил двадцать лет назад на рыночной площади в Генте. Что касается короля Иоанна II, то он должен был заплатить выкуп в размере 3.000.000 золотых экю в рассрочку в течение шести лет. Это было на 1.000.000 экю меньше суммы, требуемой по Виндзорскому и Лондонскому договорам. Кроме того, в эту сумму должны были войти выкупы за шестнадцать самых известных пленников битвы при Пуатье, которые все еще находились в Англии. Сумма их выкупов должна была составить не менее 500.000 экю.

Для освобождения французского короля были разработаны самые тщательные меры. Иоанн II должен был быть доставлен в Кале к середине июля 1360 года. Там должны были быть решены некоторые еще нерешенные вопросы, касающиеся уступки территории и отказа от претензий Эдуарда III, а также проведены необходимые предварительные мероприятия по выполнению договора. Затем оба короля должны были официально ратифицировать договор. Небольшое количество стратегически важных крепостей на уступленных территориях должны были быть сданы англичанам сразу же, в том числе французские укрепления вокруг Гина к востоку от Кале и обнесенный стеной город и порт Ла-Рошель в западном Пуату. Первые 600.000 экю выкупа были выплачены. Двадцать пять заложников, выбранных из самых знатных дворян королевства, должны были быть переданы английскому королю как заложники, для обеспечения выплаты остальной суммы и уступки оставшихся территорий. Все это должно было быть выполнено в течение четырех месяцев после прибытия Иоанна II в Кале. В качестве дополнительной гарантии Эдуард III оговорил, что в его власти останутся все шестнадцать пленников Пуатье, выкуп за которых был уплачен, а также большое количество других заложников, отобранных из ведущих жителей двадцати французских городов.

Несколько дней ушло на составление и уточнение деталей, прежде чем формальности в Бретиньи были завершены. 7 мая 1360 года было заключено перемирие до 29 сентября, чтобы обеспечить выполнение положений договора. На следующий день, 8 мая, послы приложили свои печати к главному документу. Когда глашатаи прошли через английские лагеря, возвещая о заключении мира, английские солдаты босиком прошли в Шартр, чтобы возблагодарить Пресвятую Деву в посвященном ей соборе[740].

Дофину не нравился договор в Бретиньи. Сообщается, что он считал, что англичане вскоре все равно были бы вынуждены покинуть Францию из-за нехватки продовольствия. Возможно, это было правдой. Но мнение Дофина уже не имело значения. Условия, согласованные в Бретиньи, были в основном делом рук главного доверенного лица короля в Париже, архиепископа Санса. Возможно, с Дофином даже не советовались. Во всяком случае, он не играл никакой публичной роли в мирной конференции. Как говорили, он страдал от язвы. Однако заключительный акт произошел в его присутствии. В воскресенье утром, 10 мая 1360 года, Дофин в окружении своих советников и ведущих граждан Парижа принял шесть рыцарей короля Англии в зале отеля де Санс. Договор был ему зачитан, и он подтвердил, что доволен им, а архиепископ отслужил мессу. Как только архиепископ перешел к Agnus Dei, Дофин подошел к алтарю и поклялся, что выполнит договор во всем, что будет в его силах. Сержант-оруженосец открыл окно, выходящее во двор, чтобы провозгласить мир ожидавшей внизу толпе, и все колокола Парижа зазвонили. Каковы бы ни были личные опасения Дофина, спонтанная радость французов не вызывала сомнений. Некоторые, правда, сожалели об огромных территориальных уступках, сделанных англичанам, другие опасались тяжелого финансового бремени, которое подразумевали положения о выкупе. Но в северных городах, которые несли на себе основное бремя войны в течение последних трех лет, все, кроме (по словам Жана де Венетта) предателей, вольных разбойников и оружейников, испытывали облегчение от того, что этот кошмар, очевидно, закончился[741].

Англичане с трудом дождались, когда смогут покинуть Францию. Они сожгли все свое громоздкое снаряжение и двинулись на север, как только получили известие о согласии Дофина. Принц Уэльский повел свою колонну к Лувье на Сене. Здесь, в мрачной строгости церкви Нотр-Дам, он ратифицировал договор со своей стороны на церемонии, которая была смоделирована по образцу ратификации Дофина в Париже за неделю до этого. Эдуард III отложил свою собственную ратификацию до тех пор, пока  Иоанн II не ратифицирует договор в Англии. 19 мая 1360 года Эдуард III и его сыновья отплыли в Англию из Онфлёра на флоте, который атаковал Лере. Остальная часть армии прошла маршем через Пикардию, чтобы погрузиться на корабли в Кале[742].

* * *

Новости о договоре достигли Лондона раньше них. Иоанн II получил официальный отчет от графа Танкарвиля и еще один — от королевы Филиппы. Посланник королевы получил за свои труды огромные чаевые в размере 100 ноблей. Иоанн II был вне себя от радости. Условия его плена были сразу же облегчены. Канцелярию в Тауэре освободили, чтобы сделать для него более просторное помещение. Он обедал с королевой, с Генри Пикаром, с графиней Пембрук. Он посетил собор Святого Павла, святилище Трех королей в Бермондси и главные монастырские церкви Лондона. Он катался на лодках по Темзе и осматривал львов в частном зоопарке Эдуарда III. 14 июня 1360 года Иоанн II торжественно ратифицировал договор в Бретиньи на пиру в Тауэре, на котором присутствовали король Англии, принц Уэльский и их придворные, а также большинство французских пленников в Англии. Оба короля, как сообщил агент Иоанна II королю Арагона, договорились, что они и их дети будут братьями друг другу и будут жить в совершенной любви и вечном мире. В последний день июня 1360 года Иоанн II начал свой путь обратно во Францию, медленно двигаясь по Старой кентской дороге до Дувра. 8 июля 1360 года он был доставлен офицерам Эдуарда III в Кале[743].

Главной заботой короля Франции теперь было найти первую часть выкупа. Одним из последних его посланий перед отъездом из Англии было письмо из Кентербери офицерам Счетной палаты, призывающее их удвоить усилия по сбору необходимых 600.000 экю. Другое письмо, повторяющее то же послание в еще более настойчивых выражениях, было отправлено, как только король достиг Кале. На самом деле Счетная палата в течение последних двух месяцев занималась решением этой задачи. О том, чтобы получить официальное согласие на необходимые налоги, не было и речи. Выкуп сеньора был одним из немногих случаев, когда обычай Франции признавал, что налоги могут взиматься по праву. Проблема заключалась не в принципе, а в бесконечных переговорах по поводу начислений и длительных задержках, прежде чем деньги действительно поступали в казну короля. Поэтому в первую очередь было решено сделать крупный принудительный заем. 22 мая 1360 года во все районы Франции были отправлены уполномоченные, чтобы получить деньги от богатых людей и обнесенных стенами городов. Каждый, кто, как считалось, имел деньги, был вызван к ним, чтобы сделать свое предложение. Инструкции гласили, что офицеры не должны принимать отказ. Тем, кто не хотел давать в долг, угрожали остракизмом, а при необходимости и силой. Исключений не должно было быть даже для духовенства. Король сам написал письма во многие крупные города, с личной просьбой ссудить деньги. Но одно дело — настаивать, а другое — собирать деньги. Париж согласился одолжить 100.000 ройалдоров. Руан, который после Парижа был городом более тесно связанным с судьбой короны, чем любой другой французский город, занял 200.000 мутондоров у графа Намюра. Другие города делали то же самое в меньших масштабах. Но многие из наиболее важных мест слишком сильно пострадали от военных действий, чтобы вообще внести какой-либо серьезный вклад. В Сен-Кантене правительственные комиссары собрали менее десятой части от намеченной суммы. Реймс, разоренный расходами на строительство стен и отпор английской армии, за шесть месяцев собрал всего 2.600 экю, несмотря на три личных письма короля, недвусмысленный приказ Счетной палаты и визит одного из маршалов. Провинция Нормандия почти ничего не собрала до конца года[744].

В аббатстве Сен-Бертен в Сент-Омере была создана специальная казна, куда должны были отсылаться все поступления. Но когда Дофин прибыл в Сент-Омер в середине июня 1360 года, сундуки были еще почти пусты[745]. К октябрю 1360 года, когда потребовались деньги, их было собрано только две трети. И даже эта сумма была собрана с огромным трудом. Сохранившиеся документы (далеко не полные) свидетельствуют о том, что около 300.000 экю поступило из Парижа и северных провинций. Остальные средства были получены в свое время от весьма необычной продажи одиннадцатилетней дочери Иоанна II Изабеллы герцогу Милана. Галеаццо Висконти, богатый и амбициозный диктатор Милана и главный гибеллин Северной Италии, стремился устроить ослепительный брак для своего восьмилетнего наследника. Правда, Галеаццо был парвеню и врагом папства, с которым французские короли традиционно поддерживали хорошие отношения, но миланец был готов заплатить высокую цену наличными. Агенты Дофина были отправлены в Милан в течение недели после заключения договора в Бретиньи. Они быстро заключили брачный договор, по которому французы не получали почти ничего, кроме денег. Соглашение было достигнуто к июлю. К августу юная принцесса уже была на пути в Италию. В обмен на Изабеллу и чрезвычайно скромное приданое послы Иоанна II получили от Висконти сумму в 600.000 экю, равную всей первой части выкупа. Из этой суммы 100.000 экю попали в аббатство Сен-Бертен вскоре после подписания соглашения в июле. Хронист-гвельф Маттео Виллани был глубоко потрясен. Здесь, по его словам, произошло окончательное унижение Франции от рук "мелкого королишки Англии"[746].

В течение шести недель после прибытия Иоанна II в Кале ничего не происходило, отчасти потому, что ни заложники, ни 600.000 экю не были готовы, отчасти потому, что Папа хотел, чтобы его легаты, присутствовали при заключительном акте ратификации договора. А они прибыли только в конце августа. Что касается Эдуарда III, то он оставил принца Уэльского улаживать с Иоанном II вопросы, которые остались нерешенными в Бретиньи. В начале сентября 1360 года он перевез свой двор на остров Шеппи у берегов графства Кент, где его ждала флотилия кораблей, чтобы быстро переправить его через Ла-Манш, как только из Кале поступит сигнал, что все готово. Очевидно, он рассматривал оставшиеся переговоры как простую формальность[747].

На деле они оказались неожиданно сложными. Главный вопрос касался точного графика взаимного отказа королей Англии и Франции от претензий. Эдуард III с патологической подозрительностью относился к французам. Он боялся, что Иоанн II может не выполнить условия договора после того, как вернет себе свободу, а Эдуард III откажется от претензий на французский трон. Поэтому он не спешил отказываться от своих претензий до тех пор, пока уступленные территории не будут фактически отданы. Французы, со своей стороны, настаивали на том, что если отказ Эдуарда III от своих притязаний будет отложен, то и их собственный отказ от суверенитета в уступленных провинциях также придется отложить, поскольку условия, согласованные в Бретиньи, требовали, чтобы отказы были сделаны одновременно. Кроме того, их беспокоила деятельность английских, гасконских и наваррских компаний. До сих пор предполагалось, что компании сложат оружие, когда закончится война между королями. Но это предположение начинало казаться довольно нереальным. Эдуарду III пришлось ждать в Шеппи больше месяца, пока дипломаты тщетно спорили об этих вопросах. В итоге проблему пришлось решать королям лично.

Король Англии прибыл в Кале 9 октября 1360 года. В течение следующих нескольких дней в Кале собрались главные участники войны. Граф Фландрии прибыл 12 октября, с пышным свитой войдя в большой зал замка в разгар банкета, устроенного Иоанном II для французских пленников. Дофин прибыл на следующий день. За ними последовал епископ Авраншский, канцлер Наварры. Карл Блуа явился, чтобы выступить в защиту своих претензий на Бретань. Также прибыли семь представителей Жана де Монфора. Затем был заключен тщательно продуманный ряд второстепенных соглашений, которые разрешили все основные нерешенные вопросы[748].

Особенно сложным было решение проблемы отречения от претензий на трон. Эдуард III обещал добиться сдачи всех крепостей, занятых его подданными в провинциях, которые должны были остаться в составе французского королевства. Был составлен неполный список из более чем восьмидесяти захваченных мест, за гарнизоны которых Эдуард III был готов взять на себя ответственность. Их уход должен был быть завершен к началу февраля 1361 года. Иоанну II было позволено на короткое время сохранить некоторые из меньших территорий, которые он обещал уступить, в качестве гарантии выполнения этого амбициозного предприятия. Графство Понтье, которое было незначительной территорией, но имело символическое значение для королей Англии, должно было быть удержано французами как залог обеспечения освобождения от вражеских гарнизонов в провинциях на севере и востоке от Парижа и на средней Луаре. Графство Монфор-л'Амори (которое по договору должно было перейти к ставленнику Эдуарда III Жану де Монфору) должно было быть удержано до освобождения провинций к юго-западу от столицы. Сентонж должен был удерживаться до освобождения от английских гарнизонов в Нормандии, а Ангумуа — до освобождения Турени и верховьев Луары. Эти уступки стоили Эдуарду III очень мало, так как, несмотря ни на что, эти территории должны были быть переданы ему к началу марта 1361 года, в противном случае большое количество видных представителей местной знати из каждой из провинции должны были быть отправлены в Кале в качестве заложников как гарантия их последующей передачи.

Остальные уступленные территории рассматривались в отдельном документе, содержащем соглашение, которое предусматривало, что передача оставшихся территорий, согласованных в Бретиньи, должны быть завершены к 24 июня 1361 года. Как только это будет сделано, оба короля отправят своих представителей для обмена отречениями в монастырь августинцев в Брюгге 15 августа 1361 года, а если это не произойдет, то не позднее 30 ноября 1361 года. Тем временем Иоанн II продолжал бы пользоваться номинальным суверенитетом в уступленных провинциях, но обязался не осуществлять его. Эдуард III, со своей стороны, теоретически сохранял свои притязания на трон Франции до тех пор, пока формально не отречется от них, но обязывался не заявлять о них публично. Вопрос суверенитета был урегулирован этим дополнительным соглашением, а в основной договор были внесены поправки, исключающие все упоминания о взаимном отказе от претензий. Было заключено отдельное соглашение об освобождении заложников, которое должно было происходить поэтапно по мере выполнения договора. Сыновья Иоанна II, графы Анжуйский и Пуатье, его брат герцог Орлеанский и два других королевских принца должны были быть освобождены, как только будет выплачена вторая часть выкупа, переданы основные территории на юго-западе и в Брюгге будут должным образом оформлены отречения. Пятая часть оставшихся заложников должна была быть освобождена, как только будут переданы остальные уступленные территории, и еще пятая часть — каждый год по мере выплаты выкупа. Эдуарду III суждено было заплатить высокую цену за свою осторожность и за сложности, которые были внесены в то, что когда-то было достаточно простым соглашением. Ведь в итоге отречения так и не были сделаны, что дало французам предлог, под которым спустя годы они полностью расторгли договор[749].

Даже теперь испытания Иоанна II не были закончены. Жители города Ла-Рошель, который был одним из стратегических мест, подлежащих немедленной передаче, не проявили готовности к сотрудничеству. Как и многие другие общины, которым угрожала передача королю Англии, они были обеспокоены не столько территориальной целостностью Франции, сколько многочисленными привилегиями, которые они получали на протяжении многих лет от сменявших друг друга королей Франции и которые не обязательно будут соблюдаться другим государем. Иоанну II пришлось послать в город маршала Арнуля д'Одрегема, чтобы вразумить их. Затем возникла проблема Карла Наваррского, сотрудничество с которым было необходимо, учитывая количество компаний, признававших его власть, по крайней мере, формально. Между королем Франции и его зловредным зятем был заключен отдельный договор под эгидой герцога Ланкастера и Уолтера Мэнни, которые выступали в качестве посредников. Карлу были прощены его многочисленные преступления против короны и восстановлены все его права и имущество. Ему также было разрешено представить до 300 своих сторонников для получения королевского помилования. Взамен он обещал принести королю Франции оммаж, от которого отказался в 1356 году, и сотрудничать в очищении провинций Франции от компаний рутьеров. Следующей проблемой было побудить знатных заложников, указанных в договоре, добровольно явиться. Они, естественно, не проявляли энтузиазма, а затаились или неумеренно затягивали свои приготовления. Второй сын короля, Людовик, граф Анжуйский, который только что женился, приехал чуть ли не под угрозой насилия. Его третий сын, Иоанн, граф Пуатье, явился только после того, как его вызвали moult asprement (очень настойчиво)[750]. Наконец, когда все было готово, удалось получить только две трети первой части выкупа. Большую часть денег от Галеаццо Висконти все еще ожидали. Эдуарду III пришлось смириться с этой трудностью. Он согласился принять 400.000 экю, а остальное — позже. Эта сумма была доставлена в Кале из Сент-Омера и пересчитана в присутствии уполномоченных английского короля[751].

Заключительная церемония состоялась вечером 24 октября 1360 года. Оба короля, их семьи и главные советники поклялись соблюдать договор и сопутствующие документы. Они обменялись поцелуем мира. Иоанн II получил драгоценности и ценные подарки от своего врага. Затем он был официально освобожден от своих обязательств пленника. Через несколько дней после его отъезда из Кале английский клерк завладел французскими укреплениями в Гине — единственными сооружениями, все еще стоявшими на унылых пустырях вокруг замка. Это была первая французская территория, уступленная Англии по договору[752].

Глава X.

Незаконченные дела, 1360–1364 гг.

Иоанн II, должно быть, был потрясен состоянием своего королевства. В Пикардии, которая в течение двух лет была опустошена гарнизонами Жана де Пикиньи, страна представляла собой пустыню, а города были окружены обугленными руинами своих предместий. В Амьене, где часть самого города была сожжена, бедственное положение королевства было видно всем[753]. Условия в Бовези и в Иль-де-Франс, которые больше других пострадали от Жакерии и набегов Джона Фотерингея, были еще более мрачными. Между Сен-Дени и Парижем вряд ли сохранилось хоть одно значительное здание. Как и большинство тех, кто заключал договоры в Бретиньи и Кале, Иоанн II возлагал большие надежды на то, что мир принесет пользу этим регионам. Но они оказались совершенно нереалистичными.

Имеющиеся документы свидетельствуют о более чем 120 замках в провинциях, оставленных Иоанну II, в которых находились гарнизоны Эдуарда III. И даже эта цифра значительно занижена. Она не включает в себя тридцать или около того значительных крепостей, занятых англичанами в Бретани, а также сотни захваченных фермерских домов, мельниц и церквей, слишком малоизвестных, чтобы их можно было сосчитать. Основная концентрация таких мест была в Нижней Нормандии, в провинциях Луары от Анжу до Оверни и в широком клине территории к востоку от Парижа между Марной и Йонной. Но почти ни одна часть Франции не была свободна от вражеских гарнизонов, за исключением трех главных сенешальств Лангедока и центральных районов герцогства Аквитания. Эдуард III обязался в Кале добиться сдачи всех этих мест и контролировать дальнейшие действия своих сторонников во Франции любыми средствами, которые окажутся необходимыми. Это были смелые обещания, о которых королю вскоре пришлось пожалеть[754].

После заключения договора в Бретиньи Эдуард III оставил во Франции графа Уорика, чтобы тот следил за его соблюдением. Уорик стал первым из многих англичан, узнавших, как трудно было навязать волю короля своим подданным во Франции. В мае 1360 года он договорился о добровольном уходе десяти основных гарнизонов из Иль-де-Франс и Бовези в обмен на огромную сумму в 24.000 флоринов. Значительная часть этой суммы была выплачена. Но только четыре самых маленьких гарнизона ушли вовремя. Джон Фотерингей отказался покинуть Понт-Сен-Максен на Уазе, несмотря на конфискацию его имущества в Англии и Бретани. Офицеры капталя де Бюша отказались покинуть Клермон-ан-Бовези, хотя он должен был получить половину обещанных 24.000 флоринов. В Ферте-су-Жуарр на Марне капитан Джеймса Одли, английский сквайр по имени Томас Бэгворт, отказался признать власть Уорика. Он начал серию новых разрушительных набегов вокруг города Мо, пока общины региона не согласились откупиться от него за большую сумму. Гарнизоны этих мест и еще трех крепостей Бовези объединились, чтобы получить от французского правительства еще 17.000 старых экю, за их уход[755].

Очистка от рутьеров Иль-де-Франс, Бовези и Пикардии была дорогой и медленной, но, по крайней мере, полной и долговременной. Очистка остальных провинций началась только в начале 1361 года, и по сравнению с этим ее успехи были разрозненными и непостоянными. Следующей была систематически очищена Нормандия. Операция была начата в феврале 1361 года сэром Джоном Чандосом и лейтенантом французского короля в этой провинции Луи д'Аркуром. В некотором смысле, это должна была быть простая задача. Большинство командиров здешних гарнизонов были англичанами, и многие из них были приближенными короля или герцога Ланкастера. Они были гораздо более податливы давлению, чем гасконцы, бретонцы и наваррцы, которые контролировали большинство гарнизонов в центре и на юге королевства. Да и сам Чандос кое-что значил для этих людей: друг и компаньон принца Уэльского и один из основателей Ордена Подвязки, он был значительной фигурой в английском рыцарстве. Его также сопровождала небольшая армия: 160 латников плюс по меньшей мере столько же в свите Луи д'Аркура. Однако даже в Нормандии гарнизоны могли требовать большие суммы денег за свой уход. За год после заключения договора в Кале Штаты Нормандии выкупили шестнадцать крупных гарнизонов, контролируемых англичанами, за 84.000 экю наличными и обещаниями. Но даже денег не всегда было достаточно. Гарнизон Онфлёра не соглашался уходить, пока Луи д'Аркур не появился у стен с большим вооруженным отрядом. И даже тогда он потребовал и получили около 20.000 экю в виде выкупа и различных платежей и оставался в городе до тех пор, пока вся сумма не была выплачена[756]. Когда король Франции выразил протест, Эдуард III ответил, что задолженность по patis, которая образовалась до заключения договора, должна быть выплачена. По его словам, капитан имел право на компенсацию за отказ от patis. Единодушие военного сословия по обе стороны Ла-Манша поддержало мнение Эдуарда III, а не Иоанна II. Так же считали и юристы. Они считали самоочевидным, что военные завоевания принадлежат завоевателю. Возможно, самой примечательной иллюстрацией этого умонастроения стали пять больших крепостей в Мэне и Нижней Нормандии, которые с 1356 года были заняты офицерами герцога Ланкастера. Ланкастер был так же тесно связан с договором, как и любой другой человек, и дал клятву в Кале соблюдать его. Тем не менее, он продал эти замки общинам Нормандии за 20.000 экю. Когда была выплачена только треть этой суммы, его представители подали иск на оставшуюся часть в суд короля Франции. Интересны аргументы в этой затянувшейся тяжбе. Защита утверждала, что соглашение недействительно, так как было заключено по принуждению, а его исполнение противоречит мирному договору. Но истцы ответили, что это не имеет значения. Продажа замков была частной сделкой и на нее не может повлиять государственный акт между двумя государями. Парижский Парламент согласился с этим и вынес решение в пользу истцов[757].

Только более богатые и лучше организованные провинции смогли избавиться от вражеских гарнизонов. Например, относительно хорошо организованное политическое сообщество Шампани к весне 1361 года более или менее очистило свою провинцию от оставшихся рутьеров. Это произошло в основном благодаря энергии графа Водемона и богатству городов Реймс и Труа. В Турени другой энергичный местный магнат, маршал Жан де Бусико, изгнал все крупные гарнизоны в первой половине 1361 года. Главным финансистом компании здесь был город Тур. Но в Бурбонне и северной Оверни, регионах, пострадавших от войны, где политическая организация рухнула, а главный территориальный магнат находился в плену в Англии, комиссары не добились практически ничего. Вмешательство комиссаров Эдуарда III не помогло. Арно и Берар д'Альбре принадлежали к семье, которая была одним из главных грабителей региона и до сих пор контролировала самые опасные компании, действовавшие здесь. Вскоре после заключения договора в Бретиньи, вероятно, в июле 1360 года, Альбре продали герцогине Бурбонской не менее пяти крупных крепостей в Бурбонне. Но их гарнизоны продолжали оставаться в них до уплаты денег. Некоторые места оставались в их руках в течение нескольких лет, пока герцогиня пыталась собрать деньги с разоренных общин домена своего сына. Те капитаны, которые не были союзниками Альбре, просто игнорировали комиссаров. Например, наваррский разбойник Ле Бурк Камю, который, вероятно, был худшим из них, продолжал беспрепятственно грабить, похищать и пытать людей в течение восьми лет после заключения договора[758].

Главная проблема комиссаров по зачистке как в богатых, так и в бедных провинциях заключалась в том, что самое большее, на что они могли надеяться, — это перенести проблему в другое место. Два десятилетия войны создали многочисленный класс полупрофессиональных солдат, которые не знали другого ремесла, кроме как воевать. Конечно, можно скупать захваченные замки и выводить из них гарнизоны, но куда их девать? Большинство англичан, должно быть, вернулись в Англию. Но некоторые обосновались во Франции. Было бы интересно узнать больше о Джоне Белле, который остался в 1361 году, чтобы жениться на богатой нормандской вдове; или об Уильяме Уэллсе, английском оруженосце, служившем при французском королевском дворе в 1364 году; или о бывшем студенте Университета, известном только как Лукас, который командовал своим отрядом в Нижней Нормандии, пока не попал в плен и не перешел на службу французскому правительству; или различные английские оруженосцы, служившие в свите Филиппа, герцога Бургундского в 1360-х годах, такие как оруженосец Джон Пупон, который в свое время был помолвлен с грозной вдовой-аристократкой; или человек (тоже оруженосец), который фигурирует в счетах герцогства под странным именем Хошекин Уорин в качестве переводчика с английского Филиппа, герцога Бургундского. На более высоком уровне Роберт Маршалл, который был одним из капитанов герцога Ланкастера в Нормандии в 1350-х годах и закончил войну с тремя собственными гарнизонами в Нормандии и Босе, продал свои завоевания и был нанят Иоанном II для защиты Вандомуа от своих соотечественников. Валлиец Джек Уин, прибывший в Бургундию с компаниями в 1359 году, поселился там после заключения договора и стал значительным местным правителем, участвуя в политике региона и в целом соблюдая свои обязательства перед его герцогом. Когда в 1369 году война вновь вспыхнула, Уин переметнулся на сторону французов и до конца жизни служил Карлу V и его преемнику. Однако это были всего лишь интересные исключения. Большинство английских рутьеров, оставшихся во Франции, были изгоями или преступниками, не имевшими профессий,  с помощью которых можно было бы зарабатывать на жизнь. Они были неспособны осесть и перейти к мирной жизни ни в одной из стран[759].

Бретань была местом скопления большинства таких людей. В течение нескольких лет герцогство оставалось открытой язвой, от которой соседние части Франции неоднократно заражались. Поскольку спор между домами Монфор и Блуа о престолонаследии все еще не был решен, это герцогство было более или менее исключено из договоров. Оба короля просто договорились попытаться достичь соглашения, а если это не удастся, то позволить сторонам сражаться друг с другом с помощью тех союзников, которых они смогут найти. Когда попытка посредничества предсказуемо провалилась, Бретань оказалась в аномальном положении: юридически являясь фьефом короля Франции, фактически она управлялась королем Англии от имени его юного подопечного Жана де Монфора. В июне 1362 года, когда Жан достиг совершеннолетия, Эдуард III передал ему герцогство. Однако на практике оно оставалось английским протекторатом еще несколько лет. Жан воспитывался среди англичан, и в любом случае у него было слишком много врагов, чтобы обойтись без английской помощи. В последующие два года ему предстояло провести много времени в Аквитании в обществе принца Уэльского, который стал его близким другом и наставником. В конце 1365 года Жан заключил военный союз с принцем и женился на его падчерице Джоан Холланд. Англичане в Бретани повсюду занимали влиятельные и властные позиции. Хищный Уильям Латимер, бывший лейтенант Эдуарда III, стал одним из главных лейтенантов герцога. Сам Эдуард III сохранил Бешерель и Трогофф, две главные крепости на севере герцогства, занятые англичанами, в качестве обеспечения выплаты долгов, которые Жан накопил за время своего несовершеннолетия, и заполнил их английскими солдатами. Другие важные замки продолжали удерживаться от имени Жана, но английскими капитанами с преимущественно английскими отрядами. Они жили на доходы от войны в течение нескольких лет после заключения мира. Уолтер Хьюитт, капитан замка Колле в бухте Бурнеф, продолжал взимать patis в пределах герцогства, а когда это стало невозможным, за его границами в Анжу. Он продолжал делать это и через пять лет после заключения мирного договора. Хьюитт, вероятно, был одним из самых агрессивных английских капитанов в этом регионе, но он отнюдь не был единственным[760].

Фруассар считал, что скопление безработных английских солдат в Бретани намеренно поощрялось Эдуардом III, чтобы они могли продолжать свою жестокую карьеру по ту сторону Ла-Манша, вместо того чтобы возвращаться домой и сеять хаос в Англии. Несомненно, так оно и было. Сообщалось, что солдаты гарнизона Кале дезертировали со своих постов, чтобы поискать приключения и прибыль в Бретани. Роберт Скот, бич Пикардии и Шампани, вновь стал капитаном Энбона на бретонском побережье. Его сменил Томас Фогг, бывший одним из капитанов Генри Ланкастера в Нормандии. Ланкаширский разбойник Ханнекин Тилдесли, промышлявший два года в Перше, поступил на службу в гарнизон Бешереля. Пограничье Бретани стало военным лагерем, из которого можно было совершать набеги на соседние провинции Франции. Например, Роберт Ноллис, который все еще контролировал большие крепости Фужере, Шатоблан и Гравель в восточной Бретани, летом 1360 года вновь вторгся в Мэн. Хью Калвли, один из самых активных английских капитанов в Бретани за год до заключения договора, совершавший набеги на Алансон и Ле-Ман в течение нескольких месяцев после заключения договора в Кале продолжал делать это. В конце 1360 года он вступил в сражение с силами французского лейтенанта в Нижней Нормандии, в котором захватил в плен Бертрана дю Геклена, знаменитого французского капитана Понторсона. Тем не менее, по меркам вольных разбойников, Ноллис и Калвли все же прислушивались к желаниям короля Англии. Оба они прекратили свою деятельность в начале 1361 года, вероятно, по его просьбе. Ноллис даже попросил отпущения грехов за свои прошлые проступки как у Папы, так и у короля. Он уже был достаточно богат и, возможно, мог позволить себе раскаяться. Но его примеру последовали не все. Ветеран сэр Мэтью Гурней был более типичной фигурой. Он был солдатом по меньшей мере двадцать лет. Он, как и рыцарь Чосера, сражался с маврами при Альхесирасе, с французами при Слейсе, Креси и Пуатье, прежде чем в 1357 году стал капитаном гарнизона Эдуарда III в Бресте. Гурней не собирался уезжать домой в Сток-андер-Хэм в Сомерсете, когда договоры были скреплены печатью. Он стал независимым наемным капитаном и в возрасте около пятидесяти лет вступил в самый прибыльный период своей жизни. На своей прибыльной должности в Бресте он продержался по меньшей мере два года. За тем он организовал свою собственную компанию и стал совершать набеги в Нормандию захватывая и продавая замки. За свое игнорирование дипломатических интересов Эдуарда III Гурней был на короткое время заключен в лондонский Тауэр, но эти неудобства, несомненно, стоили того. Он вложил часть своей прибыли в покупку права на продажу бретонских даров моря в Бордо и Ла-Рошели. У него были значительные суммы на депозитах у банкиров. Комиссары, которым было поручено конфисковать имущество Гурнея в Англии, сообщили, что в 1361 году купец из Сомерсета хранил для него золотые слитки стоимостью не менее 1.000 фунтов стерлингов и множество золотых мутондоров, которые, должно быть, представляли собой награбленное во Франции[761].

Деятельность английских компаний во Франции была серьезным дипломатическим затруднением. Однако англичане не были главной проблемой. Их сила с годами имела тенденцию к уменьшению. Бретонское приграничье было единственным регионом, где они постоянно имели силу. Гораздо больший ущерб был нанесен на более обширной территории людьми других наций: бретонцами, беарнцами, наваррцами, немцами и, прежде всего, гасконцами. Они начали формировать большие и сплоченные компании людей, говорящих на их родном языке, которые бродили по провинциям Франции, убивая людей в деревнях и вымогая деньги у городов. Более крупные политические и стратегические цели англо-французской войны никогда не имели для них большого значения, и когда она закончилась, они продолжали действовать, как будто ничего не изменилось.

На самом деле ничего особенного и не произошло. Хотя бандиты часто были чужаками, первопричина их успеха заключалась в разобщенности французского общества в годы войны. В 1350-х годах произошел огромный передел земельной собственности, прямо или косвенно обусловленный войной. В широких масштабах проводились конфискации. Дома, фермы и замки были захвачены силой, а затем отданы другим владельцам. Крупные землевладельцы были разорены и вынуждены продавать свои владения. Целые районы опустели, так как из-за войны земля перестала возделываться, а дороги стали непроходимыми. Эти проблемы усугублялись серьезными экономическими трудностями Франции после войны с Англией. Разрушения от войны были обширны, особенно в сельской местности, и их нелегко было восстановить. Сгоревшие амбары и поломанный инвентарь представляли собой потерянные многолетние инвестиции. Семенной фонд был растрачен. На замену виноградных лоз ушло бы много лет. Потеря скота разорила горные районы. В зерноводческих районах кража или убийство тягловых животных снижало продуктивность обработки земли на многие годы. К этому добавилась нестабильность, вызванная возвращением бубонной чумы в Западную Европу зимой 1360 года, которая продолжалась в течение следующих пяти лет. В таких условиях было нелегко перековать мечи на орала. Все это было тяжелейшим наследием для французов после заключения мира, которому ослабленные институты власти монархии Валуа не смогли помочь. Это не только подорвало любое коллективное сопротивление разбойникам, но и спровоцировало частые частные войны, в которых действующие лица без разбора нанимали французских, английских, гасконских, бретонских или наваррских рутьеров для комплектования своих гарнизонов и борьбы с другими французами. Результатом всегда было сосредоточение большого количества наемных солдат в одном районе на короткое время интенсивных военных действий, после чего их распускали выживать в чужих краях любыми способами. В некоторых частях Франции частная война в 1360-х годах была столь же характерной, как и государственная война десятилетием ранее. Когда в мае 1360 года жители Перона, расположенного на северной окраине королевства, восстали против своего королевского капитана, он поступил с ними как с вражеским городом, осадив стены со смешанной армией из французских и английских войск. Многочисленные враги епископа Альби наняли многонациональные вооруженные отряды, которые в начале 1360-х годов превратили большую часть Альбижуа в пустыню. Епископ отвечал им тем же. Один из главных магнатов Берри, Ютен де Вермей, поссорился с пасынком из-за одной деревни и отстаивал свои права с помощью английских, гасконских, бретонских и немецких солдат. На каждый записанный пример частных войн, должно быть, приходилась дюжина других, которые не были записаны[762].

Карьера Карла д'Артуа, сына старого смутьяна Роберта д'Артуа, была, пожалуй, классическим примером. После смерти отца Карл примирился с домом Валуа, заключил выгодный брак и приобрел ценные владения в Нижней Нормандии, к которым король добавил большое графство Лонгвиль, часть конфискованных владений короля Наварры. Но Карл был захвачен в плен при Пуатье в 1356 году. Его нормандские земли в его отсутствие занял двоюродный брат короля Пьер, граф Алансонский. Графство Лонгвиль было потеряно, когда король Наварры заключил мир с Иоанном II в 1360 году и вернул свои старые владения и титулы. Карл д'Артуа вернулся во Францию значительно обедневшим человеком. В 1361 и 1362 годах он предпринял ряд жестоких нападений на земли графа Алансонского в Нижней Нормандии и Турени, без разбора нанимая английских, гасконских и бретонских рутьеров. Пьер Алансонский отвечал практически теми же методами. А король Иоанн II не сделал ничего, чтобы остановить их. Карл д'Артуа позже утверждал, что король даже поощрял его. Оба враждующих феодала не получили больших выгод, а главными бенефициарами стал англичане Джеймс Пайп, бывший капитан Эпернона, и его соратник Роберт Маршалл. Они сражались сначала за графа Алансонского, затем за Карла д'Артуа, но в действительности всегда за самих себя. Осенью 1361 года Пайп начал опустошительную серию набегов в Нормандию и Мэн. В феврале 1362 года он получил выкуп из свои главные завоевания и был помилован обоими королями. Но уже через шесть недель он снова взялся за свое и захватил укрепленный бенедиктинский монастырь Кормель близ Лизье. Отсюда он смог терроризировать всю область от Лизье до Понт-Одеме, пока в конце концов ему снова не заплатили выкуп. У Джеймса Пайпа было много подражателей. Большинство из них либо получили выкупы, либо были изгнаны местными силами французской короны. Но этот процесс был дорогостоящим и длительным, и его быстро сводили на нет новые вторжения. В значительной части региона новая война из набегов, засад, эскалад и осад была неотличима от старой войны 1350-х годов[763].

* * *

Большинство солдат, решивших продолжить заниматься своим ремеслом во Франции, в итоге стали служить в той или иной вольной компании. Численность этих разбойничьих армий варьировалась от десяти-двадцати до нескольких сотен человек. Большинство из них имели сильную национальную или региональную принадлежность. Наваррцы, большинство из которых были привезены во Францию Карлом Наваррским в середине 1350-х годов, были сосредоточены в Нижней Нормандии. Немцы в большинстве своем были выходцами из Брабанта, Эно и Рейнланда, которые за выкуп ушли из районов на северо-востоке Франции или были частью наемной армии Брокара де Фенетранжа. Они действовали почти исключительно в Шампани и северной Бургундии. Их признанным лидером был Альбрехт, бывший капитан Гие-сюр-Сен, который недавно основал свою штаб-квартиру в большом замке Жуанвиль на западном берегу Марны. Затем были бретонские отряды, растущая сила среди банд рутьеров. Во время заключения договоров они занимали большое количество мест в средней и нижней долине Луары, которые были захвачены примерно во время великого похода Роберта Ноллиса через этот регион в 1358 году. В течение следующих нескольких лет они распространились по большей части восточной и центральной Франции. Наибольшее их количество принадлежало к свободному объединению бретонских компаний, созданных Морисом Трезегиди, оруженосцем, который много лет сражался в качестве сторонника дома Блуа. В конце 1360 года Трезегиди привел свои отряды в Овернь и нанялся к Тома де Ла Маршу для участия в жестокой серии частных войн, которые тот вел против своих многочисленных врагов. К осени 1361 года, когда главные действующие лица этих войн были истощены или мертвы, его отряды начали наведываться в соседний Лимузен[764].

Самую значительную региональную группу составляли гасконцы и баски. Их численность была не только намного больше, но, в отличие от немецких, наваррских и бретонских отрядов, которые имели тенденцию к истощению с годами, они пользовались постоянным притоком рекрутов из юго-западной Франции. Кроме того, они были менее однородными, их численность с большей готовностью пополнялась за счет французов и англичан, когда это было необходимо. В результате их отряды просуществовали дольше, чем другие. К 1360 году гасконские компании действовали в большинстве районов Франции. Но узловым пунктом их деятельности всегда был массив Оверни. Туда по долинам рек Ло и Дордонь из Аквитании пробирались толпы безработных солдат и ищущих поживы искателей приключений. С гор Оверни они спускались по долинам Луары и Алье в Берри и Ниверне; через Руэрг и плато Кос в Лангедок; или спускались на равнину Форез и к великим рекам Рона и Сона. И именно в Овернь они отступали, когда нахождение в низинах становились затруднительным. Большие компании никогда не могли оставаться вместе дольше короткого промежутка времени, не испытывая недостатка в продовольствии, и они не могли разделиться, чтобы добывать пищу, не подвергаясь нападению местного населения и войск королевских бальи и капитанов. Поэтому они постоянно перемещались между равнинами и холмами, чтобы обеспечить себя продовольствием, избавиться от громоздких трофеев и пленных, перегруппироваться и пополнить свою численность.

Летом 1360 года на востоке Франции собралось большое количество компаний, которые образовали Великую компанию. Отряды безработных солдат двинулись на восток к границам королевства, прочь от запустения более традиционных зон боевых действий, к неразоренным богатствам долины реки Сона, в Бургундию, Маконне, Божоле и Лионне. Здесь они постепенно объединялись в огромные нестабильные толпы вооруженных людей, самая большая из которых, по слухам, насчитывала 4.000 и более человек. Баскот де Молеон, развлекавший Фруассара своими рассказами двадцать пять лет спустя, хорошо запомнил этот период. "Короли заключили мир, но мы должны зарабатывать себе на жизнь", — говорили капитаны своим людям. Осенью 1360 года к ним присоединились несколько важных гасконских компаний и большой контингент немцев из Шампани. Среди них был знаменитый Альбрехт, который к этому времени продал замок Жуанвиль. Была также небольшая, но заметная группа англичан: Уильям Старки, который привел свою английскую компанию на юг из Осерруа; сэр Джон Хоквуд, позже прославившийся как солдат удачи в Италии; Джон Верни, изгнанный из Англии за свои преступления, а теперь самопровозглашенный лейтенант любопытного сиенского авантюриста Джованни ди Гуччо Бальони, который выдавал себя за Иоанна I, короля Франции. Первым известным лидером Великой компании был шотландский рыцарь по имени Уолтер. Этот человек не может быть идентифицирован с уверенностью, но, вероятно, это был сэр Уолтер Лесли, авантюрист и мнимый крестоносцев, который прибыл во Францию с дипломатической миссией в 1359 году и остался там воевать[765].

Название Великая компания первоначально использовалось для больших самоуправляющихся армий Вернера фон Урслингена и Джованни Монреале д'Альбарно, известного как фра Мориале, действовавших в Северной Италии в 1340-х и 1350-х годах. В 1357 году оно также применялось к довольно похожей коалиции компаний, которую Арно де Серволь сформировал для вторжения в Прованс. Французские Великие компании 1360-х годов были очень похожими организациями. Непостоянная группа главных капитанов образовывала Совет для связи между собой и координации движений большей массы людей. Существовала иерархия командования и административная служба, обычно укомплектованная священнослужителями и руководимая, по крайней мере в одном случае, канцлером. Стиль их деятельности значительно отличался от стиля деятельности небольших гасконских компаний 1350-х годов, из которых они выросли. Эти мелкие компании были сосредоточены на удержании стратегически расположенных замков с минимальными силами, необходимыми для этой цели, и на взимании пошлин и налогов в районах вокруг них. Великие компании, обладая большой людской силой и хорошей организацией, вели войну примерно так же, как экспедиционные армии короля Англии и принца Уэльского, в которых многие из их капитанов учились своему ремеслу. Они двигались по сельской местности, взыскивая выкупы с целых провинций. Они редко занимали какое-либо место надолго, обычно они грабили его, продавали, то что осталось, жителям и двигались дальше[766].

Информатор Фруассара, Баскот де Молеон, подсчитал, что общая численность Великой компании 1360 года к концу года составляла около 12.000 человек. Годом позже она, несомненно, была намного больше. Примерно треть или четверть этих людей, по его мнению, были опытными профессиональными солдатами. Остальные были необученными и недисциплинированными головорезами. Их истории, когда их ловили, представляли собой полный срез всех бед и недовольств французского общества. Помимо отбросов военного преступного мира, среди них было большое количество преступников и беглецов от правосудия; монахи, чьи монастыри были разрушены войной, или мелкие клерки, не имевшие средств к существованию; пленные, которые не стоили выкупа, но которых можно было убедить присоединиться к банде. Многие из них были ничем не примечательными людьми, которые добровольно присоединялись к рутьерам, когда их отряды проходили через деревни, предлагая приключения и спасение от нищеты сельской местности.

Получено: тридцать флоринов от продажи всех товаров Белье ле Гюсте из Виллена, которого англичане и другие враги Великой компании забрали с собой, когда покидали Виллен на Рождество 1360 года. С тех пор он не вернулся, и никто не знает, что с ним стало, но в Виллене ходят слухи, что он погиб на службе у этой Компании.

Судебные записи 1360-х годов полны подобных биографий[767].

Примерно в начале декабря 1360 года руководители Великой компании приняли решение о вторжении в Прованс. Как они пришли к такому решению, не зафиксировано, но причины этого достаточно очевидны. Прованс лежал за пределами юридических границ Франции, что было важно в те времена, когда люди переоценивали способность двух правительств поддерживать порядок и соблюдать договоры. А богатства Авиньона и Вильнева были все так же заманчивы, как и во времена Арно де Серволя. Примерно на Рождество первые отряды проникли в сенешальство Бокер на французской стороне Роны в поисках переправы через реку.

В это время большая сумма денег, представляющая собой часть вклада Лангедока в выкуп короля, перевозилась вверх по долине Роны. Считалось, что она достигла Пон-Сен-Эспри, обнесенного стеной города, расположенного примерно в 20 милях к северу от Авиньона, который располагался на западном конце знаменитого каменного моста через Рону. В ночь с 28 на 29 декабря 1360 года рутьеры бесшумно перебрались через стены. Сенешаль Бокера, который находился в городе, попытался выбить их с улиц. Но в критический момент боя он упал со стены и был смертельно ранен. Его сторонники были разбиты, и захватчики заняли весь город. Когда рутьеры стали осматривать захваченное, они, к своему разочарованию, обнаружили, что сундуков с деньгами нет. Они были задержаны в Авиньоне и в итоге попали в Париж другим путем. Но сам Пон-Сен-Эспри оказался не менее ценной добычей. Теперь рутьеры были в состоянии остановить все движение по нижней Роне и начать набеги через мост в Прованс и папские владения. Небольшой отряд папских войск, охранявший восточный конец моста, был сметен. Отряды рутьеров стали совершать набеги до стен Авиньона и дальше. Другие прошли по западному берегу и проникли вглубь сенешальств Бокер и Каркассон. Весть о первом триумфе Великой компании привлекла на юг полчища искателей удачи, которые до этого держались в стороне. В первые три месяца 1361 года наблюдалась обширная миграция компаний в направлении Пон-Сен-Эспри по долинам Роны и Соны и через холмы Оверни. К весне 1361 года город стал штаб-квартирой очень большой армии разбойников[768].

Сопротивление (такое, каким оно было) было организовано Папой. В Авиньоне папский дворец стал ареной истерической активности. Жители приступили к работе над стенами и рвами, которые все еще были недостроены и находились в плохом состоянии. Снабжение города продовольствием, которое поступало в основном по реке, было прервано, и его многочисленному населению угрожал голод[769]. Капитан Конта-Венессен, арагонский дворянин, был срочно вызван из своей страны. Солдаты были наняты во Франции и соседних странах. Призывы о помощи были направлены королям Франции и Арагона, герцогу Бургундскому, графу Савойскому и в семьдесят два города Западной Европы. В конце января 1361 года Папа публично отлучил рутьеров Великой компании от церкви и провозгласил крестовый поход против них. Но все это закончилось полным провалом. Кардинал, назначенный организатором похода, разместил свою штаб в Баньоле и ждал, когда войска соберутся под его знамена. Некоторое количество явилось думая, что им заплатят, но большинство из них  вскоре ушли, узнав, что им предлагают только индульгенции[770].

Призывы к соседним государям оказались более эффективными. Король Арагона пообещал прислать 1.800 человек, несколько сотен из которых действительно явились. Иоанн II послал коннетабля Франции Роберта де Фиенна и маршала Арнуля д'Одрегема на Нижнюю Рону в феврале 1361 года. Вдвоем они ненадолго пресекли действия захватчиков. Великая компания становилась слишком большой и слишком сконцентрированной в одном месте, чтобы прокормить себя. Столкнувшись со все более организованной обороной, они попросили о мире. В марте 1361 года рутьеры заключили договор с представителями Папы Римского и еще один — с коннетаблем Франции. Им была предложена полная компенсация, а взамен они обещали уйти. Но куда они должны были уйти? Все понимали, что им придется искать работу по убийству людей в другом месте. Поэтому в течение следующих нескольких недель был заключен ряд довольно сложных соглашений, чтобы использовать некоторых из них в Италии, а других — в Испании[771].

* * *

Италия XIV века была привлекательной страной для профессиональных наемников. Города были богаче, чем во Франции, а их торговля — более обширной и уязвимой. Здесь не было главенствующей державы. Вечные войны северных городов, территориальные амбиции миланских правителей Висконти и бесконечная борьба сменяющих друг друга папских викариев за контроль над Папским государством в центральной Италии создали в стране анархию, очень похожую на ту, в которой процветали компании во Франции. В течение многих лет войны на итальянском полуострове велись армиями солдат удачи, набранных капитанами-кондотьерами по контракту (кондотте). Многие из них были иностранцами, в основном немцами и венграми, а большинство находились на службе у врагов Папы. Среди них была Великая компания немецкого капитана Конрада фон Ландау, самая могущественная из всех, служившая Висконти. Италия до сих пор оставалась нетронутой войнами Англии и Франции, за исключением короткого периода, когда генуэзцы поставляли наемные флоты Филиппу VI. Теперь ей предстояло стать, подобно Шотландии, Нидерландам, Провансу и, позднее, Испании, одной из стран на периферии, которые испытали на себе последствия англо-французских войн.

Именно Папа Иннокентий VI организовал отправку части Великой компании из Пон-Сен-Эспри через Альпы. Он видел в них оружие, которое можно было использовать против Висконти и их немецких наемников в Пьемонте и Ломбардии. Он заключил сделку с маркизом Монферратским, видным пьемонтским дворянином и, как и сам Иннокентий VI, врагом Висконти. Маркиз согласился провести рутьеров в Пьемонт. Там они были наняты на два месяца грозным генеральным наместником Папы в Италии, кастильским кардиналом Хилем Альваресом де Альборносо. За эту услугу маркизу была выплачена крупная субсидия в размере 100.000 флоринов. Еще 30.000 флоринов было выплачено самим компаниям. Расходы на все предприятие были разделены между папской казной и городом Генуя, в то время ведущей гвельфской державой Северной Италии. Многие капитаны из Пон-Сен-Эспри подписались под этой затеей. Они объединились в новую компанию, которая стала известна как Белая компания (Белый отряд, Белая рота), чья общая численность составляла около 6.000 человек. В нее вошли все немцы и большинство английских компаний, действовавших в восточной Франции. Их лидером был англоговорящий немец по имени Альберт Штерц, который, вероятно, был тем же человеком, что и Альбрехт, печально известный капитан из Дье-сюр-Сен. После долгих проволочек, вызванных трудностями со сбором денег на оплату расходов и жалованье, Белая компания в конце мая 1361 года покинула Прованс. В июне она появилась в Италии[772].

Сохранившиеся рассказы о действиях компаний во Франции были написаны людьми, для которых подобные зрелища были уже слишком привычными, чтобы их подробно описывать. По сравнению с итальянскими источниками 1360-х годов, в них нет свежести и точности к деталям. Они без разбора называли захватчиков англичанами, и, хотя лишь меньшинство из них на самом деле были коренными англичанами, именно они произвели наибольшее впечатление. "Все они были молодыми людьми, — писал Филиппо Виллани, — воспитанными в долгих войнах Англии и Франции, свирепыми, кровожадными, привыкшими к рутине убийств и грабежей". Белая компания, как и Великая компания во Франции, представляла собой коалицию различных подразделений под командованием своих капитанов, использующих методы и организацию, которые английские армии отработали во Франции. Она управлялась генерал-капитаном, Советом, представлявшим основные контингенты, и иерархией из коннетабля, маршалов, субмаршалов и капралов. Единоначалие и дисциплина этих людей поразили итальянцев. Они были равнодушны к собственному комфорту, передвигались по ночам, сражались и зимой, и летом в стране, где война традиционно была сезонным занятием. Их снаряжение было совершенно не похоже на то, что было в армиях Италии. Они носили легкие доспехи, часто не более чем кожаный дублет или металлический нагрудник, набедренники, поножи и бацинет без забрала. Их кавалерия сходила с коней и сражалась в пешем строю. Они формировались в отряды (копья) по три человека, которые сражались с врагом пешком, держа копья наперевес. Их лучники использовали большие луки из тиса, "которые были размером от головы стрелка до земли и из которых выпускали длинные стрелы". Они использовали составные лестницы, которые и собирались из секций, каждая из которых входила в верхнюю часть той, что находилась ниже. Но что больше всего шокировало в Белой компании, даже те сообщества, которые привыкли к немецким компаниям 1340-х и 1350-х годов, так это их жестокость. Они установили новые стандарты жестокости в войне и сеяли ужасающие и систематические разрушения в сельской местности Пьемонта и Ломбардии. Они сжигали дотла деревни и захваченные города, пытали пленных, которые не хотели платить за себя на выкуп, и убивали тех, кто не мог этого сделать[773].

Белая компания оставалась в течение двух лет на службе папства в Италии. За это время она ненадолго изменили баланс сил в Ломбардии, нанесла страшный урон территории Милана и практически уничтожили Великую компанию Конрада фон Ландау. Но, как и другие объединения подобного рода, Белая компания была по своей природе нестабильна. Она разъедалась амбициями и соперничеством своих капитанов, а также языком и привычками двух основных национальных групп, из которых она состояла. Потери были тяжелыми, так как люди погибали в бою или умирали от болезней. Бубонная чума, которая периодически возникала в городах Северной Италии, унесла много жизней. Эти потери было трудно восполнить. Немцы могли набирать войска из своих соотечественников, уже находившихся в Италии, но англичане для поддержания своей численности имели лишь небольшую струйку новоприбывших из Гаскони и Англии. Они оставались самой дисциплинированной и эффективной частью Белой компании. Но через три года после их прибытия в Италию их осталось всего около 800 человек, возможно, пятая часть от общей численности компании[774].

Летом 1363 года Белая компания разделилась на две части. Большая ее часть перешла на службу городу Пиза, который использовал ее для ведения "утомительной войны" (по выражению Виллани) против Флоренции. Штерц остался командиром компании[775]. Но хотя большинство солдат были соотечественниками Штерца — немцами, его постепенно вытесняли английские офицеры. В октябре 1363 года Пиза назначила одного из этих офицеров вместо Штерца капитаном города и командующим войсками. Этот человек, "проницательный и хищный" Джон Хоквуд, стал одним из самых успешных и легко меняющим сторону английских авантюристов того периода. Хоквуд был человеком низкого происхождения. Он родился примерно в 1320 году, в семье кожевника в Эссексе. По словам Виллани, он научился боевым навыкам у дяди, который служил во Франции. В 1360 году, когда армии во Франции находились на королевском довольствии, Хоквуд сформировал собственный отряд и во главе ее присоединился к Великой компании в Бургундии. Он участвовал во взятии Пон-Сен-Эспри и присоединился к первой волне рутьеров ушедших в Италию. Там он приобрел репутацию искусного командира и стратега, а также военного подрядчика, который честно выполнял свои договора, что было редкостью среди профессиональных наемников[776].

Хоквуд прожил в Италии дольше, чем прибывшие с ним отряды. Первоначальная Белая компания окончательно распалась в 1364 году, через три года после своего создания[777]. Большая часть английского корпуса и несколько компаний венгров и гасконцев объединились в новую Белую компанию. Их лидерами были два английских авантюриста классического образца, отпрыски известных, но обедневших дворянских родов, которым нужно было зарабатывать на жизнь войной. Хью Мортимер де Ла Зуш, молодой человек лет двадцати пяти, был внуком "нежного друга Мортимера" королевы Изабеллы, который был казнен и лишен имущества в 1330 году. Хью стал генерал-капитаном новой Белой компании. Его маршалом и вторым командиром был Эндрю Бомонт, пожилой человек, вероятно, внебрачный сын авантюриста, вторгшегося в Шотландию в 1332 году под именем Эдуарда Баллиола. История их предприятия была очень краткой. Они поступили на службу к кардиналу Альборносо, который использовал их против мятежного города Перуджа. В конце июля 1364 года они потерпели катастрофическое поражение от немцев Штерца, нанятых перуджийцами. Оба английских командира были схвачены и несколько лет находились в тюрьме в Перудже. Большинство их соратников были убиты. Оставшиеся в живых переходили со стороны на сторону и постепенно слились с пестрой массой иностранных наемников в Италии. Что касается Штерца, то вскоре после этого он был уличен в изменнической переписке с Альборносо и закончил свою жизнь на эшафоте в Перудже. Из лидеров великого вторжения 1361 года только Хоквуд остался в живых с уменьшающейся горсткой английских офицеров, командуя в основном итальянской по составу компанией и продавая свои услуги в качестве полководца тому, кто ему заплатит. В конце концов он женился на дочери Висконти, и когда он умер в 1394 году, его похоронили в соборе Флоренции. Его гробницу и знаменитый конный портрет работы Паоло Уччелло можно увидеть там до сих пор. Немногие английские военачальники пользовались таким апофеозом даже в своей собственной стране[778].

* * *

Не вся Великая компания 1360 года отправилась в Италию. Большая часть, в которую входили почти все гасконцы, осталась в долине Роны. Руководство ими перешло к другому знаменитому солдату удачи, Сегену де Бадефолю. Сеген был сыном сеньора Бадефоля, замка на южном берегу Дордони, недалеко от Кадуэна, территории, которая на протяжении десятилетий оспаривалась между англичанами и французами и породила многих знаменитых капитанов эпохи. Опыт Сегена как рутьера, вероятно, был приобретен в Оверни в одной из компаний сеньоров д'Альбре. Но к 1360 году он уже был человеком, пользующимся определенной известностью. Его отряд, известный как Ле Марго, был одним из самых крупных в Великой компании. Помимо своих людей, он сумел привлечь к себе большое количество вспомогательных компаний гасконцев, басков и "ложных французов". На момент взятия Пон-Сен-Эспри ему, вероятно, было не более двадцати пяти лет[779].

Когда компании в Пон-Сен-Эспри заключили свои соглашения с Папой и коннетаблем Франции, предполагалось, что те из них, которые не отправились в Италию, должны были отправиться в Арагон, чтобы там за Пиренеями, истратить свои силы в длительных войнах между Арагоном и Кастилией. Гасконцы попытались выполнить свой договор и беспорядочная масса людей начала поход на юг в марте 1361 года, повсюду сталкиваясь с крепостными стенами и закрытыми воротами, а за ними на почтительном расстоянии наблюдали войска коннетабля Франции. Но их планы были нарушены событиями в других странах. 13 мая 1361 года Арагон и Кастилия заключили Террерский договор, положивший конец их пятилетней войне. Когда рутьеры прошли к югу от Перпиньяна, чтобы пересечь Пиренеи, они обнаружили, что арагонская граница для них закрыта[780].

33. Великая компания 1360 года, ноябрь 1360 года — ноябрь 1361 года

Оставшаяся во Франции, без работы и припасов, Великая компания Сегена де Бадефоля становилась все более опасной. Большинство из рутьеров держались вместе и отправились на север в Альбижуа и Руэрг, чтобы перегруппироваться[781]. Затем, в августе 1361 года, они спустились с холмов, вновь вторглись в Лангедок и подошли к Нарбону. Каждый день их численность увеличивалась за счет вновь прибывших. Когда уполномоченные двух королей очистили от рутьеров замки Луары и начали умиротворять провинции Центрального массива, через Бургундию, Божоле и Лионне и вниз по долине Роны двинулась волна безработных солдат. Самыми крупными из вновь прибывших были отряды сеньоров д'Альбре. Берар д'Альбре, младший брат сеньора д'Альбре, был молодым человеком двадцати с небольшим лет, который ранее активно действовал в Бурбонне. Бертука, его внебрачный кузен, провел несколько лет в пустующей Оверни. Эти два человека прибыли в Нижний Лангедок со своими отрядами в начале августа 1361 года и объединились с Сегеном де Бадефолем у Нарбона. Из Нарбона их объединенные компании сначала направились на юг, вторгшись в Руссильон. Затем, ничего там не найдя, в середине августа 1361 года, они повернули на запад. Скрытно пройдя ночью 40 миль вверх по долине реки Од, они внезапно появились в Каркассе и Тулузене до того, как стало известно об их приближении. Это позволило им захватить три рыночных города и обеспечить себя продовольствием, что стало их единственным заметным успехом после взятия Пон-Сен-Эспри. Отсюда они отступили обратно в Руэрг и начали торговаться с властями за цену своего ухода. В начале ноября они приняли от сенешаля и Штатов Руэрга мизерную сумму в 5.200 флоринов, за свой уходи. Еще 3.000 флоринов было получено от епископа Альби за уход из его епархии. Три недели спустя, 23 ноября 1361 года, Великая компания заключила аналогичную сделку с тремя сенешальствами Тулузы, Каркассона и Бокера. Сеген де Бадефоль сдержал свое слово. Он бросил свои компании и вернулся в Перигор. С точки зрения самих компаний, вторжение в Лангедок не было успешным. Похоже, они оказались не готовы к высокой степени организации обороны, которая была намного эффективнее, чем все то, с чем они сталкивались в центральных провинциях[782].

* * *

11 августа 1361 года сэр Джон Чандос предстал перед Иоанном II и его Советом в королевском поместье Венсен, чтобы заявить о своих правах на территории, уступленные английскому королю по договорам в Бретиньи и Кале. Так началось самое значительное изменение в политической географии Франции с тех пор, как эти же территории были завоеваны французской короной в первой половине XIII века. Разбирательство началось в Пуату в конце сентября и продолжалось в быстром темпе. Чандос "не намерен больше терпеть задержек или того, чтобы его сбивали с толка словоблудием", — сказал он маршалу Бусико, главному французскому комиссару по передаче земель, который находился на больничной койке, не в силах двигаться. Оба они уже проехали через все главные города Пуату, Сентонжа, Ангумуа, Перигора и Лимузена, а в начале нового года двинулись в пограничные провинции Керси и Руэрг. Объезд территорий был в основном завершен к концу февраля 1362 года. Ход событий везде был примерно одинаковым. Уполномоченные обоих королей подъезжали к закрытым ворота, а за ними со стен наблюдали городские магистраты. Старший французский комиссар зачитывал указы Иоанна II, повелевающие его подданным присягнуть на верность королю Англии. Ворота открывались, ключи передавались английским уполномоченным и те входили в город. Далее они направились в какое-нибудь общественное место, например на рыночную площадь, чтобы принять присягу главных горожан. Уполномоченные публично обещали, что существующие привилегии города будут соблюдены. В провинциальных столицах назначался сенешаль. В местах, обнесенных стенами, устанавливались гарнизоны и капитаны. Местные чиновники были назначены заново. Над главными воротами вывешивался герб Эдуарда III. Затем толпа уполномоченных, чиновников, клерков и солдат переходила к следующему городу[783].

Как французы восприняли эту перемену власти? Это сложная и противоречивая тема, затуманенная патриотическими предрассудками других эпох. Конечно, не было никакого сопротивления и очень мало явного нежелания. Дворянство в целом приняло передачу без колебаний. Например, Гишар д'Англе, который был одним из уполномоченных французского короля, пятнадцать лет сражался против англичан и гасконцев на границах Сентонжа и дважды попадал в плен к ним. Тем не менее, он довольно легко сменил подданство и в конце концов стал маршалом Аквитании под командованием принца Уэльского. Так же поступил и Луи д'Аркур, давний лейтенант французской короны в Нижней Нормандии, который был сеньором Шательро в северном Пуату. Он остался верен Иоанну II даже после казни главы дома Аркуров в 1356 году. Проведя большую часть своей взрослой жизни в борьбе против английского короля, Луи д'Аркур стал его верным подданным, сражался против французов в Испании и, в конце концов, во Франции. Среди знатных людей уступленных провинций лишь немногие возражали, но у них были на это свои особые причины[784].

Среди городов, которые, возможно, были более чувствительными барометрами общественного мнения, существовало резкое разделение между приморскими регионами на западе и провинциями юго-восточной границы. В Пуату, Сентонже, Ангумуа и Перигоре главной заботой городов было подтверждение новым государем привилегий, дарованных на протяжении веков королями Франции. Как только это было согласовано, они с готовностью подчинились и в течение многих лет оставались безусловно лояльными новому порядку. Дальше на восток люди, пострадавшие от рук компаний в недавние тяжелые времена, научились относиться к англичанам и гасконцам как к естественным врагам. Там наблюдалось нежелание и беспокойство, а иногда и открытый протест. Лимузен стал первым случаем открытой оппозиции, с которой столкнулись комиссары. Начало организованной разбойничьей деятельности в этом регионе относится к 1348 году, как и в любой другой провинции Франции, а в 1361 году там все еще действовали бретонские компании. Кроме того, часть провинции принадлежала Карлу Блуа, претенденту на Бретань, который не участвовал в договорах и чьи капитаны отказались сотрудничать. Бусико пришлось объяснить жителям Лиможа, которые хотели уточнить его инструкции у правительства в Париже, прежде чем выполнять их, что король приказал им подчиниться "не потому, что он их ненавидит, а ради мира и освобождения себя и своего сына из плена"[785]. В Руэрге штаты провинции были созваны в Родез для рассмотрения вопроса о предполагаемой передаче. Перед ними выступил граф Арманьяк, который убеждал их (тщетно) настаивать на сохранении, по крайней мере, права на окончательную апелляцию к королю Франции против действий английского монарха. Штаты решили все же подчиниться, хотя некоторые из делегатов с видимым беспокойством. Город Родез отказывался вывешивать герб своего нового государя над своими воротами до 1365 года. Керси, который, вероятно, пострадал от войны больше, чем любая другая юго-западная провинция, открыто заявил о своих возражениях. Гурдон, до которого Чандос добрался только в июле 1362 года, не открывал свои ворота до тех пор, пока тот не взял на себя обязательство сдерживать гасконские гарнизоны в округе. Каор отказался подчиняться, пока не посоветуется с другими окрестными городами, а затем магистрат города сопроводил акт подчинения удивительным проявлением эмоций. Консулы плакали и стонали, и заявили, что не по своей воле отказались от государя, которого любили больше всех и которому присягнули на вечную верность. Их протест был проигнорирован Бусико, который освободил их от клятвы, и Чандосом, чьи клерки даже не занесли его в протокол. Эти протесты были не просто прелюдией к торгу о привилегиях, а очевидно, отражали искреннюю привязанность к Франции и французской монархии. Каор одним из первых отказался от английского подданства, когда через семь лет представилась такая возможность, в то время как в целом западные провинции сражались за своего нового хозяина до тех пор, пока его дело не потерпело крах. Графу Арманьяку еще предстояло вести французскую армию против английской, а Гишар д'Англе закончит свои дни в качестве графа Хантингдона, изгнанником в Англии[786].

* * *

Поскольку английская и гасконская компании в целом уважали территориальные владения своего суверена, внезапное расширение этой территории зимой 1361–62 гг. оказало немедленное влияние на географию деятельности компаний. Разбой и грабежи более или менее прекратился в уступленных провинциях, за исключением Лимузена и Руэрга, которые были довольно специфическими случаями. В Лимузене основные компании были бретонскими, а не гасконскими или английскими и у них не было причин менять свой образ жизни, поскольку теперь они находились во владениях Эдуарда III. Сэр Джон Чандос собрал 1.000 человек, чтобы противостоять им в конце 1361 года. Командование этими войсками было поручено недавно назначенному сенешалю этого региона Уильяму Фелтону. Он нанес бретонцам тяжелое поражение при Ле Гаре в начале следующего года и это была первая серьезная кампания против компаний в Лимузене за многие годы. В Руэрге ситуация была примерно такой же. Когда Чандос прибыл туда, он обнаружил, что провинции угрожают несколько гарнизонов рутьеров, включая большую англо-бретонскую компанию Джона Амори и Джона Крессвелла, которая базировалась в городке Эспальон на реке Ло. Чандос изгнал Амори и Крессвелла из Эспальона и установил гарнизоны более чем в дюжине мест. Положение Руэрга как главного транзитного пути между Овернью и Лангедоком означало, что он никогда не был полностью свободен от вооруженных банд. Но уровень их активности был значительно снижен, а крупным компаниям вообще запретили там орудовать[787].

Эти события совпали с решительными действиями французских командиров в Лангедоке против компаний, действовавших на его северной границе. В январе 1362 года лейтенант короля в Лангедоке, Арнуль д'Одрегем, совершил марш вверх по реке Тарн и очистил от крупных компаний рутьеров Жеводан. В феврале он был в Веле. В последующие недели отряд Арнуля был усилен свежими войсками, собранными за счет Лангедока, в результате чего его силы достигли примерно 4.500 человек. В марте он повел их против крепости Сог, которую занимала компания Перрена Буа Бувето. К этому времени Сог был последним крупным центром рутьеров на северной границе Лангедока[788].

Результатом одновременных действий Чандоса и Фельтона с одной стороны и Арнуля д'Одрегема с другой стало оттеснение компаний на север и восток. По мере того, как зима сменялась весной, компании перетекали из своих крепостей в Оверни в Форез и Лионне. В отсутствие Сегена де Бадефоля главную роль в этой новой миграции сыграл бандит по имени Хели Пти Мешин. Этот человек был гасконцем, как и большинство его последователей. Он начал свою карьеру в качестве оруженосца сеньора Фронсака, одного из немногих магнатов сторонников короля Франции в Борделе. В 1360 году он был в числе наемников, нанятых Арнулем д'Одрегемом для борьбы с Великой компанией из Пон-Сен-Эспри и Монпелье. После заключения договора с Сегеном де Бадефолем в ноябре 1361 года он был перекуплен французами и занялся бандитизмом для собственного обогащения. "Uomo… di niente… maestro e pratico di arme" (никчемный человек, но великий мастер войны), — называл его Виллани с попеременным благоговением и презрением, свойственным многим его современникам. В январе 1362 года Пти Мешин со своим отрядом возглавил движение рутьеров на север. Он занял приорство Этиварель на окраине Фореза и превратил его в базу для грабительских рейдов в долину реки Соны. В течение нескольких недель он занял несколько мест в Лионне и начал проникать в Маконне и южную Бургундию[789].

Бургундское герцогство, несмотря на то, что оно было одной из самых богатых сельскохозяйственных провинций Франции, до сих пор очень мало пострадало от войны. Жакерия почти не коснулась его. Англичане не проникали туда до набегов Николаса Тамворта в начале 1360 года. В марте 1360 года герцогство откупилось от армии Эдуарда III за 200.000 мутондоров, чего не смогла бы сделать ни одна другая провинция Франции, кроме Лангедока. Тем не менее, политические условия там менялись. Зимой 1361–62 гг. во внутренних делах Бургундии наступил серьезный кризис. Королева Жанна Булонская, управлявшая герцогством от имени пятнадцатилетнего герцога Филиппа I Руврского, умерла от чумы в сентябре 1361 года. Два месяца спустя, 21 ноября, Филипп I сам умер от травм, полученных в результате несчастного случая при падении с лошади. У Филиппа I не было ни детей, ни братьев и сестер. Не было и очевидного наследника. В некотором смысле это было повторением ситуации в Бретани в 1341 году, за которым последовало двадцать лет гражданской войны. Советники покойной королевы старались сохранить смерть герцога в тайне, пока могли. "Компании повсюду вокруг нас…, — говорили они, — каждый дворянин удалился в свой замок. Никто не знает, кому он подотчетен и кто является господином земли". Существовало два основных претендента. Одним из них был король, который, хотя и состоял в дальнем родстве с умершим герцогом, был его ближайшим родственником по мужской линии. Другим был Карл Наваррский, который был столь же дальним родственником но по женской линии. Могла возникнуть сложная юридическая проблема. Но вопрос о престолонаследии решался, как и в Бретани, политикой, а не правом. Иоанн II объявил герцогство присоединенным к короне и в конце ноября 1361 года послал своего камергера Жана де Танкарвиля вступить во владение им. За два дня до Рождества король совершил свой торжественный въезд в Дижон в гнетущей атмосфере. В регионе свирепствовала чума, дворянство было возмущено угрозой своей древней независимости,  а отряды Великой компании пробирались на север из Лангедока и уже проникли в нескольких местах на южные границы герцогства[790].

Угроза Бургундии спровоцировала правительство Иоанна II на самую катастрофическую из его конфронтаций с Великими компаниями. 20 января 1362 года Иоанн II издал в Дижоне приказ, предписывавший жителям сельской местности перенести свое имущество за стены ближайших крепостей, что всегда было первым сигналом к чрезвычайной ситуации. Вскоре после этого пять восточных провинций — Шампань, Бургундия, Маконне, Лионне и Форез — были объединены в единое военное командование. Жан де Танкарвиль, достаточно компетентный военачальник, был назначен королевским лейтенантом во всей области и ему была поручена ее оборона от наступающих компаний. Он энергично взялся за дело. В феврале и марте 1362 года со всех уголков Бургундии и Шампани были созваны войска. Различные части армии собрались вместе в Отёне примерно в середине марта. Когда они начали свой поход на юг, к ним присоединились войска из соседних областей. Арно де Серволь пришел с людьми из Ниверне и отрядом бретонцев, которых он набрал в свою частную компанию. Другой солдат удачи 1350-х годов, Брокар де Фенетранж, явился с отрядом лотарингцев. Жак де Бурбон прибыл с людьми из Лионне, Бурбонне, Оверни и Ла Марш, а Луи, граф де Форез — с ополчением своего графства. Другие контингенты были предоставлены графом Савойским. Вся армия насчитывала около 4.000 человек. Командирам не приходило в голову, что такого войска может не хватить, тем более, что оно может быть разбито на поле боя[791].

На третьей неделе марта армия прибыла в небольшой замок Бринье, расположенный примерно в 8 милях к юго-западу от Лиона, который был занят отрядом компании Пти Мешина. Само по себе это место не представляло особой ценности для обеих сторон. Но командиры Великой компании не могли проигнорировать вызов. Им грозила опасность оказаться между армией Жана де Танкарвиля, наступавшей с севера, и армией Арнуля д'Одрегема, наступавшей с юга из Лангедока. Капитаны Великой компании ответили на этот вызов замечательным проявлением дисциплины и организованности. В течение марта 1362 года Пти Мешин собрал вместе большинство крупных независимых компаний, действовавших в центральной и восточной Франции. Его собственная компания, части которой были разбросаны по обширной территории от Роны у Лиона до границ Оверни, теперь была сосредоточена в Форезе. В долине реки Соны действовало несколько банд под командованием Арно де Таллебарда (известного как Таллебардон). Они собрались к северу от Лиона. Различные группы, ранее признававшие власть Сегена де Бадефоля, были собраны вместе его бывшим заместителем Гарсиотом дю Шателем. Англо-бретонская компания Амори и Крессвелла прибыла из Руэрга. Перрен Буа и его люди, которых в конце марта Арнуль д'Одрегем изгнал из Сог, присоединились к остальным в начале апреля. Общая численность армии рутьеров составляла около 5.000 человек, что было больше, чем в армии французского правительства.

Армия, расположившаяся вокруг Бринье, была совершенно не готова к контратаке такого масштаба. Рассказ Фруассара об этой кампании столь же ненадежен, как и все, что он написал, но он вполне мог быть прав, говоря, что в правительственных войсках разведка была поставлена из рук вон плохо. Танкарвиль и Бурбон, командовавшие отрядами, не поддерживали их боеспособность. Они не предприняли мер для защиты своего лагеря от нападения с тыла. Когда ранним утром 6 апреля 1362 года рутьеры неожиданно атаковали их, бой был не более чем беспорядочным побоищем. Многие из людей Танкарвиля даже еще не успели вооружиться. Большинство из них не понимали, что происходит. Около 1.000 из них были взяты в плен, а остальные были убиты или обращены в бегство. Среди пленных были Танкарвиль и Арно де Серволь. Граф де Жуаньи, командовавший контингентом из Шампани, был убит. Погиб и граф де Форез. Жак де Бурбон  умер позже от полученных ран[792].

Битва при Бринье была впечатляющим подвигом рутьеров и ужасным потрясением для правительства Иоанна II. Она вызвала кратковременную, но сильную панику во всей восточной Франции, но почти не имела политических последствий. Сами компании с трудом могли поверить в то, что они совершили, а их краткое единство испарилось вместе с победой. Обычные логистические проблемы не позволили бы им продолжить начатое, даже если бы у них было желание. Их большое количество создавало неразрешимые проблемы со снабжением и жесткую конкуренцию за добычу. Они не могли действовать вместе в течение длительного времени, если не продолжали двигаться. В то же время они не могли разделиться на свои составные части, не подвергая себя опасности быть уничтоженными поодиночке. Армия Арнуля д'Одрегема все еще находилась на севере Веле, а остатки разбитой армии Танкарвиля вновь собрались в Лионе. Поэтому, вместо того чтобы попытаться разгромить оставшиеся силы правительства, как от них ожидали, капитаны Великой компании отпустили Танкарвиля и договорились о коротком перемирии до 26 мая 1362 года для переговоров[793]. Затем, когда этот срок истек, армия рутьеров распалась. Летом 1362 года победители при Бринье действовали уже двумя основными группами. Большая из них отступила в Овернь, а меньшая ушла на север в Бургундию, где разбрелась по всей провинции, захватывая замки и живя за счет грабежа. Ущерб довершили наемники Арно де Серволя, которые сражались вместе с Танкарвилем при Бринье, но присоединились к своим бывшим врагам в грабеже, как только оказались без работы[794].

* * *

Танкарвиль не терял надежды заключить соглашение, которое позволило бы окончательно избавиться от компаний. В течение нескольких недель после Бринье был возрожден старый проект их изгнания в Испанию. Мир между Арагоном и Кастилией, сорвавший этот проект, потерпел неудачу, и Педро IV Арагонский снова был заинтересован в услугах компаний. В июне 1362 года он прибыл в Перпиньян, чтобы обсудить это представителями Иоанна II в Лангедоке[795]. Однако настоящим автором нового плана был не Педро IV и не Танкарвиль. Это был один из самых замечательных авантюристов конца XIV века, Энрике Трастамарский.

В течение тридцати лет амбиции этого молодого кастильского принца будут нести главную ответственность за вовлечение испанских королевств в конфликт Англии и Франции. Энрике Трастамарский был внебрачным сыном Альфонсо XI, короля Кастилии. Он родился примерно в 1333 году, а его матерью была любовница короля, Леонора де Гусман, с которой король вполне открыто жил. При жизни короля она пользовалась огромным политическим влиянием, причем большая его часть была направлена на интересы ее сына. Энрике был наделен королем обширными владениями и, очевидно, был предназначен к большой роли в государстве. К сожалению, Альфонсо XI умер скоропостижно в 1350 году, не успев укрепить положение сына в Кастилии, а корона перешла к его законному сыну Педро I. Леонора была быстро арестована, а затем убита. Сам Энрике был изгнан из всех своих владений. С этого момента вся его жизнь была посвящена свержению единокровного брата с трона любыми доступными средствами.

За время своего долгого правления Альфонсо XI навел порядок и в значительной степени централизовал раздробленное королевство Кастилия. Многие влиятельные группы, особенно среди кастильской знати, были ущемлены во время этого процессе. Они надеялись на более мягкий режим при его преемнике. Но их ждало разочарование. Педро I разделял все политические цели своего отца и оказался еще более безжалостным в их осуществлении, но ему полностью не хватало отцовского чутья на политические возможности и своевременное примирение. О его вспыльчивости и жестокости, когда ему перечили, ходили легенды. Поэтому первые годы его правления были отмечены чередой восстаний аристократии, некоторые из которых едва не привели к его свержению. Энрике Трастамарский энергично участвовал в этих восстаниях. А когда они потерпели неудачу, он продолжил борьбу, присоединившись к внешним врагам Кастилии. Когда в 1356 году между Кастилией и Арагоном разразилась война, он принес оммаж королю Арагона и собрал отряд из 600 кастильских недовольных дворян и наемников, чтобы сражаться вместе с арагонскими войсками[796].

Кастилия традиционно была союзником Франции, но за последние пятнадцать лет эти две страны отдалились друг от друга. Изменение настроений объяснялось рядом причин. Возрождение английской власти в Гаскони и слава Эдуарда III после битвы при Креси привели к существенной переоценке интересов Кастилии. Со своей стороны французы сближались с королевством Арагон, "могущественной страной с энергичными людьми, которые могут нанести большой ущерб вашему королевству", как однажды посоветовали Иоанну II. Отец Педро I в конце 1340-х годов рассматривал идею союза с Англией, а сам Педро I был на короткое время обручен с английской принцессой. Возможно, это было кратковременным отклонение от нормы, а Педро I после своего воцарения вернулся к дипломатическим традициям своих предшественников. Он возобновил франко-кастильский союз и женился на французской принцессе Бланке Бурбонской. Но этот брачный союз оказался проблемным и недолговечным. Педро I поссорился с Иоанном II из-за приданого Бланки, которое Иоанн II был не в состоянии выплатить. В результате Педро I отрекся от молодой супруги почти сразу после свадьбы и самым публичным и оскорбительным образом поставил на ее место свою любовницу. Примерно в июле 1361 года Бланка умерла при загадочных обстоятельствах. Широко распространено мнение, вероятно, справедливое, что она была убита. Отношения между Францией и Кастилией, которые после договора в Бретиньи могли сойти на нет, стали откровенно враждебными[797]. Реакцией Педро I стало сближение с врагами Франции. В июне 1362 года, после более чем годичных переговоров, в Лондоне был заключен англо-кастильский договор. Среди его пунктов был один, который обязывал Эдуарда III и принца Уэльского предоставить войска за счет Педро I для службы против его врагов на полуострове, и особенно против любых французских вспомогательных войск, которые те могут использовать. За месяц до этого, в доминиканской церкви в Эстелле, представители Педро I заключили союзный договор с агентами другого великого противника монархии Валуа, Карла Наваррского. Есть все основания подозревать, что англичане предложили этот союз и выступили в качестве посредников между двумя сторонами[798].

Энрике Трастамарский умело воспользовался этой ситуацией. Террерский мир, который ненадолго примирил Арагон и Кастилию в мае 1361 года, обязывал Педро IV Арагонского изгнать врагов Педро I из своего королевства. В результате Энрике, вместе со своим младшим братом Санчо и значительной компанией кастильских сторонников, наваррских наемников и других вооруженных людей был вынужден отправиться на север, намереваясь устроиться во Франции. Арнуль д'Одрегем и Роберт де Фиенн, два старших офицера французской короны в Лангедоке, не знали, что делать. Сначала они пытались не допустить Энрике в страну удерживая пиренейские перевалы. Затем, в какой-то момент летом 1361 года, они заключили с ним сделку. Ему позволили беспрепятственно пройти через Лангедок и покинуть Францию перейдя через Рону в Прованс, где он мог делать все, что заблагорассудится. Энрике пошел на это соглашение, но у него не было желания жить жизнью капитана-изгоя. Его конечной целью было достижение соглашения с французским правительством, которое позволило бы ему продолжить борьбу против своего единокровного брата. В январе 1362 года, разорив большую часть епархий Арля и Авиньона, Энрике принял от властей Прованса крупную сумму, чтобы оставить их в покое, и согласился поступить на службу к представителям Иоанна II в Лангедоке. Он получал жалованье в размере 10.000 флоринов в месяц для себя и своего отряда численностью около 400 человек и хорошо послужил своим новым нанимателям. Арнуль д'Одрегем поставил его на северной границе Лангедока для охраны путей из Оверни и долины Роны. В марте 1362 года Энрике участвовал в осаде Сог. После битвы при Бринье он преследовал остатки армии рутьеров через Овернь. 3 июня 1362 года он настиг Ле Бур де Бретея, одного из главных капитанов Великой компании, с несколькими сотнями человек в Монпансье близ Виши и нанес ему кровавое поражение. Сообщалось, что половина вражеских сил была убита, а еще 200 человек взяты в плен. Репутация Энрике как полководца никогда не была так высока[799].

В июне и июле 1362 года велась подготовка к одновременной кампании против компаний рутьеров с трех сторон: Арнуль д'Одрегем и Энрике Трастамарский в Оверни, Жан де Танкарвиль в Лионне и Роберт де Фиенн в Бургундии[800]. Возможно, рутьеры могли бы попытаться устроить еще один Бринье, но они не хотели рисковать своей удачей и пошли на переговоры. Переговоры вели Арнуль д'Одрегем и бывший лейтенант Сегена де Бадефоля Гарсиот дю Шатель. 23 июля 1362 года в Клермоне был заключен договор между Энрике Трастамарским, различными королевскими советниками и десятью капитанами, представлявшими все "компании отсюда до Парижа". Примерно в то же время коннетабль заключил аналогичное соглашение с рутьерами, действовавшими в Бургундии, и с бретонскими наемниками Арно де Серволя. По условиям этих договоров, компании согласились поступить на службу к Энрике Трастамарскому, а он обязался вывести их из Франции в течение шести недель. Взамен они должны были получить на границе денежную сумму, которая не указана в тексте договора, но из других источников известно, что она составляла 53.000 флоринов (около 7.500 фунтов стерлингов) для самого Энрике и 100.000 флоринов (около 14.000 фунтов стерлингов) для капитанов Великой компании. Целью их похода (которая также не уточнялась), очевидно, был Арагон. За месяц до заключения договора Педро I разорвал Террерский договор и вторгся в королевство Педро IV. Теперь Педро IV нуждался в любой помощи, которую он мог получить[801].

Вскоре компании двинулись на юг, в сторону Пиренеев. Большинство из них прошли по долине Роны в сопровождении армии Арнуля д'Одрегема. Испанцы двигались через Руэрг в сенешальство Каркассон, за которым издалека наблюдали большие вооруженные силы, собранные офицерами Эдуарда III. К 15 сентября 1362 года практически все компании прошли через Монпелье. Энрике Трастамарский двигался сзади, за ним следовала его супруга с пятьюдесятью четырьмя мулами, груженными ее багажом. Вся эта масса людей расположилась лагерем в окрестностях Памье и Мазера в ожидании своего жалованья[802].

Но вторая попытка французского правительства экспортировать свои проблемы в Испанию потерпела неудачу так же, как и первая. Основных причин было две. Первая заключалась в том, что правительство столкнулось с большими трудностями в сборе 153.000 флоринов, которые оно обещало заплатить. Ожидалось, что деньги поступят от налогоплательщиков Лангедока, который был единственной провинцией, способной заплатить такую сумму. Но участники договора не предусмотрели достаточного времени для длительных переговоров, которые всегда предшествовали успешной кампании по сбору налогов в Лангедоке. Наступил ноябрь, а деньги все еще не были выплачены. Несколько капитанов потеряли терпение и ушли на север. Ле Бур де Бретей в конце октября 1362 года уже пробирался вверх по долине Роны. Перрен Буа, который командовал одной из самых больших компаний и был в числе первых капитанов, отправившихся на юг, к началу ноября вернулся в свои старые охотничьи угодья, а Джон Амори отправился в Руэрг[803].

Вторая причина неудачи была более фундаментальной. Запланированный исход компаний в Испанию совпал с серьезным кризисом в делах юго-запада, войной графов Арманьяка и Фуа. Древнее соперничество между этими двумя феодальными домами усилилось в 1350-х годах благодаря влиятельному положению, которое занимал граф Арманьяк, сначала как лейтенант короля в Лангедоке, а затем как советник своего преемника, графа Пуатье. Он никогда не стеснялся использовать свою власть для продвижения собственных территориальных интересов за счет своих соперников, включая графа Фуа. Возникшая напряженность привела к кратковременным вспышкам насилия в 1359 году и еще раз зимой 1360–61 года. Последний инцидент был прекращен серией коротких перемирий, которые были куплены обещаниями выплат очень больших сумм денег от Генеральных Штатов Лангедока[804]. Никто не ожидал, что они продержатся в состоянии открытой вражды так долго. Оба графа потратили большую часть 1362 года на поиск союзников среди гасконской знати и капитанов Великой компании, готовясь к грядущей междоусобной войне. Когда был заключен Клермонский договор, выяснилось, что многие из капитанов были сторонниками Арманьяка, Фуа или их союзников, поэтому в него пришлось включить оговорку, что если между двумя графами начнется война, то все капитаны компаний будут свободны от своих обязательств. Эта оговорка и аннулировала договор. Это означало, что Арманьяк и Фуа практически обязаны были начать военные действия осенью, пока их союзники и наемники не скрылись за Пиренеями. В начале октября 1362 года Гастон Фуа получил достоверные сведения о том, что Арманьяк собирает своих сторонников. Он отправился в Памье и Мазер, чтобы попытаться убедить капитанов рутьеров немедленно уйти в Испанию. Но он зря старался. Капитаны обманули его, а заодно и Арнуля д'Одрегема. Арнуль наконец нашел деньги на оплату их услуг, в основном за счет средств, собранных для выкупа короля. 100.000 флоринов под вооруженной охраной были доставлены в Памье. Как только деньги был получены, большинство капитанов отказались от Энрике Трастамарского и его планов, чтобы принять сторону в надвигающейся междоусобице в Лангедоке. Берар и Бертука д'Альбре, Гарсиот дю Шатель и некоторые другие перешли на сторону графа Арманьяка. Гораздо меньшее число капитанов, включая Пти Мешина, поддержали Гастона Феба, графа Фуа[805].

5 декабря 1362 года у деревни Лонак на равнине к северо-западу от Тулузы произошла большая битва. У графа Арманьяка была более многочисленная армия. Но, тем не менее, он потерпел полное поражение. Битва была выиграна за счет лучников в составе войск победителя. Сам Арманьяк и все командиры его армии были взяты в плен и отведены в крепость Ортез. Среди пленников были Гарсиот дю Шатель и не менее пяти видных членов семьи Альбре. Выкуп за них составил более 600.000 флоринов. На протяжении всего своего долгого правления Гастон Феб стал одним из самых богатых и ярких государей Запада, человеком, который мог содержать постоянную военную казну и армию в 4.000 или 5.000 человек и который стал почти суверенным правителем своего маленького и небогатого государства[806].

Для Лангедока Клермонский договор стал настоящей катастрофой. Он сделал возможной короткую, но кровавую и разрушительную гражданскую войну и стоил огромных денег на военное жалованье и выплаты рутьерам, и все это было потрачено впустую. Рутьеров не удалось выпихнуть в Испанию и они расползлись по провинции. Энрике Трастамарский отказался от своих планов, а его кастильский отряд рассеялся по сенешальствам Бокера и Каркассона, попеременно то служа в армии Арнуля д'Одрегема то устраивая беспорядки. Все эти люди не покидали регион до 1363 года, когда им, в конце концов, выплатили 53.000 флоринов, обещанных им в Клермоне. И эта сумма также была взята из фонда выкупа за кроля Франции[807].

Что касается остальных членов Великой компании, то в течение зимы 1362–63 гг. их постепенно выпихивали и вытесняли из трех сенешальств. Еще шесть или восемь месяцев после этого они продолжали действовать на северной границей Лангедока между долиной реки Тарн и плато Веле. Два места, в частности, оказались постоянной угрозой для безопасности Лангедока: Комбре в Руэрге и Сен-Шафр-дю-Монастье в Веле. Но ни одно из них не продержалось долго. Сен-Шафр-дю-Монастье был укрепленным бенедиктинским монастырем у главной дороги к югу от Ле-Пюи, который осенью 1362 года занял Перрен Буа. Люди Перрена совершали набеги на большие расстояния от Сен-Шафр, в основном на юг по долине Роны. В конце концов, их монастырь был взят штурмом 7 марта 1363 года войсками сенешаля Бокера. Комбре — крепость XIII века в отдаленной долине к северу от Марсильяка в Руэрге, которую в конце октября 1362 года занял англичанин Джон Амори. Отряды его гарнизона действовали примерно так же, свободно перемещаясь по сенешальству Бокер, собирая добычу и пленных, а затем уходя обратно на базу. Амори приютил там и других капитанов, в том числе печально известного провансальского разбойника Луи Рабо из Ниццы. Именно из Комбре Рабо организовал свой самый известный подвиг — захват целого поезда послов короля Кастилии на пути в Авиньон в марте 1363 года. В конце концов, это место было покинуто рутьерами в середине 1362 года в результате настойчивого давления со стороны сенешаля Эдуарда III из Руэрга. Эти события ознаменовали окончательное исчезновение Великой компании 1360 года[808].

* * *

Они также стали выдающимся успехом защитников Лангедока, у которых северные и центральные провинции должны были многому научиться в последующие годы. Однако, как и в 1361 году, оставалась более широкая проблема. Изгнание компаний из Лангедока просто отбросило их дальше на север и восток, усугубив проблемы других, менее эффективно обороняемых провинций. Города трех сенешальств были готовы платить, когда их заставляли тратить деньги на оборону такого региона, как Веле, который имел тесные административные связи с их собственным и был ключом к обороне их северной границы. Но их мало интересовала территория за его пределами. Поэтому компании смогли безнаказанно перегруппироваться в Оверни и обрести новые амбиции. Истории Великой компании 1360 года суждено было повториться в 1363 году.

Катализатором стало возвращение Сегена де Бадефоля. Сеген не принимал никакого участия в делах компаний с момента заключения соглашения с властями Лангедока и Руэрга осенью 1361 года. Он сдержал свое слово и удалился в родной Перигор. Но летом 1363 года он вновь появился в Лангедоке с новой огромной компанией, в которую входили не только его собственные люди, но и большое количество других групп, которые ранее действовали вместе в долине Роны и в Нижнем Лангедоке. Среди них были Пти Мешин, который возглавлял Великую компанию 1360 года; грозный Луи Рабо; Арно дю Солье, известный как Ле Лимузен, который примерно в это время стал партнером Луи; и беарнский рутьер Мено де Виллар, который, хотя до сих пор был малоизвестен, стал печально известен под именем Эспиот. Престиж и талант стратега Сегена сделали эту новую Великую компанию еще более опасной, чем ее предшественница.

Не успели они нанести первый удар, как конфедерация Сегена де Бадефоля сумела получить от города Тулузы огромную сумму в 40.000 флоринов в обмен на оставление Тулузы в покое. Однако города Нижнего Лангедока оказались более стойкими. В Монпелье консулы созвали расширенное заседание Совета, чтобы решить, следует ли им последовать примеру Тулузы. Собрание, к которому присоединились представители пригородов и отдаленных деревень, единогласно решило сражаться. Поэтому Великая компания разделилась на два отряда. Луи Рабо, сопровождаемый бандитом по имени Бертукен, вторгся в Нижний Лангедок, чтобы принять вызов. В конце июля 1363 года они основали свой штаб в замке Линьян, расположенном к северу от Безье. Известно, что Безье был уязвим с точки зрения обороны. Комиссары, инспектировавшие его за год до этого, обнаружили, что стены не отремонтированы, ворота не защищены барбаканами, а рвы осыпались. Город сильно пострадал от компаний рутьеров из Линьяна. Но их деятельность распространялась на гораздо более обширную территорию, охватывая все средиземноморское побережье от Роны до Пиренеев. В какой-то момент, отряду из восьмидесяти человек, даже удалось проникнуть за стены Монпелье, нанеся городу большой ущерб и похитив несколько видных горожан. Однако грозные силы обороны Лангедока быстро вытеснили их. Жители Безье, менее волевые, чем жители Монпелье, и уж точно менее готовые к отпору, откупились от Рабо и Бертукена из Линьяна в начале ноября 1363 года. Рабо удалился в Овернь, чтобы присоединиться к остальным членам Великой компании. Люди Бертукена остались в Лангедоке и заняли еще одну крепость, Пейрак, на дороге из Безье в Каркассон, блокировав один из главных торговых путей юга. Потребовалось шесть месяцев периодических осад, чтобы выбить его оттуда. В конце концов он отступил за границу в королевство Наварра[809].

34. Великая компания 1363 года, июнь 1363 — сентябрь 1365 года

В начале сентября 1363 года Сеген де Бадефоль с остальной частью Великой компании вторгся в Жеводан и объединился с Бераром и Бертукой д'Альбре. 13 сентября он обрушился на обнесенный стеной город Бриуд. Этот небольшой городок на границе Оверни и Веле принадлежал капитулу Сен-Жюльена, одному из самых богатых церковных орденов Франции. Как и многие города принадлежащие церкви, он был плохо защищен. Захватчики проникли в город ночью через заброшенные дома, построенные у стен, которые никто не потрудился разрушить. Город был систематически разграблен, а большей части населения пришлось откупиться. Затем он был превращен в постоянную базу для более широких операций. Губернатор Оверни преувеличивал, когда назвал Бриуд "самым сильным, лучшим и богатым городом во всей Оверни", но это было, безусловно, важное место и самый большой город с крепостной стеной, который был занят рутьерами после взятия Пон-Сен-Эспри. Захват Бриуда был действительно "очень страшным событием". По мере распространения новостей в Бриуд со всей южной Франции стекались новые отряды рутьеров. Луи Рабо прибыл из Линьяна. За ним последовала часть кастильского отряда Энрике Трастамарского. Чиновники французского правительства в Оверни были хорошо информированы о передвижениях основных компаний. Они считали, что общая численность рутьеров в Бриуде достигает 2.000 латников и 8.000 пеших солдат и лучников. И, видимо, в момент своего расцвета эта компания, была не намного меньше[810].

Сначала компании в Бриуде сосредоточились на соседних провинциях. Особое внимание было уделено Веле, который с 1361 года был обязан платить patis Сегену де Бадефолю и провинция была полностью опустошена отрядами грабителей, посланными из Бриуда. На севере были предприняты мощные набеги на крупные города Оверни. Были разрушены пригороды Ле-Пюи, Сен-Флор, Клермон и Ла-Шез-Дье. На юге рейдовые отряды из Бриуда проникли через Руэрг на равнину Нижнего Лангедока. На востоке они достигли долины Роны и границ папских владений[811]. Но такое большое количество людей быстро достигло естественных границ своих возможностей. Они исчерпали имеющиеся вокруг них ресурсы и нуждались в гораздо больших запасах, чем могла дать их организация фуражировки. Сеген де Бадефоль нуждался в расширении своей территории. Губернатор Оверни сообщил о слухах из Бриуда, что следующей целью является Бургундия. "Если мы не сможем вернуть это место путем переговоров или силой, — писал он Совету герцога Бургундского, — все регионы будут потеряны". Как бы в подтверждение этого предупреждения, отряды Сегена появились в Форезе через месяц после падения Бриуда. Осенью 1363 года они ненадолго захватили большое бенедиктинское аббатство Савиньи и взяли большой выкуп с окрестностей, после чего ушли. Савиньи находился всего в 12 милях от Лиона. В апреле 1364 года овернские Штаты согласились выкупить Бриуд у компании. Сеген пообещал сдать свои завоевания и отпустить всех пленных без выкупа в обмен на королевское помилование, папское отпущение грехов и 40.000 флоринов наличными. Это был самый большой выкуп, когда-либо взимавшийся за освобождение одного городка[812].

* * *

У министров Иоанна II в Париже не было времени заниматься проблемами юга королевства, так как их захлестнула волна насилия на севере. Положение на севере было другим. Главными действующими лицами были не гасконцы, которые редко проникали к северу от Луары, а наваррцы, англичане, немцы и, прежде всего, бретонцы. Тем не менее, у бедствий севера были те же причины, что и у бедствий юга: крах королевской власти, разрушение внутренней политической организации провинций, растущее число безработных солдат и отставников.

Поводом к насилию здесь, как и везде, была частная война. Осенью 1362 года Анри, граф де Водемон, королевский лейтенант в Шампани, начал жестокую войну за свой счет против ряда немецких князей за восточной границей Франции, в основном с герцогом Лотарингии и графом Бара. Истоки этого конфликта неясны и, возможно, не имеют значения. Однако важной особенностью являлось то, что в отличие от предыдущих стычек на северо-восточной границе, которые были в основном местными делами, в этой войне на стороне Водемона сражалась большая армия рутьеров, набранная в других частях Франции. Большинство из них принадлежали к большой диаспоре бретонских солдат удачи, которые с 1358 года были рассеяны по бассейну Луары и провинциям Центрального массива. Но было также много наваррцев и некоторое количество гасконцев. Главным военным подрядчиком снова был Арно де Серволь, которого Водемон нанял для сбора этого большого войска[813]. Новобранцы Протоиерея мигрировали неуправляемыми толпами по долине Луары и по Иль-де-Франс. По пути они заняли несколько мест к югу от Парижа и нападали даже на крупные города, включая Орлеан. Большое их количество скопилось в Бургундии, которая, именно потому, что ей так успешно удавалось отбивать предыдущие вторжения, все еще имела огромные неразграбленные ресурсы. В январе 1363 года бретонские компании захватили ряд замков к западу от Дижона[814].

Очень похожие условия сложились на западе королевства в результате продолжающейся гражданской войны в Бретани. Когда в конце сентября 1362 года истек срок последнего из длинной череды перемирий, Карл Блуа начал стремительное наступление на север Бретонского полуострова при содействии французского капитана Понторсона Бертрана дю Геклена. Весной 1363 года эта кампания достигла своего апогея в длительной осаде крепости Бешерель. Бешерель был местом большой стратегической важности. Он блокировала дорогу из Динана в Ренн и контролировала большую часть северо-востока Бретани, фактически разделяя территорию Карла Блуа на две части. Чтобы противостоять этой угрозе, Жан де Монфор обратился к английским компаниям, базировавшимся в герцогстве. Большой отряд для помощи Бешерелю (около 2.400 человек) был набран в основном из их рядов. Результатом стало временное перемирие, заключенное между двумя претендентами в июле, когда соперничающие армии столкнулись друг с другом на дороге в Динан[815]. Но последствия для остальной западной Франции продолжались еще долго. По всей границе с Бретанью и соседним регионам Нормандии и Мэна шла активная борьба, поскольку солдаты, получившие жалование в Бешереле, переформировались под руководством новых капитанов и искали работу. В начале 1363 года офицеры короля доложили ему: "Окрестности Кана разрушены", "каждый день и ночь гарнизон Оне проникает в предместья Кана, а страна вокруг настолько разрушена и опустошена, что никто не выходит за пределы крепостных стен". С наступлением прохладного лета французские власти взялись за решение этой проблемы. Бертран дю Геклен объединил усилия с Филиппом Наваррским (лейтенантом короля Наварры в этом регионе) и попытался искоренить наиболее важные гарнизоны рутьеров. Главные занятые ими места вокруг Байе и Кана были захвачены. Некоторые из них были разрушены. Но близость бретонской границы сделала даже эти достижения временными, и новые места были заняты рутьерами сразу же после окончания кампании. К несчастью для французов, они потеряли одного из своих самых полезных союзников в конце августа 1363 года, когда Филипп Наваррский умер от простуды, подхваченной на последних этапах кампании. Он строго поддерживал мир, который поклялся сохранить, и имел хоть какой-то контроль над наваррскими войсками в регионе. Его преемники не имели ни возможности, ни, в большинстве случаев, желания сделать тоже[816].

35. Операции рутьеров: северная Франция, зима 1363–1364 гг.

В течение нескольких недель насилие распространилось на восток, в Иль-де-Франс. В конце лета 1363 года два авантюриста, Джон Джуэл и Уолтер Страэль, сформировали новую компанию для вторжения в долину Сены. Джуэл был англичанином, который уже несколько лет активно орудовал в Нормандии. По одним сведениям, он действовал по поручению короля Англии, но достоверных доказательств этому нет, и это в общем-то маловероятно. Что касается Страэля, то он был профессиональным наемником из Брабанта, которого ранее нанимал Эдуард III, вероятно, для гарнизона Кале. В сентябре эти два человека захватили форт Овилье на границе Нормандии и Пикардии. Затем, двигаясь на юг, они пересекли Сену и вторглись в Шартрэ. Вскоре после этого, в октябре 1363 года, они захватили знаменитый старый замок Рольбуаз, возвышавшийся над излучиной реки Сены ниже Манта. Отсюда их компания смогла блокировать движение по Сене и навести ужас на большую часть французского Вексена[817]. Через несколько дней после падения Рольбуаза другая группа захватила форт Мюр у Корбея, тем самым перекрыв Сену и с другой стороны Парижа. Рутьеры вошли в ворота замка, замаскировавшись под погонщиков скота, и заблокировали разводной мост на время, достаточное для того, чтобы их товарищи смогли выскочить из своих укрытий и броситься в ворота: старый трюк, который некоторые привратники так и не смогли научиться распознавать. Известно, что захватчики Мюра пришли из гарнизонов Мэна и Нижней Нормандии. Вероятно, ими руководили англичане. Почти в тот же время смешанная группа из гасконцев и бретонцев ночью захватила Ла-Шарите-сюр-Луар и основала там большой постоянный гарнизон. Вскоре к ним присоединились вольные разбойники всех национальностей. Ла-Шарите был значительным городом, обнесенным стеной и послужил рутьерам надежной базой для набегов на Берри, Орлеанне и Ниверне. Здесь также находился большой каменный мост через Луару, который обеспечивал компаниям безопасную переправу через реку. Эти три гарнизона, появившиеся почти одновременно в стратегически важных точках речной сети северной Франции, представляли собой серьезную угрозу безопасности правительству, тем более опасную, что они находились с разных сторон от столицы[818]. Зима 1363–64 гг. была одной из самых холодных за всю историю человечества. Сена замерзла, и рутьеры смогли свободно переправляться на лошадях через реку, чтобы грабить пригороды Парижа с разных сторон. К Рождеству одна французская армия осаждала Рольбуаз, а другая расположилась лагерем у Мюра. Ресурсы правительства, и без того небольшие, были полностью направлены на защиту столицы[819].

В Бургундии младший сын короля Филипп Туреньский собирал отряды, с которыми осаждал один небольшой замок за другим. Как и другие до и после него, он оказался вынужден набирать войска из рутьеров, чтобы противостоять другим рутьерам. Арно де Таллебар, который большую часть последних двух лет грабил Маконне, поступил на службу к Филиппу Туреньскому осенью 1363 года. Пуатевинский рутьер Гийо дю Пин был нанят для набора отряда для обороны Бургундии, который он вместо этого использовал в кампании грабежа для себя лично. Арно де Серволь нанимал одних бретонцев для войны против других бретонцев в герцогстве. Также и гасконцы нанимались для борьбы с другими гасконцами. Среди них были Жан д'Арманьяк, сын бывшего лейтенанта Лангедока, и Аманье де Помье, один из соратников принца Уэльского в Пуатье. Эта политика обернулась катастрофой. Немногие наемники были готовы сражаться против своих друзей и родственников. А об их недисциплинированности ходили легенды. Они разоряли все места, через которые проходили, сжигая деревни и уничтожали посевы в поисках еды, добычи и денег. Они вставали у ворот городов, которые им полагалось охранять, выставляя заставы, как будто они их завоевали, и требовали patis и плату за безопасный проход, как и враг, которого они должны были сдерживать. Большинство из них заканчивали тем, что ссорились с нанимателем из-за долгов по жалованью и грабили его владения, пока их претензии не были удовлетворены. Многие из них обосновались в Бургундии на постоянной основе, объединившись со своими товарищами и заполнив дороги беспорядочными толпами вооруженных людей[820].

В то время как большая часть северной и центральной Франции погрузилась в хаос, мир, царивший в новом герцогстве Аквитания, откуда пришли самые страшные разбойники, представлял собой все более болезненный контраст. 19 июля 1362 года Аквитания была уступлена Эдуардом III принцу Уэльскому вместе со всеми полномочиями короны. Почти год спустя принц прибыл в Бордо с большим флотом и великолепной свитой, чтобы принять присягу от своих новых подданных, включая многих, чьи родственники вели открытую войну в остальной Франции. "Со времен рождения Христа никогда не сохранялось такого прекрасного состояния, как это…, — писал герольд сэра Джона Чандоса, — здесь пребывали благородство, радость, щедрость, любезность и честь"[821].

* * *

По условиям договора в Кале Иоанн II сохранял номинальный суверенитет над уступленными провинциями в течение ограниченного периода времени, пока осуществлялась передача территорий и остальная часть королевства очищалась от английских гарнизонов. Но было предусмотрено, что не позднее ноября 1361 года Иоанн II откажется от суверенитета над расширенным герцогством Аквитания, а Эдуард III, со своей стороны, откажется от претензий на корону Франции. И было бы неудивительно, если бы Иоанн II искал способ избежать выполнения этого обязательства. От договора в Бретиньи он получил лишь свободу, а его подданные — вообще ничего. Но Иоанн II был честным, не циничным человеком, и он не сделал этого. В конце октября 1361 года, за месяц до назначенной даты, в Вестминстер были отправлены два французских посла, которые предложили немедленно принять отречение[822]. Однако оно не было принято, что имело последствия несколько лет спустя, когда французский трон занял менее податливый монарх.

Нет сомнений, что именно Эдуард III был ответственен за эту задержку. Его причины, пусть и неразумные, были, по крайней мере, понятны. Король Франции обязался не пользоваться своим номинальным суверенитетом даже до того, как от него официально отказался. Поэтому казалось, что задержка не принесет больших неудобств. Эдуард III всегда переоценивал выгодность своих притязаний на французский трон, и он не желал отказываться от них до тех пор, пока обязательства французского короля не будут выполнены до последнего пункта. Его концепция этих обязательств была требовательной. В ноябре 1361 года два довольно незначительных английских агента, сэр Томас Уведейл и Томас Данклент, прибыли в Париж, чтобы потребовать от Иоанна II немедленного отречения. Но у них не было полномочий заявить о том же от имени Эдуарда III. Вместо этого все три месяца, которые они провели во французской столице, были посвящены изложению жалоб своего господина на выполнение договоров французами — задача, которую они, судя по всему, выполняли, не обладая даже минимальным умением или тактом. В ответ советники Иоанна II с гораздо большим основанием жаловались на большое количество крупных крепостей во Франции, которые почти через полтора года после договора в Кале все еще находились в руках подданных Эдуарда III. Договор предусматривал одновременное отречение двух королей, и даже Иоанн II не был настолько покорным, чтобы отмахнуться от этого пункта. "Как только наш брат будет готов сделать это, — сказал он папскому легату, — мы сделаем то же самое". Прошла Пасха, а ничего не произошло[823].

По мере того, как происходила передача территорий, жалобы английского короля становились все более многочисленными. Некоторые из них были пустяковыми, например, часть графства Понтье, которая все еще удерживалась непокорным французским принцем. Некоторые были более серьезными, но быстро разрешались, например, отказ графа Арманьяка принести оммаж королю Англии или отдать графство Горе в южной Гаскони, которое было уступлено Англии по договору. Эта конкретная проблема была дипломатически решена принцем Уэльским после его прибытия на юго-запад в 1363 году. Другие трудности были неразрешимы. Например, Иоанн II никак не мог заставить графа Фуа принести оммаж за Беарн, поскольку граф утверждал, что Беарн является суверенным государством. В течение многих лет он безнаказанно выдвигал те же претензии королям Франции. Но самыми непримиримыми и вредными аргументами были те, которые поднимали весьма спорные вопросы, на которые договор не давал ответа. Главными среди них были давние споры о владении Бельвиль и крепости Ла-Рош-сюр-Йон. Владение Бельвиль в Нижнем Пуату было уступлено по договору. Но что представляло собой владение Бельвиль? Было ли это относительно небольшое кастелянство Бельвиль, которое приносила доход около 200 ливров в год, или же это было все обширное владение Бельвиль, оцениваемое в 30.000 ливров дохода в год, которым владела Жанна де Бельвиль во время его конфискации короной в 1343 году? Что касается Ла-Рош-сюр-Йон, то географически это место было частью Пуату, но с 1287 года оно управлялось как анклав Туреньского бальяжа. Поэтому офицеры французского короля продолжали его занимать. Разрешение подобных вопросов, зависящих от извилистой и изменчивой административной географии Франции, могло длиться годы. Этот процесс порождал недовольство и подозрительность между двумя сторонами, совершенно несоизмеримые с их реальной важностью[824].

Дело осложнялось тем, что французский король столкнулся со значительными трудностями при сборе денег для выкупа. 5 декабря 1360 года, через шесть недель после своего освобождения, Иоанн II издал в Компьене большой ордонанс, который определял, как должны быть собраны деньги. Он ввел в Лангедойле ряд новых косвенных налогов (позднее известных как пособия) и вновь ввел ненавистный старый налог на соль — габель. Этим двум краеугольным камням французской фискальной системы ancien régime (старого режима) суждено было просуществовать более четырех столетий. Лангедок, как обычно, принял свои собственные меры. Однако фактические сборы по всей Франции шли крайне медленно. В Лангедоке, который с экономической точки зрения был лучше всего приспособлен для выполнения этого бремени, требования казначеев о сборе выкупа конкурировали с большими компенсациями, выплачиваемыми графу Фуа, чтобы купить короткие передышки от его вражды с графом Арманьяком, и с постоянными расходами на поддержание мира с рутьерами. К этим проблемам добавилось повторное проявление бубонной чумы в конце 1360 года, которая особенно свирепствовала на юге. Судя по отчетам о субсидиях в сенешальстве Тулузы, было собрано лишь около трети или половины требуемой суммы. А большая часть так и не дошла до казначеев, потому что была позаимствована лейтенантом для решения очередных военных проблем. Если уж Лангедок не мог внести свою долю, то более пострадавшие от войны северные и центральные регионы были еще менее способны сделать это. Немногие сохранившиеся фрагменты счетов представляют картину экономического истощения, административной неразберихи и расточительства, а также манипуляций со стороны монополистических синдикатов налоговых откупщиков, традиционного порока французских государственных финансов с XIV по XVIII век. После обнадеживающего начала поступления стремительно сократились и выплата выкупа стала задерживаться. Хотя выплата первого взноса была завершена более или менее вовремя в течение зимы после заключения договоров, но ни одно из 400.000 экю, которые должны были быть выплачены в 1361 году, не было получено к концу года[825].

Задержка в выполнении территориальных и финансовых положений договора вызвала серьезные трения не только между двумя королями, но и внутри французского политического сообщества. Договор предусматривал, что сорок один видный дворянин и сорок два представителя главных городов Франции будут содержаться в Англии и освобождаться поэтапно по мере поступления выкупа. Многие из этих людей ехали в Англию крайне неохотно. Некоторые собрали вещи для отъезда только тогда, когда им пригрозили конфискацией их земель и имущества[826]. Все они очень хотели вернуться. Эдуард III обещал, что с ними будут обращаться не как с пленниками, а "достойно, в соответствии с их статусом и положением", и обещание в целом было выполнено. Для заложников были назначены места проживания, которые им разрешалось покидать на срок до двух дней за раз или дольше с разрешения. Знатные заложники жили во многом в том же внешнем комфорте, что и во Франции. Самые знатные держали в Англии большие дворы с обширными конюшнями. Они приезжали со своими слугами, секретарями, чиновниками, капелланами и музыкантами. По словам Фруассара, который провел некоторое время в Англии в 1360-х годах и, должно быть, встречался со многими из них, они развлекались азартными играми и охотой и путешествовали по Англии, приглашая лордов и леди по своему усмотрению. Герцог Бурбонский играл в кости с королевой и переезжал от одного знатного семейства к другому. Но это блестящее существование должно было показаться бессмысленным уже после первых нескольких месяцев. Поэт Гийом де Машо отправился в Англию, вероятно, ко двору сына короля, Иоанна Беррийского (бывшего графа Пуатье). Должно быть, он вел такую же полноценную жизнь, как и все остальные, но все же жаловался на тяготы изгнания в окружении иностранцев, говорящих на непонятном языке. Кроме того, такой образ жизни был непомерно дорогим. Кроме королевских принцев и горстки других людей, которым король выплачивал пособие, заложники должны были содержать себя сами. Некоторые из них собирали деньги, облагая налогом своих арендаторов и подчиненных. 100.000 золотых франков, которые герцог Бурбонский потратил за шесть лет своего пребывания заложником, были выплачены жителями его владений в Бурбонне и Бовези. Некоторым помогали их родственники. Некоторые тратили свои капиталы или занимали у ростовщиков. Шарль де Монморанси подсчитал, что его расходы в Англии превысили все доходы его значительных французских владений. Чтобы оплатить их, ему пришлось продать свой особняк в Париже другому заложнику[827].

Заложники из городов имели более скромные потребности, которые, как правило, обеспечивались пославшими их общинами. Большинство городов заключали с заложниками тщательно продуманные соглашения, которые предусматривали выплату им жалованья и пособия на жизнь и обещание прислать замену через определенный срок, обычно через год. Но эти условия не всегда выполнялись. Пособия иногда выплачивались с задержкой, а в некоторых случаях и вовсе не выплачивались. Это создавало большие проблемы для людей, проживающих в стране, где они не могли заработать себе на жизнь. Некоторые города не присылали замену, оставляя первоначального заложника томиться в Англии на неопределенное время. Но скука была, пожалуй, главной опасностью их существования, ведь у них не было ни занятий, ни развлечений, и их, уж точно, не принимали, как аристократов, во дворцах и поместьях знатных особ. Они также часто страдали от болезней, потому что всех заложников из городов отправили жить в Лондон, который был, вероятно, самым неблагоприятным местом для проживания в Англии. Более четверти из них умерли там во время страшной эпидемии бубонной чумы летом 1361 года[828].

В течение 1362 года заложники все больше злились и расстраивались из-за перспективы бессрочного заключения в Англии, пока два правительства спорили о земельных участках во Франции. Большинство знатных заложников были влиятельными людьми во Франции и у них часто были родственники и агенты в Париже, которые отстаивали их интересы и предавали огласке их жалобы. Самыми значительными из всех были четыре королевских принца: брат короля герцог Орлеанский, два сына короля Людовик Анжуйский и Иоанн Беррийский, а также герцог Бурбонский. Договор предусматривал, что они будут освобождены только после того, как произойдет основная передача территорий, будут сделаны отречения и выплачена вторая часть выкупа[829]. Эти четверо особенно плохо переносили свое вынужденное пребывание в Англии. Менее значительным заложникам иногда позволяли вернуться во Францию на ограниченный срок по условно-досрочному освобождению или обменивали их на других лиц с равноценным статусом. Но королевские принцы были слишком важны, чтобы их можно было отпустить условно-досрочно, и не было никого с равноценным статусом, кто мог бы их заменить.

В апреле 1362 года, после того как миссия Уведейла и Данклента закончилась неудачей, правительство Иоанна II предприняло решительную попытку добиться освобождения хотя бы некоторых королевских принцев. Андруан де Ла Рош, теперь уже кардинал, прибыл в Англию для посредничества. За ним последовало видное французское посольство во главе с маршалом Бусико, "мудрецом и прекрасным собеседником всех кавалеров". Это был человек, который лучше, чем Данклент и Уведейл, знал, как расположить к себе королей. К этому времени выкуп за Иоанна II был просрочен на 600.000 экю. Из этой суммы послы привезли с собой 108.800 экю наличными. Еще 90.000 были обещаны Папой и считались уплаченными. На самом деле их заплатило английское духовенство, так как деньги были переведены папскими сборщиками церковной десятины в Англии из налоговых квитанций, находившихся в их руках. Что касается остальной суммы, Бусико и его коллеги попросили Эдуарда III продлить сроки выплаты и освободить королевских принцев. Они также добивались от него долгожданного отречения от претензий на трон Франции. Эдуард III был бескомпромиссен по обоим пунктам. Он согласился бы на их просьбы только в том случае, если бы получил в качестве гарантии еще больше территорий во Франции. Если пересмотренные условия не будут строго соблюдаться, он должен был навсегда завладеть этими территориями. Эдуард III также хотел, чтобы Иоанн II сразу же отрекся от суверенитета над уступленными территориями, прежде чем он сделает свое собственное, и чтобы ему не приходилось выпроваживать своих подданных с мест, занимаемых ими во владениях Иоанна II. Ни кардинал, ни послы не могли сдвинуть его с этой позиции. Когда ответ Эдуарда III был получен королем Франции, он выразил резкий протест. Иоанн II указал на то, что он уже выплатил большие суммы. Он не мог платить больше из-за действий компаний рутьеров, "большинство или все из которых были англичанами или гасконцами и вашими поданными"[830].

Осенью 1362 года подошел срок уплаты очередной части выкупа, а территориальные споры так и не приблизились к разрешению. Четыре королевских принца в Англии решили взять переговоры в свои руки. 1 ноября они заключили в Лондоне частный договор с Советом английского короля, который, если бы он был выполнен, дал бы Эдуарду III большую часть того, что он хотел. Они обязались обеспечить, чтобы Эдуард III незамедлительно получил еще 200.000 экю из суммы выкупа, и чтобы в течение года ему были переданы спорные территории Бельвиль и Горе. Они также обещали, что от английского короля не потребуется больше того, что он уже сделал, чтобы избавить Францию от англо-гасконских гарнизонов и компаний, за единственным исключением гарнизона Пьера Дескалата в Ла-Рош-Позе. Он должен был быть уничтожен, если потребуется, объединенными силами обоих королей. Как только все это будет сделано, отречение должно было произойти взаимно и сразу. Тем временем четыре принца вместе с шестью другими знатными заложниками должны были быть освобождены условно-досрочно при предоставлении соответствующего обеспечения. Принцы предложили в качестве залога пять важных кастелянств, принадлежавших герцогу Орлеанскому на территории, которая теперь уступалась Эдуарду III. Другие дворяне обещали три крупные крепости в королевстве Франция: Ден-ле-Руа и Эне-ле-Дун в Берри и Ла-Рош-сюр-Йон в Пуату. С Иоанном II, похоже, вообще не советовались по поводу этих соглашений. Когда ему доставили текст договора для утверждения, он находился в Вильнев-лез-Авиньоне, где совещался с Папой. Французский король, очевидно, был потрясен прочитанным, и предпринял короткую и безуспешную попытку договориться о чем-то лучшем. Но 13 марта 1363 года он подтвердил заключенный договор. В мае, после того как подтверждение французского короля было получено в Англии, принцы были перевезены в Кале, где их должны были держать до тех пор, пока не будет предоставлена гарантия[831].

Неясно, почему договор с принцами провалился. Но об этом можно догадаться. Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что советники Иоанна II были потрясены тем, что он утвердил в Вильневе, и создали трудности с предоставлением гарантий. В середине июля английский офицер Томас Дриффилд покинул Англию с шестьюдесятью солдатами, чтобы овладеть Ден-ле-Руа, Эне-ле-Дун и Ла-Рош-сюр-Йон. История его миссии неизвестна. Но ясно, что она провалилась. Затем, в начале сентября 1363 года, герцог Анжуйский, один из тех, кто подписал договор, просто напросто сбежал. Людовик Анжуйский, способный и амбициозный молодой человек двадцати четырех лет, женился по любви (и без согласия отца) на дочери Карла Блуа незадолго до того, как два года назад вынужден был уехать в Англию качестве заложника. Пребывание в Англии он переносил особенно плохо. Как и другим королевским принцам, ему было разрешено отлучаться из Кале по условно-досрочному освобождению на срок до трех дней. Он воспользовался этой привилегией, чтобы посетить святилище Нотр-Дам де Булонь и повидаться с супругой в замке Гиз, принадлежавшем его тестю. Уехав, он решил не возвращаться и это было необычным событием среди тех, кто был связан аристократическим кодексом чести. Иоанн II был в ярости. Он вызвал своего непутевого сына на семейную встречу в город Сен-Кантен. Но принц, боясь, что его арестуют и насильно вернут в Англию, встретился с королем только в открытом поле в четырех милях от стен города. Все уговоры не смогли заставить его вернуться в заложники. Таким образом, договор с принцами был нарушен и перестал существовать, а многие во Франции, должно быть, почувствовали облегчение[832].

В конце ноября 1363 года в Амьене собрались Генеральные Штаты Лангедойля. Когда заседание закончилось, король, к удивлению присутствующих, объявил, что намерен вернуться в Англию. Причины такого решения не были названы, что породило множество домыслов. Некоторые говорили, что он намеревается отдать себя в качестве заложника вместо своего бесчестно сбежавшего сына. Другие утверждали, что он хотел заинтересовать Эдуарда III в совместном крестовом походе в Святую землю. Третьи считали, что он хотел хорошо провести время при дворе Эдуарда III. Истина была гораздо проще. Иоанн II надеялся, что, лично общаясь с английским королем, он добьется успеха там, где его послы потерпели неудачу, и добьется отсрочки выплаты выкупа и освобождения королевских принцев. Ближайшие советники убеждали его подумать еще раз, но он был непреклонен. Итак, 3 января 1364 года король отплыл из Булони с эскортом из 200 всадников. Через несколько дней он был помещен в свою старую тюрьму, Савойский дворец в Лондоне. Вскоре после его прибытия казначеи ответственные за сбор выкупа доставили еще 107.000 экю, по крайней мере, часть из которых была взята у ростовщиков на короткие сроки и под большие проценты. Это было все, что они смогли найти для выплаты постоянно растущей задолженности по выкупу. В результате общая сумма выплат на текущий момент составила около половины суммы, обещанной в Бретиньи.

Эдуард III назначил комитет своего Совета для ведения переговоров с французским королем. Согласно одному источнику, был достигнут определенный прогресс. Другой источник предполагает, что соглашение действительно было достигнуто. Великолепный жест Иоанна II почти сработал. Но в начале марта 1364 года, не успев ничего подписать, Иоанн II заболел, и переговоры пришлось приостановить. Состояние его здоровья уже давно вызывало беспокойство среди его приближенных. Зима была лютой и холодной, а в Лондоне все еще свирепствовала чума. Эдуард III несколько раз навещал его и предоставил все удобства и медицинскую помощь, какие только мог. Но в ночь на 8 апреля 1364 года король Франции скончался[833].

Английский король великолепно развлекал Иоанна II, пока тот был жив, и устроил для него самые пышные похороны теперь, когда он умер. Тело покоилось в соборе Святого Павла. Заупокойная месса была отслужена перед огромной толпой, в которую входили король и королева, их дети и весь двор, одетый в траур. Ночью тело несли по Старой кентской дороге в Дартфорд при свете 4.000 факелов. 22 апреля 1364 года кортеж достиг Дувра, где тело было погружено на корабль и отправлено обратно во Францию[834]. Сожаление Эдуарда III по поводу смерти его соперника было, безусловно, искренним. Иоанн II был щедрым и привлекательным человеком. Но Эдуард III, возможно, сожалел о короле-политике больше, чем о короле-человеке. Ведь Иоанн II был также некомпетентным полководцем и плохим дипломатом. Находясь в плену он пошел на большие уступки и, если бы остался жив, мог бы сделать их еще больше. Неудачные переговоры в Лондоне в январе и феврале 1364 года были последним случаем, когда можно было заключить прочный мир на приемлемых для английского короля условиях. Преемник Иоанна II был совсем другим и менее уступчивым противником.

Эдуарду III предстояло прожить еще тринадцать лет, но он уже не был тем человеком, которым был раньше. Ему было пятьдесят два года, и он был стариком по меркам окружающих. Он всегда был импульсивным правителем, принимал необдуманные решения и упрямо поддерживал их. Но он также прислушивался к советам и полагался на надежных друзей, которые сдерживали его. Сейчас их оставалось немного. Почти все соратники его триумфальных лет были мертвы. Среди них были все шесть графов, созданных в первый год войны, которые служили его главными командирами в 1340-х и 1350-х годах. Из великих полководцев его собственного поколения в живых остался только Уолтер Мэнни, безрассудный, но очень почитаемый человек. Герцог Ланкастер, безусловно, самый мудрый и влиятельный советник короля, а также самый искусный дипломат и полководец, бывший идеальным партнером Эдуарда III в его авантюрах: рассудительный, осторожный, реалистичный, всегда готовый взглянуть на интересы Англии с точки зрения долгосрочной перспективы, умер в 1361 году. Уильям Эдингтон, чье управление финансами правительства было главным фактором недавних успехов Эдуарда III, ушел в отставку два года спустя, в 1363 году. У этих людей не было преемников, и их исчезновение оставило большой пробел в формировании английской политики. Восходящими звездами при дворе стали второй сын короля, Джон Гонт, и его зять, Джон Гастингс, граф Пембрук, ни один из которых не обладал способностями великого герцога Ланкастера и даже не имел большого опыта в государственных делах. Внутри администрации власть все больше переходила в цепкие руки бывшего личного секретаря Эдуарда III Уильяма Уикхема, который в 1363 году стал хранителем личной печати короля. Уикхем был амбициозным церковным политиком в духе Джона Стратфорда, и вскоре стал главенствующей фигурой в английской политике. Но хотя никто не сомневался в его уме и энергии, он был также беспринципен и корыстен, лишен рассудительности и практически не интересовался иностранными делами.

Трудно проникнуть в мысли Эдуарда III в любой период его жизни, и особенно трудно сделать это в 1360-е годы. Одной из причин его все более неустойчивых суждений, несомненно, была его одержимость деньгами. К 1364 году Англия сбросила с себя многие из основных финансовых тягот военных лет. Расходы на содержание гарнизона в Кале сократились примерно до одной пятой от уровня военного времени. Защита Гаскони была возложена на принца Уэльского, а Бретани — на Жана де Монфора, каждый из которых должен был вести свои дела за свой счет. Но бремя военных расходов Эдуарда III продолжало лежать тяжелым грузом на его счетах. Стоимость кампании 1359–60 годов, которая финансировалась в значительной степени за счет будущих таможенных поступлений, оплачивалась в течение всего следующего десятилетия. И новые тяготы сменяли старые. В начале 1360-х годов Эдуард III предпринял длительную и дорогостоящую попытку умиротворить свои давно заброшенные владения в Ирландии. Ему пришлось покрыть большую часть тяжелых первоначальных расходов на экспедицию принца в Гасконь, а также расходы на обустройство дворов для других своих сыновей, все из которых уже достигли совершеннолетия. Более того, с наступлением мира Эдуард III начал тратить больше средств на показуху. Он возвел грандиозные и непомерно дорогие здания в Виндзоре и закатывал там грандиозные празднества. Он вкладывал огромные средства в земли, драгоценности и покупку военнопленных.

Хотя ситуация с доходами была нездоровой. В мирное время не могло быть и речи о парламентских субсидиях. В 1362 году была возобновлена таможенная пошлина, но в два раза меньше прежней. Это, в сочетании с перебоями в работе таможенной администрации после перевода основных потоков торговли в Кале в 1363 году и спадом экспорта английской шерсти в 1360-х годах, привело к снижению доходов до 40.000 фунтов стерлингов в год, что составляло около трети от лучших показателей предыдущего десятилетия[835]. Эти трудности означали, что сбор просроченных выкупов, как правило, отодвигал на второй план другие вопросы, имевшие более важное долгосрочное значение. Когда Джон Барнет, епископ Вустерский, стал казначеем в феврале 1363 года, он подготовил ряд бюджетных и финансовых отчетов. Они были непостоянными и непоследовательными, но их общей чертой было то, что они сообщали о больших структурных дефицитах. В январе 1365 года канцлер объяснил группе влиятельных пэров, что обычные доходы правительства покрывают едва ли половину его расходов. Справедливо будет сказать, что эти отчеты были подготовлены в особенно трудный период финансовой истории правительства и не были полностью откровенными в отношении ресурсов Эдуарда III. Но даже с учетом этого они демонстрируют, насколько Эдуард III стал зависеть от поступлений средств от выкупов, в основном от короля Франции, а также от короля Шотландии, герцогства Бургундии, Карла Блуа и большого числа пленных, захваченных в битве при Пуатье, которых Эдуард III выкупил у их пленителей[836].

Однако неуступчивость Эдуарда III в отношении выкупа — это лишь часть объяснения его неспособности заключить прочный мир со своими врагами. Правда заключалась в том, что Эдуард III, никогда не обладавший дипломатическими способностями герцога Ланкастера или его сочувствием к Франции, не считал договор в Бретиньи окончательным миром, на который он претендовал. Он ревностно относился к сравнительно пустяковым обидам, таким как безобидный поступок Иоанна II, председательствовавшего на судебном поединке между двумя рыцарями в Сентонже[837]. Его постоянное подозрение в добросовестности французов заставляло его цепляться за свое право называть себя королем Франции. Постоянная неуверенность в себе заставила его искать союзников в Кастилии в 1362 году и во Фландрии в 1364 году, что стало первым этапом в создании системы союзов, призванной окружить и сдержать традиционного врага. Немногие памятники лучше передают это настроение, чем две огромные башни реконструированной крепости в Хэдли, возвышающейся над островом Кэнви на побережье Эссекса, и огромная круглая крепость (ныне разрушенная), которую Эдуард III построил на противоположном берегу устья Темзы в Куинсборо на острове Шеппи. Это были самые дорогостоящие и тщательно продуманные оборонительные сооружения, построенные в Англии со времен замков деда Эдуарда III в Уэльсе[838]. Но примечательны они не только своей стоимостью, но и тем, что их строительство было начато в течение года после заключения мира в Бретиньи, чтобы защитить Темзу и Медуэй от французского вторжения. Эдуард III никогда по-настоящему не верил в то, что он победил. И, возможно, он был прав. Возможно, проиграл просто Иоанн II. Возможно, Англия просто воспользовалась минутной слабостью более богатой и густонаселенной страны, чтобы заключить мир, который вряд ли переживет ее неизбежное восстановление.

Глава XI.

Лечение ран, 1364–1366 гг.

Пока Иоанн II пировал и умирал в чужой столице, Карл Наваррский предпринял еще одну кровавую попытку захватить власть во Франции, четвертую с тех пор, как он впервые организовал убийство Карла де ла Серда в 1354 году. Сразу за ее провалом, который был быстрым и полным, в течение нескольких месяцев последовало завершение бретонской гражданской войны и, в течение нескольких лет, постепенное возвращение Бретани во французское политическое сообщество. Эти два важнейших события ознаменовали начало восстановления Франции после катастроф правления Иоанна II. Мало кто в Вестминстере заметил, что возможности Эдуарда III упущены.

Король Наварры вернулся в свое пиренейское королевство в ноябре 1361 года, унося с собой все, обостренные неудачами, обиды, накопившиеся за шесть лет насилия и интриг. Расстояние не сделало его добрее к своим кузенам, и политические события во Франции быстро принесли ему новые претензии к ним. Резкое отклонение его претензий на герцогство Бургундское, хотя и не вызвало удивления, зато вызвало сильную горечь в Памплоне. Это требование было отнюдь не абсурдным и (если бы оно было принято) обеспечило бы Карлу положение в центре французской политики, которого он всегда жаждал. Его главным советником и доверенным лицом в это время был знаменитый гасконский паладин Жан де Грайи, капталь де Бюш, который недавно был обручен с его сестрой. Капталь был не тем человеком, который мог бы примирить Карла с его потерей. У него было мало опыта в политике, а во французской политике — вообще никакого. С момента своего совершеннолетия он постоянно участвовал в войне, и мир не умерил его аппетит к сражениям. Тем не менее, именно его послали отстаивать притязания своего господина на Бургундию перед Советом французского короля в Венсене, а затем перед Папой в Авиньоне. Ни там, ни там его не послушали. Папа уступил, а Иоанн II был не более склонен к компромиссу в столь важном территориальном вопросе, чем Карл. 6 сентября 1362 года Иоанн II тайно сделал своего младшего и любимого сына Филиппа герцогом Бургундским, приказав, чтобы пожалование вступило в силу после его смерти[839].

К этому времени король Наварры уже решил следовать своему природному инстинкту к достижению цели путем применения насилия. В мае 1362 года он планировал восстание своих сторонников в Нормандии, а его агенты искали наемников и закупали оружие в Бордо под носом у сенешаля, сэра Джона Чандоса. Когда наступила дата, командующий войсками Карла, капталь де Бюш, заболел, а деньги закончились еще до того, как войска собрались. Предприятие настолько провалилось, что французское правительство узнало о нем лишь несколько лет спустя[840]. Следующий план короля Наварры был более амбициозным и слишком громким, чтобы оставаться тайным. Осенью 1363 года Карл задумал сформировать две армии в течение следующего лета. Одна из них должна была отправиться по морю в Нормандию. Другая, под командованием его брата Людовика, должна была объединить силы с гасконцами, действующими в составе Великой компании в центральной Франции, и вторгнуться в герцогство Бургундское. Идея заключалась в том, чтобы поднять врагов Валуа в имперском графстве Бургундия к востоку от Соны и наступать на герцогство с двух сторон.

Наварра была королевством, не имеющим выхода к морю, и практически все возможные пути во Францию проходили через герцогство Аквитания. Поэтому эти планы в решающей степени зависели от поддержки или, во всяком случае, попустительства принца Уэльского. У принца не было веских политических причин помогать королю Наварры нападать на французскую корону. Тем не менее, существует множество свидетельств того, что он это сделал. В январе 1364 года, в середине одной из самых холодных зим за всю историю человечества, Карл отправился через Пиренеи, чтобы встретиться с принцем в Ажене. Их беседа не была записана, но из последствий ясно, что Карлу был обещан свободный проход для его людей через герцогство, а также право нанимать корабли в его портах и наемников среди населения. Согласно источникам французского правительства, принц также делал все возможное, чтобы гасконцы не служили в войсках короля Франции. Его мотивы трудно разгадать. Скорее всего, большую роль сыграли дружеские отношения, как это обычно происходило в политических решениях принца. Принц был близким другом капталя де Бюша со времен кампании в Пуатье в 1356 году и, по слухам, он организовал его помолвку с сестрой Карла Наваррского. Сэр Джон Чандос, ближайший советник принца, был сеньором Сен-Совера в самом сердце нормандских владений Карла. Некоторые из его главных офицеров, включая маршала Гишара д'Англе и управляющего сэра Генри Хэя, были наняты Карлом для продвижения своих интересов при дворе принца. За четверть века войны инстинктивная антипатия к интересам французской короны, возможно, стала привычной. В марте 1364 года капталь де Бюш беспрепятственно прошел через герцогство с передовым отрядом войск для охраны главных городов и крепостей Карла в Нормандии[841].

Во время нахождения короля в Лондоне управление Францией находилось в руках Дофина. Он не мог не знать о приготовлениях наваррцев. Несколько французских дворян сообщили, что к ним обращались агенты Карла. Ангерран д'Эден даже был арестован, когда возвращался через Наварру из паломничества в Сантьяго-де-Компостела. Люди капталя колесили по дорогам Пуату и Турени, не скрывая своих намерений. К несчастью для короля Наварры, правительство уже собрало в Нормандии около 1.000 человек и обоз с баржами и осадной артиллерией для повторной атаки на гарнизон Рольбуаза. Они прибыли под стены великой крепости на Сене 25 марта 1364 года, как раз когда капталь приближался к Туру. Номинальным командиром французской армии был сын графа Осера. Но, по мере продвижения армии, реальная власть перешла к гораздо более выдающемуся военачальнику, Бертрану дю Геклену, находившемуся сейчас на пути к годам своей славы[842].

Удивительная карьера дю Геклена не имела прецедентов. Родившийся около 1323 года, сын мелкого дворянина из северо-восточной Бретани, впервые заявил о себе, организовав партизанскую кампанию против английской армии, осаждавшей Ренн зимой 1356–7 годов. Его последующее восхождение было обусловлено в основном покровительством двух людей: Карла Блуа и младшего брата короля Иоанна II Филиппа, герцога Орлеанского. В декабре 1357 года дю Геклен был назначен капитаном важной пограничной крепости Понторсон. Отсюда он организовал серию набегов и контрнабегов в Бретань и Нижнюю Нормандию. Незнатное происхождение дю Геклена и его способности как партизана и капитана небольших компаний является главным объяснением его успеха в качестве командующего армиями французского короля в следующем царствовании. Как и многие великие английские и гасконские капитаны, он был авантюристом и военным подрядчиком, для которого война была не только бизнесом, но и основным занятием. Бертран был выдающимся стратегом с замечательной способностью осуществлять быстрые передвижения на большие расстояния и концентрировать свои силы в нужный момент. Его способность сохранять контроль на поле боя над аморфными и недисциплинированными армиями того периода была легендарной. В этих и других отношениях дю Геклен был единственным французским полководцем своего поколения, равным великим английским военачальникам того периода — Дагворту, Ланкастеру, Ноллису, Чандосу и принцу Уэльскому. Он был на голову выше их посредственных преемников в 1370-х годах.

В начале апреля 1364 года Дофин и его советники решили использовать армию, собравшуюся у стен Рольбуаза, для нанесения упреждающего удара по королю Наварры. Перед рассветом 8 апреля 120 человек под командованием кузена дю Геклена Оливье де Мони, переодевшись пастухами, захватили главные ворота Манта на левом берегу Сены. Цитадель этого места, где располагалась наваррская администрация в Нормандии, была взята штурмом до того, как гарнизон понял, что происходит. Другой отряд, численностью в восемьдесят человек, захватил наваррскую крепость Ветей, расположенную в нескольких милях ниже по течению на противоположном берегу реки. Важный город Мелён, контролировавший главную дорогу из Парижа в Руан, имел больше времени на подготовку обороны, но его судьба было не лучше. Мелён продержался всего три дня. Позднее цитадель была разрушена с помощью подкопа под стены. Все эти места были разграблены. Офицеры короля Наварры, которые были в них захвачены, считались предателями. Они были арестованы, а некоторые из них отправлены на казнь в Париж. К середине апреля 1364 года единственным значительным местом в долине Сены, где король Наварры еще держался, был город Вернон на левом берегу реки, принадлежавший сестре Карла Наваррского, вдовствующей королеве Бланке. Около 16 апреля 1364 года, когда французские войска окружили город и саперы начали подкапываться под внешние укрепления, Дофин встретился с Бланкой у укрепленного моста, соединявшего город с правым берегом реки. Бланка признала поражение и согласилась впустить королевских капитанов в главные укрепленные пункты своих владений. Теперь правительство контролировало все переправы через Сену от Парижа до моря и занимало все норманнские владения короля Наварры, кроме города Эврё, полуострова Котантен на крайнем западе и нескольких изолированных замков[843].

Когда в последних числах апреля капталь де Бюш достиг Нормандии, на дороге его встретил канцлер Карла Наваррского Роберт де Ла Порт с известием о произошедшей катастрофе. Капталь сразу же отправился в Эврё и разместил свой штаб в цитадели. Там он приступил к сбору армии из всех доступных войск: гарнизона Эврё; солдат, изгнанных из других наваррских опорных пунктов региона, многие из которых перебрались в город; дворянства Котантена; нескольких дворян старой наваррской партии из Нижней Нормандии и Пикардии. Самые важные контингенты были предоставлены английскими и наваррскими компаниями, действовавшими на западе Франции. Джон Джуэл привел большую часть своего отряда из Рольбуаза. Баскон де Марей прибыл с рекрутами из гарнизонов Нижней Нормандии и Мэна. Были посланы гонцы, чтобы попросить помощи у английских компаний в Бретани и гасконцев, действующих в Берри, Ниверне и Бурбонне. Вся армия была собрана в Эврё к середине мая. Численность ее неизвестна, но, вероятно, в ней было от 1.500 до 2.000 конных воинов. Формирование такой армии за столь короткое время и из столь разнородных элементов было почти таким же впечатляющим подвигом, как и сбор компаний рутьеров перед битвой при Бринье[844].

36. Битва при Кошереле, 16 мая 1364 года

Однако исход битвы был совершенно иным. 14 мая 1364 года капталь де Бюш вывел свою армию из Эврё и двинулся на восток в направлении Вернона и Манта. Когда они перевалили через холм, спускавшийся к берегу реки Эвр, они увидели, что путь им преградили правительственные войска, стоявшие в боевом построении на подготовленных позициях на лугах перед рекой. Позади них находился узкий мост. Рядом находилась небольшая деревушка Кошерель. Под командованием дю Геклена было около 1.200 человек. Помимо тех, кто действовал с ним в долине Сены, были и контингенты, переведенные со службы Филиппа Смелого в Бургундии, включая бретонские отряды Протоиерея, и несколько гасконских компаний, нанятых короной. Капталь де Бюш, как говорят, был сильно огорчен, когда герольд принес ему весть об их присутствии на стороне врага, и воскликнул: "Клянусь головой Святого Антония, гасконец против гасконца!". Рыцарство XIV века было тесным мирком, в котором одни и те же люди сталкивались друг с другом снова и снова, в ходе военных операций, на турнирах, на светских или дипломатических мероприятиях. Накапливались обязательства друг перед другом, которые часто влияли на ход сражений. Так сеньор д'Альбре послал своих людей на помощь к Бертрану дю Геклену, но сам остался в стороне, предположительно потому, что капталь де Бюш был его шурином. Протоиерей также оставил своих людей сражаться за дю Геклена, а сам отказался участвовать в битве. В армии противостоящей капталю были люди, с которыми он уже встречался на поле боя под Бринье и которым он все еще был должен деньги за свой выкуп. "Там есть рыцари, против которых я не могу сражаться", — сказал он[845].

Присутствие гасконцев в обеих армиях обострило одну из вечных практических проблем средневековых армий: отличить друга от врага. Униформу только начали вводить, и она все еще была в основном только у пехотинцев. Английская пехота в валлийских войнах конца XIII века носила белые туники, известные как blaunchecotes, и нарукавные повязки с красным крестом Святого Георгия. В шотландских войнах 1330-х годов и первых кампаниях во Франции униформа иногда выдавалась пехоте набранной из одних мест, например, валлийцам или лондонцам, или специализированным подразделениям, таким как саперы-рудокопы или ремесленники, строившие осадные машины. Из этих небольших зачатков постепенно возникло использование эмблем на форме для идентификации членов целой армии. Неясно, когда английские солдаты начали носить красные кресты Святого Георгия на груди и спине. Вскоре после того, как в 1355 году он отправился в поход через Лангедок, принц Уэльский провозгласил, что все в армии должны носить крест Святого Георгия. Когда граф Арманьяк призвал жителей Лангедока к сопротивлению, он приказал им носить на верхней одежде отличительный белый крест, который со временем стал униформой всех французских армий. Очевидно, что и тогда эта практика была не нова, но полное единообразие было достигнуто в обеих странах не ранее XV века.

Маловероятно, что кто-то из противостоящих друг другу при Кошереле кавалерийских армий носил форму. Они полагались на традиционные средства, с помощью которых рыцари узнавали друг друга на поле боя: геральдические гербы, изображенные на их сюрко, знаменах и вымпелах. Гербы были гораздо более широко известны, чем можно подумать. Во время знаменитой тяжбы между Скроупом и Гросвенором в 1386 году о праве носить герб azur a bend or (лазурный с золотым), более сотни рыцарей дали показания, что они помнят и видели этот герб у Скроупов в сражениях, начиная с шотландских войн 1330-х годов. Один из них, сэр Роберт Латон, рассказал суду, что его отец, который "долгое время участвовал в иностранных войнах и турнирах в мирное время", мог по памяти перечислить гербы всех королей, принцев, герцогов, графов, баронов, рыцарей и оруженосцев. Когда сэр Роберт был молод (это, должно быть, было в 1350-х годах), отец заставил его записать их и выучить наизусть. Проблема идентификации тех, у кого был неизвестный всем герб или его не было вовсе, решалась примитивной, но почти повсеместной практикой выкрикивания боевых кличей во время боя: "Святой Георгий!" для Англии, "Гиень!" для Гаскони; "Монжуа!" или "Сен-Дени!" для Франции; или, часто, имя капитана, командующего армией. Командиры французской армии при Кошереле долго думали над тем, какой боевой клич они будут использовать. На собрании, которое предшествовало сражению, некоторые были за "Nostre Dame! Aucoirre!" в честь сына графа Осера, поскольку он был номинальным командиром и имел "наибольший доход, земли и лучшую родословную из всех присутствующих". Когда он скромно отказался, единодушно было решено, что кличем будет "Nostre Dame! Claiekin!", в честь настоящего командира, Бертрана дю Геклена. Профессиональный опыт теперь открыто ставился выше социального ранга[846].

Весь остаток дня 14 мая и весь следующий день две армии смотрели друг на друга через поле. Ни одна из них не желала утратить преимущество действовать от обороны. Но на третий день дю Геклен начал действовать. Он отправил свой обоз на противоположный берег через мост, а затем стал отходить к реке, как бы отступая. Позже говорили, что это движение было ловкой уловкой. Но, вероятно, оно было подлинным. Не могло быть и речи о том, что армия дю Геклена двинется в гору, чтобы атаковать превосходящие силы. После двух дней стояния на лугах у дю Геклена заканчивались запасы продовольствия, и он не мог дольше удерживать свои позиции. Когда капталь увидел, что враг отступает, он решил навязать битву врагу, прежде чем тот сможет от него убежать. Группа кавалеристов была отделена от основной армии и отправлена вперед, чтобы обойти армию дю Геклена и перекрыть ей доступ к мосту через Эвр. Остальные люди капталя, верхом на лошадях, начали медленно продвигаться вниз по склону к линиям дю Геклена. В результате две армии столкнулись друг с другом среди какофонии труб, боевых кличей и воплей боли. Несмотря на относительно небольшую численность обеих армий, это была одна из самых кровопролитных битв своего времени. Новопосвященные рыцари бросались на самоубийственные подвиги. Капталь был замечен в гуще сражения, наносящим врагам удары топором. Дю Геклен лично сразил Баскона де Марей. Джон Джуэл был смертельно ранен двумя мечами в бок. Поначалу, казалось, что армия капталя, более многочисленная и опытная, одерживает верх. Но в критический момент дю Геклен бросил в бой свой резерв — большой отряд бретонцев, стоявших в готовности в тылу. Бретонцы обошли фланг армии капталя и переломили ход битвы. Люди капталя стали отступать. Отступление быстро превратилось в разгром. Сам капталь остался сражаться с пятьюдесятью соратниками там, где была его передовая линия, пока не был ранен и сброшен с коня на землю. Бретонский оруженосец взял его в плен. Почти все его сторонники были либо убиты, либо взяты в плен. Из предводителей армии спасся только Роберт Скот. Информатор Фруассара Баскот де Молеон, участвовавший в этом сражении, был захвачен в плен своим кузеном.

Весть о победе при Кошереле была принесена новому королю 18 мая 1364 года в Реймс. На следующий день Карл V был помазан на царство в Реймсском соборе с тщательно продуманной церемонией, которая скрывала территориальное уменьшение его королевства. По крайней мере, в этот момент, как говорилось в официальном ординарии, короли Франции "сияли над всеми другими королевствами мира"[847].

* * *

Карлу V Французскому на момент воцарения было 26 лет, он был красивым мужчиной, но страдал физическими недугами. Непонятная болезнь, поразившая его примерно за пять лет до воцарения, сделала его худым, бледным и болезненным на всю оставшуюся жизнь, а слабое здоровье неизбежно отразилось на его стиле правления. Он мало путешествовал, проводя почти все свое время в Париже и в Иль-де-Франс. Не слишком умея владеть оружием в тридцать лет и резво скакать на лошади в сорок, Карл V не выглядел как классический король Средневековья. Но он компенсировал свои физические недостатки силой характера, изворотливым умом и проницательным выбором подчиненных, что не было сильной стороной ни его отца, ни деда. Карл V постигал искусство политики в суровой школе гражданской войны 1350-х годов. У него не было отцовской открытости и рыцарских инстинктов, а также уважения к договорам, отслужившим свой срок. "Вы найдете нового короля хорошим другом и братом, человеком, который будет чтить вашу добрую волю и оставаться в рамках заключенного с вами мира", — писал граф Танкарвиль Эдуарду III в начале нового царствования. Но Карл V никогда не был в восторге от договоров с Англией и почти не принимал участия в их заключении. Несомненно, с самого начала своего правления он хотел отомстить за поражения при Креси и Пуатье и отменить раздел Франции, осуществленный в Бретиньи и Кале. Вскоре после того, как Танкарвиль написал свое письмо английскому королю, главный секретарь Карла V Готье де Баньо в конфиденциальной беседе с графом Фуа откровенно рассказал об амбициях своего господина. Новый король, по словам секретаря, намеревался на своих условиях положить конец конфликту между французской короной и королем Наварры и гражданской войне в Бретани. Затем, как только он вернет заложников ("или, по крайней мере, самых важных из них") во Францию, он выступит против англичан в союзе с шотландцами, чтобы "вернуть утраченное и окончательно уничтожить их". Карл V уже рассматривал возможность разжигания восстаний против власти принца Уэльского в Гаскони. Эти обмолвки, которые граф Фуа повторил королю Наварры в пиренейском саду, пока английский шпион подслушал, возможно, были приукрашены в процессе пересказа, как и большинство донесений шпионов. Но как изложение долгосрочных планов Карла V они в значительной степени точны и подтверждаются всем, что он впоследствии сделал[848].

Одним из первых и наиболее значимых актов нового царствования стала инвеститура младшего брата короля Филиппа как герцога Бургундии, в соответствии с пожеланиями умершего короля. Непосредственным следствием этого акта стало то, что разрыв с королем Наварры стал неизбежным[849]. В других обстоятельствах было бы разумно оставить прежнюю двусмысленную ситуацию в силе. Но акт Карла V лишь признавал реальное положение дел. Летом 1364 года началось общее наступление на уцелевшие опорные пункты короля Наварры и на независимые гарнизоны на западе Франции, которые были основным источником пополнения его армий. В начале июля 1364 года Бертран дю Геклен вторгся в Котантен с армией, состоящей в основном из бретонцев, которые были с ним при Кошереле. В течение нескольких дней он захватил важный город Валонь, крупнейший на полуострове и перекресток главных дорог. Вскоре после этого сдался Барфлер, главная гавань после Шербура. Вторая армия под командованием маршала Нормандии и королевского бальи Бессена провела успешную зачистку Нижней Нормандии, после чего осадила большую крепость Эшофур, расположенную к западу от Аржантона. Считалось, что в этом месте, которым командовал англичанин-перебежчик, находился самый большой англо-наваррский гарнизон в регионе. В конце концов, гарнизон сдался на условиях после того, как стены были разрушены с помощью подкопов и около 3.000 камней были брошены на них осадными машинами. Третья армия, набранная в основном в Верхней Нормандии и Пикардии, под командованием двух старых ветеранов, Мутона де Бленвиля и адмирала Франции Жана Бодрана де Ла Эз, начала действовать одновременно с первыми двумя в долине реки Эвр. 26 июля 1364 года эта армия осадила наваррскую столицу Эврё. Еще одна армия, возможно, более многочисленная, чем любая из трех, была собрана в Верноне на Сене Жаном де Бусико и молодым герцогом Бургундским. Эта армия, состоявшая из жителей Иль-де-Франс, Парижа и Бургундии, а также 200 гасконцев, присланных сеньорами д'Альбре и де Помье, провела быструю зачистку гарнизонов рутьеров, блокировавших дороги между Парижем и Луарой. Это были крупнейшие скоординированные военные операции, проведенные французской короной с 1356 года[850].

Ключом к новой активности правительства были деньги от налогов, по иронии судьбы ставшие последним наследием короля Иоанна II. С тех пор как Иоанн II впервые ввел налоги своим указом в декабре 1360 года, по всем провинциям Лангедойля каждый год собирались подати и габель. Хотя они предназначались для сбора выкупа за короля и были юридически оправданы только на этой основе, они обеспечивали приток денежных средств, большая часть которых на практике направлялась на военные расходы либо общинами, которые их собирали, либо королевскими казначеями в Париже. Еще более важный источник доходов стал доступен в результате решений Генеральных Штатов, состоявшихся в Амьене в ноябре 1363 года — последнего важного политического акта Иоанна II перед его возвращением в Англию. Генеральные Штаты ввели дополнительный подымный налог, который был явно предназначен для финансирования военных расходов. Называемый, что довольно неверно, фуаж (fouage), на самом деле он представлял собой градуированный прямой налог, рассчитанный на получение в среднем трех франков с каждого домохозяйства (дыма) в год: "менее чем по денье в день", согласно тексту ордонанса. Этот налог, предназначенный для финансирования постоянной армии в 6.000 человек, должен был действовать неограниченное время, пока в нем будет необходимость. В конечном итоге он стал постоянным налогом, предшественником тальи (tailles), который должен был стать основным источником финансов короны вплоть до Революции. В отличие от податей и других косвенных налогов, которые взимались с товаров, проходящих через рыночные города, фуаж собирался как в сельских, так и в городских общинах. Никто не избежал этого налога, за исключением очень ограниченных категорий монахов и совсем неимущих. Более того, что являлось еще одним нарушением традиций, фуаж был утвержден Генеральными Штатами по их собственной инициативе, чтобы обязать своих избирателей. Это не было, как это традиционно бывало при введении налогов, просто прелюдией к изнурительном раундам переговоров с общинами и городами, в ходе которых корона теряла многое из того, что ей было обещано.

Эти меры сопровождались радикальной реорганизацией механизма сбора налогов. Правительство приняло систему местных élus (выборных), которая первоначально была навязана короне Генеральными Штатами после великих национальных потрясений 1346 и 1356 годов, чтобы вывести контроль над сбором налогов из рук королевских чиновников. Еlus были комиссарами по контролю за сбором налогов, избранными в каждой общине. Они контролировали местных асессоров, которые устанавливали размер взносов общин, и налоговых откупщиков, которые участвовали в торгах за право их сбора и были подотчетны генеральному казначею в Париже. Качество функционирования этой системы было разным, но это было значительное улучшение по сравнению со всем, что было до этого. Много позже Карл V жаловался, что доход от фуажа был неутешительным и его хватало на оплату менее четверти предполагаемой постоянной армии. Исчезновение почти всех финансовых документов короны за этот период затрудняет проверку этого утверждения, но, скорее всего, это было преувеличением. Существуют доказательства того, что в период с 1364 по 1369 год на ведение войны были потрачены очень большие суммы, которые не были собраны за счет займов или манипуляций с монетой — двух больших неудач предыдущих царствований. Действительно, совокупных доходов, полученных от сбора габеля и фуажа, было достаточно, чтобы король смог начать накапливать излишки на случай чрезвычайных ситуаций[851].

* * *

Не смирившийся с потерей большей части своих нормандских владений, резней своих союзников при Кошереле и ограничениями, связанными с бедностью и расстоянием до Нормандии, Карл Наваррский продолжал реализовывать свои проекты по повторному вторжению в Нормандию и завоеванию Бургундии на противоположной стороне Франции. Долгожданное контрнаступление началось на западе в августе 1364 года. В первых числах месяца небольшой отряд захватил Мулино, большую крепость XII века Ричарда Львиное Сердце, которая главенствовала на левом берегу Сены к югу от Руана. Нападавшие были гасконцами на службе Карла, которыми командовал беарнский авантюрист по имени Пьер де Со. Они перебрались через стены в густом утреннем тумане, пока командир гарнизона участвовал в осаде Эврё. К тому времени, когда поднялась тревога, ворота уже были захвачены. Эти люди, должно быть, уже находились в Нормандии, в то время как небольшая экспедиционная армия, с помощью которой Карл намеревался укрепить свои позиции там, находилась на пути из Наварры. Около 430 человек, в основном наваррцев, прибыли в Байонну в конце июля под командованием наваррского дворянина Родриго де Уриза и выходца из Эно Эсташа д'Обресикура, еще одного высокородного авантюриста в духе капталя дю Бюша, который никак не хотел жить мирной жизнью. Эсташ недавно служил в английских войсках в Ирландии и женился на племяннице английской королевы. Англичане скромно закрывали глаза на то, что он делал[852].

37. Наваррская контрнаступление, август-октябрь 1364 года

Второй клешней наваррских клещей были более щедро снабженные экспедиционные силы Людовика Наваррского. В них входили несколько сотен наваррцев. Но основную часть его сил составляли капитаны Великой компании. В апреле 1364 года делегация из четырех главных капитанов, действовавших в Лангедоке и Оверни, посетила замок Ортез в графстве Фуа для переговоров с представителями Карла под эгидой Гастона Феба. Они пообещали летом привести своих людей в предгорья Пиренеев, чтобы объединить силы с Людовиком и получили 20.000 флоринов (около 2.800 фунтов стерлингов) в качестве платы и аванса. Вскоре после этого, в мае, была заключена еще одна сделка с Сегеном де Бадефолем, который недавно получил выкуп за Бриуд и теперь искал новую работу. Его роль, судя по всему, заключалась в том, чтобы действовать совместно с армией Людовика, когда она достигнет Бургундии. Король Наварры возлагал большие надежды на предприятия Сегена и дал ему экстравагантные обещания денег и земель, о которых он впоследствии пожалел. Наваррский контингент и многие компании собрались в начале августа 1364 года вокруг города Сен-Пале на границе с Беарном. По сообщениям, дошедшим до французских командиров в Лангедоке, его численность составляла около 800 латников и 2.000 пехотинцев.

Французы рассчитывали, что Людовик Наваррский попытается прорваться через долину реки Аверон. И чтобы остановить его, они сосредоточили там мощную армию из 800 латников и около 6.000 пехоты. Но Людовик перехитрил от них. Он быстро прошел на север через владения принца Уэльского и вторгся во Францию через долину в верховьях реки Дордонь. К 22 августа 1364 года он был уже в Орийаке, направляясь на север. К началу сентября стало очевидно, что он направляется к Шарите-сюр-Луар. Большой каменный мост через Луару все еще находился под контролем гасконских и бретонских рутьеров, которые заняли город предыдущей осенью. Отсюда, если бы он смог добраться до него, Людовик смог бы беспрепятственно переправиться в Ниверне и долину Йонны. Была предпринята решительная попытка помешать ему добраться до нее. В начале сентября 1364 года в Нормандии действовали две небольшие французские армии: Мутона де Бленвиля, который вел осаду Эврё, и более крупные силы под командованием герцога Бургундского и маршала Бусико, которые только начали осаду Мулино. 12 сентября 1364 года все осады были внезапно прекращены, и обе армии объединились для похода к Шарите. Но Людовик Наваррский добрался туда первым. Он достиг моста 23 сентября, в то время как Филипп Бургундский был еще в 18 милях от него. Герцог попытался блокировать наваррцев в Шарите. Но это была безнадежная попытка. Его армия обогнала на марше свой обоз снабжения, а весь регион вокруг Шарите был лишен припасов противником. Филипп потерял 1.000 лошадей от голода в течение нескольких дней после своего прибытия. Он смог блокировать город только с правого берега реки, в то время как гарнизон беспрепятственно получал припасы по мосту с левого. В начале октября Филипп отказался от этой затеи и отошел[853].

* * *

Пока эти события разворачивались в долине Луары, планы всех главных действующих лиц были нарушены быстрым и неожиданным завершением двадцатитрехлетней гражданской войны в Бретани. Попытка Карла Блуа захватить контролируемую англичанами крепость Бешерель закончилась в июле предыдущего года напряженным противостоянием и негласным соглашением на равнине к северу от стен крепости. Условия соглашения не сохранились, но из последующих обвинений ясно, в чем они заключались. Два претендента договорились разделить между собой герцогство Бретань. Судя по всему, Жан де Монфор должен был получить юг и запад, включая город Нант, а Карл Блуа — северо-восток. Что касается титула и пэрства Бретани, они согласились передать свои претензии на решение королей Англии и Франции. Соперники поклялись выполнить эти условия и обменялись заложниками для обеспечения сделки. Сомнительно, что эта схема могла сработать, но в итоге она так и не была осуществлена. Карл Блуа отказался от нее почти сразу. Обстоятельства неясны. Есть некоторые свидетельства того, что супруга Карла, Жанна де Пентьевр, по праву которой он претендовал на герцогство, отказалась его ратифицировать. Вся эта история лишила Карла значительной поддержки среди бретонской знати, которая устала от войны и чьи лидеры были среди составителей договора и главных заложников его исполнения. Им было трудно сочувствовать упорной защите Карлом Блуа своего дела, которое имело мало шансов на успех теперь, когда он был практически покинут французской короной, а его соперника по-прежнему поддерживали несколько сотен английских солдат и чиновников. Некоторые из них, возможно, сочли Жана де Монфора, привлекательного мужчину, не отягощенного горечью гражданской войны целого поколения, более перспективным кандидатом. Возможно, именно эти люди подтолкнули Карла к тому, чтобы он передал свои претензии на рассмотрение принцу Уэльскому, самому нежелательному арбитру, который был тесно связан с соперником Карла. 24 февраля 1364 года оба претендента предстали перед принцем в зале дворца Пуатье. Там присутствовали все знатные люди двора принца, а также главные должностные лица герцогства Аквитанского и ведущие английские капитаны Бретани. Стороны и их представители изложили свои аргументы. Принц, выслушав их, отложил свое решение. Он еще не успел высказаться, когда в апреле истек срок перемирия между соперниками, и они оба бросились в новую войну[854].

Примерно в июле 1364 года Жан де Монфор осадил Оре, небольшой порт на западном берегу залива Морбиан, который был одним из немногих мест, удерживаемых Карлом Блуа на южном побережье Бретонского полуострова. Карл решил снять осаду с этого места. Он, вероятно, не мог поступить иначе, не нанося ущерб своему делу. Обе стороны обратились к своим естественным союзникам, вовлеченным в гражданские войны во Франции. Карл призвал на помощь бретонские отряды Бертрана дю Геклена и Оливье де Мони, которые все еще действовали против уцелевших опорных пунктов короля Наварры на Котантене. С ними пришли некоторые из главных офицеров, находившихся на королевской службе в Нормандии. К сентябрю 1364 года он собрал от 3.000 до 4.000 человек. Карл V не только не оказал им никакой поддержки, но и лишил Бертрана дю Геклена его капитанства в Нормандии и причитающихся ему доходов, как только узнал о его отъезде в Бретань. Отношение англичан было примерно таким же: нейтралитет на высшем уровне, поддержка английскими чиновниками на местах. Жан де Монфор собрал около 2.000 человек, в основном из английских компаний в Бретани, включая компании Ноллиса, Калвли, Хьюитта и Ларимера. Сэр Джон Чандос прибыл на север из Гаскони с примерно 200 английскими латниками и отрядом лучников. В конце 1364 года агентам Жана де Монфора удалось установить контакт с Людовиком Наваррским во время его похода по центральной Франции. Эсташ д'Обресикур, недавно высадившийся в Шербуре, поспешил к Оре с наваррской армией, собранной из гарнизонов Котантена и экспедиционных сил, которые он привел с собой[855].

Карл Блуа подошел к стенам Оре 29 сентября 1364 года. Решающее сражение произошло в тот же день. С англо-бретонской стороны командование принял сэр Джон Чандос. Он расположил свою армию на сильной позиции на возвышенности за рекой, на небольшом расстоянии к северу от города. Он и сэр Мэтью Гурней расположились справа со своими латниками и большей частью лучников. Ноллис командовал левым флангом, а Жан де Монфор — центром. В английском лагере было много недовольства по поводу командования резервом, которое Чандос хотел отдать сэру Хью Калвли. Калвли был не в восторге от того, что ему отказали в почетном месте на передовой, и занял отведенную ему позицию с плохо скрываемым недовольством. Карл Блуа расставил своих людей таким же образом, выделив три передовые баталии, которыми командовали сам Карл, Бертран дю Геклен и Жан де Шалон, сын графа Осера, с резервом в тылу. Обе стороны спешились и отправили своих лошадей в тыл. Перед началом сражения состоялись переговоры. Согласно свидетельствам современников, Жан де Монфор был готов пойти на большие уступки, которые были склонны принять ведущие бретонские дворяне с другой стороны. Но англичане хотели сражаться. В какой-то момент они пригрозили убить переговорщиков Карла Блуа, если те вернутся с очередным встречным предложением. На стороне Карла были и те, кто придерживался аналогичной точки зрения, в основном сподвижники дю Геклена. "Я верну вам герцогство, очистив его от всех этих жалких людей", — сказал дю Геклен Карлу. Почти сразу же из его собственной баталии дезертировало большое количество бретонцев. Через несколько минут произошло столкновение двух армий. Англо-бретонская армия сначала вступила в сражение с баталией Жана де Шалона, в котором Шалон получил тяжелое ранение (лишился глаза) и был взят в плен. Его люди были отброшены во фланг баталии дю Геклена, которая пыталась перестроиться. Видя, что дела идут плохо, бретонцы из баталии Карла Блуа последовали примеру своих соотечественников и начали дезертировать. Карл и его свита остались одни, а Чандос и Жан де Монфор немедленно направили против них все свои силы. В какой-то момент знамя Карла хорошо видимое над толпой упало на землю и остальная часть его армии бросилась в бегство. В последние минуты битвы подошел с резервом Калвли и довершил разгром.

Английские лучники, хотя и присутствовали в большом количестве, не внесли почти никакого вклада в исход битвы. Стрелы никогда не были так эффективны против спешенных рыцарей, как против кавалеристов, чьи лошади в основном не имели хорошей брони. К тому же французы все больше практиковались в пешем бою и все лучше могли сражаться таким образом. Дю Геклен, например, выстроил своих латников в плотные ряды прикрытых стеной из щитов, поднятых вверх. По словам Фруассара, лучники, ничего не добившись со своими луками, отбросили их и присоединились к бою. Потери на стороне победителей были невелики — всего семь человек латников и неопределенное количество лучников и сержантов, что является еще одним свидетельством качества современных доспехов. И как всегда, проигравшие понесли ужасающие потери, но не только от ударов мечей и топоров, а и раздавленными и задохнувшимися, под напором сзади. Самая страшная резня произошла в конце битвы. Карл Блуа и почти 800 человек из его армии остались лежать на поле мертвыми. Около 1.500 человек попали в плен, включая Бертрана дю Геклена, его брата Пьера и кузена Оливье де Мони, а также многих ведущих дворян восточной Бретани. За дю Геклена, который оказался в плену у сэра Джона Чандоса, назначили выкуп в 100.000 франков (около 20.000 фунтов стерлингов). Менее ценные пленники были настолько многочисленны, что даже самые незначительные капитаны в победоносной армии нажили небольшие состояния. Информатор Фруассара, Баскот де Молеон, заработал на пленных 2.000 франков, что стало одним из самых выдающихся достижений в его жизни. В одном памятном, возможно, апокрифическом отрывке своего труда нормандский хронист описал, как после битвы английские и бретонские воины прислонили свои знамена и копья к изгороди и сняли доспехи, чтобы остыть, в то время как трубач подал сигнал, а герольды прошли по полю, опознавая тела убитых. Когда они вернулись и доложили, что нашли тело Карла Блуа, Чандос пошел, чтобы убедиться самому. Он приказал вывести из толпы пленников  дю Геклена и привести к нему. Указывая на тело Карла, Чандос сказал ему, что лучше бы тот никогда не родился на свет, чем быть ответственным за смерть стольких своих сторонников. Затем, повернувшись к молодому Жану де Монфору, который стоял среди зрителей, Чандос сказал дю Геклену: "Сэр! Посмотрите на этого негодника де Монфора. Благодаря вашему решению он сегодня стал герцогом Бретани"[856].

Дело Карла Блуа рухнуло, как только стало известно о его гибели. Его тело было перевезено в Генган, чтобы быть похороненным в монастыре францисканцев. Его сыновья были пленниками в Англии, вдова бежала под защиту своего зятя герцога Анжуйского в Анже, а сторонники массово покорились победителю. Кроме крупных городов Нант и Ренн с их многочисленным населением и мощными стенами, единственным сторонником Карла Блуа, оказавшим серьезное сопротивление, был гарнизон Кемпера на юго-востоке полуострова. Этот город выдержал осаду в течение нескольких недель в октябре и ноябре 1364 года, пока жители города не отказались продолжать борьбу и не заставили гарнизон сдаться[857].

Эдуард III был заметно обрадован, когда ему принесли новости о победе. Он тут же произвел посланника Жана де Монфора в герольды[858]. Но правда заключалась в том, что после победы над своим соперником Жан стал меньше нуждаться в англичанах, и в последующие годы влияние Эдуарда III на дела Бретани стало уменьшаться. На следующий день после битвы при Оре, Жан де Монфор, а теперь уже герцог Бретани Иоанн V отправил двух гонцов к Карлу V, чтобы заявить о своей верности короне и предложить оммаж за герцогство. В Совете французского короля были те, кто отверг бы нового герцога даже сейчас, но сам Карл V был более реалистичен. Он направил победителю примирительное послание и заключил очень выгодное для него соглашение об урегулировании войны. Последний акт бретонской гражданской войны произошел 12 апреля 1365 года в маленькой коллегиальной церкви Сент-Обен в Геранде. Там представители Жанны де Пентьевр признали Иоанна V герцогом. Взамен ей было позволено сохранить свои личные владения в северной Бретани и виконтство Лимож. Через несколько дней после заключения Герандского договора герцог Иоанн V въехал в Нант[859].

* * *

Битва при Оре дала кратковременный толчок и делу короля Наварры. Она лишила Карла V большинства его войск в Котантене и Нижней Нормандии, а также его главных капитанов, которые были либо мертвы, либо в плену. Она также высвободила английские компании в Бретани, чтобы они послужили делу Карла Наваррского в других местах. Людовик Наваррский отказался от планов вторжения в Бургундию, как только узнал об этом. Вместо этого он быстрым маршем двинулся через необороняемые равнины Гатине и Босе в Нормандию и в середине октября прибыл на Котантен. С бретонской границы к нему присоединился Эсташ д'Обресикур, который привел свои наваррские войска и многих английских капитанов, сражавшихся при Оре. Вместе они отвоевали Валонь и Барфлер у лейтенантов Бертрана дю Геклена и вернули королю Наварры контроль над полуостровом.

В восточной Франции дела Карла Наваррского были переданы Сегену де Бадефолю и гасконцам Великой компании, наемникам, которые были гораздо менее преданны его делу, чем английские капитаны в Бретани. Сеген сделал для Карла Наваррского не больше, чем в любом случае сделал бы для себя. Он объединил свои силы с Луи Рабо и его партнером Ле Лимузеном. Ранним утром 1 ноября 1364 года они захватили город Анс с помощью эскалады. Анс был небольшим обнесенным стеной городом, занимавшим важное положение у слияния рек Соны и Азера, в 15 милях к северу от Лиона, из которого можно было контролировать дорожные и речные коммуникации большей части региона. Его стены уже несколько лет вызывали беспокойство у местных чиновников. Внутри и снаружи к ним были пристроены разные сооружения, некоторые из которых имели сквозной проход через толщу стен. Но ничего не было сделано, чтобы предотвратить катастрофу. Взяв в город, Сеген провозгласил себя капитаном этого места от имени короля Наварры. В течение следующих девяти месяцев, захваченный рутьерами Анс, был еще большим бедствием, чем Бриуд. Он стал центром сети из примерно пятидесяти захваченных замков в Маконне, Форезе, Веле и южной Бургундии, гарнизоны которых координировали свои действия на обширной территории восточной Франции. Небольшие группы проникали еще дальше. Одна из них сняла осаду с замка Бло в Оверни, принадлежавшему Бертуке д'Альбре, который осаждали войска герцога Беррийского. Другие совершали набеги на юг, вплоть до папских владений и северного Прованса. Лион находился в состоянии почти непрерывной осады. Несколько сотен деревень и небольших городов были разграблены. Дороги в регионе стали непроходимыми, а торговля затухла. В январе 1365 года Папа Урбан V отлучил от церкви Сегена де Бадефоля и его соратников. Он приказал им сдать Анс в течение двух недель и предложил индульгенции как крестоносца тем, кто их выдаст[860].

Деятельность таких гарнизонов, как Анс и Ла-Шарите, со временем неизбежно приносила все меньшую отдачу и ни один из них не принес никакой пользы королю Наварры. Компании в Ла-Шарите истощили этот регион к марту 1365 года и приняли 25.000 золотых франков за его сдачу. На западе Людовик Наваррский не добился ничего ценного после взятия Валони и Барфлера, которые в итоге стали единственными трофеями его замечательного предприятия. Но его брат отличался упорством. В феврале 1365 года Карл Наваррский назначил своего нового лейтенанта во Франции, не кого иного, как сеньора д'Альбре, который предоставил войска для сражения против него при Кошереле. Расчет д'Альбре был достаточно прост. Его состояние было отягощено большими выкупами, которые он, его родственники и пасынки задолжали графу Фуа. Возможности выгодной военной службы в других местах уменьшались, а ему нужны были деньги. Карл предложил д'Альбре большую сумму: 60.000 флоринов (около 8.500 фунтов стерлингов), часть которой была обеспечена немедленной передачей большого количества драгоценностей. За это сеньор д'Альбре согласился взять на себя руководство компаниями в центральной и восточной Франции и вести войну от своего имени. Наваррский клерк в правительственных учреждениях Бордо прислал Карлу список других гасконских капитанов, которых можно было нанять по таким расценкам. Но уже было ясно, что единственный реальный вариант — это переговоры с королем Франции. Предварительные переговоры уже были проведены капталем де Бюшем, который находился в плену в Мо и Париже со времен битвы при Кошереле, и двумя вдовствующими королевами, которые так часто выполняли эти обязанности в прошлом. В начале марта 1365 года они согласовали с министрами Карла V условия, которые те готовы были предоставить далекому заговорщику. Проект договора был доставлен в Памплону весной 1365 года самим капталем и Рамиро де Арельяно, командующим наваррскими войсками во Франции. Они смогли из первых уст обрисовать своему господину о безнадежности его положения.

После нескольких недель раздумий, в начале мая 1365 года, король Наварры сдался. Этому гордому и упрямому человеку было нелегко принять то, что было равносильно достойной капитуляции. Для его сторонников во Франции должна была быть объявлена всеобщая амнистия, за редким исключением, таким как Роберт Ле Кок, который не подлежал прощению. Мрачные останки казненных за измену наваррских сторонников, чьи головы все еще торчали на колах над воротами различных нормандских городов, должны были быть сняты и возвращены их семьям для погребения. Пленники, включая капталя, подлежали взаимному освобождению без выкупа. Территориальные потери были унизительными. Карл V сохранял за собой все ценные города, которые его войска взяли в апреле 1364 года, а также графство Лонгвиль, которое было пожаловано Бертрану дю Геклену. Цитадель Мелёна, которая контролировала западные подступы к Парижу, должна была быть разрушена до основания. В качестве компенсации Карл Наваррский получил ценный, но отдаленный город Монпелье в Нижнем Лангедоке. Что касается претензий Карла на Бургундию, то они должны были быть переданы на арбитраж Папы Римского, вместе с различными финансовыми претензиями, которые Карл накопил за многие годы. Но даже эти ограниченные уступки так и не были сделаны в реальности. Карл Наваррский так никогда и не получил реального контроля над Монпелье, а Папа так и не высказался по поводу его претензий на Бургундию. Это был конец его пятнадцатилетней борьбы за создание крупного консолидированного апанажа для своей семьи в политическом сердце Франции[861].

* * *

После внезапного окончания двух французских гражданских войн и появления на дорогах новых толп безработных солдат, поиск путей избавления от рутьеров приобрел новую актуальность. Первые усилия в этом направлении были предприняты папством. Урбан V, избранный на папский престол в 1362 году, был самым строгим из авиньонских Пап после грозного Бенедикта XII, и, возможно, самым духовным из всех. Урбан V был человеком острого ума и упорядоченного образа жизни, он молился, гулял в своем саду и совершал ежедневные церковные службы в строго установленное время. Однако, он не был стратегом и, хотя он выражал растущую озабоченность деятельностью повсеместно распространившихся компаний рутьеров, его видение этого вопроса было ограничено непосредственными заботами папского двора в Авиньоне. Его целью было восстановление мира в долинах Роны и Соны, от которых зависели контакты папской администрации с Северной Европой и от поставок продовольствия от которых в основном зависел сам Авиньон. Анс имел для Папы гораздо большее значение, чем Рольбуаз или Мулино.

Усилия Урбана V были в целом безуспешными. Первый из череды проектов по экспорту проблемы в другие страны предусматривал отправку рутьеров по суше через Германию и юго-восточную Европу на Балканы, где они бы сражались на стороне византийского императора Иоанна V Палеолога против турок. Истоки этого плана исключительно туманны, но Папа Римский, император и король Франции, похоже, какое-то время серьезно относились к нему и, возможно, даже выделили средства. Задача по его организации была возложена на упорного Арно де Серволя. Неясно, насколько серьезно он к этому отнесся, но он был занят вербовкой крестоносцев в течение весны и начала лета 1365 года[862]. К этому было много препятствий. Главной проблемой было убедить различные конфедерации рутьеров, действующие в Оверни и Лионне, присоединиться к крестовому походу, без чего план вряд ли стоил усилий. В середине июля 1365 года, после нескольких месяцев переговоров, комиссия кардиналов и Сеген де Бадефоль, признанный лидер компаний в долинах Роны и Соны, согласовали условия. Суть его заключалась в том, что Сеген и его соратники соберут все свои силы в Анс. Затем они сдадут это место и в полном составе покинут Францию в обмен на папское отпущение грехов и 40.000 флоринов. Примерно в то же время была заключена очень похожая сделка с крупными гасконскими компаниями, все еще действовавшими в Оверни под общим командованием Бертуки д'Альбре. В августе 1365 года Бертука согласился сдать Бло, свою самую значительную крепость в Оверни. Затем он удалился, чтобы присоединиться к большому сбору компаний в Анс. К сожалению, сбор денег занял гораздо больше времени, чем все ожидали. Три сенешальства Лангедока отказались внести хоть что-то, сославшись на то, что Анс — это "место во франкоговорящей стране, не имеющее никакого отношения к Лангедоку". В итоге деньги пришлось изыскивать городскому и кафедральному капитулу Лиона и провинциям по реке Сона. Большую часть денег они заняли у Папы Римского, а также у различных магнатов и ростовщиков. Только 11 сентября 1365 года Анс окончательно был сдан в присутствии большой армии, набранной по всей восточной Франции. Через два дня орда рутьеров ушла прочь[863].

К этому времени крестоносное предприятие Арно де Серволя потерпело крах. Большинство его последователей, вероятно, никогда не собирались идти дальше богатых провинций имперской границы. В итоге их крестоносное рвение так и не было испытано, поскольку все немецкие города региона закрыли свои ворота, и орда Протоиерея не смогла пересечь Рейн или Мозель. Когда у них закончилась добыча и продовольствие, проект был оставлен. К началу осени они устремились обратно к своим старым охотничьим угодьям в Бургундии. Единственным результатом благонамеренных усилий Урбана V стало создание исключительно большой и опасной концентрации разбойников в долине Соны. К октябрю 1365 года остатки армии Протоиерея расположились вдоль восточного берега реки в графстве Бургундия, где они нанесли ужасающий ущерб владениям Маргариты д'Артуа, но были успешно отвращены от повторного проникновения во Францию. Компании Анс и Оверни были размещены в Лионне на западном берегу Соны, тщательно отделенные от них[864].

Чтобы разрешить эту нестабильную ситуацию, был разработан новый план, который вряд ли был более реалистичным, чем старый. Все компании по обе стороны реки теперь должны были быть объединены под командованием графа Савойского Амадея VI Зеленого. Он предложил провести их через альпийские перевалы в Италию, откуда они должны были отправиться на восток на кораблях, предоставленных венецианцами и генуэзцами. Папа и французские власти, очевидно, полагали, что компании согласились на это. Но вскоре стало ясно, что единственным человеком, который согласился, был сам Протоиерей. Ему с большим трудом удалось убедить людей, собравшихся на восточном берегу, пойти с ним. Что касается компаний в Лионне, то одни остались на своих местах, а другие возобновили свои дела. Бертука д'Альбре сформировал из гарнизона Анс новую компанию из 160 латников и 200 пехотинце и отправился на север в Бургундию. Там он объединился с некоторыми гасконскими компаниями, которые сражались в составе войск Людовика Наваррского в предыдущем году, и вместе они вторглись в Шалонне[865]. Сеген де Бадефоль, всегда скрупулезно соблюдавший свои контракты, не имел никакого отношения к этому предприятию. Он удалился в Пиренеи, чтобы свести счеты с королем Наварры. Карл совсем не был рад его видеть. Он был недоволен и оскорблен высокой ценой, которую запросил Сеген за свои услуги, принесшие ему в итоге очень мало пользы. Поэтому, когда наемник стал слишком назойлив, Карл принял его в своих личных покоях в замке Факес и угостил грушей напичканной ядом. После шести дней агонии страшный человек умер[866].

* * *

Истоки следующего плана по выводу компаний из Франции лежали в политике Арагонского королевства и в зарождающихся амбициях Франции на Пиренейском полуострове. В июле 1364 года Бернардо де Кабрера, опальный главный министр Педро IV Арагонского, был обезглавлен на рыночной площади Саррагосы. Основными обвинениями против Кабреры на его коротком пародийном судебном процессе было то, что он сначала спровоцировал, а затем неправильно вел катастрофическую войну с Кастилией, которая продолжалась почти непрерывно уже восемь лет. Настоящей причиной его падения стала его попытка положить ей конец. Когда большая часть западного Арагона была оккупирована, а кастильские войска находились в пределах видимости со стен Валенсии, Кабрера, наконец, понял, что война стала неподъемной с финансовой точки зрения и бесперспективной в военном отношении и запросил мира на самых выгодных условиях, которые только мог получить. Эти условия оказались настолько неприемлемыми даже для измученных войной арагонцев, что многочисленные враги министра убедили Педро IV не ратифицировать их и воспользовались возможностью уничтожить человека, который их предложил. Главной фигурой в заговоре, обеспечившем падение Кабреры, был королевский камергер Франсиско де Перельос, сменивший его на посту главного советника Педро IV. Перельос был уроженцем Руссильона, тогдашнего владения каталонского королевства на французской стороне Пиренеев. Именно он командовал галерным флотом, посланным (слишком поздно) на помощь Франции в год битвы при Пуатье. Именно он спровоцировал войну с Кастилией, напав по пути на кастильский порт Санлукар-де-Баррамеда. Перельос, как в силу своих прошлых действий, так и в силу обстоятельств своего прихода к власти, был сторонником продолжения войны.

Перельос был достаточно проницателен, чтобы понять, что без внешней помощи война, скорее всего, закончится еще худшими унижениями для арагонцев. Педро IV оплачивал ее за счет продажи активов короны, грабежа арагонской церкви, а также за счет жалких и нерегулярных субсидий от Кортесов трех королевств, составлявших его владения. Этих источников было недостаточно, даже пока они действовали. Его главной проблемой была острая нехватка тяжелой кавалерии — войск, которыми Кастилия была наиболее сильна. В 1364 году максимальной суммы, которую Каталония, самый богатый из доменов Педро IV, могла ему выделить, едва хватило на оплату всего 1.500 кавалеристов. В целом, маловероятно, что он когда-либо собирал кавалерийскую армию численностью более 3.000 человек, и то лишь на короткий период. Многие из них были даже не его собственными подданными, а мятежными кастильцами, навербованными Энрике Трастамарским[867]. Арагон остро нуждался в союзнике и для Перельоса не могло быть и речи ни о каком другом союзнике, кроме Франции. Франция же имела стратегические интересы, которые можно было использовать в интересах Арагона: сдерживание нового герцогства Аквитания с юга и поддержание давления на королевство Наварра. Это соответствовало интересам Перельоса, который был известным франкофилом и у него были прекрасные контакты при дворе Карла V. Вскоре после прихода Перельоса к власти французский король назначил его одним из своих камергеров и впоследствии обращался с ним так, словно он был его собственным агентом в Барселоне, а не агентом Педро IV во Франции. Этот странный двойственный статус сохранялся вплоть до 1368 года, когда Перельос окончательно покинул свою родину, обосновался в Париже и стал адмиралом Франции[868].

С французской стороны посыл для вмешательства в дела Испании исходил в основном от брата Карла V Людовика, герцога Анжуйского, который был назначен лейтенантом короля в Лангедоке в ноябре 1364 года. Людовик Анжуйский был хорошим партнером для изворотливого Перельоса. В то время герцогу было двадцать пять лет, он был одаренным человеком, проницательным политиком и единственным из сыновей Иоанна II, добившимся известности как полководец. Он также был очень честолюбив и жаждал стать главной фигурой, править королевством или сыграть собственную роль в формировании судьбы Франции, накопить богатства, превосходящие все, что могло дать его небольшое герцогство в низовьях Луары. По этой причине он вызывал всеобщее подозрение и недоверие, даже в своей собственной семье. "Его блестящие качества, которые могли бы принести ему бессмертную славу, были запятнаны его беспредельной жадностью", — так было написано после его смерти в некрологе. Даже обычно склонная к подхалимажу Кристина Пизанская так считала. "Он всегда жаждал владений и денег", — писала она. В политическом сообществе Франции Людовик Анжуйский был одним из самых настойчивых и изобретательных врагов мирного договора 1360 года с Англией. Он с крайним негодованием переносил свое пребывание в Англии в качестве заложника. А Эдуард III никогда не позволял ему забыть обстоятельства его побега. "Позор для его чести и репутации всей его семьи", — так отозвался о нем английский король, обращаясь к пэрам Франции. Возможно, по этой причине в его отношениях с англичанами всегда присутствовал элемент личной ненависти, который в значительной степени отсутствовал у его более расчетливого брата. Тем не менее, Карл V позволил Людовику втянуться в испанскую авантюру. Одной из главных причин отправки герцога Анжуйского в Лангедок было стремление короля к уничтожению герцогства Аквитания, хотя бы в перспективе. По словам Карла V, Людовик принесет больше пользы королевству, занимаясь этим, чем упорно выпрашивая у короля милости. В Лангедоке Людовик мог пользоваться атрибутами королевской власти и некоторыми ее полномочиями, оставаясь при этом слишком далеко от Парижа, чтобы его нарушения мирного договора могли повлечь за собой последствия для короля[869].

Зимой 1364–65 годов Франсиско де Перельос провел ряд неофициальных встреч с Людовиком Анжуйским на юге Франции. На некоторых из них присутствовал личный секретарь Карла V Готье де Баньо. Этот человек, несомненно, был осведомлен о стремлении Карла V изгнать англичан из юго-западной Франции. Вряд ли можно представить себе, что это не обсуждалось. Известно лишь то, что когда Перельос вернулся во Францию в феврале 1365 года для дальнейших переговоров в Тулузе, его инструкции, в составлении которых он наверняка принимал большое участие, предусматривали союз Франции и Арагона против Кастилии. Приманка заключалась в том, что после победы над Педро I Кастильским эти две державы вместе выступят против Наварры и английского герцогства Аквитания. Маловероятно, что эта идея возникла в голове короля Арагона без посторонней помощи. Она имеет все признаки устремлений Людовика Анжуйского, которому льстил и поощрял сам Перельос. Но в этот раз ничего не вышло, вероятно, потому, что осторожный Карл V счел это преждевременным. Договор, который был заключен между Перельосом и герцогом Анжуйским 9 марта 1365 года, был направлен только против Наварры. Поэтому он почти сразу стал ненужным, когда Карл V через несколько недель примирился с королем Наварры[870].

Перельос быстро нашел другое оправдание для французской интервенции в Испании. Весной 1365 года он находился в Авиньоне и обсуждал новый план по набору рутьеров в большую армию, которая должна была быть отправлена в Испанию, якобы для крестового похода против мавританского королевства Гранада на юге полуострова. Возможно, некоторые из организаторов этого проекта действительно намеревались сразиться с маврами, когда они достигнут своей главной цели[871]. Но никто не обманывался относительно того, какова была их главная цель: завоевание христианского королевства Кастилия от имени короля Арагона и кастильского претендента трон Энрике Трастамарского. Притворство, вероятно, было необходимо, чтобы церковь участвовала в расходах, а также для того, чтобы найти рекрутов среди подданных Эдуарда III и принца Уэльского, которые хотя бы номинально были союзниками Кастилии. Папа показал полною заинтересованность в этом деле. Его агенты были направлены в Бордо, чтобы договориться с принцем Уэльским и видными гасконскими дворянами. Герцоги Анжуйский,  Беррийский, Бурбонский и несколько послов короля Франции были в мае в Авиньоне на приеме Папой императора. Все они были охвачены энтузиазмом. Для оплаты экспедиции было необходимо собрать 300.000 золотых флоринов, по одной трети которых должны были предоставить король Арагона, король Франции и Папа[872].

Масштаб финансирования был главной причиной того, что испанский проект продвинулся намного дальше, чем более ранние планы подобного рода. В июле 1365 года Урбан V наложил две последовательные десятины на церковные доходы по всему французскому королевству, необъявленная цель которых заключалась в выплате субсидий, которые потребуются на оплату компаниям, отправляющимся в Испанию. В середине июля 1365 года супруга короля Педро IV, председательствовавшая на экстренном заседании Кортесов Каталонии в Барселоне, затронула вопрос о выделении 100.000 флоринов. Два месяца спустя, в сентябре, когда среди каталонцев нарастало недовольство, она сообщила им, что решение уже принято. Компании все равно явятся и если им не заплатят, они просто уничтожат Каталонию и, вполне возможно, переметнутся на сторону кастильцев[873].

Что касается французского правительства, то его целью было еще удалить и компании, действующие между Парижем и границей с Бретанью, а не только те, что находились в долинах Роны и Соны, беспокоившие Папу. Возможно, именно поэтому почти с самого начала Бертран дю Геклен был определен как человек, который должен был возглавить поход рутьеров в Испанию. Сам же Бертран рассматривал этот проект как простое деловое предложение. После битвы при Оре он находился на условно-досрочном освобождении из плена. Чтобы получить его услуги, король Франции должен был гарантировать выплату 40.000 флоринов (около 5.700 фунтов стерлингов) из огромного выкупа, который требовал за Бертрана сэр Джон Чандос, и заплатить еще 30.000 флоринов (около 4.250 фунтов стерлингов) самому Бертрану в качестве аванса за его услуги и расходы. Кроме того, Бертран получил некое финансовое обязательство от Папы Римского, точный характер которого так и остался невыясненным. Основу его армии составляли крупные компании с бретонской границы, контролируемые англичанами, включая большинство капитанов, которые сражались против него при Оре: Хью Калвли и Мэтью Гурне, которые вступили в партнерство, чтобы поделить риски и прибыль; Эсташ д'Обресикур; Роберт Скот, бывший опустошитель Шампани; Роберт Брике, англичанин, командовавший бретонской компанией, который теперь впервые получил известность. Процесс рекрутирования был ускорен за счет выкупа гарнизонам, которые проявляли признаки желания уйти из региона, и присоединиться к задуманному предприятию. Рольбуаз был выкуплен в апреле 1365 года. Мулино сдался в августе, вероятно, тоже за деньги. Многие из уцелевших гарнизонов, по-видимому, также присоединились к исходу в Испанию. Их число пополнилось за счет французских дворян, совершенно не связанных с компаниями, которые присоединились к предприятию ради приключений и восстановления своего пошатнувшегося состояния. Среди них были Жан де Бурбон, граф Ла Марш, чей отец погиб, сражаясь с рутьерами при Бринье; Бег де Виллен, капитан, который в 1358 году вел партизанскую войну против Парижа от имени Дофина; и маршал Арнуль д'Одрегем, до недавнего времени королевский лейтенант в Лангедоке. Осенью 1365 года агенты Бертрана начали вербовку среди бургундских и лионских компаний, которые ранее хотели использовать для крестового похода против турок. К нему присоединились остатки гарнизона, выкупленного из Шарите, в том числе англо-бретонская компания Джона Крессвелла и старый заместитель Сегена де Бадефоля в Анс Арно дю Солье (Ле Лимузен). Всех этих людей притягивала перспектива добычи. "Я сделаю вас всех богатыми", — говорит поэт устами Бертрана, обращаясь к собравшимся разбойникам[874].

Вся эта масса людей начала движение на юг в сентябре. Английские контингенты с запада двигались вдоль атлантического побережья в Гасконь, а затем далее через Руэрг. Бертран дю Геклен с французскими дворянами и восточными компаниями прошел по долине Роны. Обе группы соединились где-то около Авиньона в ноябре. Здесь наступила долгая пауза, пока предводители компаний добивались отпущения грехов и обещанной оплаты, а Папа отчаянно озирался по сторонам в поисках наличных денег. По словам поэта Кювелье, чей рассказ явно преувеличен, но, вероятно, содержит зерна правды, люди Бертрана дю Геклена расположились вокруг Вильнев-лез-Авиньона, угрожая разграбить папский город, если их требования не будут выполнены. 5.000 флоринов было обещано графством Венессен, 30.000 флоринов — графством Прованс; еще 10.000 франков было позже получено от города Монпелье. Большие суммы были выплачены папской казной. В течение декабря 1365 года вся орда прибыла в Перпиньян в Наварре. По наиболее достоверным оценкам, их численность составляла от 10.000 до 12.000 человек. В Перпиньяне они получили первую часть жалованья от агентов Педро IV и двинулись из Франции по дороге на Барселону[875].

* * *

Уход самых крупных компаний вместе с их наиболее находчивыми и амбициозными капитанами стал поворотным моментом в восстановлении Франции после войн последних трех десятилетий. Многие рутьеры, правда, остались. Но это были, как правило, небольшие группы с ограниченным кругом действий, и в течение года большинство из них исчезло. В значительной степени это была заслуга администраторов и городских властей, а не солдат. И хотя компании отсутствовали менее двух лет, краткая передышка позволила восстановить угасшие с середины 1350-х годов институты власти и завершить восстановление механизма сбора налогов.

По мере возвращения порядка во французские провинции общественное мнение становилось все более нетерпимым к тем, кто поддерживал компании или покупал у них награбленное, к посредникам в городах и деревнях, без которых они не могли действовать. Во французских канцелярских регистрах того периода содержится большое количество помилований, в которых говорится о выслеживании и линчевании людей, которые направляли их, торговали с ними или предоставляли им информацию. Это отражалось в растущей безжалостности королевских офицеров в обращении со знатными рутьерами, попавшими в их руки. Компании традиционно пользовались законами войны, которые защищали пленных, отчасти для того, чтобы побудить их сдаться, а отчасти для финансовой выгоды их пленителей. Общественное мнение всегда относилось с непониманием и нетерпением к таким компромиссам. Линчевание Жана де Сегюра в Труа в 1360 году, несмотря на все усилия епископа спасти его, стало классическим столкновением противоположных взглядов на рутьеров, один из которых рассматривал их как преступников, а другой — как иррегулярных солдат. В течение последующего десятилетия среди чиновников и судей наблюдалось заметное движение в сторону популярной точки зрения. Когда замок Шамероль, к северо-востоку от Орлеана, сдался герцогу Бургундскому в августе 1365 года после короткой и жестокой осады, англичанам, гасконцам, наваррцам и немцам из гарнизона было позволено выкупиться; но подданные короля Франции были немедленно преданы смерти. Символичной была судьба Луи Рабо, одного из главных лейтенантов Сегена де Бадефоля в Анс. Он был захвачен в результате устроенной на него засады в мае 1365 года, преданный (как говорили) своим соратником после ссоры из-за девушки. Герцог Анжуйский выкупил пленника за 3.000 франков, заплатив неизвестную сумму тому, кто его предал. Затем Рабо отвезли в Вильнев-лез-Авиньон, чтобы четвертовать с максимально возможной жестокостью и выставили части его тела на дорогах восточного Лангедока[876].

В западной Франции зачистка мелких оставшихся компаний, была быстрой и практически полной. Небольшая группа английских рутьеров вокруг Байе, которой командовала пара разбойников по имени Морвиль и Уилстон, была перебита в июле 1365 года. Выживших отвели в Байе, чтобы утопить в реке. Сен-Север, к западу от Вира, который с 1356 года занимали сменявшие друг друга компании, был сдан по договору в начале 1366 года. Местные офицеры короны, помня о том, что произошло после последней серии захватов, быстро отреагировали на попытки вновь занять эти места. В мае следующего года, когда группа английских солдат захватила замок Ле-Омме в болотах Котантена, были изгнаны в течение месяца королевским капитаном в Бессене. Приказ о сборе войск был отдан 16 мая через несколько дней после его захвата, а замок был отвоеван 14 июня. Офицеры короля Наварры (в чьих владениях находился Ле-Омме) договорились о капитуляции путем переговоров. Но королевский капитан, руководивший операцией, не захотел этого допустить. Он приказал своим солдатам убивать рутьеров, когда они проходили через ворота, пытаясь бежать через болотистую равнину. "И если бы так поступали в прошлом, — сказал местный хронист, который рассказывает нам об этом, — войны не длились бы так долго, как они длились"[877].

На востоке работа по умиротворению началась в горах Центрального массива, который в течение десяти лет был главным убежищем и базой компаний и перекрестком их операций. После ухода банд Бертуки д'Альбре из Анс в августе 1365 года королевские войска прошли через Овернь, захватывая оставшихся рутьеров и отправляя их на казнь, штрафуя и конфискуя имущество тех, кто с ними сотрудничал. В соседней провинции Бурбонне, где рутьеры никогда не были связаны с Великими компаниями, лейтенант герцога Бурбонского занялся планомерным сокращением большинства их уцелевших гарнизонов. Как только горы были очищены, компании на равнине исчезли[878].

В Бургундии офицеры герцога Филиппа Смелого с 1364 года проводили активную чистку, казня рутьеров не взирая на звания и происхождение. Главным проводником этой политики был Гуго Обрио, бальи Дижона, честолюбивый, незнатного происхождения энергичный чиновник, которому была уготована знаменитая и в конечном итоге трагическая карьера на королевской службе. Он взялся за дело с особым рвением. Огромное количество вольных разбойников было утоплено, обезглавлено или повешено на площадях главных городов. Когда разбойники попадали в руки местных дворян, офицеры герцога были готовы выкупить их за большие деньги, чтобы устроить показательную казнь. Ги дю Пин, пуатевинский капитан, который несколько лет действовал в Бургундии, был куплен за 200 ливров и казнен в Шалоне. Его останки выставляли на столбе в течение восьми месяцев. Жиль Труссеваш был куплен и казнен в Семюр-ан-Осуа. Герцог заплатил 1.000 золотых франков за бретонского рутьера Жана де Корнуайе, который был казнен в Дижоне[879].

После ухода армии Бертрана дю Геклена в Испанию на востоке Франции осталось два значительных скопления рутьеров: остатки крестоносцев Протоиерея, расквартированные в имперском графстве Бургундия вдоль восточного берега Соны, и компании Бертуки д'Альбре, которые отказались идти в Турцию или Испанию и держались на западном берегу реки от Шалона до Лиона. Ни одна из этих компаний не считала эту временную фазу своего существования очень выгодной. Все города и замки любого размера тщательно оборонялись. Переправы через реки охранялись, чтобы не дать различным отрядам рутьеров объединить свои силы. Лишенные большей части своего руководства и численности, они больше не могли использовать сеть союзов, которая еще недавно делала их таким грозным врагом. Они так и не нашли нового Бриуда или Анс. В начале декабря 1365 года ведущих капитанов, стоявших лагерем к востоку от Соны в имперском графстве, убедили заключить новый договор с Протоиереем в маленькой деревушке Коркондре близ Безансона, по которому они обязались покинуть регион в обмен на скромную сумму в 21.000 флоринов. В течение последующих недель тех из них, кто не захотел присоединиться к крестовому походу против турок, под вооруженной охраной переправили через реку и содержали вместе с остальными в Маконне. Несколько крестоносцев были найдены среди компаний Бертуки на западном берегу и переправлены через реку в обратном направлении. Несколько месяцев ушло на попытки организовать переправу восточной группы в порты Италии, в то время как неоплаченные и некормленые рутьеры становились все более беспокойными и злыми. 25 мая 1366 года Протоиерей был убит в ходе ссоры с некоторыми из своих людей. После этого все предприятие потерпело крах, и восточная группа рассеялась. Что касается западной группы, то она оставалась в опасном бездействии, пока тоже не начала разбредаться. В июне офицеры герцога получили приказ арестовать и казнить тех, кто остался, и для их поддержки была собрана небольшая армия. К осени 1366 года Бургундия была практически очищена от компаний. Большинство гасконцев вернулись в Гасконь, где теперь открывались новые возможности для военной службы. Их предводителей можно было встретить среди солдат принца Уэльского в конце года. Остальные слились с населением и исчезли из виду[880].

* * *

На Новый год 1366 года Педро IV Арагонский дал большой пир для предводителей армии рутьеров в зале королевского дворца в Барселоне. Бертран дю Геклен сидел на почетном месте рядом с королем. Хью Калвли и Арнуль д'Одрегем сидели бок о бок за королевским столом, а по залу были разбросаны остальные главари бандитов. В последующие дни войска начали продвигаться на запад в долину реки Эбро. Проходя по территории Арагона, они регулярно оставляли о себе напоминания насилием, которым они были печально известны. Педро IV ежедневно получал отчеты об их "великих и непоправимых разрушениях", начиная от мелких краж из сельских амбаров и заканчивая такими серьезными инцидентами, как разграбление города Барбастро в Верхнем Арагоне, когда 200 жителей были заживо сожжены в церкви, куда они бежали в поисках безопасности[881]. Это была самая большая армия, которую видели на Пиренейском полуострове со времен великих крестовых походов против мавров более чем за столетие до этого, и, вероятно, она превышала совокупную военную мощь Арагона и Кастилии. Она стала известна, как и Белая компания, прибывшая в Италию в 1362 году, как Gente Blanca, и вооружение, организация и тактика рутьеров вызывали такой же трепет у жителей. И действительно их тактика боя была совершенно новой для Испании, чьи тяжеловооруженные рыцари с таким же презрением относились к идее сражаться в пешем строю, как это делали французы в начале XIV века, несмотря на предупреждения тех, кто следил за ходом войны во Франции. "Это их способ сокрушить врага", — сказал Педро IV своему сыну, советуя ему ни в коем случае не рисковать в сражении[882].

Предводители армии не забыли, зачем они пришли в Испанию, и быстро перешли к грозным требованиям к своими нанимателями о деньгах. Педро IV уже выплатил причитавшиеся им 100.000 флоринов, которые он с большим трудом собрал из поступлений от специальных налогов, утвержденных Кортесами, и из займов. Но капитаны не были удовлетворены. Они явились к королю в Таррагону, чтобы потребовать большего. Уже полученные суммы были распределены среди армии, объяснили они. Но через Пиренеи все еще прибывали новые отряды. Для них потребуется еще 20.000 флоринов. Педро IV внес половину этой суммы, а остальное обещал выплатить позже. Для этого ему пришлось продать часть своих личных владений. Затем последовало еще одно требование о дополнительной сумме, представляющей собой трехмесячное жалованье вперед, о котором раньше не упоминалось. Отдельные капитаны также добавляли свои личные требования. Бертран дю Геклен уже показал пример для остальных. Он получил обширные земельные владения, замки и графский титул. Хью Калвли получил пенсию в 2.000 флоринов в год и земельные владения на Арагонской границе. Что касается кастильских трофеев, то дю Геклен и Калвли достигли соглашения об этом вскоре после прибытия на полуостров, которое было призвано предотвратить соперничество за добычу между английскими и французскими подразделениями армии. В дополнение к жалованью его армии (которое дю Геклен гарантировал) Калвли должен был получить четверть всех трофеев в Кастилии, а дю Геклен — остальные три четверти. В обмен на согласие Калвли на этот неравный раздел, дю Геклен должен был уступить все, что он получил в виде пожалований от Энрике Трастамарского. 13 февраля 1366 года король прибыл в Сарагосу, древнюю столицу Арагона, которая была назначена передовым пунктом сбора армии. Он заявил, что очень рад зрелищу огромной массы иностранных солдат, "которых бог послал нам на помощь против нашего пресловутого врага", и предвкушал, как они уничтожат короля Кастилии. Правда заключалась в том, что он и его подданные стали заложниками этих ужасных союзников[883].

Педро I Кастильский разместил свою штаб-квартиру в городе Бургос. Его план кампании был основан на предположении, что враг нанесет удар прямо на запад от Саррагосы. Основной естественной защитой его королевства была цепь гор, простирающаяся от Сьерра-де-ла-Деманда на севере, на юго-восток к Средиземному морю к Валенсии, которую должен был пересечь любой захватчик, приближающийся с этого направления. Это была труднопроходимая местность, подверженная не по сезону экстремальным климатическим перепадам. Основная часть кастильских войск была сосредоточена на подступах к Сории, важному городу обнесенному крепостной стеной, расположенному примерно в восьмидесяти милях к западу от Сарагосы, который был центром дорожной системы региона. Однако самый легкий путь для захватчиков лежал не сюда, а вдоль плодородной, низменной долины реки Эбро, которая проходила через южную часть королевства Наварра, а затем выходила на равнину к северу от Сьерра-де-ла-Деманда. Планы Педро I сильно зависели от того, что наваррцы предположительно закроют свою границу от короля Арагона и его союзников и перекроют этот путь. Это не было мудрым предположением. Карл Наваррский якобы был союзником Педро I, и он не хотел, чтобы в самую богатую часть его королевства вторглись орды Бертрана дю Геклена и Хью Калвли. Но у него не было сил остановить их и он не желал провоцировать столь опасных врагов. Поэтому он, не уведомив Педро I, заключил перед Рождеством тайное соглашение с королем Арагона. По этому договору он обещал сам присоединиться к вторжению в Кастилию с 600 латниками при условии, что его земли не пострадают. Затем он проигнорировал свои обязательства перед обеими сторонами и, как мог, укрепил свои границы против них[884].

38. Дю Геклен в Испании, январь-май 1366 года

Кампания началась в последнюю неделю февраля 1365 года и продлилась всего месяц. В авангарде армии вторжения шли английские отряды Хью Калвли. Сначала они ударили на запад, как и ожидали кастильцы, в направлении Магальона и Борхи, которые были оставлены своими гарнизонами при их приближении. Через несколько дней они вошли в кастильский город Тарасона. Но затем Калвли внезапно повернул на север и вторгся в Наварру. К концу первой недели марта англичане оказались под стенами Туделы, главной наваррской крепости на Эбро. Бертран дю Геклен с основной частью армии выступил из Сарагосы прямо вверх по Эбро и последовал за Калвли на запад на расстоянии примерно одного дня пути. Король Наварры засел в крепости Олите, хорошо защищенном месте примерно в 30 милях к северу от Туделы. У него не было другого выбора, кроме как заключить новое соглашение с захватчиками, заплатив их предводителям крупную сумму, чтобы свести ущерб к минимуму. Примерно 10 марта 1366 года отряды Калвли перейдя западную границу Наварры ушли в Кастилию. На следующий день они прибыли к крупному городу Калахорра. Жители Калахорры были готовы к сопротивлению, несмотря на силу врага. Но командиры гарнизона к сопротивлению готовы не были. Они не проявили верности Педро I и не пожелали воевать за него. Поэтому они арестовали всех несогласных в городе и сдали его Энрике Трастамарскому. 16 марта 1366 года узурпатор был провозглашен собравшимися английскими, гасконскими и французскими солдатами королем Кастилии. Энрике щедро использовал свои недавно завоеванные прерогативы, осыпая своих наемников пожалованиями и милостями. Большая часть заслуг досталась Калвли. "Великий рыцарь, прославленный в войнах, — так позже сказал о нем король Арагона, — он был нашим слугой и, слава Богу, главной причиной отвоевания нашего королевства у Педро короля Кастилии". До Бургоса оставалось немногим более 100 миль[885].

В последующие дни дело Педро I потерпело крах. В результате флангового обхода, осуществленного Калвли и дю Гекленом, армия вторжения оказалась между Педро I и основной частью его войск, которые были рассредоточены по Арагону. В Бургосе у кастильского короля был только личные телохранители из 600 мавританских всадников и свиты его главных чиновников и придворных. Педро I был грамотным полководцем не лишенным мужества, но он понимал, что игра проиграна. В ночь на 28 марта 1366 года, когда рутьеры подошли на расстояние 25 миль к Бургосу, он оставил город и бежал на юг. На следующий день Энрике Трастамарский подошел к Бургосу и был коронован королем "по избранию и согласию сеньоров и капитанов армии" в большом королевском монастыре Лас-Уэльгас за стенами города. Он снова щедро одарили капитанов, которые привели его сюда, не устроив ни одного сражения. Бертран дю Геклен получил от Энрике графство Трастамара, которое специально для него было преобразовано в герцогство. Хью Калвли стал графом де Каррион. Их соратникам, лишенным в результате быстрой сдачи подданных Педро I возможности пограбить, было позволено прибрать к рукам имущество еврейской и мусульманской общин Бургоса. В одной из частей своей поэмы хронист Герольд Чандоса описывает, как супруга Энрике насмехается над своей судьбой, когда через год наступило ее время бед. "И люди всегда будут говорить, — кричала она, — вот королева Кастилии, которую короновала Великая компания". Через несколько дней после коронации вся северная Кастилия подчинилась узурпатору, за исключением области Галисия на северо-западе и шести изолированных пограничных гарнизонов на востоке[886].

Теперь план Педро I заключался в том, чтобы собрать разрозненные части своей армии в восточных районах королевства и двинуться с новыми силами к Толедо. Но к тому времени, когда он достиг города, его поддержка среди населения быстро ослабевала. Для знати это был момент мести за годы напористой централизации власти. Для городов, чьи отношения с короной традиционно были лучше, главным мотивом был страх. В самом Толедо горожане подняли восстание при приближении короля, а капитан цитадели и большая часть его гарнизона выступили на стороне узурпатора. Энрике Трастамарский с триумфом вошел в город 11 мая 1366 года, а Педро I с горсткой приближенных укрылся в Севилье. Здесь, в своем любимом городе, в построенном им знаменитом мавританском дворце, он разместил свой двор и семью. Но оставаться здесь долго было невозможно. В момент его прибытия на улицах города уже слышались призывы к мятежу. Через несколько дней толпы горожан напали на дворец Алькасар, где он укрывался. В конце мая Педро I бежал на север со своей семьей, несколькими сопровождающими и личными драгоценностями и скрылся в Португалии. Большая королевская сокровищница, хранившаяся в замке Альмодовар близ Кордовы, была погружена на галеру на реке Гвадалквивир под присмотром казначея Педро I. Ему было приказано немедленно отплыть через Атлантику к своему господину в Португалию. Но галера была захвачена адмиралом Кастилии, генуэзцем Эгидио Бокканегро. Как и остальные приближенные Педро I, он видел, что дело проиграно, и решил выслужиться перед узурпатором, как только мог. Через несколько дней после отъезда Педро I Энрике вошел в Севилью со своей армией. Большая часть сокровищ Педро I была быстро роздана иностранцам. Это позволило ему выпроводить их со своей территории до того, как они завершили ее уничтожение. Энрике оставил в Севилье дю Геклена и Калвли с несколькими избранными отрядами. Остальным было разрешено уйти с жалованьем и авансом обратно во Францию[887].

Для компаний, и особенно для их лидеров, вся эта затея оказалась без особых усилий очень прибыльной. Мы не знаем, какие доходы получил дю Геклена, но мы имеем некоторое представление о доходах Калвли, поскольку они стали предметом многолетней тяжбы в судах короля Арагона. До начала мая 1366 года он и его компании заработали 63.108 франков (около 12.800 фунтов стерлингов) в качестве жалования. Большая часть этой суммы, по-видимому, была выплачена из разграбленной казны Педро I, когда рутьеры вошли в Севилью. В начале июля 1366 года им причиталось еще 26.257 флоринов (около 3.700 фунтов стерлингов), большая часть которых, должно быть, представляла собой тоже жалование, начисленное с мая. Согласно соглашению между двумя главными предводителями, эта сумма являлась личной обязанностью Бертрана дю Геклена. Кроме того, Бертран должен был Калвли четверть своей огромной добычи. Невыполненные требования Калвли к концу кампании составили 55.000 флоринов (около 7.800 фунтов стерлингов). К сожалению, не успели они свести между собой счеты, как снова оказались по разные стороны. Поэтому Калвли пришлось судиться с дю Гекленом в арагонском суде. Он получил решение суда в августе 1368 года и в течение нескольких лет смог обратить взыскание на различные объекты недвижимости, арендную плату и корабли в Арагоне, принадлежавшие великому французскому капитану. Несмотря на это, последние деньги по долгу он получил только в 1388 году. Часть доходов, должно быть, была выплачена его людям. На часть денег претендовал его соратник Мэтью Гурней в ходе еще одной ожесточенной тяжбы. Но сам Калвли сохранил львиную долю трофеев захваченных в Кастилии в дополнение к щедрым дарам от благодарного короля Арагона. Он закончил свои дни богатым человеком[888].

Что касается Педро I, то он проделал свой путь через Португалию и в начале июня 1366 года достиг кастильской провинции Галисия, единственной части своего королевства, которая все еще оставалась ему верна. Там он приступил к планированию контрнаступления. У него было всего 200 кавалеристов, а его советники полагали, что он сможет собрать в этом регионе еще 500 латников, а также 2.000 пехотинцев. Кроме того, в Сории и Логроньо на арагонской границе все еще держались отдаленные и изолированные гарнизоны, всего, возможно, человек 500. Было очевидно, что единственная надежда на спасение заключалась в поиске собственных союзников за пределами Кастилии. Среди приближенных короля преобладало мнение, что ему следует направиться в Логроньо, который находился недалеко от границы с Наваррой. Оттуда он сможет начать переговоры с Карлом Наваррским и принцем Уэльским. Но Педро I придумал более рискованный план и решил отправиться в Ла-Корунью, там сесть на корабль и отплыть в Гасконь. Он намеревался вновь вторгнуться в свое королевство из-за Пиренеев. Примерно в начале июля 1366 года в Ла-Корунью прибыл гасконский рыцарь от принца Уэльского с изъявлением дружбы и приглашением посетить его. Принц, сказал он кастильскому монарху, уже решил силой вернуть Педро I на трон. "И теперь, — пишет Герольд Чандоса, — начинается благородная история о жалости, любви и справедливости"[889].

Глава XII.

Нахера: катастрофическая победа, 1366–1369 гг.

Летом 1366 года принц Уэльский был на пике своей славы: победитель при Пуатье, пленивший короля Франции, арбитр в спорах между дворянами Западной Европы, посредник в заключении мира между Монфором и Блуа, Арманьяком и Фуа. Хронист Фруассар, который провел несколько месяцев при дворе принца в 1366 году, хорошо передал настроения царившие там: пышные развлечения в Бордо, Ангулеме и Пуатье; красочный эскорт из рыцарей и фрейлин, куда бы ни направлялись принц и его супруга; поединки и турниры, на которых "маленькие люди становились большими"; экстравагантные приемы вежливости, щедрости и лести. "Все они любили и почитали его как своего господина и провозглашали его королевство величайшим в мире и самым богатым доблестными воинами". В Аквитании он впервые в своей жизни получил владения, в которых он мог играть важную роль[890].

Однако владения принца, при всем их величии, были построены на песке. Гасконь, сердце княжества вокруг Бордо и Байонны и в нижнем течении Гаронны и Адура, никогда не была богатой. Правда с начала 1340-х годов регион понес от войны незначительный ущерб, а после 1355 года — практически никакого, но он испытывал собственные экономические трудности, которые лишь отчасти объяснялись войной. Эпидемии бубонной чумы в 1348 и 1362 годах нанесли здесь больший ущерб, чем в любом другом регионе Франции, за исключением, возможно, средиземноморского побережья. По самым приблизительным оценкам, в течение XIV века здесь могло погибнуть до двух третей населения. Основными столпами местной экономики были виноделие и военное дело, причем и то, и другое страдало не только от общей экономической депрессии, но и от собственных проблем. Несмотря на постоянный рост цен, экспорт вина был в два раза ниже, чем до войны. Что касается войны, то в 1350-х годах она ненадолго стала основным экспортным товаром, вытеснив даже вино, не поддающимся статистическому измерению, но приносящим огромное богатство главным гасконским капитанам, большая часть которых, должно быть, возвращалась в регион. Выросли важные вспомогательные ремесла, такие как знаменитые оружейники Бордо, литейщики железа Байонны, банкиры и посредники, занимавшиеся торговлей награбленным и выкупами. После заключения мира масштабы этой деятельности неизбежно уменьшились, хотя присутствие принца Уэльского и продолжение боевых действий во французских провинциях гарантировали, что работа для них еще найдется. В этом отношении экономическая судьба Гаскони сильно отличалась от судьбы остальной Франции[891].

За пределами Гаскони находились новые провинции, уступленные английской династии по договору в Бретиньи, — владения, примерно в пять раз более обширные, чем герцогство, унаследованное Эдуардом III в 1327 году, части которого когда-то входили в число наиболее процветающих регионов Франции. Но их интеграция со старыми территориями требовала времени и, возможно, больших административных талантов, чем были у принца. Большинство новых провинций в течение более чем десяти лет непрерывно опустошались солдатами. В Сентонже фрагментарные записи администрации принца показывают, что многие части его личных владений в 1360-х годах все еще оставались незаселенными в результате войны. Большая часть остальной территории ничего не дала из-за военных разрушений, узурпации и расточительных назначений, сделанных Иоанном II до заключения договора. Эти проблемы усугублялись административной неразберихой, связанной с передачей территорий Эдуарду III. Во многих местах было невозможно выяснить, какие доходы должны быть, или определить чиновников, которые должны были отчитываться за них. Однако ситуация в Сентонже отнюдь не была нетипичной. На восточной окраине герцогства, должно быть, было еще хуже[892].

Финансовые последствия всего этого были лишь смутно осознаны в Вестминстере, когда в 1362 году принц получил герцогство Аквитания. Гораздо меньшее герцогство Эдуарда II обычно было самодостаточным в мирное время, а в хорошие годы даже имело профицит. После тринадцати лет, в течение которых правительство Гаскони финансировалось за счет больших субсидий из Англии, английское правительство стало проводить политику, направленную на то, чтобы герцогство вновь стало самодостаточным. Принц-герцог получил большую субсидию из казначейства Англии, чтобы покрыть свои первоначальные расходы. Но в остальном значительных поступлений из Англии не было вплоть до провала мира в конце 1360-х годов. Эта политика делала совершенно нереалистичные предположения о местных доходах принца. Военный ущерб и пожалования привели к сокращению герцогского домена. Самым крупным источником дохода была таможенная пошлина, взимаемая в Бордо с экспорта вина, которая колебалась в зависимости от процветания торговли и в 1360-х годах дала исторически низкие поступления. Во время войны сенешалям удавалось восполнять недостаток средств за счет конфискации имущества врагов и предателей, которые иссякли после заключения мира. Возникли трудности и с расходами. Резкое падение расходов на выплату военного жалованья и содержание гарнизонов крепостей должно было быть ожидаемым. Чего не ожидали, так это влияния на расходы появление в Аквитании вице-короля, который был не только наследником английского престола, но и человеком европейского масштаба. Сенешали, которые ранее управляли герцогством, как правило, были английскими рыцарями, которые жили достойно, но не роскошно. Их личные свиты редко превышали пятьдесят человек. Двор принца было совсем другим. Он сам и английские дворяне прибыли в Аквитанию с несколькими сотнями солдат и чиновников. После его прибытия в Аквитанию ко двору было набрано еще больше людей из дворян юго-запада и рядов существующей гражданской службы. Великолепный двор принца в Бордо и Ангулеме требовал расходов огромного масштаба: в среднем около 10.000 фунтов стерлингов в год, включая жалованье его личной военной свиты. Это вызвало определенную критику в Англии. "Принц, ― сказал один английский хронист, ― жил в таких масштабах и с такими возмутительными расходами, что ни один ныне живущий король не смог бы этого вынести". Это правда, что принц вел экстравагантный образ жизни. Но даже в противном случае ему пришлось бы содержать большое хозяйство с приличествующей его статусу щедростью. Его двор был основным источником покровительства и важным инструментом управления в регионе, контролируемом амбициозной, могущественной и воинственной аристократией[893].

В какой-то степени принц смог восполнить недостаток средств, опираясь на свои английские владения, особенно в Чешире и северном Уэльсе. В весьма примечательной степени эти владения управлялись вместе с Аквитанией как единое лордство. Принц взимал налоги со своих подданных в Англии, чтобы финансировать свои расходы в юго-восточной Франции. Он заложил там свои обычные доходы, продавая аннуитеты в больших масштабах. Он нанимал чеширцев на службу в Аквитанию в качестве администраторов, латников и, прежде всего, конных лучников, оплачивая первоначальные расходы, а иногда и ежедневное жалованье из своих английских поступлений. Внутри герцогства Аквитания чиновники принца делали все возможное, чтобы увеличить его местные доходы. Новая золотая монета должна была приносить не только прибыль, но и престиж, так как девальвация серебряной монеты в военное время продолжалась. Доходы домена, не связанные с чеканкой монет, резко возросли, хотя и с низкой базы: в пять раз в Сентонже и почти в столько же в Пуату. Во многом это было достигнуто за счет интенсивного управления, которое само по себе было дорогим, а также непривычным и непопулярным среди жителей Аквитании. Фруассар, несомненно, разделял предрассудки своих аристократических хозяев, когда отмечал толпу "сенешалей, бальи, мэров, казначеев, интендантов, сержантов и всех прочих чиновников", которых подданные принца привыкли ассоциировать с его правительством[894].

Однако самым значительным новым ресурсом стало налогообложение. Даже в разгар военного кризиса 1340-х годов английское правительство в Аквитании так и не смогло ввести систему регулярного налогообложения. Принц был смелее. Он созывал более или менее ежегодные ассамблеи представителей населения для введения фуажа, несмотря на то, что герцогство находилось в состоянии мира и что деньги требовались для оплаты обычных расходов на его двор и управление, что обычно не считалось надлежащей целью чрезвычайных налогов. Первый фуаж был назначен ассамблеей представителей в Периге в конце июня 1364 года по очень высокой ставке 3 шиллинга 4 пенса с домохозяйства. Другой, по ставке вдвое ниже, был санкционирован ассамблеей в Периге в сентябре следующего года. В первые восемь лет после прибытия принца в Аквитанию прямое налогообложение составляло около 36% его местных поступлений. Эти налоги вызвали на удивление мало оппозиции. Однако молчаливое согласие подданных принца, вероятно, скрывало большие различия в их отношении друг к другу. В сословиях герцогства преобладали новые провинции, которые привыкли к регулярному налогообложению по высоким ставкам во времена Валуа, чего никогда не было у гасконцев. Также представляется вероятным, что, как и в большей части южной Франции, выдача субсидий контролировалась городами, в то время как естественные противники налогообложения обычно находились среди знати, которая хотела сохранить за собой возможность собирать налоги в своих владениях. В отсутствие документации все это является лишь предположением. Ясно лишь то, что даже без учета военных расходов, к 1366 году принц достиг высшего предела того, что можно было получить от своих подданных, не вызвав серьезных политических трудностей[895].

* * *

Принц был главным инициатором англо-кастильского договора 1362 года, но внешне он был безразличен к судьбе Педро I и ничего не сделал, чтобы остановить вторжение своих подданных в Кастилию. Фруассар записал, что в окружении принца было много враждебно настроенных к королю Кастилии людей, многие из которых считали его тираном, убийцей и другом неверных, который заслуживает лишения короны[896]. Разделять такую точку зрения было бы вполне в соответствии с мировоззрением принца. Отношения Англии с иберийскими королевствами традиционно оставались в ведении правительства в Бордо, но в середине 1360-х годов стратегическая опасность воцарения в Кастилии союзного Франции короля, похоже, была лучше осознана в Вестминстере. Последовательность событий определенно указывает на то, что английская политика проводилась именно там. Осенью 1365 года Педро I послал одного из своих советников, магистра Ордена Калатравы, в Англию, чтобы призвать Эдуарда III на помощь по договору. Педро I, очевидно, понимал трудности, связанные с его дурной репутацией за рубежом, и значительная часть инструкций посла была посвящена различным способам, с помощью которых можно было бы исправить положение. Эдуард III был либо переубежден, либо безразличен к к репутации кастильского короля. В обход полномочий своего сына он назначил коннетабля Аквитании, сэра Джона Чандоса, и еще двух уполномоченных (одним из которых был сам Хью Калвли), чтобы остановить вторжение своих английских и гасконских подданных в Кастилию вместе с Бертраном дю Гекленом. К тому времени, когда этот приказ достиг Гаскони, было уже слишком поздно: большинство из них находилось на пути в Сарагосу. Но жест был сделан, и за ним последовал другой. В феврале 1366 года Арно Аманье, сеньор д'Альбре, прибыл в Бургос, чтобы поддержать Педро I несколькими отрядами гасконцев. Но он пробыл там недолго, потому что считал, что планы кастильского короля отбиться от рутьеров обречены на провал, о чем и заявил открыто. Он предположил, что рутьеров можно подчинить, если им достаточно заплатить, и что это может быть дешевле и выгоднее, чем сражаться с ними. Но Педро I  отверг эту идею, и сеньор д'Альбре в гневе вернулся в Гасконь как раз в то время, когда кампания начиналась[897].

Похоже, что вскоре после бегства Педро I из Бургоса английское правительство поручило принцу перейти к более решительным мерам. Фактический процесс принятия решения неясен. Камергер принца, сэр Нил Лоринг, приехал в Англию весной 1366 года. В середине апреля письма принца достигли Вестминстера. Из дальнейшего хода событий можно предположить, что оба события были связаны с развивающимся кризисом в Кастилии. По стечению обстоятельств Парламент должен был собраться 4 мая 1366 года. И хотя в официальном протоколе не зафиксировано никакого обсуждения Педро I, решение прийти ему на помощь, вероятно, было принято в ходе первого заседания. 8 мая 1366 года пасынок принца сэр Томас Холланд получил срочный приказ отправиться в Гасконь в сопровождении Лоринга, отряда солдат и нескольких саперов. Месяц спустя, 8 июня, был отдан приказ о реквизиции судов для гораздо большего войска, которое должно было последовать за ними. Принц уже начал набирать армию среди гасконской знати. По сообщениям, дошедшим до Барселоны, большая армия должна была быть собрана в Гаскони в середине июля[898].

К моменту наступления июля эти приготовления были прерваны крахом дела Педро I в Кастилии. Известие об этой катастрофе заставило принца отложить экспедицию и увеличить ее масштаб. В Вестминстере правительство активизировало набор войск в графствах. В знак важности, которую они придавали экспедиции, они назначили сына короля Джона Гонта руководить ею в Гаскони. В Бордо принц начал переговоры с Карлом Наваррским, чтобы обеспечить проход армии через пиренейские перевалы. В последнюю неделю июля король Наварры находился в Бордо, и его советники вели переговоры с советниками принца. В это время пришло известие, что в Байонну прибыл большой обоз, в котором находился король Кастилии со своими дочерьми, несколькими близкими советниками и несколькими сундуками с личными драгоценностями, единственным богатством, которым он все еще обладал[899].

Трое государей встретились в начале августа 1366 года в небольшом рыбацком порту Капбретон, к северу от Байонны. В принципе, они договорились, что принц соберет большую армию для вторжения в Кастилию от имени Педро I в январе следующего года. Однако условия договора оказались более спорными и были согласованы и скреплены печатями в Либурне только 23 сентября 1366 года, после нескольких недель переговоров между советниками трех государей. В награду за согласие пропустить войска через пиренейские перевалы Карл Наваррский должен был получить кастильские провинции Гипускоа и Алава, которые должны были обеспечить выход его королевства к морю, а также ряд крупных крепостей вдоль восточной границы Кастилии и единовременную сумму в 200.000 флоринов наличными. Принц должен был получить всю страну басков Бискайя вокруг Бильбао, которая должна была быть присоединена к герцогству Аквитания. Кроме того, Педро I должен был возместить принцу все расходы на экспедицию. Это были тяжелые обязательства, к которым Педро I мог отнестись легкомысленно, поскольку ему нечего было терять. Но принц не мог. Его личные расходы должны были составить 250.000 флоринов (около 35.400 фунтов стерлингов) еще до отправления экспедиционной армии. Мобилизационные расходы гасконских сеньоров, за которые он будет нести личную ответственность, должны были добавить еще 300.000 флоринов (около 42.500 фунтов стерлингов). Кроме того, он был обязан выплатить кастильскому королю часть суммы, которую тот обязался выплатить Карлу Наваррскому. Таким образом, принц брал на себя обязательства по расходам, многократно превышающим доходы его владений, исходя не только из предположения, что Кастилия будет быстро отвоевана и ее доходы также быстро начнут поступать, но и из того, что на непостоянного короля можно будет положиться в выполнении его обещаний. Его единственной гарантией были личные драгоценности кастильского короля, которые были переданы казначею принца и проданы на переполненном рынке в Бордо за 52.447 бордосских ливров (около 10.500 фунтов стерлингов).

Для гасконцев, которые должны были поставлять основную часть армии, дело обстояло гораздо проще. Они рассматривали экспедицию как простое деловое предприятие, как и Бертран дю Геклен и его последователи годом ранее. Это была возможность заработать на войне и разграбить богатства Кастилии. Они были легко убеждены в справедливости своего дела, будучи grandement convoiteux (очень жадными), как заметил Фруассар в редкий момент цинизма. Сеньор д'Альбре очень ясно выразил их мотивы, когда на поздней стадии планирования принц попросил его уменьшить численность своего контингента. Альбре был возмущен и отказался. Его люди были профессиональными солдатами удачи. По его словам, они отказались от других возможностей наживы, которые они наверняка нашли бы в Пруссии или на востоке, если бы принц не пообещал повести их в Испанию[900].

Армия, собравшаяся в Гаскони осенью 1366 года, была еще более разнородной, чем армия дю Геклена в 1365 году. Ядро ее составляли личные свиты принца Уэльского и главных дворян Аквитании. Вокруг них собралась большая часть диаспоры гасконских, бретонских и английских солдат удачи, до сих пор рассеянных по Франции и Испании. Сэр Джон Чандос обратился за помощью к лидерам гасконских компаний, которые все еще действовали, во все более трудных для себя условиях, в долине Соны и Оверни. В августе по югу Франции прокатилась большая вооруженная орда, когда эти люди двинулись в поход, чтобы присоединиться к своему новому господину. Среди них были некоторые из самых печально известных капитанов рутьеров последнего десятилетия: Бертука д'Альбре, их общепризнанный лидер; старый лейтенант Сегена де Бадефоля Гарсиот дю Шатель; Бурк Камю, печально известный главарь наваррской банды из Бурбонне. Людовик Анжуйский, который в это время отчаянно пытался поддержать положение Энрике Трастамарского в Кастилии, сделал все возможное, чтобы помешать им добраться до места назначения. Он отправил кузена дю Геклена и бывшего лейтенанта Оливье де Мони удерживать Тарн к югу от Монтобана. Результатом стало военное фиаско и позорный дипломатический инцидент. Мони удалось рассеять первую колонну рутьеров, достигшую реки, но на следующий день, 14 августа 1366 года, Бертука д'Альбре с основным корпусом напал на него у деревни Виль-Дьё-дю-Темпл и разбил большую часть его армии. Двести гасконцев из войск Мони, решив, что враг "того же союза и верности", что и они сами, в решающий момент переметнулись на сторону Бертуки и завершили разгром. Людовик Анжуйский позже утверждал, что этот инцидент стоил ему 3.000.000 франков заплаченных в виде выкупа за попавших в плен[901].

К этому времени к принцу присоединилось большое количество войск, которые служили под началом дю Геклена в Кастилии. Теперь они потоком возвращались через Пиренеи в Гасконь. Они заработали много денег, посадив Энрике Трастамарского на трон, и были рады заработать еще больше, снова свергнув его. Большинство из них были гасконцами. Но были среди них и северяне, например, англо-бретонские компании Джона Крессвелла и Роберта Брике, а также бретонцы и выходцы из Эно, как Эсташ д'Обресикур. Кроме того, здесь была разношерстная группа испанских изгнанников, диссидентов и недовольных, порожденных двумя десятилетиями гражданской войны: несколько сотен кастильцев, верных Педро I; друзья и сторонники графа Осоны, сына опального арагонского министра Бернардо де Кабрера, который бросил вызов Педро I; группа арагонцев, собравшаяся вокруг титулярного короля Майорки Хайме IV. Последним прибыл из Англии важный контингент под командованием Джона Гонта. Он отплыл из Плимута в Шербур в начале декабря 1366 года с армией, насчитывавшей, вероятно, от 400 до 500 человек, большинство из которых были лучниками. В Бретани к Гонту присоединилась большой отряд английских и бретонских солдат, набранных сэром Робертом Ноллисом, и все вместе они двинулись на юг. Впервые английская армия воспользовалась прибрежным маршрутом, который Эдуард III теперь контролировал от Динана до Байонны. Вся эта масса людей собралась в Даксе в предгорьях Пиренеев в январе 1367 года. Французские шпионы в Бордо и Байонне сообщили, что это была самая большая армия, которой принц или его отец когда-либо командовали во Франции. Это было преувеличением. Но все же, это была большая армия, вероятно, насчитывавшая от 8.000 до 10.000 человек, примерно столько, сколько было под командованием принца в битве при Пуатье[902].

* * *

Теперь Энрике Трастамарский оказался в крайне неприятном положении. Он расплатился с рутьерами, оставив себе только около 1.000 человек Бертрана дю Геклена, в основном бретонцев, и Хью Калвли с 400 английскими латниками и лучниками, на которых, конечно, нельзя было положиться в борьбе с принцем Уэльским. Кроме того, большой бретонский отряд Оливье де Мони прибыл из Лангедока в сентябре, когда впервые стало известно о планах принца. Но этого было недостаточно. Страх, заставивший кастильцев подчиниться узурпатору, ослаб, когда большинство его ужасных наемных войск ушло. Особенно города пересматривали свои интересы теперь, когда казалось, что Педро I может вернуться. Агенты изгнанного короля прибыли из Гаскони, чтобы раздуть угли мятежа среди знати. В начале февраля 1367 года один арагонец из свиты Энрике писал, что, по его мнению, почти каждый из них поднимется на восстание, когда Педро I пересечет Пиренеи. Другой сомневался, сможет ли Энрике сохранить верность своих наемных войск после того, как истощит сокровища своего предшественника[903].

В новом году позиции Энрике серьезно ослабли в результате того, что поначалу казалось большим дипломатическим успехом. Вскоре после Рождества 1366 года он встретился с королем Наварры в небольшой деревушке Санта-Крус-де-Кампезо на границе с Наваррой. Карл был в ужасе от того, что если предприятие принца не состоится или провалится, он останется один на один с Кастилией и Арагоном. Поэтому он продался Энрике в обмен на уступку пограничного города Логроньо и скромную денежную выплату в размере 60.000 добла (или двойных золотых мараведи, это около 11.600 фунтов стерлингов). Поскольку пиренейские перевалы могли быть перекрыты довольно малым числом людей, Энрике считал, что этой сделкой он остановил вторжение принца. Это мнение было широко распространено на полуострове, появились даже сообщения о том, что армия принца распущена. Во второй половине января 1367 года Энрике, уверенный в том, что угроза миновала, и обеспокоенный продолжающейся утечкой денег, отказался от услуг не только англичан Хью Калвли, но и более крупных и надежных бретонских компаний дю Геклена и Мони. Они отправились в Арагон и поступили на службу к Педро IV[904].

Как только принц узнал о событиях в Санта-Крус, он приказал Калвли, чей отряд в то время находился на севере Кастилии, вторгнуться в Наварру с юга и напомнить Карлу о его обязательствах. Хью выполнил эту задачу эффективно и оперативно. Он пересек реку Эбро и двинулся на Памплону, захватывая все главные города на своем пути. Когда он приблизился к столице Наварры на расстояние 20 миль, Карл совершил новую измену. Он послал своего главного капитана, Мартина Энрикеса де Лакарра, на встречу с принцем в Даксе. Мартин был надежным другом англичан, который несколько лет вместе с ними сражался во Франции. Он заверил принца, что его господин никогда не был искренним в отношениях с Энрике Трастамарским, что, возможно, было правдой и пообещал, что Карл все-таки откроет пиренейские перевалы. 14 февраля 1367 года армия принца начала движение из Сен-Жан-Пье-де-Порта по узкому дефиле, ведущему к перевалу Ронсеваль. Через десять дней она расположилась лагерем на равнине вокруг Памплоны. Король Наваррский был верен своему последнему обещанию и сопровождал принца через горы, а также выделил 300 человек для пополнения его армии. Но он не захотел лично участвовать в кампании и поэтому заключил сговор с Оливье де Мони, командовавшим гарнизоном в Борхе на арагонской границе. Мони согласился устроить засаду, в которой Карл был бы захвачен и удерживался до окончания боевых действий. Но эта уловка никого не обманула и сделала Карла посмешищем для всей Западной Европы[905].

В последних числах февраля 1367 года Энрике Трастамарский получил от короля Франции письмо с советом, в котором король приводил в пример горький опыт своего отца и деда, столкнувшихся с английскими армиями. Главной целью письма было убедить Энрике не рисковать в битве с армией, состоящей из "цвета рыцарства всего мира". Лучше атаковать их разведчиков и фуражиров, заставлять их двигаться по опустошенной местности и вынуждать их страдать от голода и истощения. Многое из этого должно было быть очевидным для такого опытного военачальника, как Энрике Трастамарский, который уже сражался против англичан во Франции. Сначала он неукоснительно следовал советам французского короля и расположил свой штаб возле Санто-Доминго-де-ла-Кальсада на западном берегу реки Оха. Здесь он собрал все силы, которые смог найти, чтобы подкрепить свою деморализованную армию. Бертран дю Геклен был срочно вызван из Сарагосы в восточном Арагоне. Вместе с ним прибыли главные капитаны, служившие Энрике годом ранее: маршал Арнуль д'Одрегем, Жан де Невиль, капитан флота, разрушившего город Рай в Суссексе в 1360 году, и разношерстная группа капитанов-рутьеров, включая Перрена де Савойя, Арно дю Солье (Ле Лимузена) и Пти Мешина. Но они пришли лишь с частью своих прежних сил. Большинству их людей пришлось остаться для защиты Арагонской границы. Объединенные силы французского контингента насчитывали всего около 1.000 человек. Вскоре к ним присоединился небольшой отряд арагонских дворян, включая мажордома Педро IV и его кузена графа Альфонсо де Дения[906].

39. Принц Уэльский в Испании, февраль-сентябрь 1367 года

Целью принца, как и Энрике Трастамарского годом ранее, был великий город Бургос, историческая столица королевства старого графства Кастилия, от которого и произошло королевство. Энрике Трастамарский предполагал, что подойдет к нему с востока, переправившись через Эбро у Логроньо. Гарнизон Логроньо все еще оставался верен Педро I, а дорога на запад от него проходила по относительно легкой местности, низменной и плодородной. Но она прерывалась чередой рек, текущих на север из Сьерра-де-ла-Деманда, все они были вздуты весенними паводками и представляли собой отличные естественные линии обороны для кастильской армии. Первым побуждением принца было обойти Логроньо с севера, через Виторию и город с мостом Миранда-де-Эбро. Лучшая работа штаба и более полное знание географии страны могли бы избавить его от этого шага. Поход армии Энрике проходил по крайне негостеприимной местности, большей частью гористой, малонаселенной и невозделанной, где трудно было достать пропитание, а с севера дули ледяные ветры. К тому времени, когда принц достиг Витории, Энрике Трастамарский привел свою армию, чтобы занять речные ущелья между Виторией и Мирандой. Путь захватчикам был перекрыт. Возникло безвыходное положение. Армия принца расположилась лагерем под проливным дождем на равнине к югу от Витории. Время от времени люди Энрике внезапно спускались с гор и нападали на отдельные отряды. Принц выстроил свою армию в боевой порядок на равнине и заставил ее стоять в строю от рассвета до заката. В рядах своей армии он посвятил в рыцари 200 человек, включая самого дона Педро I. Но Энрике и дю Геклен не хотели ввязываться в генеральное сражение и в конце марта 1367 года принц был вынужден отступить. Он повернул на юго-восток через труднопроходимые холмы Сьерра-де-Кантабрия, чтобы пройти маршрутом, который, возможно, подсказала разведка местности. 1 апреля 1367 года его армия расположилась лагерем среди фруктовых садов и оливковых рощ вокруг города-крепости Логроньо. Энрике Трастамарский следовал за ним параллельным маршрутом и занял позицию недалеко от Логроньо на западном берегу реки Нахерилья, у небольшого городка Нахера[907].

Именно на этом этапе Энрике отказался от оборонительной стратегии, которая так хорошо служила ему до сих пор. Это решение вызвало бурные споры в его лагере. Французские капитаны, хорошо знавшие своего врага, убеждали его скорее заморить принца голодом, чем сражаться с ним. Главным среди сторонников осторожных действий был Арнуль д'Одрегем, который одиннадцать лет назад убеждал Иоанна II атаковать армию принца при Пуатье с такими катастрофическими последствиями. Это был человек, умудренный опытом. Но Энрике был не в состоянии последовать его совету по той же причине, по которой Иоанн II отказался прислушаться к голосам предостерегающих его в 1356 году. Его политическая позиция была слишком слаба. Каждый город на пути принца открывал свои ворота перед Педро I, а другие, расположенные дальше от линии его марша, подняли восстание. Даже некоторые из традиционных союзников Энрике теперь колебались. Отряд из 600 человек, отправленный для захвата мятежного города Агреда на арагонской границе, взбунтовался и в полном составе перешел на сторону законного короля. Кастильские советники Энрике, которые разбирались в политике не хуже, чем Арнуль д'Одрегем в войне, советовали ему дать сражение. Если он не ответит на вызов принца, его поддержка будет таять, как таяла поддержка Педро I, когда он отступал перед врагом годом ранее. Принц умело подпитывал эти страхи. Он послал герольда в армию Энрике с письмом, условия которого получили широкую огласку. Обращаясь к Энрике как к графу Трастамарскому, принц перечислил права Педро I на престол его отца и клятвы, принесенные ему при вступлении на престол кастильцами, включая самого Энрике. Он призвал узурпатора отдать завоеванные им владения и подчиниться правосудию своего единокровного брата. Энрике посоветовали дать вежливый ответ. "Даже между врагами, — писал Айала, — должны быть разумный такт и вежливость". Вместо этого, он ответил принцу, "который называет себя старшим сыном короля Англии и принцем Аквитании", в грубой и снисходительной манере. Затем, оставив берег реки Нахерилья, он приказал своей армии пересечь мост и занять позиции на открытой местности за ним. Войска Энрике встали в боевые порядки поперек главной дороги, на пологой местности, спускающейся к ручью под названием Яльде. Это было, по признанию принца, "хорошее место, чтобы ждать нас"[908].

2 апреля 1367 года армия принца пересекла большой каменный мост через Эбро в Логроньо и продвинулась к деревне Наваррета и здесь выстроилась в боевой порядок. В первой линии находилась большая часть английских и бретонских латников, с английскими лучниками на флангах. Номинальным командиром этого подразделения был молодой Джон Гонт. Реальное же командование было возложено на сэра Джона Чандоса и двух маршалов армии, англичанина Стивена Касингтона и пуатевинца Гишара д'Англе. За ними стоял основной корпус, состоявший в основном из гасконцев: справа — сеньор д'Альбре и граф Арманьяк, слева — капталь де Бюш, в центре — сам принц с рутьерами Великой компании и различными контингентами изгнанников из кастильцев и арагонцев. Около 10 миль широкой безлесной равнины отделяли их от армии Энрике[909].

40. Битва при Нахере, 3 апреля 1367 года

Хотя обе стороны уже несколько дней ожидали большого сражения, принц добился полной тактической неожиданности. Его армия бесшумно вышла из Наварреты задолго до рассвета 3 апреля 1367 года. Вместо того чтобы двигаться по главной дороге, как ожидали кастильцы, армия принца подошла с дальней стороны длинного крутого хребта, который ограничивал равнину с севера. Когда рассвело, крест Святого Георгия неожиданно появился на левом фланге армии Энрике Трастамарского всего в нескольких сотнях ярдов. Когда английские и гасконские войска построились для сражения, Бертран дю Геклен был вынужден развернуть всю армию, чтобы отреагировать на этот неожиданный маневр противника. Первая баталия выполнила это с большим мастерством и скоростью. Но вторая начала распадаться в смятении и панике. Часть кастильской легкой кавалерии дезертировала к врагу. За ней последовало довольно большое количество пехотинцев. Бертран, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, решил, что он не может ждать стоя в строю, пока англичане не атакуют. Отказавшись от преимущества обороны, он приказал своей передовой линии, состоящей из французских латников и лучших кастильцев, атаковать английский обоз.

Хронист Айала, бывший капитан Педро I, который купил себе место при новом короле, предав его, нес штандарт рыцарей Ордена Ла Банды в этой знаменитой, обреченной на гибель атаке. Основной удар кастильской атаки приняли на себя войска Джона Гонта и сэра Джона Чандоса в центре английской линии. Сначала они отпрянули, но затем выровнялись и остановили атаку дю Геклена. Два фланга армии принца, элита гасконских войск, выдвинулись вперед, чтобы обойти и окружить французов с двух сторон. Остальные части кастильской армии были бессильными зрителями. Брат Энрике Трастамарского, дон Тельо Альфонсо, командовавший легкой кавалерией на левом фланге кастильской армии, попытался прийти им на помощь. Но его встретил шквал стрел. Всадники в легких доспехах и их бездоспешные лошади понесли страшные потери, прежде чем окончательно повернули и бежали. Сам Энрике также попытался облегчить положение французов, обойдя с фланга англо-гасконцев и вступив в бой с принцем в центре второй линии. Но его постигла та же участь. Тяжелая кастильская кавалерия, которая была с ним, отказалась унизиться, сражаясь в пешем строю. Их лошади падали десятками под плотной массой летящих стрел. Таким образом, французский отряд оказался окруженным в центре сражения и был полностью разгромлен.

Основная часть кастильской армии, которая до сих пор не принимала участия в сражении, оказалась атакована сразу с двух сторон: спереди принцем, а с фланга — победоносными войсками Гонта и Чандоса. Все было кончено в считанные минуты. Кастильцы сломали свои ряды и в беспорядке бежали в сторону Нахеры, а Энрике тщетно пытался их собрать. Резерву принца, состоявшему в основном из арагонской конницы Хайме IV Майоркского, было приказано преследовать бегущую массу людей. Большинство из них были перебиты на берегу быстротекущей реки, или когда пытались пробиться через узкий мост. Некоторые были пойманы, прячась в домах города или пытаясь перебраться через его стены. Когда на следующее утро герольды прошли по полю, чтобы опознать павших, они обнаружили более 5.000 тел. Погибло не менее половины армии Энрике Трастамарского, почти все они были убиты в последние минуты битвы, когда исход уже был предрешен. Со стороны принца потери были незначительными.

Принц провел ночь на поле боя в окружении последствий кровавой бойни, как того требовала традиция. Однако радость Педро I была омрачена бегством его соперника. Лошадь Энрике Трастамарского была найдена и отправлена в Англию, чтобы преподнести ее в качестве трофея Эдуарду III. Но герольды не смогли найти его тело, и его точно не было среди пленников. На самом деле он спасся невредимым на коне одного из своих оруженосцев в последние минуты битвы. В течение двух дней пути он был уже в Арагоне, а оттуда перебрался во Францию[910].

Количество пленных было огромным. Все главные капитаны, французские, кастильские и арагонские, сражавшиеся на стороне Энрике, были взяты в плен. Вряд ли можно найти лучшую иллюстрацию того, насколько популярной стала охота за пленниками в войне XIV века, учитывая масштаб резни при Нахере и почти полное выживание в битве богатых и способных заплатить за себя выкуп. Наличие такого большого количества пленных породило ряд проблем, которые многое говорят о тогдашнем отношении к ним. Первая и самая деликатная касалась тех французских пленных, которые были захвачены ранее и за которых до сих пор не был выплачен выкуп. Среди них был Арнуль д'Одрегем, который все еще был должен часть выкупа за пленение при Пуатье. Принц остановил его, когда пленники проходили мимо него, и назвал обманщиком, обвинив в нарушении условий досрочного освобождения. Арнуль в свою защиту сказал, что сражался не против принца, а против Педро I, ведь вторжение было затеяно Педро I, даже если армия принадлежала принцу. Жюри из двенадцати рыцарей (четыре английских, четыре гасконских и четыре бретонских), назначенное для рассмотрения дела, согласилось и оправдало его. На самом деле победители испытывали симпатии к старому галантному маршалу, которому было уже более шестидесяти лет. Даже принц признался, что "рад, что столь доблестный рыцарь нашел веские доводы в свою защиту". Это было удачей и для Бертрана дю Геклена, который все еще был должен большую часть выкупа за пленение при Оре и столкнулся с точно таким же обвинением со стороны сэра Джона Чандоса. Но, вероятно, к нему было бы меньше симпатий[911].

Более примечательным в некотором смысле и, безусловно, более жестким был спор между Педро I и принцем о судьбе кастильских пленников. Согласно Либурнскому договору, все пленные должны были принадлежать своим пленителям, за единственным исключением самого Энрике Трастамарского. Однако для Педро I эти люди были не предметом торговли, а мятежниками. После битвы он узнал среди них знаменитого военного инженера, который за год до этого дезертировал от него. Педро I набросился на него и убил собственными руками. Пленитель инженера, гасконский рыцарь, был взбешен потерей выкупа и обесчещен нарушением защиты, которую по законам войны каждый пленитель должен оказывать своим пленникам. Он пожаловался принцу, который вступил в переговоры с кастильским королем. На следующий день Педро I потребовал выдачи всех кастильских пленников, предложив лично оплатить стоимость их выкупов. В итоге принц разрешил Педро I отдать приказ о казни одного из пленников, камергера Энрике Трастамарского Гомеса Карильо де Кинтана, к которому он испытывал особую неприязнь. Его привязали с коновязи, а затем перерезали горло. По словам Айалы, который сам был среди пленников, кастильскому королю удалось казнить еще трех видных кастильских дворян, с согласия или без согласия принца, сказать трудно. Но принц отказался допустить массовую резню, которую Педро I считал необходимой для безопасности своего трона. Солдаты его армии, сказал он, "сражались с честью, и пленные принадлежали им". Возможно, он также подумал о том, что Педро I вряд ли мог позволить себе заплатить за них, что бы он ни обещал. Рыцарство было кодексом поведения, регулирующим частные правовые отношения мужчин, участвующих в войне. Политика вряд ли входила в него[912].

Пленники Нахеры сделали состояние для своих пленителей. Некоторые из пленников стали предметом торговли и борьбы на долгие годы. Бертран дю Геклен был присвоен принцем, и его выкуп в итоге был определен в 100.000 кастильских добла (около 19.200 фунтов стерлингов). Принц предложил Бертрану самому назначить выкуп, задаваясь вопросом, опорочит ли он себя, назначив слишком низкую сумму, или разорится, назначив слишком высокую. По общему мнению, дю Геклен справился с задачей. Однако его освободили только в конце года, после того как король Франции гарантировал выплату почти треть оговоренной суммы. Человек такого положения, как дю Геклен, мог рассчитывать на то, что рано или поздно за него заплатят выкуп. Его место в боевом товариществе имело для него значение, кроме того, он был уверен, что снова столкнется со своими пленителями на поле боя. У кастильцев и арагонцев был другой расчет, и некоторые из них не могли позволить себе огромные суммы выкупов, которые они обещали заплатить в результате поражения и плена. Двоюродный брат Педро IV Арагонского, Альфонсо граф Дения, был захвачен двумя английскими сквайрами, Робертом Хоули и Ричардом Чемберленом, а затем перешел во владение принца в обмен на обещание компенсации. Его выкуп был определен в 150.000 добла (около 28.800 фунтов стерлингов), что стало самым крупным выкупом из всех пленников Нахеры. Вскоре после этого Дениа был освобожден, отдав в заложники двух своих сыновей и предоставив гарантию от графа Фуа. Когда выкуп оказалось трудно собрать, принц продал свои права на него со скидкой этому великому торговцу пленниками Эдуарду III. Тот, в свою очередь, продал их с еще большей скидкой Хоули и наследникам Чемберлена, чтобы удовлетворить их требования о компенсации. Затем последовало тридцать лет судебных разбирательств между английской короной, пленителями и различными другими кредиторами пленников, сопровождавшихся дипломатическими инцидентами, физическим насилием и убийством. Заложники стали главными жертвами этого процесса. Один из сыновей Дениа был передан графу Фуа, который несколько лет держал его в темнице, увешанной цепями. Другого, по-видимому, держали в Англии, но его отпустили только после того, как в 1390 году, через двадцать три года после битвы при Нахере, были окончательно урегулированы споры по выкупу. История Муньиса Годоя, магистра арагонского Ордена Калатравы, была в чем-то похожа на предыдущую. Годой был захвачен оруженосцем принца по имени Джон Кемптон и освобожден условно-досрочно вскоре после битвы. Он отказался платить ни пенса выкупа. Кемптону посоветовали преследовать его в судах Арагона, и сначала доказать свои права на пленника, а затем, когда они будут установлены в его пользу, взыскать деньги. Поскольку Орден Калатравы испытывал финансовые трудности, а король Арагона зависел от него в защите важного участка своей границы, дело было деликатным и затяжным. Кемптон должен был провести большую часть своей жизни, добиваясь выкупа, часто наезжая в Барселону, давая наставления целому ряду адвокатов и в конце концов поселившись в Сарагосе в качестве натурализованного арагонца. Наконец, в 1400 году он получил последнее из того, что ему причиталось. Большую часть своей жизни он провел в погоне за этими деньгами[913].

* * *

Вторжение в Кастилию стало величайшей военной победой принца и его худшей политической неудачей. Педро I въехал в Бургос и получил восторженный прием 7 апреля 1367 года, почти ровно через год после своего поспешного отъезда. Но когда принц попытался добиться выполнения обещаний, данных ему в Либурне, он обнаружил, что его клиент спорит и упирается. Принц требовал немедленной уступки баскских провинций, а Педро I не мог допустить этого, ослабить свое королевство и дискредитировать себя в такой момент. Поэтому он сделал вид, что согласен, но договорился с местными общинами об отказе в повиновении принцу. Когда сеньор де Пуаянн приехал, чтобы вступить во владение провинциями от имени принца, баски не признали хартии Педро I. По их словам, они имели право по обычаю выбирать себе сеньора самостоятельно. Кастильский король больше не заговаривал и о деньгах. Экспедиция была чрезвычайно дорогостоящей. Расходы принца на мобилизацию и жалованье войскам составили не менее 2.720.000 флоринов (около 385.000 фунтов стерлингов). Эта огромная сумма была примерно сопоставима со стоимостью двухлетней кампании Эдуарда III в Нидерландах в 1338–1340 годах и составляла примерно две трети выкупа Иоанна II Французского. А ведь Франция будучи гораздо более богатой страной, чем Кастилия, собирала такие огромные деньги с большим трудом. Принц потребовал от Педро I немедленной выплаты, а если это было невозможно, то он хотел, чтобы ему уступили двадцать замков в качестве залога.  Педро I, чья казна была растрачена узурпатором, был совершенно не в состоянии заплатить сразу. Что касается замков, то он не хотел уступать их "ни при каких обстоятельствах". Между советниками с каждой стороны разгорелся тяжелый спор, в конце которого принц неохотно согласился, что не получит ни денег, ни гарантий. Все, что  Педро I должен был сделать, это принести клятву перед алтарем главного собора Бургоса, что он выполнит свои обязательства в надлежащее время. Первый взнос был обещан через четыре месяца[914].

Для того чтобы продолжать давление на своего непостоянного союзника, принц был вынужден все это время оставаться со своей армией в Кастилии. А задолженность по жалованию войскам все росла. Вскоре англо-гасконцы исчерпали запасы северной Кастилии и были вынуждены двинуться на юг и расположиться лагерем вокруг города Вальядолид. Летняя жара усилилась. Люди начали страдать от голода, а затем и от дизентерии. Педро I требовал от своих подданных принудительных займов и налогов. "Я не могу удовлетворить эти требования из своих собственных ресурсов, — сказал он им, — у меня нет ни сокровищ, ни доходов". В конце августа 1367 года, когда прошло четыре месяца, отведенных на выплату первого взноса, Педро I отправил принцу холодное письмо, в котором благодарил его за помощь, выражал удовольствие, что большая наемная армия больше не понадобится, и сообщал, что его подданные ничего не заплатят, пока она остается на кастильской земле. И если принц пожелает покинуть страну и назначит агентов, которые будут вести его финансовые дела в его отсутствие, он получит деньги в установленном порядке. Принц ничего не мог с этим поделать. Его люди были на пределе сил и поэтому он повернул на север и с пустыми руками вернулся в Гасконь[915].

В течение следующих двух лет гнев принца на то, как с ним обошлись, главенствовал в англо-кастильских отношениях, вытесняя все стратегические и политические соображения, которые в первую очередь заставили его пересечь Пиренеи. В результате он потерял не только свои деньги, но и все политические преимущества, которые можно было бы извлечь из войны в Испании. Он начал прибегать к отчаянным методам, чтобы отстоять свои права и отомстить Педро I. Он уполномочил Хью Калвли начать тайные переговоры о возможности ведения войны против кастильского короля в союзе с Арагоном и Наваррой. Арагонский король, рассорившийся с французами и опасавшийся, что военная мощь принца может быть в следующий раз направлена против него, охотно поощрял эти фантазии. Карл Наваррский, чьи надежды на расширение границ своего королевства до моря пошли прахом, возможно, даже поверил в них. В ноябре 1367 года в городе Тарб на юге Гаскони состоялась длительная конференция между представителями трех государей. Был составлен меморандум, в котором предлагалось призвать Педро I не позднее апреля 1368 года сделать предложения по удовлетворению финансовых и территориальных претензий участников. В противном случае они намеревались предложить Энрике Трастамарскому заключить договор подобно Либурнскому, в обмен на обещание оставить Педро I на произвол судьбы. Но не было ни малейшей перспективы, что кто-либо из единокровных братьев примет эти условия[916].

* * *

Политика Франции строилась на более реалистичных принципах. Карл V решил обратить вспять последствия битвы при Нахере, как только ему доложили о ее результатах. Но он и представить себе не мог, что это можно сделать, не тратя денег. И снова Людовик Анжуйский был главным инициатором очередной авантюры. Уже через месяц после битвы Людовик встретился с Энрике Трастамарским в крепости Сент-Андре на берегу Роны в Вильнёв-лез-Авиньоне. Людовик обещал убедить своего брата-короля поддержать еще одну попытку отвоевать Кастилию. Король, поначалу осторожничал, но стал смелее, когда масштаб просчетов принца Уэльского стал очевиден. Он велел Людовику оказать Энрике Трастамарскому максимальную поддержку, не допуская на данном этапе своего явного вовлечения в предприятие и не отказываясь от договоров с Англией. Поэтому Людовик разместил кастильского претендента в огромной крепости Пейрепертюз на вершине скалы на границе с Руссильоном и выделил ему на расходы в 100.000 франков. Энрике послал агентов для закупки вооружения в Авиньон, который в то время был крупным центром торговли оружием, а других — для вербовки войск среди своих сторонников в Кастилии[917].

Мысли Карла V трудно реконструировать. Его брат, несомненно, рассматривал эти меры как шаги по оспариванию позиций Англии на юго-западе Франции. Людовик позволил Энрике Трастамарскому использовать подконтрольные ему отряды в набегах на восточную границу владений принца. В течение лета рутьеры Ле Лимузен и Перрен Бувето действовали от его имени в Бигорре, а затем в Руэрге. 13 августа 1367 года, действуя по личной инициативе и в сопровождении только своих самых "близких и доверенных" советников, Людовик тайно встретился с Энрике Трастамарским, на этот раз в цитадели порта Эг-Морт в устье Роны. Одним из этих советников был Франсиско Перельос, ставший в практических целях одним из министров герцога Анжуйского. Вероятно, именно он был главным автором договора, который теперь заключили два принца. Этот многословный и жесткий текст явно не был составлен канцеляристами, которым обычно поручают подготовку дипломатических документов. Соглашение предусматривало, что Людовик окажет Энрике все возможное содействие в низложении его соперника. Но их главной мишенью должны были стать "Нимроды последнего дня" — король Англии, его сыновья принц Уэльский и Джон Гонт, а также король Наварры.

Эти высокомерные, самонадеянные и дерзкие люди напоминают падших ангелов. Они осмелились вторгнуться в королевства Франции и Кастилии. Они развязали и поддерживали ужасные войны, опустошая церкви, святилища и другие места в обоих королевствах, но особенно во Франции. Подобно сатане и его сообщникам, они нападали на эти страны, развращали, загрязняли, нарушали и опустошали их, убивая мужчин, женщин и грудных детей, не щадя даже молодых девушек и святых монахинь.

Как только Кастилия будет отвоевана, стороны собирались обратиться против этих гадов и вести с ними вечную войну. Энрике Трастамарский рассчитывал стать господином своего королевства в течение шести месяцев. Совместное наступление на Аквитанию должно было начаться в марте 1368 года[918].

Энрике не удалось вернуть себе Кастилию в течение шести месяцев, но он приблизился к этому ближе, чем кто-либо мог предположить. Примерно в середине сентября 1367 года он пересек Пиренеи через графство Фуа с примерно 500 латниками и вошел в королевство Арагон. Педро IV, не желавший иметь ничего общего с этим предприятием после катастрофы при Нахере, отказался пропустить его через свои владения. Но Энрике пересек западные провинции Арагона без согласия Педро IV и ускользнул от всех попыток остановить его. 27 сентября 1367 года он вступил в королевство Кастилия, менее чем через месяц после того, как принц покинул его. Дворяне королевства, которые всегда были недовольны грубым правлением Педро I, стекались под его знамена. Вместе с ними пришло много новых врагов, которых Педро I нажил в результате мести предателям, последовавшей за его возвращением в королевство весной. "Если ты будешь управлять своим королевством сейчас, как прежде, то рискуешь потерять его и свою жизнь, — предупредил его принц в ходе их жаркой перепалки в мае, — и ни я, ни мой отец, король Англии, не сможем спасти тебя тогда, даже если захотим". 8 октября 1367 года Энрике Трастамарский вошел в Бургос. Там к нему присоединились некоторые бретонские отряды, сражавшиеся за него в 1366 году, и даже несколько англичан и гасконцев, которые были с принцем при Нахере и теперь чувствовали себя свободными, чтобы снова перейти на его сторону. В последующие месяцы Энрике вернул себе большую часть Леона и Старой Кастилии, за исключением Галисии и восточных областей, граничащих с Арагоном. В конце апреля 1368 года он осадил Толедо[919].

В Англии министры Эдуарда III были потрясены стремительно ухудшающимся состоянием его отношений с Францией. Они стояли в стороне, наблюдая за тем, как в Испании сводится на нет достижения 1367 года. Необычная схема, придуманная агентами принца в Тарб, требовала одобрения Эдуарда III. Но никакого решения не было принято вплоть до начала 1369 года, когда, под давлением послов короля Арагона, он в конце концов разрешил принцу действовать. Эдуард III отказался что-либо предпринять против "злобы и ненависти", которые, как совершенно правильно понял Педро I, питал к нему принц. Послам кастильского короля, которые находились в Англии примерно в то же время, что и послы Арагона, было сказано, что политика английского правительства заключается в том, чтобы оставить Педро I на произвол судьбы, но к тому времени вряд ли имело значение, какова была их политика[920].

* * *

Первый большой поток рутьеров, вернувшихся из Испании, состоял из последователей Бертрана дю Геклена и Оливье де Мони. Большинство из них были выжившими после Нахеры, побежденными и разочарованными людьми. Многие были досрочно освобожденными военнопленными. Они отправились домой через Арагон и начали прибывать в Лангедок в конце лета и осенью 1367 года, где сразу же начали вызывать серьезные беспорядки. Герцог Анжуйский все еще пытался убедить Генеральные Штаты Лангедока оплатить постоянные войска в 600 человек для их сдерживания. Окончательное согласие было достигнуто только в ноябре 1367 года, и к тому времени рутьеров уже невозможно было сдерживать. Людовик был в затруднении, где найти для них работу. Некоторые служили в гарнизонах вокруг Лангедока или находили города, которые платили им за защиту от других компаний. Присутствие большого количества войск маршала Бусико в Оверни, вполне возможно, только ухудшило ситуацию, не позволив им рассеяться на север из провинции[921].

В итоге было найдено решение экспортировать их через Рону в Прованс. Это решение, похоже, было принято поспешно и без всякой причины, поскольку Прованс был ближайшей доступной страной за границами Франции. У герцога Анжуйского были свои территориальные амбиции на территории графства королевы Неаполя, и ему было достаточно легко затеять там ссору. В начале 1368 года герцог заключил договор с Бертраном дю Гекленом. Великому капитану было обещано значительное вознаграждение за организацию вторжения в Прованс. В итоге расходы были покрыты за счет Лангедока. В феврале 1368 года Бертран собрал всех бретонцев и большую часть гасконских и провансальских компаний, которыми он командовал в Испании, и повел их через Рону. Официальная кампания была недолгой и закончилась безрезультатно в мае после того, как армия потратила почти три месяца на безрезультатную осаду города Тараскон на Роне и не смогла захватить гораздо более важный город Арль. Но рутьеры оставались в Провансе еще несколько месяцев. В четвертый раз за десятилетие это богатое средиземноморское графство было захвачено компаниями рутьеров, изгнанных из Франции. На этот раз оно почти не оборонялось, а небольшая армия, которую удалось собрать офицерам королевы Неаполя, была разбита и понесла большие потери. Папство, которое играло ведущую роль в избавлении от Великих компаний 1357, 1361 и 1365 годов, недавно покинуло Авиньон и вернулось в Рим. Папский ректор на этой территории безрезультатно платил деньги за защиту Бертрану Дю Геклену. Ни один крупный город не достался рутьерам, но окружающая местность была полностью опустошена. "Провансальцы — враги моего господина герцога Анжуйского, и весь ущерб, который мы можем им нанести, мы нанесем, нравится вам это или нет", — писал Бертран одному французу, который осмелился пожаловаться на жестокость его людей. В июле 1368 года архиепископ Амбрена сообщал, что отряды Бертрана распространились по всему Провансу и Дофине, а дороги в обеих провинциях стали непроходимыми[922].

Худшее ожидалось, когда принц Уэльский вернулся из Кастилии с рутьерами, которые ранее действовали в Нормандии и в провинциях по реке Сона. В течение всего лета велись приготовления к их отражению. Генеральные Штаты Лангедойля собрались в Компьене в июне, в Шартре в июле и в Сансе два месяца спустя. На этих собраниях министры короля подготовили ряд комплексных постановлений по обороне провинций от возвращающихся гасконцев. Главным приоритетом был контроль над укреплениями. В каждой провинции были назначены комиссары для проверки всех укреплений, ремонта и снабжения тех из них, которые были пригодны для обороны, за счет их владельцев. Те, которые были непригодны для обороны или не могли быть отремонтированы, подлежали сносу, если только они не были жизненно важны для обороны региона, в этом случае они могли быть приведены в порядок за счет короля. Это была не первая попытка справиться с нагромождением укреплений, покрывавших французские провинции, но на сегодняшний день она была самой эффективной. Городам, обнесенным стенами, было разрешено использовать четверть средств, собранных в пределах их юрисдикции, на ремонт и реконструкцию. Ордонансы Генеральных Штатов предусматривали создание вооруженных отрядов для защиты этих мест. Их жалованье должно было выплачиваться из поступлений от сборов, взимаемых в регионе. Особые меры должны были быть приняты для охраны мостов в городах, чтобы помешать компаниям переправляться через реки или снабжать себя на большие расстояния. Повсюду население должно было уходить в ближайшие укрепленные места при приближении захватчиков, забирая с собой все, что можно было съесть или продать. Советники герцога Бургундского в сентябре 1367 года разработали свой собственный, еще более сложный план обороны, который предусматривал не только отвод людей и продовольствия, но и демонтаж и вывоз мельниц и кузниц. В дополнение к этим комплексным мерам статической обороны, офицеры короны должны были провести оценку количества людей в своих округах, готовых к службе в поле против компаний. Одна армия была сформирована для мобильных операций в Нижней Нормандии. Другая действовала под командованием маршала Бусико и Луи де Сансера в провинциях средней и верхней Луары. Эти меры, особенно резервирование части местного урожая и вспомогательных средств для строительства укреплений, были самым ярким проявлением изменившихся стратегических приоритетов короля, который придавал гораздо большее значение опустошению сельской местности и обороне городов, чем противостоянию врагу в сражении. Они, несомненно, были более совершенны на бумаге, чем на практике, как и все подобные планы. Но они дали обороне преимущество над Великими компаниями впервые с момента создания последних в начале 1360-х годов и послужили генеральной репетицией для более серьезного конфликта с англичанами в следующем десятилетии[923].

Армия принца была распущена в Сен-Жан-Пье-де-Порт в предгорьях Пиренеев в начале сентября 1367 года. Почти сразу же несколько тысяч освободившихся солдат сформировались в новую Великую компанию. Целью было повторное вторжение в провинции восточной и центральной Франции, где многие из них успешно действовали до 1366 года. Командирами стали Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль, оба командовавшие важными гасконскими отрядами при Нахере. Бертука уже был печально известной фигурой во Франции, а Бернар де Ла Салль вскоре станет не менее знаменитым. По сведениям Фруассара, он прославился как человек, который преодолел стены Клермон-ан-Бовези и первым вошел в Шарите-Сюр-Луар: fort et subtil echelleur, ainsi comme un chat (сильный и грациозный как большая кошка). Подавляющее большинство новой Великой компании составляли гасконцы. Но был также отряд из примерно 800 англичан и бретонцев, возглавляемый Джоном Крессвеллом и Робертом Брике. Они называли себя route des Englès des Granz Compagnies (Большай компания англичан и гасконцев) и представляли собой объединение по меньшей мере двадцати английских отрядов рутьеров, которые сражались вместе с принцем при Нахере, а в некоторых случаях с Бертраном дю Гекленом и Энрике Трастамарским за год до этого[924].

41. Великая компания 1367 года, октябрь 1367 — январь 1369 года

В октябре 1367 года вся эта орда начала двигаться на восток. Они проложили себе путь вверх по долинам рек Ло и Дордонь через Керси и Руэрг, впервые после мира 1360 года эти провинции серьезно пострадали от рутьеров. Граф Арманьяк утверждал, что только в его владениях был нанесен ущерб на 600.000 флоринов. В Оверни французское правительство предприняло решительную попытку остановить их на Луаре. Все мосты через реку были защищены, а броды были загромождены затопленными лодками. Кавалерийская армия маршала Бусико и Луи де Сансера находилась на восточном берегу. Некоторые отряды рутьеров обошли оборону, пройдя по западному берегу реки в Бурбонне и Ниверне. В конце концов, основной массе удалось форсировать реку в феврале 1368 года у небольшого городка Марсиньи-ле-Нонен в Шароле. Но это принесло им мало пользы. Продвигаясь через Бургундию, они оказались в пустой стране, лишенной припасов и добычи, где их постоянно преследовали отряды офицеров короля и герцога Бургундского. Отрывочные свидетельства говорят о том, что они нанесли большой урон землям, через которые проходили, и захватили несколько плохо охраняемых мест. Но они были не в состоянии снабжать себя во время марша или закрепиться где-либо. Поэтому они не могли остановиться достаточно надолго, чтобы провести какую-либо значительную операцию и прошли всю территорию герцогства Бургундского за шесть или семь дней. У меньшей группы, вторгшейся в Ниверне, дела обстояли немногим лучше. Они провели там едва ли шесть недель, прежде чем уйти. В первой половине марта 1368 года эти два крыла снова соединились в Осерруа[925].

Здесь рутьеры смогли отдохнуть и пополнить свои запасы в двух недостаточно укрепленных монастырях, чьи припасы были оставлены в амбарах. В середине марта 1368 года они возобновили свой поход на север. Перейдя Сену и Об, они вступили на равнину Шампани и захватили Эперне, который был единственным значительным городом без королевского гарнизона, а также заняли ряд мест вокруг него. Но это был их единственный успех в этой провинции. В начале апреля они перешли Марну в нескольких местах, намереваясь, очевидно, обойти Париж с севера. По северу Иль-де-Франс и Верхней Нормандии были распространены приказы, предписывающие людям отойти в укрепленные места со всеми продуктами питания и движимым имуществом. Через несколько дней рутьеры отказались от попытки проникнуть дальше на север и вернулись в долину Марны. Здесь они разделились на небольшие группы, чтобы облегчить растущую проблему со снабжением. По мере того как предприятие превращалось из организованной военной операции в недисциплинированную массу независимых банд, ведущие капитаны пытались использовать то преимущество, которое у них еще оставалось, чтобы договориться с правительством. Но они выдвигали слишком высокие требования. Они требовали 1.400.000 франков за свой уход из Франции и переговоры сразу же были прерваны. На этом этапе Великая компания начала распадаться. Несколько компаний отделились от основной массы и были распущены. В июле 1368 года оставшиеся несколько тысяч человек двинулись на юг, в Осерруа. Они не могли войти в Бургундию с севера и поэтому двинулись через Гатине к югу от Парижа. 4 июля 1368 года они расположились лагерем вокруг Этампа и недолго угрожали столице. Через пять дней их припасы закончились[926].

Несчастье обострило противоречия. В Этампе английская и гасконская компании рассорились. Гасконцы самостоятельно двинулись на юг, в долину Луары. Здесь они добились небольшого успеха, захватив город Божанси с мостом через реку и удерживали его в течение трех недель. Затем они оставили его и двинулись на юг через старый каменный мост в Солони. Это оказалось ошибкой. Божанси был быстро вновь занят правительственными войсками. Начались сильные дожди. Река вздулась. Гасконцы не смогли вернуться на северный берег и побрели на запад в тщетных поисках переправы. В Турени им бросил вызов большой отряд из армии, которой командовал маршал Луи де Сансер. Гасконцы, потерявшие много сил во время своих скитаний, не захотели сражаться с этими людьми и вместо этого захватили огромную крепость Фей-ла-Винез на южной границе Турени, которая принадлежала брату маршала. Была предпринята отчаянная попытка выбить их из этого места. Но гасконцы продержались там четыре месяца, прежде чем бежали на английскую территорию и рассеялись[927].

Англичане из Великой компании продержалась дольше. Они двинулись на запад от Этампа в Нормандию и 2 августа 1368 года захватили город Вире. Около сорока или шестидесяти человек днем вошли в ворота, спрятав оружие под одеждой. Они убили привратника, захватили ворота и вызвали остальную часть отряда, прятавшуюся неподалеку. Это был знаменитый захват, но англичане не смогли надолго закрепиться в Вире. Из Венсена Карл V приказал оставить сельскую местность по всей Нижней Нормандии. Вскоре у захватчиков закончились запасы продовольствия. Примерно половина из низ, четыре или пять сотен, отступили в середине августа и через несколько дней заняли Шато-Гонтье в Анжу. Остальные получили откуп в сентябре и тоже двинулись на юг, чтобы присоединиться к ним. В Анжу они расположились в ряде мелких крепостей, опустошая регион и постепенно проникая на запад к побережью. Когда урожай еще находился на полях, они получили короткую передышку от голода[928].

Французские власти ответили на новую угрозу, потенциально самую серьезную в Нормандии с 1365 года, с помощью дипломатии, денег и силы. Сэр Джон Чандос, проживавший в то время в своей большой крепости Сен-Совер-ле-Виконт в Котантене, был привлечен для переговоров со своими соотечественниками. Именно он организовал отход рутьеров из Вире. Он также приложил определенные усилия, чтобы удержать их вокруг Шато-Гонтье. Но когда в конце года он вернулся в Гасконь, дальние набеги возобновились. Иоанн IV, герцог Бретани, был вынужден откупаться от них серией значительных платежей. Котантен также неоднократно подвергался нападениям. В какой-то момент английские рутьеры вплотную подошли к захвату Шербура. Однако к концу года условия для английских компаний становились все более тяжелыми. Они истощили урожай, собранный в сентябре. Правительство концентрировало более крупные силы в Нижней Нормандии, чтобы противостоять им. Отдельные группы рутьеров попадали в засады, когда искали добычу и припасы. Великая компания начала нести серьезные потери. Роберт Скот, один из самых известных ее капитанов, был загнан в угол в монастыре близ Шато-Гонтье и убит. Роберт Брике был убит вскоре после этого в другой стычке с правительственными войсками. В начале 1369 года сэр Джон Чандос ненадолго вернулся на Котантен и заключил с рутьерами новую сделку. Захватчики согласились уйти в обмен на 3.000 франков, не такую уж большую сумму. Она была собрана из местных налоговых поступлений и тщательно пересчитана в присутствии английского капитана. Когда выяснилось, что монет не хватало, сборщика налогов из Ле-Мана, который доставил деньги, заставили оставить лошадей, чтобы возместить разницу. Домой он вернулся пешком[929].

Из истории Великой компании 1367 года, которая при всех своих внутренних слабостях была самым устойчивым и дисциплинированным предприятием такого рода в 1360-х годах, можно было извлечь много уроков. Традиционный прием откупа от компаний или оплаты их участия на короткий срок в какой-либо иностранной войне был дискредитирован. Опыт Людовика Анжуйского продемонстрировал большинство пороков этого дорогого и невыгодного метода борьбы с захватчиками. Осенью 1368 года, когда отряды Бертрана дю Геклена вернулись из Прованса в Лангедок, ему снова пришлось искать для них работу на своей собственной службе или откупаться от них, чтобы они отправились в другие части Франции. За пределами Лангедока французское правительство применило методы, которые оно с успехом использовало до конца XIV века, по сути те же самые, которые Карл V рекомендовал Энрике Трастамарскому перед битвой при Нахере. Копании были вынуждены двигаться в большом количестве по стране, которая была очищена от всего съедобного. Условия стали исключительно тяжелыми для рутьеров даже летом и осенью, а зимой почти невыносимыми. Те, кто остался в надежде где-нибудь обосноваться, были, как правило, уничтожены. В Бурбонне последние оставшиеся гарнизоны рутьеров были зачищены в конце 1368 года. Ле Бурк Камю вернулся из Испании в Монтеско и Бовуар, но его выгнали из обоих мест и в кандалах отправили в тюрьму герцога Бурбонского в Мулене. Несколько отрядов Великой компании пытались удержаться в Осерруа, когда остальная часть орды двинулась в Шампань. Некоторым из них даже удалось занять Сен-Флорентен в июне 1368 года. Но они были вытеснены в течение нескольких недель. Осенью они были вынуждены оставить свои базы, отступить на юг и бесцельно блуждать по Форезу, Божоле и Ниверне, преследуемые офицерами герцога. В конце концов, остатки были загнаны в угол и разбиты при Семле в Ниверне в ноябре. В руках властей оказалось большое количество пленных, которых они не смогли разместить в безопасном месте[930].

* * *

Вскоре после возвращения принца в Гасконь один подхалим произнес перед ним в Периге проповедь, в которой сравнил его с сыном Божьим. "Никто не должен так льстить даже самому великому государю, — заметил принц позже своему другу, — судьба может погубить его в любой момент, и тогда все его знаменитые деяния будут забыты и сведены к нулю"[931]. Такая судьба вскоре постигла принца Уэльского.

Отказ Педро I от своих обещаний сделал принца банкротом. Для покрытия огромных расходов на мобилизацию и жалованье войскам у него были только деньги, вырученные от продажи драгоценностей Педро I, и первые взносы выкупа за Бертрана дю Геклена, Арнуля д'Одрегема и графа Дении[932]. Не было никаких резервов, и не могло быть и речи о субсидии из английской казны. Единственным доступным для него ресурсом было налогообложение. В итоге было предложено постоянное налогообложение в размере десяти гиеньских су (2 фунта стерлингов) в год до тех пор, пока долг не будет выплачен. Первоначально было предложено обратиться к Штатам Аквитании с просьбой разрешить взимание этого налога сроком на пять лет. Поскольку номинальный доход от налога составлял всего 27.000 ливров (5.400 фунтов стерлингов) в год, а часть этой суммы должна была пойти на оплату постоянных расходов на герцогский двор, принц, должно быть, рассчитывал также заключить со своими кредиторами договор об отсрочке. Единственное свидетельство о происхождении этой схемы сбора налогов исходит от Фруассара, весьма сомнительного авторитета, который к тому времени уже покинул двор принца. По его словам, она была разработана канцлером принца, Джоном Хэруэллом, епископом Бата и Уэллса. Это вполне возможно. Хэруэлл, который до этого был коннетаблем Бордо, разбирался в финансах герцогства как никто другой. Штаты Аквитании впервые собрались в Ньоре осенью 1367 года, но не смогли договориться. Новые провинции были готовы уступить в этом вопросе в обмен на обещание отказаться от непопулярной практики обесценивания серебряной монеты и некоторые другие реформы; но дворяне Гаскони и Руэрга, а также граф Перигора ни при каких обстоятельствах не соглашались на налог. Собрание Штатов пришлось прервать. Когда они собралось вновь, в январе 1368 года, противники введения налога отказались явиться, и голосование прошло в их отсутствие. Фруассар также рассказывает, что против налога выступали некоторые советники самого принца, в том числе сэр Джон Чандос, который рассорился с принцем по этому вопросу и вскоре после этого удалился в свои владения в Нормандии. Этот рассказ согласуется с фрагментами информации, полученной из других источников, и вполне может быть верным[933].

Граф Арманьяк отказался разрешить сбор фуажа в своих владениях и почти сразу стал главным оппозиционером. Проблемы Арманьяка были совсем не типичными, как по масштабу, так и по происхождению. В отличие от остальных представителей гасконской знати, он сражался на проигравшей стороне в войне с Францией и имел мало возможностей для получения добычи и выкупов. Более того, он влез в большие долги. Большие личные расходы, которые он понес в Провансе в 1357 году, до сих пор не все были возмещены королевой Неаполя. Его пленение в битве при Лонаке привело к тому, что он был заключен в тюрьму на два года, а выкуп составил 300.000 флоринов (около 42.500 фунтов стерлингов). Чтобы собрать эту сумму, ему пришлось заложить свои личные драгоценности, продать часть своих владений и взять большой заем. Но даже этого ему не хватило. Арманьяк выступил против первого фуажа, который был введен после прибытия принца в герцогство, и стал единственной заметной фигурой, которая сделала это. В этом случае принц откупился от него, одолжив ему деньги, необходимые для выкупа. Когда Арманьяк вернулся из Испании, он все еще был должен принцу 25.000 ноблей (около 8.300 фунтов стерлингов) из этого займа, но принц сам задолжал графу (по его собственному подсчету) более 200.000 флоринов (около 28.300 фунтов стерлингов) в качестве военного жалованья ему самому и его приближенным. Арманьяк был нетипичен и в другом отношении. Он так и не смог примириться с переходом своих владений под английский суверенитет. Причина этого достаточно проста. До заключения мира он был крупной политической фигурой на юге Франции. И хотя в 1364 году он был принят в Совет принца, когда приносил ему оммаж, это вряд ли могло скрыть тот факт, что теперь он принадлежал к политическому сообществу, в котором его собственная роль была второстепенной. Дело было не только в гордости, хотя и это, несомненно, имело значение. Арманьяк нуждался в поддержке государства, чтобы противостоять врагам своей семьи. Он не мог полагаться на принца, как полагался королей из династии Валуа[934].

Арманьяк в каком-то смысле стал аутсайдером в гасконской политике. Но фуаж 1368 года вызвал у него недовольство, которое разделяла большая часть местной знати старого герцогства, и особенно сильно — два знатных дворянских рода, с которыми семья Арманьяка была связана брачными узами, сеньоры д'Альбре и графы Перигора. Недовольство этих трех семей по-разному иллюстрировало проблемы управления английским герцогством после войны.

Деньги были главной причиной трудностей сеньора д'Альбре, так же как и графа Арманьяка. Арно Аманье д'Альбре в общем хорошо перенес войну, но и он угодил в плен при Лонаке, и за него назначили большой выкуп, в 100.000 флоринов (около 14.000 фунтов стерлингов). Последняя часть этой суммы была выплачена только весной 1367 года. Кроме того, Арно Аманье пришлось участвовать в выкупе двух младших братьев и двоюродного брата, которые попали в плен вместе с ним и эти расходы пришлись на трудное для него время. В 1350-х годах он и его клан были одними из самых успешных военных предпринимателей юго-запада, получая большие доходы от деятельности гарнизонов и компаний, разбросанных по всей центральной Франции. После заключения мира эти доходы значительно сократились, поскольку д'Альбре постепенно распродавали свои опорные пункты в Оверни и Бурбонне, а условия жизни их компаний в других местах становились все более трудными. Много лет спустя, на одном из парижских пиров, Фруассар подслушал, как  д'Альбре жаловался, что у него никогда не было столько денег с тех времен, когда каждый проезжий купец был в его власти. Слова были сказаны в шутку, но они оказались правдивее, чем предполагал хронист. Испанская кампания могла бы поправить состояние д'Альбре, но вместо этого он потерял лицо и деньги и ничего не приобрел. Он также, как и Арманьяк, был чувствителен к ослаблению своего влияния в расширенном герцогстве, возникшем после мира 1360 года, где власть приходилось делить не только с магнатами других, ранее французских провинций, но и с англичанами, такими как Чандос и Хэруэлл, Стрейтли, Фелтон и Стаффорд, которые теперь главенствовали в делах Аквитании и сами были окружены жадными и честолюбивыми клиентами. Однако д'Альбре был опасным противником, так как его огромные владения были сосредоточены в Ландах и нижнем течении Дордони, недалеко от Бордо, а родственные связи распространялись на большую часть юго-запада. Семья д'Альбре имела долгую историю нестабильных союзов, отбрасываемых по мере того, как того требовали интересы. Дед Арно Аманье сражался за Эдуарда I и против Эдуарда II. Его отец первые три года войны воевал против Эдуарда III, а следующие двадцать — за него. Сам Арно Аманье предоставил войска Карлу V участвовавшие в сражении при Кошереле, а в следующем году стал лейтенантом короля Наварры во Франции. В соборе Бордо в июле 1363 года он стал первым бароном Аквитании, принесшим оммаж принцу. Но, как и его предшественники, д'Альбре был, по сути, превосходным вольным наемником, любившим деньги и готовым продать свою поддержку тому, кто в долгосрочной перспективе мог предложить ему больше[935].

Аршамбо, граф Перигорский, был совсем другим, импульсивным молодым человеком, который, в возрасте двадцати одного года, недавно унаследовал графство от своего отца. Он сражался с принцем в Испании и, предположительно, также накопил долги. Но его мотивы для присоединения к оппозиции, вероятно, были скорее политическими, чем финансовыми. Графы Перигорские на протяжении многих поколений пытались создать в Перигоре консолидированную вотчину, которая могла бы сравниться с апанажами принцев во Франции. Эти амбиции привели его к борьбе с главными городами, в частности с Периге, и некоторыми могущественными дворянскими домами в южной части провинции. Присоединение Перигора к Аквитанскому герцогству могло стать для графа прекрасной возможностью добиться своей цели. Как только это произошло, он подал большое количество исков о возвращении собственности, большей частью в долинах Везера и Дордони, которая принадлежала его отцу и была отторгнута другими после завоевания этой области англичанами в 1345 году. Поскольку теперь он был подданным короля Англии, заявил он, все следует вернуть. Сэр Джон Чандос, которому приходилось иметь дело с некоторыми из этих претензий до прибытия принца, соглашался с этим принципом, но принц не согласился. Он гораздо меньше симпатизировал устремлениям графа Перигорского и был личным другом одного из его соперников. Когда в начале 1368 года Аршамбо собрал небольшую армию для нападения на одного из этих соперников, сеньора де Мюсидана, то он был арестован сенешалем принца в Перигоре и на некоторое время заключен в тюрьму в Периге, что стало для него унижением на долгие годы[936].

Когда-то принц умел разрешать подобные противоречия. Он ловко делал подарки и давал займы потенциальным врагам. Он льстил им своей дружбой и жизнью при дворе и членством в Совете. Но политические маневры никогда не были его сильной стороной. Его способность привлекать людей своим обаянием ослабла после испанской кампании, а его природная щедрость была подавлена финансовыми трудностями. Гасконские дворяне, посещавшие его двор, жаловались, что их принимали не как прежде радушно и даже холодно. Эти изменения в манерах принца усугублялись его болезнью. Как и большая часть его армии, он пострадал от летней жары на кастильской равнине и вернулся с изнуряющей болезнью, возможно, малярией, от которой ему предстояло страдать до конца жизни. Периодически накатывали приступы слабости, и он подолгу лежал в постели. Ухудшение здоровья принца, а также его недовольство и разочарование, когда плоды победы при Нахере растаяли на глазах, повлияли не только на его участие в делах герцогства, но и на его нрав и рассудительность. Он стал нетерпим к оппозиции. У нас есть только рассказ Арманьяка о его отношениях с принцем, который, несомненно, окрашен горечью от оскорбления и является скорее частью антианглийской пропаганды, но в целом заслуживает доверия. Согласно версии графа, Арманьяк послал к принцу двух своих рыцарей с просьбой освободить его от уплаты фуажа. Посланники объяснили принцу финансовые трудности своего господина и заявили, что графы Арманьяк были свободными людьми, которые никогда не были обязаны платить налоги королям Франции или Англии. Принц мог бы отнестись к этому как к началу трудного торга, а не как к оскорблению его власти. Но его ответ был крайне нетерпимым: он получит деньги от графа не смотря на его возражения или уничтожит его настолько, что его семья никогда больше не будет владеть ни одним клочком земли в Аквитании[937].

* * *

В начале 1368 года, когда начался конфликт принца с графом Арманьяком, англо-французские отношения находились в состоянии застойного спокойствия. Из лицемерных заявлений о взаимном уважении, последовавших за воцарением Карла V, ничего не вышло. Выкуп за Иоанна II все еще выплачивался, с опозданием и в небольших размерах. Эдуард III проявлял мало интереса к разрешению мелких территориальных споров, которые послужили поводом для отсрочки отказа от суверенитета над территориями юго-запада. Два спорных вопроса, касающихся владения Бельвиль и некоторых незначительных фьефов, принадлежавших графствам Понтье и Монтрей, были переданы в совместные комиссии юристов, работа которых быстро погрязла в бесконечных прелиминариях и административной путанице. Любопытная летаргия охватила английскую политику. На одно важное заседание англичане даже не потрудились явиться. Трудно отделаться от мысли, что Эдуард III не хотел выполнять мирный договор, предпочитая держать свои претензии на французскую корону в резерве на случай, если они снова станут полезными[938].

В апреле 1368 года второй сын короля Англии Лайонел, герцог Кларенс, проехал через Париж с великолепной кавалькадой, направляясь в Италию для женитьбы на дочери Галеаццо Висконти, герцога Милана. Герцоги Беррийский и Бургундский встретили его на дороге в Сен-Дени. Карл V устроил ему великолепный прием в Лувре. Лайонела развлекали три ночи в главных дворцах столицы и отправили в путь, нагруженного драгоценными подарками[939]. На первый взгляд, отношения были корректными, даже теплыми. Такие любезности скрывали от Эдуарда III то, что французское правительство тоже стало рассматривать договоры о мире как временные. Он так и не понял, насколько противным показался мир большинству французов после восьми лет периодических разбойничьих нападений больших армий, большинство предводителей которых были англичанами или гасконцами. Английский король сделал то, что, по его мнению, он должен был сделать в отношении действий своих подданных во Франции, но не более того. Он участвовал в попытках зачистить уцелевшие гарнизоны рутьеров в течение 1361 года. Он осудил разбой англо-гасконских компаний, когда французский король поднял вопрос об этом. Время от времени он предпринимал шаги к исполнению своих обещаний, арестовывая известных преступников или конфискуя их имущество в Англии. Но он не трогал тех, кто был его друзьями, таких как капталь де Бюш, Роберт Ноллис или Эсташ д'Обресикур. Подход принца к вопросу о деятельности рутьеров был еще более двусмысленным. Он никогда открыто не покровительствовал компаниям, но не проявлял никаких признаков действия против них, даже для проформы. Он разрешил войскам короля Наварры пересекать его территорию для ведения войны во Франции в 1364 году, а его агентам — нанимать корабли в гасконских портах. Вольные компании свободно перемещались по речным долинам между Овернью и побережьем. Бордо был крупным центром торговли доспехами, артиллерией и военнопленными. Принц закрывал на все это глаза. Он наслаждался обществом профессиональных солдат и не делал различий между государственной и частной войной, как и сами рутьеры. Несколько известных капитанов и покровителей Великих компаний были желанными гостями в Бордо и Ангулеме, где они наслаждались приемом при самом пышном дворе Европы, что не преминуло отметить французское правительство. Для отказа от мирных договоров французам не хватало только повода[940].

Карл V никогда не скрывал от своих приближенных своего стремления вернуть хотя бы большую часть английских владений во Франции. Сдерживающими факторами были его совесть, которая требовала хотя бы правдоподобного юридического обоснования для отказа от мирных договоров, которые он поклялся соблюдать, и ресурсы его сократившегося и разрушенного королевства, которые не обязательно выдержат напряжение еще одной войны. Он также осознавал необходимость управлять общественным мнением. В конце 1360-х годов несколько элементов этого расчета изменились. Успешное сдерживание рейда Великой компании 1367 года, банкротство принца Уэльского и раскол среди его подданных, апатия Эдуарда III — все это были значительные факторы. Налоговые поступления правительства были высокими. Летом 1367 года король счел возможным успокоить Генеральные Штаты Лангедойля, вдвое снизив ставки, по которым взимались фуаж и габель. Несмотря на большие расходы на сдерживание компаний, содержание роскошного двора и потворство своему экстравагантному аппетиту к строительству, Карл V накопил резерв на случай непредвиденных обстоятельств в наличных в Лувре, отеле Сен-Поль и королевских замках Мелён и Венсен, как это делал Эдуард III в Англии. К 1368 году этот запас составил около 400.000 франков[941].

Что касается юридического обоснования отказа от мирных договоров, то оно было предусмотрительно обеспечено жалобами гасконских сеньоров на фуаж. Карл V тщательно выстраивал свои отношения с ними с момента своего воцарения. Он использовал их отряды в своих армиях. Он развлекал и льстил им при дворе. Он отпустил капталя де Бюша без выкупа. Он ссудил графа Арманьяка деньгами, когда тот рассорился с принцем Уэльским. 4 мая 1368 года Арно Аманье д'Альбре обвенчался со свояченицей Карла V, Маргаритой де Бурбон, в часовне личной резиденции короля в парижском отеле Сен-Поль. Карл не только организовал брак, но и внес в приданое невесты единовременную сумму в 30.000 франков и назначил пенсию в размере 4.000 франков в год. На торжествах присутствовало большое количество видных гасконских дворян. Трудно поверить, что Карл V не спланировал то, что произошло дальше. Среди гостей в Париже был и граф Арманьяк. Находясь там, он тайно подал документы на апелляцию против фуажа от своего имени и от имени своего сына. Апелляция была адресована королю Франции "его суверенного господина герцога и всего герцогства Аквитанского"[942].

По договору в Кале король Франции обязался в самых ясных выражениях не осуществлять никаких суверенных полномочий в Аквитании до полного отказа от них в установленном порядке. Если бы Карл V удовлетворил апелляцию, он бы отказался от договора. За этим, как он знал, неизбежно последовала бы война. Задержка с реакцией на апелляцию Арманьяка была вызвана главным образом необходимостью заручиться поддержкой столь смелого шага среди членов его семьи и советников, а также подготовить управление общественным мнением за рубежом. Юридические вопросы были необычными и сложными. Может ли суверенный государь отказаться от своего суверенитета? Если король Франции все еще номинально являлся сувереном на юго-западе, имел ли он право отказаться рассматривать апелляцию своего подданного? Истекло ли обещание не осуществлять суверенные полномочия, когда прошло время для отречения от них? Могли ли Эдуард III и принц Уэльский ссылаться на договор, когда их подданные все еще вели войну во Франции, нарушая его? По всем этим вопросам в течение следующего года должно было состояться много научных дебатов, и в свое время юридические факультеты ведущих университетов Европы должны были высказаться по этим вопросам[943]. Но решение Карла V никогда не зависело от ответов на них. Это был политический расчет. Если бы апелляция графа была отклонена, он признал бы отказ от полномочий своей короны в герцогстве и отказаться от договора впоследствии было бы сложнее. Он также потерял бы возможность противостоять принцу Уэльскому при поддержке некоторых из самых влиятельных подданных принца. Проблемы принца в Аквитании возникли не по вине Карла V, но он не мог позволить себе отвернуться от них.

Прошло шесть недель, и давление на Арманьяка усилилось. Поступали сообщения о планах принца по принудительному взысканию фуажа. Говорили, что он набирает войска для похода против непокорных дворян. Ходили упорные слухи, что он предложил земли графа Арманьяка Оливье де Клиссону. В Париже Арманьяк потребовал четкого ответа от французского короля. 30 июня 1368 года, когда Великая компания двигалась через Гатине к Парижу, а по всему Иль-де-Франс собирались войска для защиты столицы, состоялось важное заседание королевского Совета, чтобы, как позже выразился Карл V, "успокоить совесть короля". На Совете присутствовали все главные гражданские и военные офицеры королевства, а также многие члены королевской семьи и представители дворянства. Они постановили, что король должен принять апелляцию графа к рассмотрению. Сразу же после заседания Совета король заключил тайное соглашение с Арманьяком, его сыном Жаном, Арно Аманье и Бераром д'Альбре, а также Аршамбо, графом Перигора. Этот документ выходил далеко за рамки роли бескорыстного судьи, которую Карл V играл публично. Он обещал принять апелляцию от Арманьяка и его сына, а также любые аналогичные апелляции, которые могут быть поданы другими. Он обещал, что не будет отказываться от суверенитета, требуемого договором в Кале, без согласия апеллянтов. А они, со своей стороны, согласились не отказываться от своих апелляций и не договариваться с Эдуардом III и принцем без согласия короля Франции. Переходя к войне, которая, как они все знали, последует, апеллянты согласились сражаться за короля Франции в провинциях, граничащих с Аквитанией. В пределах герцогства король обязался защищать их силой оружия, если принц нападет на них или их владения. "Поскольку они подали апелляцию, они находятся в подданстве короля Франции", — как позже Карл V заявил королю Англии. После подписания соглашения Карл V назначил графу Арманьяку огромную пенсию в размере 100.000 золотых франков в год. Он также щедро одарил его землями на юго-западе, большую часть которых он должен был отвоевать у принца Уэльского и его подданных[944].

* * *

За решением принять гасконские апелляции последовал интенсивный раунд дипломатической деятельности, поскольку Карл V занялся укреплением своих границ, готовясь к войне. Через несколько дней после судьбоносного заседания Совета 30 июня послы Карла V отправились в Кастилию с предложениями денег и войск, чтобы Энрике Трастамарский смог завершить уничтожение Педро I. 21 ноября 1368 года в лагере претендента в Толедо, когда он все еще вел длительную осаду главного гарнизона Педро I в центральной Кастилии, был подписан официальный союзный договор. Договор предусматривал создание совместного атлантического военного флота, состоящего из десяти французских парусников и двадцати кастильских галер, который должен был действовать против английских владений на юго-западе Франции в 1369 году. Взамен Карл V предложил отправить Бертрана дю Геклена обратно в Кастилию с небольшой армией латников. Бертран, который уже начал набирать людей в Лангедоке, прибыл туда с 600 кавалеристами в начале февраля 1369 года. Он участвовал в битве при Монтьеле 14 марта 1369 года, когда армия Педро I была разгромлена и рассеяна при попытке снять осаду с Толедо; а через несколько дней после этого присутствовал при знаменитой схватке братьев в шатре, когда Энрике Трастамарский боролся с Педро I и убил его собственными руками.

О благородный и достойный Педро, слава Испании,

Которого судьба так высоко вознесла.

Пусть люди скорбят о  твоей жалкой смерти!

говорит монах из поэмы Чосера. За личной трагедией скрывалась серьезная политическая неудача Эдуарда III и принца, которые обнаружили, что на южной границе Аквитании появилась враждебная держава, а крупнейший военный флот Атлантического побережья перешел на службу к их врагам. Всего за несколько недель до смерти Педро I министры Эдуарда в Вестминстере отказались вмешиваться в спор кастильского короля с принцем Уэльским и отреклись от своего недавнего союзника[945].

Эдуарду III было суждено испытать еще большее унижение во Фландрии, гораздо более важной для него территории, где он когда-то имел твердые позиции. Несмотря на номинальную верность графа Людовика Мальского дому Валуа, Эдуард III на протяжении целого поколения сохранял поддержку городов и большей части дворянства Фландрии. В октябре 1364 года, что, возможно, стало высшей точкой успеха Эдуарда III на европейском континенте, Людовик Мальский в ходе длительной встречи с английским королем в Дуврском замке согласился выдать Маргариту, своего единственного ребенка, замуж за пятого сына Эдуарда — Эдмунда Лэнгли, графа Кембриджа. Маргарита была самой ценной невестой Западной Европы, наследницей не только территорий своего отца во Фландрии, но и Артуа и имперского графства Бургундия, принадлежавшего ее бабушке. Этот брак сделал бы Эдуарда III величайшим государем Северной Европы и создал бы сеть подконтрольных Англии территорий вокруг северных и восточных границ Франции. Но этому не суждено было случиться. Эдмунд и Маргарита, как и почти все княжеские особы, состояла в запрещенных для брака степенях родства. Поэтому требовалось специальное папское разрешение. Обычно это было формальностью. Но, несмотря на интенсивное лоббирование со стороны сменявших друг друга английских агентов, Урбан V отказал в этом. Заявив, что находит в этом браке "опасность для их душ, пагубный пример для других и скандал для многих", он в конце концов аннулировал обручение пары и объявил, что они могут свободно искать себе супругов в другом месте. Один из ранних биографов Папы писал об этом решении, что Папа мог совершенно правильно отказать Эдуарду III в том, что он даровал другим, не имея лучшего духовного обоснования, потому что право давать послабления для брака было вопросом "милости, а не справедливости". Затем, возможно, чувствуя, что требуется более веская причина, он добавил, что "если бы английская династия, уже столь могущественная, преуспела в этом, она бы окружила большую часть французского королевства. Либо Франция была бы поглощена англичанами, либо начались бы бесконечные беды, волнения, войны и раздоры". Снова стало естественным, как и до побед Эдуарда III, рассматривать Францию как краеугольный камень Западной Европы, чьи интересы можно отождествлять с интересами христианства. Эдуард III проглотил свое разочарование и пошел на следующий шаг — политический союз с Людовиком Мальским. Но договор, заключенный в мае 1367 года, не дал английскому королю ничего ценного, кроме обязательства Людовика, чего бы это ни стоило, не позволять использовать графство в качестве базы для военных операций против Англии[946].

Все это закончилось для Эдуарда III крупным политическим поражением. Союз с графом и рука его дочери в конечном итоге достались брату Карла V, Филиппу, герцогу Бургундскому. Этот брак, о котором впервые заговорили с неохотно соглашающимся графом в 1364 году, стал настойчиво обсуждаться после того, как Карл V скрепил свой договор с графом Арманьяком. После длительных и трудных переговоров 12 апреля 1369 года было достигнуто соглашение. Маргарита была еще более близкой родственницей Филиппа, чем Эдмунд Лэнгли, но необходимое папское разрешение было выдано сразу же. Это стало началом долгого упадка английского влияния во Фландрии, которое на протяжении более полутора веков было главным источником напряженности в регионе и трижды открывало северную границу Франции для вторжения английских армий. Это также было хорошим показателем того, как воспринимали происходящее умные наблюдатели, защищавшие свои собственные интересы[947].

* * *

Принц Уэльский понял последствия апелляции графа Арманьяка, как только узнал, что Карл V намерен ее принять. В течение августа 1368 года его агенты занимались набором латников и лучников в его владениях в Чешире и северном Уэльсе, а также среди его вассалов в английских графствах. Около 800 таких людей собрались в Нортгемптоне в сентябре. Других от его имени собирали брат принца Эдмунд Лэнгли и амбициозный молодой граф Пембрук. Министрам Эдуарда III в Вестминстере потребовалось гораздо больше времени, чтобы оценить направление развития событий. В начале сентября 1368 года посольство во главе с Джоном Невиллом, лордом Раби, и бывшим коннетаблем Бордо Джоном Стритли срочно отправилось в Париж, чтобы выяснить, что происходит. Французский король, не желавший доводить дело до преждевременной развязки, медлил с ответом. В свое время, сказал он, он пришлет графа Танкарвиля в Вестминстер с подробным изложением своей позиции. Единственным результатом посольства Невилла стало то, что сеньор д'Альбре смог склонить послов на свою сторону и вызвать трения между Вестминстером и Бордо. Д'Альбре, который подал свою собственную апелляцию за несколько дней до того, как послы прибыли в Париж, представил им документ с кратким изложением своих претензий на языке, который произвел большое впечатление на его многочисленных друзей в Вестминстере. Когда Эдуард III написал своему сыну письмо с просьбой дать объяснения, он получил от принца яростный ответ с угрозой бросить вызов любому, кто примет слово д'Альбре против его слова. Тем временем английское правительство придерживалось своей политики, согласно которой Аквитания должна сама финансировать свою оборону. Оно оплатило свиты графов Кембриджа и Пембрука, но в остальном не внесло никакого вклада в подготовку принца к войне[948].

Осенью французы прилагали все усилия, чтобы превратить апелляции Арманьяка и д'Альбре в общее восстание против власти принца на юго-западе. Карл V и Людовик Анжуйский написали письма в крупные города и видным дворянам герцогства, в которых изложили все причины, по которым король имел право действовать так, как он действовал вопреки договорам, и предложили им присоединить свои имена к апелляциям. Они обещали деньги и всякие милости, а также защиту от мести принца. За исключением регионов, где главенствовал граф Арманьяк, и где в сентябре и октябре произошла целая волна апелляций, первоначальной реакцией были непонимание и страх. Графу Перигорскому предложили 40.000 франков, чтобы он присоединился к апеллянтам, но он отказывался действовать в течение нескольких месяцев, пока не стало ясно направление событий. Консулы небольшого городка Кажарк в Керси не знали, что делать. Они послали двоих из своего числа в Фижак, чтобы узнать, что делают другие, посоветовались с сеньором Кардайяка и епископом Каора, и откладывали принятие какого-либо решения до тех пор, пока могли. Горожане Мийо в Руэрге, получившие письма от короля и его брата, а также от сэра Джона Чандоса, посоветовались с епископами Лодева и Вабра, запросили мнение сеньора де Арпажона и послали агентов в Авиньон, чтобы посоветоваться с самыми учеными людьми, которых там можно было найти. Позднее они обратились за мнением к докторам Болонского университета. Подобная щепетильность была редкостью, а в случае с Мийо, возможно, была обусловлена присутствием в городе английского гарнизона. Как только дело набрало обороты, новые апеллянты стали появляться сотнями, в основном из регионов Аквитании, граничащих с Лангедоком. "Мы уже получили обращения графов, виконтов, баронов, дворян и органов управления городов, коммун и университетов", — писал герцог Анжуйский тем, кто еще колебался, в декабре. Мотивы апеллянтов были весьма разнообразны. Патриотические чувства, конечно, сыграли свою роль. Но в целом, как только люди понимали, что происходит, они соотносили это со своими интересами. Фуаж теперь был не более чем символом. У некоторых апеллянтов были давние споры с принцем или его местными чиновниками, и они считали себя жертвами авторитарного стиля его управления. Некоторые были неудачливыми истцами в одном из бесчисленных земельных споров, последовавших за потрясениями войны, и приветствовали возможность новой апелляции. "Вы, должно быть, хорошо знаете о потерях, которые я понес от рук офицеров принца, лишивших меня наследства в моем замке", — писал один из этих людей, чтобы объяснить, почему он присоединился к апелляциям. Других просто подкупили. Немногие документы более красноречивы, чем длинный список подарков и милостей, которые виконт де Кастельбон получил от Людовика Анжуйского в качестве платы за присоединение к апеллянтам[949].

16 ноября 1368 года Карл V направил принцу официальную вызов, который положил начало апелляциям. Принцу было предписано ответить на них перед Парижским Парламентом 2 мая 1369 года. Король стремился как можно дольше отсрочить начало военных действий, отчасти по логистическим причинам, а отчасти по юридическим. "Мы не намерены воевать с нашим братом королем Англии или нашим племянником принцем Уэльским, — позже скажет он графу Арманьяку, — мы будем разбираться с ними в судебном порядке, как мы это делали до сих пор, просто защищаясь, если они решат напасть на нас". Это вряд ли было реалистично, как хорошо понимал Карл V. Апеллянты во французских королевских судах имели право на временный иммунитет от юрисдикции своего противника и на защиту от его офицеров. Эта защита была навязчивой и очень заметной. На башнях замков апеллянтов развевался штандарт французского короля, а на границах их владений были установлены столбы с его гербами. Некоторые из них получили небольшие отряды французских солдат для защиты. Но даже такого уровня военного вмешательства было недостаточно для герцога Анжуйского, которому не хватало терпения его брата и одержимости юридическими формами. Возможно, он также был озабочен тем, чтобы нанести быстрый удар, прежде чем значительные подкрепления смогут прибыть в Гасконь из Англии. Так или иначе, он намеревался ускорить события задолго до 2 мая 1369 года. В октябре 1368 года герцог Анжуйский председательствовал в Тулузе на Генеральных Штатах Лангедока. Обрисовав впечатляющую картину опасностей, которым подвергался Лангедок со стороны "врагов Франции", он добился новых крупных субсидий на военные нужды. Ближе к концу года он начал вербовку среди дворянства и городов Лангедока, а в декабре в окрестностях Тулузы была проведена серия смотров войск. Несколько крупных компаний рутьеров, все еще действовавших на юге, были наняты для службы против англичан[950].

42. Вторжение французов в Руэрг и Керси, январь-март 1369 года

Эти события произошли в самое неподходящее для принца время. В начале ноября 1368 года его болезнь внезапно обострилась. Он слег в постель в "тяжелом состоянии и болезни сердца" и оставался там в течение нескольких месяцев, не в силах контролировать события и лишь с трудом следя за ними. Внутри администрации царили смятение и ожидание предательства. "Голова больна, конечности страдают", — писал один из чиновников друзьям в Англию. Сэр Джон Чандос, самый способный полководец принца и, вероятно, его самый мудрый советник, был срочно отозван из Нормандии, чтобы принять командование. Поскольку многие традиционные районы вербовки гасконских войск находились под контролем семьи д'Альбре и их вассалов, офицерам принца было нелегко собрать армию на месте. Кроме передового отряда из 250 человек, который покинул Саутгемптон в ноябре, из Англии не прибыло ни солдат, ни новостей. В их отсутствие правительство было вынуждено принять систему пассивной обороны и все имеющиеся войска были сосредоточены в главных городах и замках. В разгар неразберихи в новом году прибыли два эмиссара сенешаля Тулузы, чтобы вручить принцу вызов в суд от имени французского короля. Согласно Герольду Чандоса, когда принц узнал об этом, то "поднявшись с постели", он заявил, что если Бог даст ему жизнь и здоровье, он ответит на вызов Карла V со шлемом на голове и армией за спиной. Когда эмиссары проходили через Ажене на обратном пути в Тулузу, они были арестованы местным английским сенешалем и брошены в тюрьму в большой крепости Пенне, возвышающейся над рекой Ло. Там они и умерли спустя некоторое время при неясных и подозрительных обстоятельствах[951].

Первые удары в грядущей войне уже были нанесены. В начале января 1369 года небольшие группы французских солдат начали проникать в Руэрг. В провинции господствовала семья Арманьяк, и их вассалы. У принца здесь было мало друзей. Когда люди Людовика Анжуйского появились у стен Нажака, города-крепости, охранявшего ущелья Аверона, жители восстали и напали на гарнизон, семнадцать человек из которого были убиты. Затем они открыли ворота. Жан де Арманьяк, старший сын графа, вторгся в Руэрг с востока по долине реки Ло от Жеводана. Около 9 января 1369 года он взял штурмом большую пограничную крепость Ла-Рок-Вальсер. Отсюда он прошел по всей провинции, сжигая деревни и захватывая пленных. Оборона была парализована. Как и на других важных участках границы, гасконские офицеры, поставленные сэром Джоном Чандосом, с годами были заменены английскими помощниками принца. Руэргом в 1369 году управляло трио чеширцев: сенешаль провинции сэр Томас Уотенхолл, его лейтенанты Дэвид Крэддок и Джеймс Масси, кастелян Мийо. Уотенхолл был энергичным администратором с большим опытом в гасконских делах, но он был в Англии, когда начался кризис апелляций, и вернулся в свою провинцию только перед Рождеством 1368 года. Имея в своем распоряжении лишь несколько гарнизонов, он не мог сделать ничего, кроме как затвориться в городе Вильфранш, резиденции администрации, и обратиться к сокращающемуся числу лояльных городов с призывом продержаться до прибытия помощи. Масси заперся в цитадели в Мийо. Похоже, он хорошо ладил с жителями, которые оставались верными принцу в течение многих месяцев. Крэддок отошел к замку Кастельмари, пограничной крепости в долине реки Вьор на южной окраине провинции, где его быстро блокировали войска Жана де Арманьяка. Окружающая местность была без труда оккупирована захватчиками[952].

Основная часть французской армии медленно продвигалась на север из Тулузы в течение января 1369 года и в конце месяца сосредоточилась вокруг Альби. Англичане оценили ее численность примерно в 4.000 человек. Командование этими силами было поручено сенешалю Тулузы Раймону де Рабастену, ветерану королевской службы в Лангедоке, который носил титул специального комиссара и генерал-капитана короны в Руэрге и Керси. Раймону было приказано посетить все главные места в регионе и потребовать от них признать Карла V своим сувереном. Противников, как ему сказали, нужно было принудить силой. В начале февраля 1369 года он выступил из Альби в долину реки Аверон вместе с графом Арманьяком. Около 19 февраля 1369 года Родез, столица провинции, открыл перед ним ворота. Здесь Раймон устроил свой штаб и принял капитуляцию большей части остальной провинции, а Арманьяк выпустил зажигательный манифест к своим подданным, оправдывающий его поведение за последний год[953].

В Керси картина была очень похожей. Отряды солдат на службе Людовика Анжуйского начали входить в провинцию в середине января из Руэрга. 16 января 1369 года один из них устроил засаду на колонну войск под командованием английского сенешаля Керси возле Монтегю-де-Керси. В последовавшем за этим разгроме сенешаль был захвачен в плен вместе с капитаном Монтобана, главного английского гарнизонного города провинции. Этот инцидент на два месяца оставил английскую администрацию в Керси без руководителей, в то время как большая часть востока и юга провинции перешла на сторону французов. Кафедральный город Каор, который никогда не заботился об английской администрации, одним из первых прешел на сторону французов. В середине января Каор приняли небольшой отряд французских солдат, присланный из Тулузы. Со временем он был усилен примерно 200 рутьерами, присланными Раймоном де Рабастеном из Руэрга. В начале февраля 1369 года архиепископ Тулузы прибыл в город, в ходе большого пастырского турне по провинции, наставляя жителей в законных правах и прерогативах короля Франции. За ним следовала группа юристов с готовыми документами на присоединение к гасконским апелляциям[954].

К середине марта 1369 года позиции англичан рухнули в Руэрге и большей части Керси, а французы добились значительных успехов в соседних провинциях. К 18 марта 1369 года под апелляциями подписался в общей сложности 921 община и дворянин. Из них около трети находились во владениях графа Арманьяка в Руэрге и Арманьяк-Фезенсаке. Остальные были рассредоточены по всей Аквитании, но в основном по регионам восточной границы, где в 1350-х годах шла война: Руэрг, Керси и Ажене. В Руэрге единственными значительными населенными пунктами, удерживаемыми людьми принца, были гарнизонные города Вильфранш и Мийо. В Керси только четыре значительных населенных пункта оставались верными ему. Согласно одному сообщению, все дворяне Ажене присоединились к апеллянтам, кроме одного. В письме другу домой английский чиновник в провинции заметил, что за день он услышал больше плохих новостей, чем хороших за все предыдущие годы. "Французы нанесли герцогству удар, от которого оно долго не сможет оправиться"[955].

Давно обещанное посольство графа Танкарвиля прибыло в Англию в конце января 1369 года. Танкарвиль знал Англию и понимал Эдуарда III так же хорошо, как любой из советников Карла V. Но его инструкции оставляли мало места для маневра. Они в полной мере были определены в ходе заседания Совета Карла V за несколько дней до отъезда Танкарвиля, на котором все стороны согласились, что гасконские апелляции должны быть продолжены, несмотря ни на что. Послание Танкарвиля было простым: король Франции никогда не уступал своего суверенитета, и теперь уже слишком поздно уступать его. К этому был добавлен большой список претензий французского правительства к Эдуарду III и его подданным, в частности, в поддержке Карла Наваррского и Великой компании, которую король винил в продолжающемся разграблении французской сельской местности и в своей неспособности выплатить оставшуюся часть выкупа за своего отца. Ответ Эдуарда III содержался в кратком меморандуме или билле, переданном Танкарвилю в Вестминстере. Суть его заключалась в том, что он готов рассмотреть возможность незначительных компромиссов в различных территориальных спорах, которые оставались нерешенными с момента заключения договоров в 1360 году. Но он выразил свое удивление и возмущение решением принять гасконские апелляции, что было равносильно отказу от договоров, который мог привести только к войне[956]. За стенами Вестминстерского дворца уже были заметны первые признаки приближающейся войны: страх, неуверенность и слухи. В Лондоне раздавались угрозы насилия в отношении французских заложников. Мужчины отправлялись на службу в Кале и Понтье. В феврале 1369 года графы Кембридж и Пембрук наконец отправились в Гасконь. Постоянно поступали сообщения о скором нападении французских кораблей на побережье Ла-Манша. В портах южного и восточного побережья реквизировали суда для несения военной службы, а люди собирались для охраны побережья[957].

29 апреля 1369 года французские войска под командованием Юга де Шатийона, магистра королевских арбалетчиков, вошли в Абвиль, столицу графства Понтье на Сомме, принадлежавшего Эдуарду III. Этот шаг, вероятно, был упреждающим ударом. Понтье, который за год до этого был практически без гарнизона, быстро укреплялся войсками из Англии. Среди них был Николас Тамворт, знаменитый рыцарь, наводивший ужас на север Бургундии по поручению Эдуарда III зимой 1359–60 годов, и ряд других капитанов, которые, как известно, и ранее состояли на службе английского короля. В течение недели французы захватили все графство, заставая врасплох гарнизоны Эдуарда III, не успевшие подготовиться и снабдить себя продовольствием. В Абвиле английский губернатор и сборщик налогов были арестованы, а их дома разграблены в поисках компрометирующих документов. Все, что было найдено, отослали в Париж, где их тщательно изучили юристы короля в поисках оснований для оправдания этого необходимого, но внесудебного акта[958].

В итоге все оказалось лишь слегка преждевременным. 2 мая 1369 года, в день, назначенный для первого слушания гасконских апелляций, адвокаты ведущих апеллянтов явились в Парижский Парламент, чтобы услышать как принца призывают к ответу. Естественно ответа не последовало. Неделю спустя, 9 мая, король и королева Франции лично явились в зал заседаний Парламента, заняв свои места на церемониальной скамье из синего бархата с золотыми геральдическими лилиями. Их сопровождали канцлер, большинство принцев королевской крови, ведущие прелаты и дворяне королевства, а также толпа юристов, чиновников и представителей городов, специально созванных по этому случаю. В ходе обсуждения, которое продолжалось три дня, была обнародована позиция короля, а его подданные обязались ее поддержать. Карл V спросил присутствующих, не сделал ли он чего-либо, противоречащего закону. Нет, — ответили они в один голос. Они "считали очевидным, что к войне его вынудили злодеяния его врагов и что закон на его стороне". Теперь, сказал король, его намерением было отдать свое "тело, богатство и земли" для войны с врагом. Он призвал всех присутствующих поклясться в своей верности. И все они поклялись[959]. Очень похожие сцены происходили в Вестминстере три недели спустя, когда Эдуард III председательствовал на открытии английского Парламента. Канцлер, Уильям Уикхем, пересказал пэрам события последних нескольких месяцев. Разве король не имел права возобновить свои претензии на титул короля Франции? Все ответили, что да. 11 июня 1369 года Эдуард III изменил свои печати, добавив герб Франции к гербу Англии[960].

19 июня 1369 года брак Филиппа Бургундского и Маргариты Фландрской был отпразднован в аббатстве Сент-Бавон под Гентом, где когда то родился Джон Гонт. В нескольких сотнях ярдов от аббатства на узких улочках, где когда-то бунтовали горожане, выступавшие за союз с Англией, и на Пятничном рынке, где Эдуард III впервые провозгласил себя королем Франции, люди веселились празднуя эту свадьбу.

Карты

1. Провинции Франции

2. Юго-Западная Франция

3. Восточная Бретань и Нижняя Нормандия

4. Иль-де-Франс и долина Сены

5. Провинции Роны и Соны

6. Королевства Испании

Примечание о деньгах

Как для Англии, так для Франции необходимо помнить о различии между счетными деньгами, которые были просто условной мерой стоимости, и платежными деньгами, то есть монетами, в которых фактически производились платежи.

В Англии использовался серебряный стандарт. Счетной единицей был фунт стерлингов (£), равный полутора маркам серебра. Фунт делился на 20 шиллингов (s), каждый из которых состоял из 12 пенсов (d). В обращении находилось множество серебряных монет. С 1344 года также чеканилась золотая монета, которая условно стоила 6 шиллингов 8 пенсов, но использовалась редко. Английские золотые и серебряные монеты сохраняли стабильную стоимость на протяжении всего этого периода.

Во Франции ситуация была более сложной, хотя также использовался серебряный стандарт. Счетными единицами были турский ливр (l.t.) или турский фунт, парижский ливр (l.p.) или парижский фунт и бордоский ливр (l.b.) или бордоский фунт, который использовался в герцогстве Аквитания. Как и фунт стерлингов, ливры делились на 20 су (шиллингов), каждый из которых состоял из 12 денье (пенсов). Фунт стерлингов стоил пять турских ливров, пять бордосских ливров и четыре парижских ливра. Солдатам обычно платили монетами из серебра или цветного металла, качество и стоимость которых значительно варьировались. Более крупные суммы обычно пересчитывались в золотых монетах, которые, хотя тоже часто изменялись, но были гораздо надежнее. В этот период в обиходе были четыре французские золотые монеты. Экю с троном, или шездор, чеканился между 1337 и 1355 годами. Он получил свое название потому, что на лицевой стороне король был изображен сидящим на троне (chaise) и держащим геральдический щит (écu). Первоначально монета стоила около 4 су, но после 1348 года качество постепенно снижалось, и ее стоимость упала до 2 су 10 денье. Стало обычным делом оговаривать при сделках, что речь идет старых экю или экю Филиппа, что означало монету оригинального качества. Мутондор, или флорин с агнцем (впервые отчеканенный в 1355 году), был назван так из-за пасхального агнца изображенного на лицевой стороне. Он стоил около 4 су 10 денье, и был самой высоко ценимой французской золотой монетой того периода. Ройалдор — недолговечная монета, впервые отчеканенная в 1358 году, которая стоила около 3 су 10 денье при первом выпуске, но впоследствии стоила гораздо меньше. Франк (впервые отчеканенный в 1360 году) был первой монетой, которая в течение многих лет сохраняла стабильную стоимость. Он стоил около 4 су.

Флорентийский золотой флорин имел довольно широкое хождение в обеих странах. Эта знаменитая монета, впервые отчеканенная в 1252 году, была ближайшим приближением к международному стандарту стоимости в Европе XIV века, но она все больше дискредитировалась подделками и имитациями. Подлинный флорин стоил 2 шиллинга (су) 10 пенсов (денье).

Кампания принца Уэльского в Кастилии в 1367 году привела к ряду сделок, исчисляемых в кастильских доблах. Добла — это золотая монета, основанная на двойном динаре Альморавидов, правителей Андалусии и Марокко, которая чеканилась в большом количестве начиная с правления Альфонсо XI (1312–1350) и далее. Его внутренняя стоимость составляла чуть меньше 4 шиллингов (су).

В тексте, как правило, приводятся эквиваленты сумм в фунтах стерлингов, пересчитанных с французской, итальянской или испанской монеты. Современные эквиваленты цен XIV века, как известно, трудно идентифицируемы. Галлон (4,5 литра) хорошего эля в среднем стоил около пенса. Английский мастер-каменщик в 1350-х годах мог рассчитывать на заработок около трех-четырех пенсов в день. Один фунт стерлингов означал пятидневное жалованье по стандартным расценкам для английского латника с его собственной лошадью, пажом и снаряжением. За десять фунтов стерлингов можно было купить подходящего, но ничем не примечательного боевого коня, вероятно, самое ценное движимое имущество такого человека.

Список сокращений

AC ― Archives Communales

AD ― Archives Départmentales

AGN  ― Catalogo del Archivo General de Navarra

AGN ― Archivo General de Navarra (Pamplona)

AHG  ― Archives historiques … de la Gironde

AHP  ― Archives historiques du Poitou

AHSA  ― Archives historiques de la Saintonge

AHVF  ― Atlas historique des villes de France

AN ― Archives Nationales (Paris)

ASV ― Archivio Segreto Vaticano (Rome, Cittá del Vaticano)

BEC  ― Bibliothèque de l'École des Chartes

BL ― British Library (London)

BN ― Bibliothèque Nationale (Paris)

BPH  ― Bulletin philologique et historique du Comité des Travaux Historiques et Scientifiques

CCF  ― Corpus chronicorum Flandriae

CCR  ― Calendar of Close Rolls

CFR  ― Calendar of Fine Rolls

CIM  ― Calendar of Inquisitions Miscellaneous

CPR  ― Calendar of Patent Rolls

DCO ― Duchy of Cornwall Office (London)

EHR  ― English Historical Review

GEC ― Complete Peerage

HGL  ― Vic, C. de and Vaissete, J., Histoire générale de Languedoc

KOF  ― Froissart, Chroniques, ed. Kervyn de Lettenhove [All references are to the documentary notes and appendices]

MSHP  ― Mémoires de la Société de l'Histoire de Paris et de l'Île de France

PRO ― Public Record Office (London)

RDP  ― Reports from the Lords Committees touching the Dignity of a Peer

RIS (1)  ― Rerum Italicarum scriptores, ed. L.A. Muratori, 25 vols (1723–51)

RIS (2)  ― Rerum Italicarum Scriptores, n.e., 34 vols. (1900–79)

Библиография

Манускрипты

Cahors: Archives départmentales du Lot

Archives communales de Martel:

BB 5: Consuls and councillors, proceedings [1344–60]

CC 3–4: Accounts [1341–3, 1349–62]

EE 1: War (correspondence)

Archives communales de Cajarc

CC: Accounts

Gourdon: Archives communales

BB 3–4: Consuls, proceedings and accounts [1350–1, 1353–4]

CC 17–9: Accounts [1350–1, 1355–6, 1357–8]

CC40: Miscellaneous instruments

EE6: War (correspondence)

II5: Miscellaneous (15th-century extracts)

Lille: Archives départmentales du Nord

Série B: Chambre des Comptes de Lille

London: British Library

Additional Charters

1–208: Collection Courcelles

232–505, 1397–1516, 2028–4578: Collection Joursanvault

Cotton Manuscripts

Caligula DIII: Diplomatic documents

London: Duchy of Cornwall Office

Account of John Henxteworth [1355–6]

London: Public Record Office

Chancery

C49/46 Council and Parliamentary proceedings

C61/59–82 Gascon rolls [1347–69]

C76/25–52 Treaty (formerly French) rolls [1347–69]

C81/325–413 Chancery warrants [1347–69]

Exchequer

E30 Diplomatic documents

E36/79 Treasury books (Ponthieu)

E43 Ancient deeds, W.S. series [Wardrobe debentures]

E101 Accounts various

E101/25/29–101/29/40, 101/35/1–30, 101/531/36: Army, navy and ordnance [1347–1370]

E101/167/10–101/178/20: English possessions in France [1347–70]

E101/312/27–101/315/40: Nuncii [messengers and diplomatic agents] [1348–70]

E101/393/11: Wardrobe account (Richard Farley) [1359–60]

E101/482/16–30: Works (Scottish Marches) [1344–68]

E364/2–5 Pipe rolls [enrolled accounts] [1368–72]

E372/193–212 Pipe rolls [enrolled accounts] [1347–68]

E403/341–438 Issue rolls [1348–70]

Special Collections

SC1 Ancient Correspondence

Montpellier: Archives départmentales de l'Hérault

Série A: Administrative orders (seneschalsies of Beaucaire and Toulouse)

Oxford: Bodleian Library

Ms. Bodley 462, fols. 21–34

Fragments of a Latin chronicle of England, 1339–47

Pamplona: Archivo General de Navarra

Sección de comptos

Cajones: 11–20, 31, 38 [1349–65]

Registros: 111

Paris: Archives nationales

Série J Trésor des Chartes, Layettes

514: Brocard de Fénétrange

636–42, 654–5: Angleterre

677: Ecosse

Série JJ Trésor des Chartes, Régistres

76–117 [1345–80]

Série K Monuments historiques

44–51: Cartons des Rois [1344–80]

Série KK Monuments historiques

648: Corps politiques (États provinciaux)

Série P Chambre des Comptes

2292–5: Memoriaux C, D [1346–81]

Série X Parlement de Paris

X1a: Parlement civil

13–29: Régistres de jugés, lettres et arrêts [1350–80]

1469–72: Régistres du Conseil et des Plaidoiries [1364–80]

9182: Grands Jours de Troyes, arrêts [1367, 1374, 1376]

X2a: Parlement criminel

5–8: Régistres [1345–75]

Paris: Bibliothèque nationale

Collection Clairambault, 1–227: Titres scellés

Collection Doat (Languedoc):

53: Narbonne

60: Béziers

64: Carcassonne

87: Montauban

92: Castelsarrasin

93: Pamiers

96: Foix (town)

110: Albi

117: Guyenne

119: Cahors

127: Moissac

132: Rodez

145: Millau

146: Najac, St.-Antonin

147: Villefranche de Rouergue

149: St.-Affrique

157: Languedoc (general)

190–7: Houses of Foix, Armagnac and Albret

243–4: Counts of Périgord

Collection de Languedoc (Bénédictins), 84–6, 159

Collection du Périgord:

9–10: Counts of Périgord

46–7: Towns

Collection de Touraine, 8

Manuscrits français

20026: Chambre des Comptes, miscellaneous

20590: Chambre des Comptes, travel expenses

20684, PP. 293–363: War Treasurers' accounts, Barthélémy du Drach, 1348–50 (transcribed extracts)

20692, pp. 167–172: War Treasurers' accounts, Barthélémy du Drach, 1355 (extracts)

25764: Montres [1347–80]

25998–26009: Quittances et pièces diverses

26485–29545: Pièces originales [cited as PO, 1–3061]

32510: Chambre des Comptes, war accounts, musters (transcribed extracts)

n. a. 7413–4: Chambre des Comptes, war accounts, musters (transcibed extracts)

n. a. 7606–15: Portefeuilles de Fontanieu (miscellaneous transcriptions) [1345–80]

n. a. 9241, fols. 162–192vo: War Treasurers' accounts, Barthélémy du Drach, 1355

n. a. 20528, pp. 1–20: War Treasurers' accounts, Jean Chauvel, 1351–4 (extracts)

Pau: Archives départmentales des Pyrenées-Atlantiques

Série E

13–236: Albret

237–287: Armagnac

288–367: Béam

368–390 Bigorre

391–484: Foix

513–593: Navarre

600–881: Périgord, Limousin

Rodez: Archives départmentales de l'Aveyron

G31: Diocese of Rodez, ecclesiastical taxation

Archives communales de Najac

2E178/8: Accounts [1350–83]

Archives communales de Saint-Affrique

2E216/BB2: Councillors, proceedings [1358–60]

Rome, Cittá del Vaticano: Archivio Segreto Vaticano

Regesta Avinionensia 134–49, 167 [Curial letters, 1357–62]

Regesta Vaticana 232–4, 239–41 [Curial letters, 1357–60]

Regesta Vaticana 244K [Drafts, 1358]

Rouen: Bibliothèque municipale

Ms 3398–3413

Collection Leber, Extraits de Menant (Chambre des Comptes, transcribed extracts)

Источники

'Acte d'accusation contre Robert le Coq, évêque de Laon', ed. L. Douet d'Arcq, BEC, ii (1840–1), 350–387

Actes normands de la Chambre des Comptes sous Philippe de Valois, ed. L. Delisle (1871)

Actes du Parlement de Paris, 2e série, de l'an 1328 à l'an 1350, ed. H. Furgeot, 3 vols (1920–75)

Actes du Parlement de Paris. Parlement criminel, règne de Philippe VI de Valois, ed. B. Labat-Poussin, M. Langlois, and Y. Lanhers (1987)

Actes royaux des Archives de l'Hérault, i, 1151–1422, ed. A. Caramel (1980)

Acts of the Parliament of Scotland, ed. T. Thomson and C. Innes 12 vols (1814–75)

Albanès, J.H., 'Chartes provençales des Archives départmentales des Bouches-du-Rhone', Revue des sociétés savantes des départements, 6e série, v (1877), 195–216

Ameilh, Pierre, La correspondance de Pierre Ameilh, archevêque de Naples puis d'Embrun (1363–1369), ed. H. Bresc (1972)

'Anglo-French negotiations at Bruges, 1374–1377', ed. E. Perroy, Camden Miscellany, xix (Camden Third Series, lxxx) (1952), 83.

Anglo-Norman Letters and Petitions, ed. M.D. Legge (1941)

Arbois de Jubainville, H., Voyage paléographique dans le département de l'Aube (1855)

Archives administratives de la ville de Reims, ed. P. Varin, 5 vols (1839–48)

Archives anciennes de la ville de Saint-Quentin, ed. E. Lemaire, 2 vols (1888–1910)

Archives historiques de la Saintonge et de l'Aunis, 50 vols (1874–1967)

Archives historiques du Département de la Gironde, 58 vols (1859–1932)

Archives historiques du Poitou, 61 vols (1872–1982)

Archives municipales de Bordeaux, i, Livre des Bouillons (1867); v, Livre des Coutumes, ed. H. Barckhausen (1890)

Archives de la ville de Montpellier, ed. J. Berthelé and M. Oudot de Dainville, 13 vols (1895–1984)

Aumale, H., due d', Notes et documents relatifs à Jean, roi de France, et à sa captivité en Angleterre, Miscellanies of the Philobiblon Society, ii (1855–6)

Ausgaben der apostolischen Kammer unter Benedikt XII, Klemens VI, und Innocenz VI, ed. K.H. Schäfer (1914)

Ausgaben der apostolischen Kammer unter den Päpsten Urban V und Gregor XI, ed. K.H. Schäfer (1914)

Balfour-Melville, E.W.M., 'Papers relating to the Captivity and Release of David II', Miscellany of the Scottish History Society, ix (1958), 1–56

Beaurepaire, F. de (ed.), 'Les sources de l'histoire du moyen age à la Bibliothèque de la Ville de Rouen', Cahiers Léopold Delisle, xiii (1964), fasc. 2

Black Prince: see Edward, Prince of Wales

Blois, Charles of, Duke of Brittany, Recueil des Actes de Charles de Blois et Jeanne de Penthièvre, Duc et Duchesse de Bretagne (1341–1364), ed. M. Jones (1996)

Bock, F. (ed.), 'An Unknown English Register of the Reign of Edward III, EHR, xlv (1930), 353–72

Bock, F. (ed.), 'Some New Documents Illustrating the Early Years of the Hundred Years War (1353–1356)', Bull. John Rylands Lib., xv (1931), 60–99

Broome, D.M. (ed.), 'The Ransom of John II, King of France', Camden Miscellany, xiv (Royal Historical Society, Camden Third Series, xxxvii) (1926)

Broome, D.M., and Tout, T.F., 'A national balance sheet for 1362–3', EHR xxxv (1920), 26–54

Broussillon, B. de, La Maison de Craon, 1050–1480. Étude historique accompagné du cartulaire de Craon, 2 vols (1893)

Burghersh, Bartholemew, Letter to John Beauchamp, in Chandos Herald, The Black Prince. An Historical Poem, ed. H.O Coxe (1842), 36

Calendar of Close Rolls, 45 vols (1892–1954)

Calendar of Documents relating to Scotland, ed. J. Bain, 5 vols (1881–1988)

Calendar of Entries in the Papal Registers relating to Great Britain and Ireland. Petitions to the Pope, i (1341–1419), ed. W.H. Bliss (1896)

Calendar of Entries in the Papal Registers relating to Great Britain and Ireland. Papal letters, ed. W.H. Bliss and C. Johnson, 14 vols (1894–1961)

Calendar of Fine Rolls, 22 vols (1911–63)

Calendar of Inquisitions Miscellaneous, 7 vols (1916–69)

Calendar of Letter Books of the City of London, ed. R.R. Sharpe, 11 vols (1899–1912)

Calendar of Letters from the Mayor and Corporation of the City of London, circa 1350–1370, ed. R.R. Sharpe (1885)

Calendar of Patent Rolls, 70 vols (1891–1982)

Cartulaire de Cormery, ed. J.-J. Bourassé (1861)

Cartulaire de Montier-la-Celle, ed. C. Lalore (1882)

Cartulaire des sires de Rays (1160–1449), ed. R. Blanchard, 2 vols, AHP, xxviii, xxx (1898–9)

Carus-Wilson, E.M., and Coleman, O. (ed.), England's Export Trade (1963)

Catalogo del Archivo General de Navarra, Catalogo de la Seccion de Comptos, ed. J. Ramon Castro and F. Idoate, 52 vols (1952–74)

Catalogue de comptes royaux des règnes de Philippe VI et de Jean II, 1328–1364, 1ère partie, ed. R. Cazelles (1984)

Catalogue des rolles Gascons, Normans et Francois conservés dans les archives de la Tour de Londres, ed. T. Carte, 2 vols (1743)

Chaplais, R, 'Chartes en déficit dans les cartons “Angleterre” du Tresor des Chartes', BEC, cix (1951), 96–103

Chaplais, P., 'Documents concernant l'Angleterre et l'Écosse anciennement conservés à la Chambre des Comptes de Lille', Revue du Nord, xxxviii (1956), 185–210

Chaplais, P., 'Some documents regarding the fulfillment and interpretation of the treaty of Bretigny (1361–1369)', Camden Miscellany, xix (Royal Historical Society, Camden Third Series, lxxx) (1952)

Chaplais, P., English Medieval Diplomatic Practise, i: Documents and Interpretation (1982)

Chartulary of Winchester Cathedral, ed. A.W. Goodman (1927)

'Choix de pièces inédites', ed. J. Quicherat, BEC, xviii (1857), 352–69

Clement VI, Lettres closes, patentes et curiales se rapportant à la France, ed. E. Deprez, J. Glenisson and G. Mollat (1901–61)

Combarieu, L., 'Analyse de quelques actes concernant Cajarc', Bull. Soc. Études du Lot, xxxix (1914), 167–82

Compte de Raoul de Louppy, gouverneur du Dauphiné, de 1361 à 1369, ed. U. Chevalier (1886) [for corrections, see Prou (1886)]

Compte des recettes et dépenses du roi de Navarre en France et en Normandie de 1367 à 1370, ed. E. Izarn (1885)

'Compte de transport de métal précieux de Londres à Bordeaux en 1357', ed. P.-J. Capra, Bull. Soc. Fr. Numism., 2e année (1957), 136–7

Comptes de l'argenterie des rois de France au xive siècle, ed. L. Douet d'Arcq (1851)

Comptes consulates d'Albi (1359–1360), ed. A. Vidal (1900)

Comptes consulates de la Cité et du Bourg de Rodez, 1ere partie: Cité, ed. H. Bousquet, 2 vols (1926–43)

Comptes consulates de Saint-Antonin du XIVe siècle, ed. R. Latouche (1923)

Controversy between Sir Richard Scrope and Sir Robert Grosvenor in the Court of Chivalry, 2 vols, ed. N.H. Nicolas (1832)

Cortes de los antiguos reinos de Aragon, y de Valencia y pricipiado de Cataluña. Cortes de Cataluña, 26 vols (1896–1922)

Cosneau, E., Grands traités de la guerre de Cent ans (1889)

David II, The Acts of David II, King of Scots, ed. B. Webster (1982)

Delpit, J., Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre (1847)

Documents sur I'ancien hopital d'Aubrac, ed. J.-L. Rigal and P.-A. Verlaguet, 2 vols (1913–34)

Documents des archives de la Chambre des Comptes de Navarre (1196–1384), ed. J.-A. Brutails (1890)

'Documents comptables des Archives Générales de Navarre concernant la Normandie durant les règnes de Philippe Ie d'Evreux (1328–1345) et Charles le Mauvais (1349–1387), rois de Navarre', ed. M. Baudot, Cahiers Léopold Delisle, xiv (1965), fasc. 1, 75–118

Documents pour l'histoire de St.-Hilaire de Poitiers, ed. L. Rédet, Mems. Soc. Antiq. Ouest, 1ère série, xiv (1847), xix (1852)

Documents historiques sur la maison de Galard, ed. J. Noulens, 4 vols (1871–6)

Documents historiques… relatifs a la seigneurie de Monaco, ed. G. Saige, i (1905)

Documents inédits concernant la ville et le siège du baillage d'Amiens extraits des régistres du Parlement de Paris et du Trésor des Chartes, i, xive siècle (1296–1412), ed. E. Maugis (1908)

Documents inédits pour servir à l'histoire du Maine au xive siècle, ed. B. de Broussillon (1905)

Documents linguistiques de la France (série francoprovencale). Documents linguistiques du Lyonnais, ed. P. Durdilly (1975)

Documents sur la maison de Durfort, ed. N. de la Peña (1977)

'Documents nouveaux sur Etienne Marcel', ed. S. Luce, MSHP, vi (1879), 304–24

Documents relatifs au clos des galées de Rouen et aux armées de la mer des rois de France de 1293 à 1418, ed. A. Chazelas, 2 vols (1977–8)

'Documents relatifs à l'histoire de la ville de Mâcon (1362–1367)', ed. L. Michon, Rev. soc. savantes, 5e série, i (1870), 161–83

Documents sur la ville de Millau, ed J. Artières (1930)

Douze comptes consulates d'Albi du xive siècle, ed. A. Vidal, 2 vols (1906–11)

Edward, Prince of Wales, Campaign letters (i) 25 December 1355, to the Bishop of Winchester, in Avesbury, G. Edwardi, 434–7; (ii) 20 October 1356, to the Bishop of Worcester, ed. C. Lyttelton, Archaeologia, i (1754), 212–5; (iii) 22 October 1356, to the Corporation of London, in Delachenal, Histoire de Charles V, ii, 381–4; (iv) undated (ca. October 1356) to prior of Winchester, in Chartulary of Winchester Cathedral, 162–3; (v) 5 April 1367, to Joan of Kent, ed. A.E. Prince, 'A letter of Edward the Black Prince describing the battle of Nájera in 1367', EHR, xli (1926), 415–7

Exchequer rolls of Scotland, ed. J. Stuart et al., 23 vols (1878–1908)

'Extraits de journaux du Trésor (1345–1419)', ed. H. Moranvillé, BEC, xlix (1888), 149–214, 368–452

Faucon, M., 'Prêts faits aux rois de France par Clement VI, Innocent VI et le comte de Beaufort (1345–1360)', BEC, xl (1879), 570–8

Foedera, conventiones, literae et acta publica, ed. T. Rymer, n.e. A. Clark et al., 7 vols (1816–69); Appendices to the Report on Rymer's Foedera, E, A Chronological Catalogue of Materials Transcribed for the New Edition of the Foedera (1869)

Gallia Christiana, 16 vols, ed. D. de Sainte-Marthe, F. Hodin, et al. (1716–1865)

Gallia Regia, ou état des officiers royaux des baillages et des sénéchaussés de 1328 à 1515,ed. G. Dupont-Ferrier, 7 vols (1942–65)

Gascogne dans les régistres du Trésor des Chartes, ed. C. Samaran (1966)

Guesnon, A.-H., 'Documents inédits sur l'invasion anglaise et les états au temps de Philippe VI et Jean le Bon', BPH (1897), 208–59

Historical Papers and Letters from the Northern Registers, ed. J. Raine (1873)

Hunger, V., Quelques actes normands des XIVe, XVe et XVIe siècles, 3 vols (1909–11)

Innocent VI, Lettres secrètes et curiales, ed. P. Gasnault, M.H. Laurent, and N. Gotteri, 4 vols (1959–in progress)

Innocent VI, 'Registrum epistolarum anni MCCCLXI', ed. E. Martène and U. Durand, Thesaurus novus anecdotorum, ii (1717), 843–1072

'Instructions pour la défense du duché de Bourgogne contre les Grandes Compagnies (20 septembre 1367)', ed. Mirot, L., Annales de Bourgogne, xiv (1942), 308–11

Inventaire des archives communales de la ville d'Aurillac antérieures à 1790, ed. G. Esquier, 2 vols 1906–11

Inventaire des archives de la ville de Poitiers, ed. L. Redet, Mems. Soc. Antiq. Ouest, 2e serie, v (1882)

Inventaire chronologique et analytique des chartes de la maison des Baux, ed. L. Barthélémy (1882).

Inventaire chronologique des chartes de la ville d'Arras. Documents, ed. A.-H. Guesnon (1862)

Inventaire chronologique des documents relatifs a l'histoire d'Ecosse conservés aux Archives du Royaume à Paris, ed. A. Teulet (1839)

'Inventaire qui contient les titres et privilèges de la maison consulaire de la ville du Puy', ed. A. Aymard, Ann. Soc. agric., sci., arts et commerce du Puy, xv (1850), 601–778

'Inventaire des documents normands de la collection Villevieille de la Bibliothèque Nationale', ed. M. Nortier, Société Parisienne d'Histoire et d'Archéologie Normande, Répertoire périodique de documentation normande, 2e série, no. 2 (1987)

'Inventaire raisonné et analytique des archives municipales de Cahors. 2e partie, xive', ed. E. Albe, Bull. Soc. Études du Lot, xli (1920), 1–48, xliii (1922), 1–28, xlv (1924), 29–99

Inventaire des sceaux de la Collection Clairambault à la Bibliothèque Nationale, ed. G. Demay, 2 vols (1885–6)

Inventaire des sceaux de la Collection des Pièces Originates du Cabinet des Titres à la Bibliothèque Nationale, J. Roman, i (1909)

Inventaire-sommaire des Archives Communales antérieures à 1790.

Ville d'Amiens, ed. G. Durand, 7 vols (1891–1925)

Ville de Clermont-Ferrand. Fonds de Montferrand, ed. E. Teilhard de Chardin, 2 vols (1922)

Ville de Lyon, Series AA-CC, ed. F. Rolle, M.-C. Guigue, J. Vaësen, et al., 5 vols (1865–1962)

Ville de Périgueux, ed. M. Hardy (1897)

Ville de Riom, ed. F. Boyer (1892)

Ville de Toulouse, i, ed E. Roschach (1891)

Inventaire-sommaire des Archives Départmentales antérieures à 1790.

Basses-Pyrennées, ed. P. Raymond, 6 vols (1863–76)

Côte d'Or. Archives civiles. Série B: Chambre des Comptes de Bourgogne, ed. C. Rossignol and J. Gamier, 5 vols (1863–78)

Doubs. Archives civiles, Série B: Chambre des Comptes de Franche Comté, ed. J. Gauthier, 3 vols (1883–95)

Nord. Archives civiles, Série B: Chambre des Comptes de Lille, ed. Dehaisnes, J. Finot, A. Desplanque, et al., 9 vols (1899–1913)

Pas-de-Calais. Archives Civiles, Série A, ed. J.-M. Richard, 2 vols (1878–87)

'Inventaires de comptes royaux particuliers de 1328 à 1351', ed. R.-H. Bautier, BPH (1960), 773–837

Issues of the Exchequer, ed. F. Devon (1837)

Itinéraires de Philippe le Hardi et de Jean sans Peur, ed. E. Petit (1888)

John IV, Duke of Brittany, Recueil des actes de Jean IV, due de Bretagne, ed. M. Jones (1980–3)

Johnson, C. (ed.), 'Negotiations for the Ransom of David Bruce in 1349', EHR, xxxvi (1921), 57–8

Johnson, C. (ed.), 'An Early Admiralty case', Camden Miscellany, xv (Royal Historical Society, Camden Third Series, xli) (1929)

'Journal des États Généraux réunis à Paris au mois d'Octobre 1356', ed. R. Delachenal, Revue historique de droit français et étranger, 3e série, xxiv (1900), 415–65

Journaux du Trésor de Philippe VI de Valois, ed. J. Viard (1899)

Jurades de la ville d'Agen (1345–1355), ed. A. Magen (1894)

Jurades de la ville de Bergerac, 14 vols, ed. G. Charrier (1892–1941)

Langlois, C.-V., 'Instructions remises aux deputés de la commune de Montpellier qui furent envoyées au roi pendant sa captivité en Angleterre (1358–1359)', Mems. Soc. archéol. Montpellier, viii (1892), 437–52

Languedoc et le Rouergue dans le Trésor des Chartes, ed. Y. Dossat, A.-M. Lemasson and P. Wolff (1983)

Larson, A., 'English Embassies during the Hundred Years War', EHR, lv (1940), 423–31

'Lettre à Charles le Mauvais', ed. H. Moranvillé, BEC, xlix (1888), 91–4

'Lettre originate d'Étienne Marcel et autres documents parisiens', ed. L. Delisle, MSHP, xxiv (1897), 51–60

'Lettres closes des premiers Valois', ed. J. Miret y Sans, Le moyen age, xx (1917–8), 53–88

'Lettres d'état enregistrées au Parlement de Paris sous le règne de Philippe de Valois', ed. J. Viard, Bull. Soc. Hist. Fr. (1897), 193–267, (1898), 177–249

Lettres de rois, reines et autres personnages des cours de France et d'Angleterre, ed. L.-A. Champollion-Figeac, 2 vols (1839–43)

Literae Cantuarienses, ed. J.B. Sheppard, 3 vols. (1887–9)

Livre des hommages d'Aquitaine. Resitution du second livre noir de la connétablie de Bordeaux, ed. J.-P. Trabut-Cussac (1959)

Livre Noir et les établissements de Dax, ed. F. Abadie, AHG, xxxvii (1902)

Mandements et actes divers de Charles V (1364–1380), ed. L. Delisle (1874)

Mirot, L. and Deprez, E., 'Les ambassades anglaises pendant la guerre de Cent ans. Catalogue chronologique (1327–1450)', BEC, lix (1898), 530–77, lx (1899), 177–214, lxi (1900), 20–58 [for corrections, see Larson, A.]

Monuments historiques. Cartons des rois, ed. J. Tardif (1866)

Monuments du procès de canonisation du bienheureux Charles de Blois due de Bretagne, 1320–64, ed. F. Plaine (1921)

Morice, P.-H., Mémoires pour servir de preuves à l'histoire ecclesiastique et civile de Bretagne, 3 vols (1742–6)

Notices et extraits des documents manuscrits conservés dans les depôts publics de Paris et relatifs à l'histoire de la Picardie, ed. H. Cocheris, 2 vols (1854–8)

Ordonnances des rois de France de la troisième race, ed. D. Secousse et al., 21 vols (1729–1849)

Parliamentary Records of Scotland in the General Register House, Edinburgh, i, ed. W. Robertson (1804)

Pays de la Loire moyenne dans le Trésor des chartes. Berry Blésois, Chartrain, Orléa-nais, Touraine, 1350–1502 (Archives nationales, JJ 80–235), ed. B. Chevalier (1993)

Perroy, E., 'Select Documents. France, England and Navarre from 1354 to 1364', Bull. Institute of Historical Research, xiii (1936), 151–4

Perroy, E., 'Quatre lettres du cardinal Guy de Boulogne', Rev. du Nord, xxxvi (1954), 159–64

Petit, E., 'Séjours de Jean II (1350–1356)', BPH (1896), 587–612

Petrarca, Francesco, Le familiari, ed. V. Rossi, 4 vols (1933–42)

Philip VI, King of France, 'Lettres closes, lettres “de par le roi” de Philippe de Valois', ed. R. Cazelles, Bull. Soc. Hist. Fr. (1956–1957), 61–225

'Pièces inédites relatives à Étienne Marcel et à quelques uns de ses principaux adhérents', ed. S. Luce, BEC, xxi.1 (1860), 73–92

Preuves de la maison de Polignac. Recueil de documents pour servir à l'histoire des anciennes provinces de Velay, Auvergne, Gévaudan, Vivarais, Forez, etc., ixe-xviiie siècle, ed. A. Jacotin, 5 vols (1898–1906)

'Procès-verbal de délivrance à Jean Chandos commissaire du roi d'Angleterre des places françaises abandonnées par le traité de Brétigny', ed. A. Bardonnet, Mems. Soc. stat. sci. et arts dep. Deux-Sèvres, 2e série, vi (1866), 2e partie, 119–282

'Procès-verbal de visite des places fortifiées du baillage de Melun en 1367', ed. H. Moranvillé, Annales de la Société historique et archéologique du Gâtinais, xxi (1903), 304–19

Recueil de documents concernant la commune et la ville de Poitiers, 2 vols, ed. E. Audouin, AHP, xliv, xlvi (1926–8)

Recueil des documents concernant le Poitou contenus dans les registres de la Chancellerie de France, ed. P. Guerin and L. Célier, 14 vols, AHP, xi, xiii, xvii, xix, xxi, xxiv, xxvi, xxix, xxxii, xxxv, xxxviii, xli, l, lvi (1881–1958)

Recueil de documents relatifs à Vhistoire du droit municipal en France des origines à la Révolution, ed. G. Espinas, 3 vols (1934–43)

Recueil de documents relatifs à l'histoire des monnaies frappées par les rois de France, ed. L.F.J.C. de Saulcy, 4 vols (1879–92)

Recueil des monuments inédits de l'histoire du tiers état, ed. A. Thiery, 4 vols (1850–70)

Recueil de titres et autres pièces justificatives employées dans le Mémoire sur la constitution politique de la ville de Périgueux (1775)

Register of Edward the Black Prince, 4 vols (1930–33)

Régistres des comptes municipaux de la ville de Tours, ed. J. Delaville le Roulx, 2 vols (1878–81)

Régistres de l'échevinage de Saint-Jean d'Angély, 3 vols, ed. D. d'Aussy, AHSA, xxiv, xxvi, xxxii (1895–1902)

Régistres du Trésor des Chartes. Inventaire analytique, iii, Règne de Philippe de Valois, ed. J. Viard and A. Vallée, 3 vols (1978–84)

'Relation de la visite des forteresses du baillage de Caen en 1371', ed. A de Caumont, Mems. Soc. antiq. Normandie, xi (1840), 185–204

'Répertoire analytique des actes de Charles de Blois', ed. L. Maitre, Bull. Soc. Arch. Nantes, xlv (1904), 247–73

'Répertoire des documents copiés ou analysés par dom Lenoir concernant la région de Vire et ses principaux families, 1271–1724', ed. E. Taverson, Société Parisienne d'Histoire et d'Archéologie Normande, Répertoire périodique de documentation normande, 2e serie, no.1 (1984)

Reports from the Lords Committees… touching the Dignity of a Peer, 5 vols (1820–9)

Richard, J.-M., 'Instructions données aux commissaires chargés de lever la rancon du roi Jean (1360)', J.-M. Richard, BEC, xxxvi (1875), 81–90

Rotuli Parliamentorum, et J. Strachey et al., 7 vols (1767–1832)

Rotuli Parliamentorum Angliae hactenus inediti, ed. H.G. Richardson and G.O. Sayles (1935)

Rotuli Scotiae, ed. D. Macpherson et al., 2 vols (1814)

Sceaux Gascons du moyen age, ed. P. La Plagne Barris (1888–92)

Secousse, D., Recueil de pièces servant de preuves au Mémoires sur les troubles excités par Charles II, dit le Mauvais, roi de Navarre et comte d'Evreux (1755)

'Sources de 1'histoire de la Normandie aux Archives Nationales. Serie KK: Actes concernant les états provinciaux', ed. F. Blanchet, Cahiers Léopold Delisle, xv, fascs. 3–4 (1966), 21–32

Spicilegium Brivatense. Recueil de documents historiques relatifs au Brivadois et à l'Auvergne, ed. A. Chassaing (1886)

*Timbal, P-C, La guerre de Centans vue à trovers les régistres du Parlement (1337–1369) (1961)

Titres de la maison ducale de Bourbon, ed. A. Huillard-Bréholles, 2 vols (1867–74)

Trésor des Chartes d'Albret, i, Les archives de Vayres, ed. J. Marquette (1973)

Urban V, Lettres secrètes et curiales du pope Urbain V (1362–1370) se rapportant à la France, ed. P. Lecacheux and G. Mollat (1902–55)

Vandenpeereboom, A. (ed.), Ypriana. Notices, études, notes et documents sur Ypres, vii (1883)

Viard, J., 'Itinéraire de Philippe VI de Valois', BEC, lxxiv (1913), 74–128, 524–619, lxxxiv (1923), 166–70

Wardrobe Book of William de Norwell, 12 July 1338 to 27 May 1340, ed M. Lyon, B. Lyon and H.S. Lucas (1983)

Wingfield, Sir John, Letters (i) 23 December 1355, to the Bishop of Winchester, in Avesbury, G. Edwardi, 439–43; (ii) 22 January 1356, to Sir Richard Stafford, in ibid., 445–7

Нарративные и литературные источники

* Звездочками отмечены произведения, имеющие важные документальные приложения

Anonimalle chronicle, 1333–1381, ed. V.H. Galbraith (1927)

Avesbury, Robert of, De gestis mirabilibus regis Edwardi tertii, ed. E.M. Thompson (1889)

Ayala, Pedro Lopez de, Crónicas de los reyes de Castilla. Don Pedro, Don Enrique II, Don Juan I, Don Enrique III, ed. E. de Llaguno Amirola, 2 vols (1779–80)

Azario, Pietro, Liber gestorum in Lombardia, ed. E Cognasso, RIS(2), xvi.4 (1925–39)

Baker, Geoffrey le, Chronicon, ed. E.M. Thompson (1889)

'Bataille de trente', ed. H.R. Brush, Modern philology, ix (1911–2), 511–44, x (1912–3), 82–136

*Bel, Jean le, Chronique, ed. J. Viard and E. Déprez, 2 vols (1904–5)

Bower, Walter, Scotichronicon, ed. D.E.R. Watt, 9 vols (1989–98)

'Breve chronicon Flandriae', CCF, iii, 1–30

Brut, or the Chronicles of England, ed. F.W.D. Brie (1906–8)

Chandos Herald, La vie du Prince Noir, ed. D.B. Tyson (1975)

Charny, Geoffroy de, 'Le Livre messire Geoffroy de Charny', ed. A. Piaget, Romania, xxvi (1897), 394–411

Charny, Geoffroy de, 'Le livre de chevalerie', KOF, i.3, 462–533

Christine de Pisan, Le livre des fais et bonnes meurs du sage roy Charles V, ed. S. Solente, 2 vols (1936–40)

Chronicon anonymi Cantuariensis: see Reading, John of

'Chronicon Briocense', ed. Morice, Preuves, i, 7–102

'Chronicon Britannicum', ed. Morice, Preuves, i, 1–7, 102–17

'Chronicon Comitum Flandrensium', CCF, i, 34–257

'Chronique de Bazas', AHG, xv (1874), 1–67

Chronique du bon due Loys de Bourbon, ed. A-M. Chazaud (1876)

'Chronique de Maillezais', ed. P. Marchegay, BEC, ii (1840–1), 148–68

*Chronique normande du xive siècle, ed. A and E. Molinier (1882)

Chronique des quatre premiers Valois (1327–1393), ed. S. Luce (1862)

'Chronique d'Uzerche, La suite de la', ed. G. de Manteyer, Mélanges Paul Fabre. Études d'histoire du moyen age (1902)

Chroniques de la ville de Metz, ed. J.-F. Huguenin (1838)

Chronographia regum Francorum, ed. H. Moranvillé, 3 vols (1891–7)

'Complainte sur la bataille de Poitiers', ed. C. de Beaurepaire, BEC, 3e série, ii (1851), 257–63

Corpus chronicorum Flandriae, ed. J.J. de Smet, 4 vols (1837–65)

*Cuvelier, Chronique de Bertrand du Guesclin, ed. E. Charrière, 2 vols (1839)

Donato di Neri, Cronica Senese, ed. A. Lisini and E Jacometti, RIS(2), xv.6 (1939)

Esquerrier et Miègeville, Arnaud, Chroniques romanes des comtes de Foix composées au xve siècle, ed. H. Courteault and F. Pasquier (1893)

Eulogium historiarum, ed. ES. Haydon, 3 vols (1858–63)

Fordun, John, Chronica gentis Scotorum, ed. W.F. Skene (1871)

'Fragment d'une chronique latine', ed. Secousse, Preuves, 599–630

Fragments d'une chronique inédite relatifs aux événements militaires arrivés en Basse-Normandie, de 1353 à 1389, ed. L. Delisle (1895)

Froissart, Jean, Chroniques de J. Froissart, ed. S. Luce, G. Raynaud, L. and Mirot, A., 15 vols (1869–in progress) [all citations of the text are in this edition]

* Froissart, Jean, Oeuvres de Froissart. Chroniques, ed. Kervyn de Lettenhove, 25 vols (1867–77) [cited as KOF; all references are to the documentary notes and appendices]

Grandes chroniques de France, ed. J. Viard, 10 vols (1920–53) [to the death of Philip VI: all references are to vols. ix and x]

* Grandes chroniques de France. Chronique des règnes de Jean II et de Charles V, ed. R. Delachenal, 4 vols (1910–20)

Gray, Sir Thomas of Heton, Scalacronica, ed. J. Stevenson (1836)

Higden, Ranulph, Polychronicon, Continuations (i) 1352–1376, ed. J.R. Lumby, Higden, Ranulph, Polychronicon (Appendix), viii (1882), 407–28; (ii) 1348–1381, by John of Malvern, ed. J.R. Lumby, ibid., 355–406; (iii) 1337–77, ed. T. Hog in Murimuth, Adam, Chronica (1846), 171–227; (iv) 1355–77, ed. J. Taylor, 'A Wigmore Chronicle, 1355–1377', English Historical Literature in the Fourteenth Century (1987), 284–300

Istore et croniques de Flandres, ed. Kervyn de Lettenhove, 2 vols (1879–80)

Knighton, Henry, Chronicle, 1337–1376, ed. G.H. Martin (1995)

Langland, William, The vision of William concerning Piers the Plowman, 2 vols (1886)

La Tour Landry, Le livre du chevalier de La Tour Landry, ed. A. de Montaiglon (1854)

* Lescot, R., Chronique, ed. J. Lemoine (1896)

Liber Pluscardensis, ed. F.J.H. Skene, 2 vols (1877–80)

Livre des fais du bon messire Jehan le Maingre, dit Boucicaut, ed. D. Lalande (1985)

Machaut, Guillaume de, Oeuvres, ed E. Hoepffner, 3 vols (1908–31)

Malvern, John of: see Higden

Martin de Bois-Gautier, 'Vita Mariae de Malliaco', Ada Sanctorum, March, iii (1736), 737–47

Mascaro, Jacme, 'Le Libre de memorias', ed. C. Barbier, Revue des langues romanes, 4e série, iv (1890), 36–100

'Miracula S. Gatiani', ed. C. Chevalier, 'Les origines de l'église de Tours', Mems. Soc. archéol. Touraine, xxi (1871), 610–17

Monte-Belluna, Francois de, 'Le Tragicum argumentum de miserabili statu regni Francie (1357)', ed. M.A. Vernet, Bull. Soc. Hist. Fr. (1962–3), 101–163

Muisit, Gilles li, Chronique et annales, ed. H. Lemaître (1906)

Noyal, Jean de, 'Fragments inédits de la chronique de Jean de Noyal', Bull. Soc. Hist. Fr. (1883), 246–75

Pere III el Ceremoniós, 'Crónica', ed. F. Soldevila, Les Quatre Grans Cróniques (1971)

Petit Thalamus de Montpellier, La chronique romane, ed. F. Pegat, E. Thomas, and E. Alicot (1840),

Petite chronique francoise de l'an 1270 à l'an 1356, ed. L. Douet d'Arcq, Mélanges de litterature et d'histoire receuillis et publiés par la Société des bibiophiles français, 2e partie (1867)

Political Poems and Songs, ed. T. Wright, 2 vols (1859–61)

Reading, John of, Chronica Johannis de Reading et Anonymi Cantuariensis, 1346–1367, ed. J. Tait (1914)

Récits d'un bourgeois de Valenciennes (xive siècle), ed. Kervyn de Lettenhove (1877)

Venette, Jean de, 'Continuatio Chronici Guillelmi de Nangiaco', ed. H. Géraud, Chronique latine de Guillaume de Nangis, ii (1843), 178–378

Villani, Matteo and Filippo, Historia universalis, ed. L.A. Muratori, RIS(1), xiv (1729), 1–770

Vitae paparum Avenionensium, ed. E. Baluze, n.e., G. Mollat, 4 vols (1916–22)

Walsingham, Thomas, Historia Anglicana, ed. H.T. Riley, 2 vols (1863–4)

Wigmore Chronicle: see Higden Wynnere and Wastoure, ed. S. Trigg (1990)

Wyntoun, Andrew of, Orygynale Cronykil of Scotland, ed. D. Laing, 3 vols (1872–9)

Избранные работы

* Звездочками отмечены произведения, имеющие важные документальные приложения

Alauzier, L. d', 'Comptes consulaires de Cajarc (Lot) au xive siècle', BPH (1957)(1), 89–103

Alauzier, L. d', 'Trois prises de Fons par les Anglais au xive siècle', Bull. Soc. Études du Lot, lxxviii (1957)(2), 168–74

Allmand, C, The Hundred Years War. England and France at War, c.1300-c.1450 (1988)

André-Michel, R., 'La construction des remparts d'Avignon au xive siècle', Société française d'archéologie, Congrès archéologique de France, LXXVIe session tenu à Avignon en 1909 (1910), ii, 341–60

André-Michel, R., 'Anglais, bretons et routiers à Carpentras sous Jean le Bon et Charles V', Mélanges d'histoire offerts à M. Charles Bémont (1913), 341–52

André-Michel, R., 'Les défenseurs des chateaux et des villes fortes dans le Comtat-Venaissin au xive siècle', BEC, lxxvi (1915), 315–30

Anselme, Le P., Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France, 3rd ed., 9 vols. (1726–33)

Armitage-Smith, S., John of Gaunt (1904)

*Artières, J., 'Notice historique sur les libertés, privilèges, coutumes et franchises de la ville de Millau en Rouergue, suivi de nouveaux documents inédits concernant la ville de Millau', Méms. Soc. L. Sci. et Arts de l'Aveyron, xvi (1900–5), 171–312.

Atlas historique des villes de France (1982-in progress)

Autrand, E, Naissance d'un grand corps de l'état. Les gens du Parlement de Paris (1981)

Autrand, E, 'La déconfiture. La bataille de Poitiers (1356) à travers quelques textes français des xive et xve siecles', Guerre et société en France, en Angleterre et en Bourgogne, xive-xve siecles, ed. P. Contamine, C. Giry-Deloison and M. Keen (1991), 93–121

Avout, J. d', Le meurtre d'Etienne Marcel (1960)

Ayton, A., Knights and warhorses. Military service and the English aristocracy under Edward III (1994)

*Balasque, J. and Dulaurens, E., Études historiques sur la ville de Bayonne, 3 vols. (1862–75)

Balfour-Melville, E.W.M., Edward III and David II (1954)

Balfour-Melville, E.W.M., 'David II's Appeal to the Pope', Scottish Historical Review, xli (1962), 86

*Baluze, E., Histoire généalogique de la maison d'Auvergne, 2 vols (1708)

Baratier, E., La démographie provençale du XIIIe au XVIe siècle (1961)

Barber, R., Edward Prince of Wales and Aquitaine (1978)

Barbot, A., Histoire de la Rochelle, ed. D. d'Aussy, 3 vols, AHSA xiv, xvii, xviii (1886–90)

Barker, J.R.V., The tournament in England, 1100–1400 (1986)

Barnes, J., The history of that Most Victorious Monarch Edward III (1688)

Barnie, J., War in Medieval English Society. Social Values in the Hundred Years War, 1377–99 (1974)

Bautier, R.H., 'Recherches sur la chancellerie royale au temps de Philippe VI', BEC, cxxii (1964), 89–176; cxxiii (1965), 313–459

*Beauvillé, V. de, Histoire de la ville de Montdidier, 3 vols (1875)

Bennett, M. J., Community, Class and Careerism. Cheshire and Lancashire Society in the age of Sir Gawain and the Green Knight (1983)

*Bertrandy, M., Étude sur les chroniques de Froissart. Guerre de Guienne, 1345–1346 (1870)

Billot, C, Chartres à la fin du moyen age (1987)

Bois, G., Crise du feodalisme (1976)

Booth, P.H.W., The Financial Administration of the Lordship and County of Chester, 1272–1377 (1981)

Borderie, A. le Moyne de la, Histoire de Bretagne, 6 vols (1905–14)

Boudet, M., 'Assauts, sièges et blocus de Saint-Flour par les anglais pendant la guerre de cent ans, 1356–1391', Revue d'Auvergne, x (1893), 337–67

*Boudet, M., 'Les états d'Issoire de 1355 et leurs commissaires royaux', Annales du midi, xii (1900)(1), 33–66

Boudet, M., Thomas de la Marche, bâtard de France et ses aventures (1318–1361) (1900)(2)

Boudet, M., Les baillis royaux et ducaux de la Haute-Auvergne (1906)

Boudet, M., 'Note sur le commencement de l'invasion angiaise en Auvergne pendant la guerre de cent ans', Bull. hist. et sci. de I'Auvergne, 2e série (1908), 21–48

Boursier, A., Histoire de la ville et chatellenie de Creil (1883)

Boutiot, T., Histoire de la ville de Troyes et de la Champagne méridionale, 5 vols (1870–80)

Bouton, A., Le Maine. Histoire économique et sociale, XIVe, XVe et XVIe siècles (1970)

Boutruche, R., La crise d'une société. Seigneurs et paysans du Bordelais pendant la guerre de Cent ans (1963)

Brachet, A., Pathologie mentale des rois de France (1903)

Breuils, A., 'Jean I, Comte d'Armagnac et le mouvement national dans le midi au temps du Prince Noir', Revue des Questions Historiques, lix (1896), 44–102

Bridbury, A.R., England and the Salt Trade in the Later Middle Ages (1955)

Brief Note upon the battles of Saintes and Mauron, 1351 and 1352 (1918)

British Atlas of Historic Towns, iii, The City of London from Prehistoric Times to c. 1520, ed. M.C. Lobel (1989)

Brown, R.A., Colvin, H.M., and Taylor, A.J., The History of the King's Works, i-ii, The Middle Ages (1963)

Burley, S.J., 'The victualling of Calais, 1347–65', Bull. Institute of Historical Research, xxxi (1958), 49–57

Burne, A.H., The Crécy War (1955)

Calonne, A. de, Histoire de la ville d'Amiens, 3 vols (1899–1906)

Calvet, 'Prise de possession par le roi d'Angleterre de la ville de Cahors', Rec. trav. Soc. ag., sci. et arts d'Agen, v (1850), 167–209

Campbell, J., 'Scotland and the Hundred Years War in the 14th century', Europe in the Late Middle Ages, ed. J. Hale, R. Highfield and B. Smalley (1965), 184–216

Capra, P.-J., 'Recherches sur la valeur des monnaies dans le Bordelais au temps de la lieutenance du Prince Noir (1354–1357)', BPH (1957), 471–563

Capra, P.-J., 'Le séjour du Prince Noir, lieutenant du roi, à l'archevêché de Bordeaux', Rev. hist, de Bordeaux et du dép. Gironde (1958), 241–52

Capra, P.-J., 'Le siège d'Aiguillon en juin 1354', Fédération historique du sud-ouest, Fédération des sociétés académiques et savantes Languedoc-Pyrenées-Gascogne. Actes des XIVe et XIVe Congrès d'etudes régionales (1962), 201–12

Capra, P.-J., 'Les bases sociales du pouvoir anglo-gascon au milieu du XIVe siècle', Le moyen age, lxxxi (1975), 273–99, 447–73

Carr, A.D., 'Welshmen and the Hundred Years War', Welsh History Review, iv (1968), 21–46

Causse, B., Église, finance et royauté. La floraison des décimes dans la France du moyen age (1988)

Cazelles, R., La société politique et la crise de la royauté sous Philippe de Valois (1958)

Cazelles, R., 'Le parti navarrais jusqu'à la mort d'Étienne Marcel', BPH (1960), 839–69

Cazelles, R., 'Les mouvements révolutionnaires du milieu di XIVe siècle et le cycle de l'action politique', Rev. hist., ccxxviii.2 (1962)(1), 279–312

Cazelles, R., 'La peste de 1348–1349 en langue d'oil: épidemie prolétarienne et enfantine', BPH (1962)(2), 293–305

Cazelles, R., 'Quelques réflexions à propos des mutations de la monnaie royale française (1295–360)'‚ Le moyen age, lxxii (1966), 83–105, 251–78

Cazelles, R., Nouvelle histoire de Paris de la fin du règne de Philippe Auguste à la mort de Charles V, 1223–1380 (1972)

Cazelles, R., 'La stabilisation de la monnaie par la création du franc (decembre 1360)-blocage d'une société', Traditio, xxxii (1976), 293–311

Cazelles, R., Société politique, noblesse et couronne sous Jean le Bon et Charles V (1982)

Chaplais, P., 'The Court of Sovereignty of Guyenne (Edward III-Henry VI) and its antecedents', Documenting the Past. Essays in Medieval History Presented to George Peddy Cuttino, ed. J.S. Hamilton and P.J. Bradley (1989), 137–53

Charmasse, A. de, 'L'église d'Autun pendant la guerre de cent ans (1358–1373)', Mems. Soc. Éduenne, n.s., xxvi (1898), 1–135

Charmasse, A. de, 'Note sur le passage et le séjour des Grandes Compagnies dans le prévôté de Baigneux-les-juifs en 1364 et 1365', Mems. Soc. Éduenne, n.s., ix (1880), 499–507

*Chérest, A., Vézélay. Étude historique, 3 vols (1863–8)

*Cherest, A., L'archiprêtre. Épisodes de la guerre de Cent ans au xive siècle (1879)

Chéruel, A., Histoire de Rouen pendant l'époque communale, 1150–1382, 2 vols (1844)

Chevalier, B., Tours. Ville royale, 1356–1520 (1975)

Chevalier, B., Les bonnes villes de France du XIVe au XVIe siècle (1982)

Clément-Simon, G., 'Notice de quelques manuscrits d'une bibliothèque limousine, iii, xive siècle. Livres de raison d'un homme d'affaires limousin', Bull. soc. sci. hist. et archéol. de la Corrèze, xvi (1894), 147–63

Combarieu, L., Une ville de Quercy pendant la guerre de Cent ans (1881)

*Compayré, C, Études historiques et documents inédits sur l'Albigeois, le Castrais et l'ancien diocèse de Lavaur (1841)

Cokayne, G.E., The Complete Peerage, ed. V. Gibbs et al., 12 vols (1910–59)

Contamine, P., 'The French nobility and the war', The Hundred Years War, ed. K. Fowler (1971), 135–62

Contamine, P., Guerre, état et société à la fin du moyen age. Étude sur les armées des rois de France, 1337–1494 (1972)

Contamine, P., L'Oriflamme de St.-Denis aux xive et xve siècles (1975)

Contamine, P., La vie quotidienne pendant la guerre de Cent ans (1976)

Contamine, P., 'Les fortifications urbaines en France à la fin du moyen age: aspects financiers et économiques', Revue historique, cclx (1978), 23–47

Contamine, P., La guerre au moyen age (1980)

*Cordey, J., Les comtes de Savoie et les rois de France pendant la guerre de Cent ans (1911)

Coville, A., 'Les États-Généraux de 1332 et 1357', Le moyen age, vi (1893), 57–63

*Coville, A., Les états de Normandie. Leurs origines et leur developpement au xive siècle (1894)

Coville, A., 'Écrits contemporains sur la peste de 1348 à 1350', Histoire littéraire de la France, xxxvii (1938), 325–90

Coville, A., 'Poèmes historiques de l'avènement de Philippe VI de Valois au traité de Calais (1328–1360)', Histoire littéraire de la France, xxxviii (1949), 259–333

Cox, E.L., The Green Count of Savoy. Amadeus VI and Transalpine Savoy in the Fourteenth Century (1967)

Cuttler, S.H., The Law of Treason and Treason Trials in Later Medieval France (1981)

*Daumet, G., Étude sur l'alliance de la France et la Castille au xive et au xve siècles (1898)

Débat, A., 'Trois lettres de Gilbert de Cantobre pour la défence du Rouergue, 18 et 20 avril 1347', Proc-verb. Soc. lettres, sci. et arts de l'Aveyron, xliv (1983), 66–77

Deck, S., La ville d'Eu. Son histoire, ses institutions (1151–1475) (1924)

*Delaborde, H.-F., Jean de Joinville et les seigneurs de Joinville (1894)

*Delachenal, R., Histoire des avocats au Parlement de Paris, 1300–1600 (1885)

*Delachenal, R., 'Premierès négotiations de Charles le Mauvais avec les Anglais (1354–1355)'‚ BEC, lxi (1900), 253–82

*Delachenal, R., Histoire de Charles V, 5 vols (1909–31)

*Delisle, L., Histoire du château et des sires de Saint-Sauveur-le-Vicomte (1867)

Denholm-Young, N., The Country Gentry in the Fourteenth Century (1969)

*Denifle, H., La guerre de Cent ans et les désolations des églises, monastères et hopitaux en France, i, Jusqu'à la mort de Charles V (1380) (1899)

Déprez, E., 'La querelle de Bretagne de la captivite de Charles de Blois à la majorité de Jean IV de Montfort (1347–1362)', Mems. Soc. hist. et archéol. de Bretagne, vii (1926), 25–60

Desportes, P., Reims et les Remois aux xiiie et xive siècles (1979)

Dessalles, L., Périgueux et les deux derniers comtes de Périgord (1847)

Dessalles, L., Histoire du Périgord, 3 vols (1883–5)

Diller, G.T., Attitudes chevaleresques et réalités politiques chez Froissart (1984)

Dion, R., Le Val de Loire (1934)

Dognon, P., Les institutions politiques et administrates du pays de Languedoc du XIIIe siècle aux guerres de religion (1895)

Drouyn, L., La Guyenne militaire, 3 vols (1865)

Dubois, H., Les foires de Chalon et le commerce dans la vallée de la Saône à la fin du moyen age (vers 1280–vers 1430) (1976)

*Duhamel, L., 'Une ligue au XIVe siècle. Épisode du passage des grandes compagnies en France', Bull. hist. et arch. de Vaucluse, ii (1880), 102–15

Dupaquier, J. (ed.), Histoire de la population française, i, Des origines a la renaissance (1988)

Emden, A.B., A Biographical Register of the University of Oxford to A.D. 1500, 3 vols (1957)

Encyclopédic départmentale des Bouches-du-Rhône, ed. P. Masson, 16 vols (1913–37)

Faral, E., 'Robert le Coq et les États Généraux d'Octobre 1356', Revue historique de droit français et étranger, 4e série, xxiii (1945), 171–214

Fauré, C., Etude sur l'administration et l'histoire du Comtat-Venaissin du XIIIe au XVe siècle (1229–1417) (1909)

Favreau, R., La ville de Poitiers à la fin du moyen age (1978)

Favreau, R., La commanderie du Breuil-du-Pas et la guerre de Cent ans dans la Saintonge méridionale (1986)

Favreau, R., 'La cession de La Rochelle à l'Angleterre en 1360', La “France Anglaise” au moyen age. Actes du IIIe congrès nationale des sociétés savantes (Poitiers, 1986), Section d'histoire médiévale et de philologie, i (1988), 217–31

*Filippini, F., 'La seconda legazione del cardinal Albornoz in Italia (1358–1367', Studi storici, xii (1903), 263–337; xiii (1904), 1–52; xiv (1905), 28–68

Fino, J.-F., Forteresses de la France médiévale, 3e ed. (1977)

Finot, J., Recherches sur les incursions des anglais et des grandes compagnies dans le duché et le comté de Bourgogne à la fin du xive siècle (1874)

Flammermont, J., 'La Jacquerie en Beauvaisis', Rev. hist., ix (1879), 123–43

*Forestié, E., 'Hughes de Cardaillac et la poudre à canon', Bull. Soc. archéol. Tarn-et-Garonne, xxix (1901), 93–132, 185–222, 297–312

Fournier, G., Le chateau dans la France médiévale (1978)

Fournier, G. and Charbonnier, P., 'La maison forte en Auvergne', La maison forte au moyen age, ed. M. Bur (1986), 271–88

Fournier, P., Le royaume d'Arles et de Vienne (1138–1378) (1891)

Fourquin, G., Les campagnes de la région Parisienne à la fin du moyen age (1964)

Fowler, K., 'Les finances et la discipline dans les armées anglaises en France au xive siècle', Actes du Colloque internationale de Cocherel, 16, 17 et 18 mai 1964, Les Cahiers Vernonnais, no. 4 (1964), 55–84

*Fowler, K., The King's Lieutenant. Henry of Grosmont Duke of Lancaster, 1310–1361 (1969)

Fowler, K., 'Truces', The Hundred Years War, ed. K. Fowler (1971), 184–215

Fowler, K., 'L'emploi des mercenaires par les pouvoirs ibériques et l'intervention militaire anglaise en Espagne (vers 1361–vers 1379)', Realidad e imageries del poder. España a fines de la edad media, ed. A. Rucquoi (1988), 23–55

*Frémaux, H., 'La famille d'Etienne Marcel, 1250–1397', MSHP, xxx (1903), 175–242

Fréville, E. de, 'Des Grandes Compagnies au quatorzième siècle', BEC, iii (1841–2), 258–81, v (1843–4), 232–53

Fryde, E.B., 'The English Farmers of the Customs', Trans. Roy. Hist. Soc., 5th series, ix (1959), 1–17

Fryde, E.B., 'The Last Trials of Sir William de la Pole', Econ. Hist. Rev., xv (1962), 17–30

Fryde, E.B., 'Some Business Transactions of York Merchants', St. Anthony's Hall Publications, xxix (1966), 3–27

Fryde, E.B., 'The Financial Policies of the Royal Government and Popular Resistance to them in France and England, c.1270–c.1420', Revue Belge de philologie et d'histoire, lvii (1979), 824–60

Fryde, E.B., William de la Pole, Merchant and King's Banker (d. 1366) (1988)

Garcia y Lopez, J. Catalina, Castilla y León durante los reinados de Pedro I, Enrique II, Juan I y Enrique III, 2 vols (1893)

Gardelles, J., Les chateaux du moyen age dans la France du sud-ouest (1972)

Garnier, E., 'Notice sur Robert de Fiennes, Connétable de France (1320–1384)', BEC, 3e série, iii (1852), 23–52

Gauvard, 'De grace especial'. Crime, état et société en France à la fin du moyen age (1991)

*Germain, A., 'Projet de descente en Angleterre concerte entre le gouvernement français et le roi de Danemark Valdemar III pour la délivrance du roi Jean', Mems. Soc. archéol. Montpellier, iv (1855), 409–34

Goyheneche, M.E., 'Bayonne, port d'embarquement des Navarrais vers la Normandie', Actes du Colloque international de Cocherel, 16, 17 et 18 mai 1964, Les Cahiers Vernonnais, no. 4 (1964), 107–17

Gresser, P., La Franche-Comté au temps de la guerre de Cent ans (1989)

Guerout, J., 'Le Palais de la Cité à Paris des origines à 1417. Essai topographique et archéologique', Mems. Féd. Socs. hist, et archéol. de Paris et de l'Île-de-France, i (1949), 57–212, ii (1950), 21–204, iii (I951), 7–101

*Guigue, G., Les tard-venus en Lyonnais, Forez et Beaujolais, 1356–1369 (1886)

*Guichenon, S., Histoire généalogique de la maison de Savoie, n.e., 4 vols (1778–80)

Guillemain, B., La cour pontificale d'Avignon, 1309–1376 (1966)

Gutierrez de Velasco, A., 'Los ingleses en España', Estudios de Edad Media de la Corona de Aragon, iv (1951), 215–319

Harriss, G.L., King, Parliament and Public Finance in Medieval England, to 1369 (1975)

*Hay du Chastelet, P., Histoire de Bertrand du Guesclin (1660)

Hébert, M., 'L'armée provençale en 1374', Annales du Midi, xci (1979), 5–27

Henneman, J.B., Royal Taxation in Fourteenth Century France. The Development of War Financing, 1322–1356 (1971)

Henneman, J.B., Royal Taxation in Fourteenth Century France. The Captivity and Ransom of John II, 1356–1370 (1976)

Hewitt, H.J., The Black Prince's Expedition of 1355–1357 (1958)

Hewitt, H.J., The Organisation of War under Edward III, 1338–62 (1966)

Higounet, C., Le comté de Comminges de ses origines à son annexion à la couronne (1949)

*Higounet, C., 'Un mandement du sénéchal d'Aquitaine sur le fouage de 1366', Économies et sociétés au moyen age. Mélanges offerts à Édouard Perroy (1973), 462–4

*Higounet-Nadal, A., 'Un dénombrement des paroisses et des feux de la sénéchaussé de Périgord en 1365', BPH (1962), 307–45

Higounet-Nadal, A., Les comptes de la taille et les sources de l'histoire démographique de Périgueux au xive siècle (1965)

Higounet-Nadal, A., Périgueux aux xive et xve siècles. Étude de démographie historique (1978)

Hillgarth, J.N., The Spanish Kingdoms, 1250–1516, i (1976)

Histoire générale de Paris. Atlas des anciens plans de Paris (1880)

Holmes, G.A., The Estates of the Higher Nobility in Fourteenth Century England (1957)

Honoré-Duvergé, S., 'Les partisans de Charles le Mauvais: les Picquigny', BEC, cvii (1947–8), 82–92

Honoré-Duvergé, S., 'L'origine du surnom de Charles le Mauvais', Mélanges d'histoire du moyen age dediés à la mémoire de Louis Halphen (1951), 345–50

Honoré-Duvergé, S., 'Notes sur la politique économique de Charles le Mauvais', Actas del Primer Congreso Internacional de Estudios Pirenaicos. San Sebastian, 1950 (1952), 95–107

Honoré-Duvergé, S., 'Participation Navarraise à la bataille de Cocherel', Actes du Colloque international de Cocherel, 16, 17 et 18 mai 1964, Les Cahiers Vernonnais, no. 4 (1964), 99–106

Humbert, F., Les finances municipales de Dijon du milieu du xive siècle à 1477 (1961)

*Hunger, V., 'Le rachat du fort d'Aunay-sur-Odon (Calvados) en 1363', Bull. Soc. Antiq. Normandie, xl (1932), 326–36

James, M.K., Studies in the Medieval Wine Trade (1971)

Jones, M., Ducal Brittany, 1364–1399 (1970)

*Jones, M., 'Sir Thomas Dagworth et la guerre civile en Bretagne au xive siècle: quelques documents inédits', Annales de Bretagne, lxxxvii (1980), 621–39

Jones, M., 'La mort de Walter Huet (1373)', Bull. Soc. d'études et de recherches historiques du pays de Retz, iv (1984), 28–34

*Jones, M., 'Raoul de Caours', Bull. Soc. d'études et de recherches historiques du pays de Retz, vii (1987), 5–10

Jones, M., 'Les capitaines anglo-bretons et les marches entre la Bretagne et le Poitou de 1342 à 1373', La “France Anglaise” au moyen age. Actes du IIIe congrès nationale des sociétés savantes (Poitiers, 1986), Section d'histoire médiévale et de philologie, i (1988), 357–75

*Jones, M., 'Guillaume, sire de Latimer, et la Bretagne: un nouveau témoignage (1365)', Charpiana. Mélanges offerts par ses amis à Jacques Charpy (1991), 257–65

Jugie, P., 'L'activité diplomatique du Cardinal Gui de Boulogne en France au milieu du xive siècle', BEC, cxlv (1987), 99–127

Keen, M., The Laws of War in the Late Middle Ages (1965)

Keen, M., Chivalry (1984)

*Kervyn de Lettenhove, Histoire de Flandre, 6 vols (1847–50)

King, D.J.C., Castellarium Anglicanum, 2 vols (1983)

Labande, L.-H., 'Bertrand du Guesclin et les États Pontificaux de France. Passage des routiers en Languedoc (1365–1367). Guerre de Provence (1368)', Mems. Acad. Vaucluse, n.s., iv (1904), 43–80

Lacabane, L., 'Mémoire sur la mort d'Etienne Marcel, 1358', BEC, i (1839–40), 79–98

*Lacabane, L., 'De la poudre à canon et de son introduction en France', BEC, vi (1844), 28–57

*Lacabane, L., 'Mémoire sur les deux prétendues délivrances de Condom en 1369 et 1374', BEC, 3e série, ii (1851), 97–130

Lacoste, G., Histoire générale de la province de Quercy, ed. L. Combarieu and F. Cangardel, 4 vols (1883–6)

Lacour, R., Le gouvernement de l'apanage de Jean, duc de Berry, 1360–1416 (1934)

*La Mure, J.-M. de, Histoire des ducs de Bourbon et des comtes de Forez, ed R. Chantelauze, 4 vols in 3 (1860–8)

Landry, A., Essai économique sur les mutations des monnaies dans l'ancien France, de Philippe le Bel à Charles VII (1969)

*La Roque, G.-A. de, Histoire généalogique de la maison de Harcourt, 4 vols (1662)

*La Roque, G.-A. de, Traité du ban et arrière-ban (1734)

Larrayoz-Zarranz, M., 'Reaccion de Carlos el Malo rey de Navarra a la noticia de la derrota de Cocherel', Actes du Colloque internationale de Cocherel, 16, 17 et 18 mai 1964, Les Cahiers Vernonnais, no. 4 (1964), 119–141

*Latouche, R., 'Saint-Antonin de Rouergue et la domination anglaise au xive siècle (1358–1369)', Mélanges d'histoire offerts a M. Charles Bémont (1913), 305–315

*Lebeuf, J., Mémoires concernant l'histoire civile et ecclesiastique d'Auxerre et de son ancien diocèse, 4 vols (1851–5)

Lebeuf, J., Histoire de la ville et de tout le diocèse de Paris, ed. F. Bournon, 7 vols (1883–93)

Le Breton, C., L'Avranchin pendant la guerre de Cent ans (1879)

*Lecoy de la Marche, Les relations politiques de la France avec le royaume de majorque, 2 vols (1892)

*Ledos, G., 'Deux documents rélatifs aux Compagnies en Auvergne après 1360', Revue de l'Auvergne, vii (1890), 40–53

*Ledos, E., 'L'imposition d'Auvergne en janvier 1357', Mélanges Julien Havet (1895), 429–50

*Ledru, A., 'Le Maine sous le règne de Jean le Bon, 1350–1364', Province du Maine, vii (1899), 17–29, 66–74, 177–87, 218–26, 273–87, 322–32, 357–65, viii (1900), 70–5, 122–8, 203–6, 228–33, 267–71, 365–7, 384–9, ix (1901), 34–7, 164–71, 227–32, 254–63

*Le Grand, L., 'Episode de l'occupation de Melun par l'armée du roi de Navarre', Ann. Soc. hist, archéol. Gâtinais, vii (1889), 285–92

Leguai, A., De la seigneurie à l'état. Le Bourbonnais pendant la guerre de Cent ans (1969)

Leguay, J-P., Un réseau urbain au moyen age: les villes du duché de Bretagne aux xive et xve siècles (1981)

*Lehoux, F., Jean de France, duc de Berri. Sa vie, son action politique, 4 vols (1966–8)

Lennel, F., Histoire de Calais, 3 vols (1908–1913)

*Léonard, E.-G., Histoire de Jeanne Ire, reine de Naples, comtesse de Provence (1343–1382), 3 vols (1932–6)

Leroy, B., 'Le royaume de Navarre en 1365–1366', Revue de Pau et du Béarn, viii (1980), 3–17

*Leroy, B., 'La Navarre au XIVe siècle sous la dynastie d'Evreux (1328–1327)', Les communications dans la péninsule iberique au moyen age. Actes du Colloque de Pau, 1980. Collection de la Maison des Pays Iberiques, no. 4 (1981), 79–109

Leroy, B., 'Autour de Charles “le Mauvais”: groupes et personnalités', Revue historique, cclxxiii(1) (1985), 3–17

Lewis, N.B., 'The Organisation of Indentured Retinues in Fourteenth Century England', Trans. Roy. Hist. Soc., 4th series, xxvii (1945), 29–39

Llobet, C. de, 'Absolutions accordées en 1349 à deux Limousins collaborateurs des Anglais', La “France Anglaise” au moyen age. Actes du IIIe congrès nationale des sociétés savantes (Poitiers, 1986), Section d'histoire médiévale et de philologie, i (1988), 315–22

Lloyd, T.H., The English Wool Trade in the Middle Ages (1977)

*Lobineau, G.A., Histoire de Bretagne, 2 vols (1707)

Lodge, E.C., 'The Constables of Bordeau in the reign of Edward III', EHR, l (1935), 225–41

*Loirette, G., 'Arnaud Amanieu sire d'Albret et l'appel des seigneurs gascons en 1368', Mélanges d'histoire offerts à M. Charles Bémont (1913), 317–40

Loirette, 'Armand Amanieu d'Albret, 1364–80', Annales du Midi 43 (1931), 5–39

Loisne, A.M. de, Dictionnaire topographique du département du Pas-de-Calais (1907)

*Luce, S., 'Du role politique de Jean Maillart en 1358', BEC, xviii (1857), 415–26

*Luce, S., 'Négociations des Anglais avec le Roi de Navarre pendant la revolution Parisienne de 1358', MSHP, i (1875), 113–31

*Luce, S., Histoire de Bertrand du Guesclin et de son époque (1876)

*Luce, S., 'Du Guesclin au siège de Rennes', BEC, lii (1891), 615–8

Luce, S., 'Du Guesclin en Normandie. Le siège et la prise de Valognes', Revue des Questions Historiques, liii (1893), 372–411

*Luce, S., Histoire de la Jacquerie, 2e ed. (1894)

Marquette, J-B., Les Albrets (1975–9)

Martin, H., 'Enguerrand d'Eudin, capitaine royal de Loches, sénéchal de Beaucaire, gouverneur du Dauphiné', Bull. Soc. archéol. Touraine, xxxii (1958), 131–59

Masson d'Autume, M. de, Cherbourg pendant la guerre de Cent ans (1948)

Maubourguet, J.-M., Le Périgord méridional des origines à l'an 1370. Étude d'histoire politique et religieuse (1926)

McFarlane, K.B., The Nobility of Later Medieval England (1973)

*Menard, L., Histoire civile, ecclesiastique et littéraire de la ville de Nismes, 7 vols (1744–58)

*Menard, V., Histoire réligieuse, civile et militaire de Saint-James de Beuvron (1897)

*Mendl, B. and Quicke, F., 'Les relations politiques entre l'empereur et le roi de France de 1355 à 1356', Revue belge de philologie et d'histoire, viii (1929), 469–512

*Mesqui, J., Provins. La fortification d'une ville au moyen age (1979)

Mesqui, J., Châteaux et enceintes de la France médiévale, 2 vols (1991–3)

Miller, E., War in the North. The Anglo-Scottish Wars of the Middle Ages (1960)

Miquel, J., L'architecture militaire dans le Rouergue au moyen age et l'organisation de la défence, 2 vols (1981)

*Miret y Sans, J., 'Négotiations de Pierre IV d'Aragon avec la cour de France', Bull. Hisp., xiii (1905), 76–135

*Moisant, J., Le Prince Noir en Aquitaine, 1355–1356, 1362–1370 (1894)

*Molinier, E., Étude sur la vie d'Arnoul d'Audrehem, maréchal de France, 130.–1370, Mems. Acad. Inscr. et Belles-Lettres, 2e sér., vi, 1ere partie (1883)

Mollat, G. 'Innocent VI et les tentatives de paix entre la France et l'Angleterre (1353–1355)', Rev. hist. eccl., x (1909), 729–43

Mollat, M. (ed.), Histoire de Rouen (1979)

*Monicat, J., Les Grandes Compagnies en Velay, 1358–1392, 2e ed. (1928)

*Moranvillé, H., Étude sur la vie de Jean le Mercier (1888)

Moranvillé, H., 'Le siège de Reims, 1359–1360', BEC, lvi (1895), 90–98

Moranvillé, H., 'De l'origine de Thomas de la Marche', BEC, lxvi (1905), 281–6

Moranvillé, H., 'Charles d'Artois', BEC, lxviii (1907), 433–80

Morin, G., Histoire du Gastinois, n.e., 3 vols (1883–9)

Morgan, P., 'Cheshire and the defence of Aquitaine', Trans of the Hist. Soc. of Lancashire and Cheshire, 128 (1979), 139–60

Morgan, P., War and Society in Medieval Cheshire, 1277–1403 (1987)

Myers, A.R., London in the Age of Chaucer (1972)

Nicholson, R., Scotland. The Later Middle Ages (1974)

*Nicolas, N.H., 'Observations on the institution of the Most Noble Order of the Garter', Archaeologia, xxxi (1846), 1–163

*Nicolas, N.H., A History of the Royal Navy, 2 vols (1847)

Ormrod, W.M., 'The English government and the Black Death of 1348–49', England in the Fourteenth Century. Proceedings of the 1985 Harlaxton Symposium, ed. W.M. Ormrod (1986)

Ormrod, W.M., 'The English Crown and the Customs, 1349–63', Econ. Hist. Rev., 2nd series, xl (1987), 27–40

Ormrod, W.M., The Reign of Edward III. Crown and Political Society in England, 1327–1377 (1990)

Ormrod, W.M., 'The Crown and the English Economy, 1290–1348', Before the Black Death. Studies in the “Crisis” of the early fourteenth century, ed. B.M.S. Campbell (1991), 149–83

*Pannier, L., La noble-maison de Saint-Ouen (1872)

Pataki, T., 'Notes sur Aurillac et ses glacis défensifs au début de la guerre de cent ans (1345–1362)', Revue de la Haute-Auvergne, Oct-Dec 1967, 3–16

Patourel, J. Le, 'L'occupation anglaise de Calais', Revue du Nord, xxxiii (1951), 228–41

Patourel, J. Le, 'Edward III and the kingdom of France', History, xliii (1958), 173–89

Patourel, J. Le, 'The Treaty of Brétigny, 1360', Trans. Roy. Hist. Soc., 5th series, x (1960), 19–39

Patourel, J. Le, 'The King and the Princes in Fourteenth Century France', Europe in the Late Middle Ages, ed. J. Hale, R. Highfield and B. Smalley (1965), 155–83

Pegeot, P., 'Les destinées des maisons fortes à la fin du moyen age: exemples franc-comtois, La maison forte au moyen age, ed. M. Bur (1986), 243–51

Perroy, E., 'La fiscalité royale en Beaujolais aux xive et xve siècles', Le moyen age, 2e ser., xxix (1928), 5–47

*Perroy, E., 'Charles Vet le traite de Brétigny', Le moyen age, 2e ser., xxix (1928), 255–81

Perroy, E., The Hundred Years War, tr. W.B. Wells (1945)

*Perroy, E., 'Édouard III et les seigneurs gascons en 1368', Annales du Midi, lxi (1948–9), 91–6

Perroy, E., 'L'administration de Calais en 1371–1372', Rev. du Nord, xxxiii (1951), 218–227

*Petit, E., Les sires de Noyers (1874)

*Petit, E., Histoire des dues de Bourgogne de la race Capétienne, 9 vols (1885–1905)

*Petit, E., Ducs de Bourgogne de la Maison de Valois, i, Philippe le Hardi, 1ère partie (1909)

Petit-Dutaillis, C., and Collier, P., 'La diplomatic francaise et le traite de Bretigny', Moyen Age, 2e serie, i (1897), 1–35.

Pirenne, H., Histoire de Belgique, 4th ed, 6 vols (1947)

Plaisse, A. and S., La vie municipale à Évreux pendant la guerre de Cent ans (1978)

*Plancher, U., Histoire générale et particulière de Bourgogne, 4 vols (1739–81)

Pocquet du Haut-Jussé, B.A., Les papes et les ducs de Bretagne, 2 vols (1928)

Port, C., Dictionnaire historique, géographique et biographique de Maine et Loire et de l'ancienne province d'Anjou, n.e., 4 vols (1965–96

Prentout, H., Les états provinciaux de Normandie, 3 vols (1925–7)

Prestwich, M., Armies and Warfare in the Middle Ages. The English Experience (1996)

Prince, A.E., 'The Strength of English Armies in the Reign of Edward III', EHR, xlvi (1931), 353–71

Prince, A.E., 'The Indenture System under Edward III', Historical Essays in Honour of James Tait (1933), 283–97

Prince, A.E., 'The payment of army wages in Edward III's reign', Speculum, xix (1944), 137–60.

*Prou, M., 'Compte de Raoul de Louppy, gouverneur du Dauphiné de 1361 à 1369', BEC, xlvii (1886), 567–73

*Prou, M., Étude sur les relations politiques du pape Urbain V avec les rois de France Jean II et Charles V (1887)

Quicke, F., Les Pays-Bas à la veille de la période bourguignonne, 1356–1384 (1947)

*Regné, J., 'La levée du capage et l'émeute toulousaine du 9 mai 1357', Annales du Midi, xxx (1918), 421–8

Reid, R.C., 'Edward de Balliol', Dumfriesshire and Galloway Nat. Hist. and Antiq. Soc., Transactions, 3rd ser., xxxv (1956–7), 38–63

Reid, R.R., 'The office of Warden of the Marches; its origin and early history', EHR, xxxii (1917), 479–96

Renouard, Y., Bordeaux sous les rois d'Angleterre (1965)

Reuss, R., 'La première invasion des “anglais” en Alsace. Épisode de l'histoire du quatorzième siècle', Mélanges d'histoire offerts a M. Charles Bémont (1913), 281–303

Rey, M., 'Aux origines de l'impôt: Les premiers comptes des aides dans l'éléction de Langres', Economies et sociétés. Mélanges offerts à Édouard Perroy (1973), 498–517

Rigaudière, A., 'Le financement des fortifications urbaines en France du milieu du xive siècle à la fin du xve siècle', Revue historique, cclxxiii (1985), 19–95

Roncière, C. de la, Histoire de la marine française, 6 vols (1899–1932)

Rouquette, J., Le Rouergue sous les Anglais (1887)

Russell, P.E., The English Intervention in Spain and Portugal in the Time of Edward III and Richard II (1955)

*Samaran, C., 'Pour l'histoire des Grandes Compagnies. Le “vuidement” de Chateau-Gontier par les anglais', Mélanges d'histoire du moyen age dédiés à la mémoire de Louis Halphen (1951), 641–4

Samaran, C., 'Les comptes consulaires d'Escazeaux (Tarn-et-Garonne), 1358–1464', Annales du Midi, lxviii (1956), 263–83

Saul, A., 'Great Yarmouth and the Hundred Years War in the Fourteenth Century', Bull. Institute of Historical Research, lii (1979), 105–115

Saul, N., Knights and Esquires. The Gloucester Gentry in the Fourteenth Century (1981)

Sauval, H., Histoire et recherche des antiquités de la ville de Paris, 3 vols (1724)

Scots peerage (The), ed. J. Balfour Paul, 9 vols (1904–14)

Storey-Challenger, S., L'administration anglaise du Ponthieu apres le traité de Brétigny, 1361–1369 (1975)

Sturler, J. de, Les relations politiques et les échanges commerciaux entre le duché de Brabant et l'Angleterre au moyen age (1936)

Sumption, J., The Hundred Years War, i, Trial by Battle (1990)

*Temple-Leader, J., and Marcotti, G.O., Sir John Hawkwood (l'Acuto). Story of a Condottiere, tr. L. Scott (1889)

Thomas, A., 'Le comté de La Marche et le traité de Brétigny', Revue historique, lxxvi (1901), 79–97

Touchard, H., Le commerce maritime Breton à la fin du moyen age (1967)

Tourneur-Aumont, J.M., La bataille de Poitiers et la construction de la France (1940)

Tout, T.F., Chapters in the Administrative History of Medieval England, 6 vols (1920–37)

Tout, T.F., 'Some Neglected Fights between Crécy and Poitiers', Collected Papers, ii (1934) (1), 227–31

Tout, T.F., 'Firearms in England in the Fourteenth Century', Collected Papers, ii (1934) (2), 233–75

*Trautz, F., Die Könige von England und das Reich, 1272–1377 (1961)

Tuck, J.A., 'War and Society in the Medieval North', Northern History, xxi (1985), 33–52

*Tucoo-Chala, P., Gaston Fébus et la vicomté de Béarn (1959)

*Tucoo-Chala, P., La vicomté de Béarn et le problème de la souveraineté (1961)

Vale, J., Edward III and Chivalry (1982)

*Valois, N., 'Notes sur la revolution parisienne de 1356–58. La revanche des frères Braque', MSHP, x (1883), 100–26

Valois, N., 'Le gouvernement représentatif en France au xive siècle. Étude sur le conseil du roi pendant la captivité de Jean le Bon', Rev. des quest. hist., xxxvii (1885), 63–115

*Varenbergh, E., Histoire des relations diplomatiques entre le comté de Flandre et l'Angleterre au moyen age (1874)

Vaultier, R., Le folklore pendant la guerre de Cent ans d'après les lettres de rémission du Trésor des Chartes (1965)

*Viard, J., 'Documents français remis au gouvernement anglais à la suite du traité de Brétigny', BEC, lviii (1897), 155–61

*Vic, C. de and Vaissète, J., Histoire générale de Languedoc, n.e., 16 vols (1874–1905)

Villepelet, R., Histoire de la ville de Périgueux et de ses institutions municipales jusqu'au traité de Brétigny (1360) (1908)

*Viollet, P., 'Les états de Paris en février 1358', Mems. Acad. Inscr. et Belles-Lettres, xxxiv (1892), 261–92

Vuitry, A., Études sur les institutions financières de la France avant la Révolution de 1789, n.s., 2 vols (1878–83)

Watt, D.E.R., A Biographical Dictionary of Scottish Graduates to A.D. 1410 (1977)

Webster, B., 'The English Occupations of Dumfriesshire in the Fourteenth Century', Dumfriesshire and Galloway Nat. Hist. and Antiq. Soc., Transactions, 3rd ser., xxxv (1956–71), 64–80

Wolff, P., Commerces et marchands de Toulouse (vers 1350–vers 1450) (1954)

Yanguas y Miranda, J., Diccionario de antiguedades del reino de Navarra, 3 vols (1840)

Zacour, N.P., Talleyrand: the Cardinal of Périgord (1301–1364) (1960)

Zurita y Castro, G, Anales de la Corona de Aragón (1610)

Примечания

1

Пьер д'Оржемон (фр. Orgemont) (ок. 1300–1389) ― французский государственный деятель, хронист. Ближайший советник королей Иоанна II и Карла V, канцлер Франции в 1373–1380. Оржемон ― автор части Больших французских хроник, охватывающей события с 1350 до 1377 года, и редактор всех предшествующих частей, внесший в них существенные изменения. Оржемон приводит богатый фактический материал, тексты документов, но, стремясь возвеличить политику французского короля, многое излагает тенденциозно, особенно восстание Этьенна Марселя (свидетелем которого он был) и Жакерию.

2

Жан де Вене́тт (фр. Jean de Venette, 1307–1369 или 1370) — французский хронист и поэт; продолжатель хроники Гийома де Нанжи, один из хронистов событий начального периода Столетней войны во Франции. Настоящее имя — Жан Фийон (фр. Jean Fillon).

3

Педро Лопес де Айала (исп. Pedro López de Ayala, 1332–1407) — кастильский военный и культурный деятель, поэт и придворный хронист.

4

Томас Грей из Хетона (англ. Thomas Grey, 1310-е или 1328 — не позже 22 октября 1369) — английский рыцарь, участник и хронист англо-шотландских войн и начального периода Столетней войны. Единственный известный английский рыцарь-историк XIV века.

5

Дже́ффри Чо́сер (англ. Geoffrey Chaucer, ок. 1340/1345–1400) — средневековый английский поэт, "отец английской поэзии". Один из основоположников английской национальной литературы и литературного английского языка, первым начал писать сочинения не на латыни, а на родном языке.

6

Доме́нико Гаэта́но Мари́а Донице́тти (итал. Domenico Gaetano Maria Donizetti, 1797–1848) — итальянский оперный композитор, автор 68 опер.

7

Walsingham, Hist. Angl., i, 272; Knighton, Chron., 94 (цитата). Личфилд: PRO E372/ 207, m. 50 [John de Colonia].

8

Baker, Chron., 101. Подвязка: J. Vale, 76–91.

9

Petrarch, Fam., iv, 138. Германия: *Trautz, 431–2; Foed., iii, 161; Baker, Chron., 98; Knighton, Chron., 90–2. Кастилия: Foed., iii, 73–5, 147–8, 150, 151, 155; *Daumet, 152–3; Baker, Chron., 97. Разногласия: Foed., iii, 199, 205, 219; CCR 1349–54, 366–7.

10

Rot. Parl., ii, 166–72, 200–1, 237–8; Fryde (1959), 12–6; Fryde (1962), 26–7; Fryde (1966), 18–9; Harriss, 331–3, 335–40.

11

Wynnere and Wastoure, 8, 9 (ll. 194, 230). Сопротивление: CCR 1346–9, 374; CPR 1345–8, 454, 461, 463, 465; CPR 1348–50, 235–6, 320, 383–4, 389, 519, 526.

12

Arch, admin. Reims, ii, 1161–2; Guesnon, 'Documents', 242–4.

13

Gr. chron., ix, 276.

14

Вторжение: Gr. chron., ix, 312. Налог: Henneman (1971), 230–4. Флот: Doc. Clos des Galées, nos. 463–71. Оценка: Arch, admin. Reims, ii, 1167; *Boudet (1900)(2), 62–3. Разведка: Foed., iii, 151; RDP, iv, 575–7; Rot. Parl., ii, 200 (2).

15

Гийо́м де Машо́ (фр. Guillaume de Machaut, ок. 1300 — апрель 1377) — французский поэт и композитор.

16

Флагеллантство — движение "бичующихся" (лат. flagellare — "хлестать, сечь, бить, мучить", лат. flagellum — "бич, кнут"), возникшее в XIII веке. Флагелланты в качестве одного из средств умерщвления плоти использовали самобичевание, которое могло быть как публичным, так и келейным.

17

Muisit, Chron., 196–8; 'Breve chron. cler. anon.', CCF, iii, 14–8; Venette, Chron., ii, 210–14; Gr. chron., ix, 314–6; Lescot, Chron., 83; Machaut, Oeuvres, i, 149 (Le jugement du roi de Navarre, 1. 355). Руан: Cheruel, ii, 34–5. Бургундия: G. Gras, 'Le régistre paroissale de Givry', BEC, c (1939), 295–308. Прованс: Baratier, 82, 127–9. Бордо: Boutruche, 199–200; Foed., iii, 171. Перпиньян: R.W. Emery, 'The Black Death of 1348 in Perpignan', Speculum, xlii (1967), 611–23. Париж: M. Mollat, 'Notes sur la mortalité à Paris au temps de la peste noire', Le Moyen age, lxix (1963), 506–27; Cazelles (1972), 149–53. Реймс: Desportes, 544–9.

18

Eulogium, iii, 213–4; Baker, Chron., 99–100; Avesbury, G. Edwardi, 406–8; Knighton, Chron., 98–100; Foed., iii, 180, 182. Смертность: Hatcher, J., Plague, Population and the English Economy, 1348–1530 (1977), 21–6; Z. Razi, Life, Marriage and Death in a Medieval Parish (1980) 99–109.

19

Переговоры: Foed., iii, 145, 161; Rot. Parl., ii, 200 (2); Clement VI, Lettres, no. 3890. Налог: Henneman (1971), 235–7.

20

Foed., iii, 191.

21

Сословие: [Simon of Couvin], 'Opuscule relatif à la peste de 1348', ed. E. Littré, BEC, ii, 204; cf. Gui de Chauliac, La grande chirurgie, ed. E. Nicaise (1890), 167 and Bower, Chron., vii, 272; Hatcher, 22; Booth, 89–91, 97. Возраст: Cazelles (1962), 303; Russell, British medieval population (1948), 216–7; Razi, Life, marriage and death in a medieval parish (1980), 107–9.

22

Ormrod (1986), 178, 180–1, 182, 183–5.

23

Дже́нтри (англ. Gentry) — английское нетитулованное мелкопоместное дворянство, занимающее промежуточное положение между пэрами и свободными мелкими землевладельцами — йоменами.

24

'Chron. com. Fland.', 224–5.

25

Foed., iii, 166.

26

Inv. AD Pas-de-Calais, i, 117; Muisit, Chron., 191–2; Gr. chron., ix, 316–7; Journ. Trés., no. 331. Шарни: Baker, Chron., 103; Muisit, Ann., 260; Cazelles (1958), 217. Амьен: Actes normands, 371, 372; Arch, admin. Reims, ii, 1210. Перемирие: Foed., iii, 170–1, 172–3, 173; о своей деятельности в Англии, Deck, 8.

27

'Brev. chron. Fland.', 19–21; Muisit, Chron., 199–205; 'Chron. com. Fland.', 22 225.

28

PRO E372/193, mm. 34 [Lancaster], 45 [Mauny]; E101/312/33; Foed., iii, 174; CPR 1348–50, 281; 'Brev. chron. Fland.', 21.

29

Конференция: Baker, Chron., 98; Muisit, Chron., 205–6. Экспедиция Эдуарда: Foed., iii, 175–6, 176–7. Делегация: Muisit, Chron., 194–5.

30

Foed., iii, 177–8; Gr. chron., ix, 317.

31

Muisit, Chron., 203.

32

Переговоры: 'Brev. chron.', 21; Muisit, Chron., 206; 'Chron. com. Fland.', 225; PRO E372/193, mm. 34 [Ланкастер], 45 [Мэнни]; *KOF, xviii, 324–7. Прибытие короля: Foed., iii, 176–7; PRO C81/334/19888–9. Договор: Foed., iii, 178–9, 181; Inv. AD Nord, i, 109–10. Секретный договор: *KOF, xviii, 319–24; Chaplais, 'Chartes en déficit', 193.

33

*KOF, xviii, 318–9.

34

Muisit, Chron., 207–11.

35

PRO C76/127, m. 11 (1440).

36

Sumption, i, 239, 497. Хотя в 1356 году в состав флота, перевозившего экспедицию Ланкастера в Нормандию, входило 26 королевских кораблей грузоподъемностью более 60 тонн (PRO C76/34, m. 17), средняя вместимость составляла всего 13 человек на корабль с лошадьми и 18,5 человек без них: Avesbury, G. Edwardi, 462.

37

Пикардия: PRO E403/378, m. 5 (требования), mm. 41, 42 (Корабли Ланкастера, предположительно оставшиеся из флота, первоначально собранного в Нормандии в июне и июле). Гасконь: Hewitt (1958), 20–1; Avesbury, G. Edwardi, 425.

38

Foed., iii, 138–9, 142–4, 201; CPR 1345–8, 561–8.

39

Baker, Chron., 92; Foed., iii, 150; PRO E372/194, mm. 45, 47 [Salop], E372/195, m. 45 [Tatton]; Brown, Colvin and Taylor, 454–6.

40

Организация: Foed., iii, 138–9, 142, 186, 193, 222, 226. Численность: Foed., iii, 324 (1356); PRO E101/170/16 (1351–2), E101/171/1 (1352–3), E101/171/3 (1353–5), E101/173/7 (1356–8), E101/174/7 (1359–60), E101/35/28 (1359–61).

41

Foed., iii, 158, 413; Lennel, iii, 58–9; Brown, Colvin and Taylor, 427–8.

42

Burley, 'Victualling'; Foed., iii, 185 (лошади, повозки); PRO E101/171/1, fol. 14vo (распределение); Brown, Colvin and Taylor, 426–7 (строительные материалы). Черный принц: Reg. Black Prince, iv, 9–10. Протест: Rot. Parl., ii, 227 (11). Гонт: An English chronicle of the reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI, ed. J.S. Davies (1856), 7.

43

Foed., iii, 158, 178.

44

PRO E372/194, m. 45, 47 [Salop]; E372/195, m. 45 [Tatton]; E372/196, mm. 47 [Baddeby]; E372/198, m. 43, E372/201, mm. 36, 38, E372/203, m. 39, E372/206, mm. 43, 44 [Ecceshale]; доля составляет 92%, если прибыль от чеканки монет (avantagia auri) рассматривается как часть поступлений в казначейство. Плата: Lettres de rois, ii, 101. Монета: Foed., iii, 150. Аквитания: Fowler (1964), 83 (Table II).

45

PRO E372/194, mm. 45, 47 [Salop]; Foed., iii, 165.

46

PRO E372/209, m. 47 [Clewere]; E101/24/7; C76/22, m. 14; C76/26, m. 14. Суверенитет: Foed., iii, 165; CPR 1348–50, 281.

47

Foed., 165; Clement VI, Lettres, nos. 3485, 3494; Pocquet, i, 301–3.

48

Morice, Preuves, i, 1478.

49

Апелляционный суд: Foed., iii, 226. Брест: Jones (1970), 144–6.

50

Foed., iii, 169, 204, 307, 403.

51

Силы Дагворта: PRO E101/25/19; Avesbury, G. Edwardi, 389. Каур: Foed., 100, 101–2, 168; *Jones (1987), 8. Вербовка, иностранцы: Avesbury, loc. cit.; Lescot, Chron., 80n. Преступники: CPR 1345–8, 481; CPR 1348–50, 24, 186; CPR 1350–4, 224, 259–60, 264–5, 300–1; CPR 1354–8, 11, 22, 24, 27, 33, 53, 107; *KOF, xviii, 340–1.

52

Дары моря: Foed., ii, 1241; PRO C61/56, mm. 7, 5d; C81/297/16125, 329/19324. Земли: PRO E372/198, m. 41 [Charnels].

53

*KOF, xviii, 339–40.

54

Bel, Chron., ii, 175–6; Froissart, Chron., iv, 302.

55

Gr. chron., ix, 299.

56

Timbal, Rég. Parl., 456; Keen (1965), 137–9, 251–3. Lesneven: CPR 1345–8, 440.

57

Спинефор: *Jones (1980), 638–9. Бентли: *KOF, xviii, 339–43; Foed., iii, 242.

58

Начало: PRO E101/35/3; Wardrobe Book of W. de Norwell, 318, 321; CPR 1343–5, 109; CCR 1346–9, 493. Conquests, PRO C81/332/19691.

59

PRO E101/25/18; E30/1495; C76/30, m. 6; C76/32, m.7; Foed., iii, 276, 307. Уилтшир: CPR 1354–8, 27. О Жанне: Anselme, iv, 54 (но она вышла замуж до 28 февраля 1352 года, см. PRO E30/1495).

60

Томас Бентли: Foed., iii, 190. Николас Дэвид: CPR 1354–8, 27. Калвли: Reg. Black Prince, iii, 173; Bennett, 17, 165; Chron. norm., 99, 107 (Бешерель); Diplomatic correspondence of Richard II, ed. E. Perroy (1933), 233 (принцесса).

61

Chandos Herald, Vie, 112 (ll. 2331–2); Walsingham, Hist. Angl., i, 286; John of Malvern, Chron., 372; Bel, Chron., ii, 251; Bennett, 175, 182. Замки: PRO C76/30, m. 12 (Фужере, Гравель); Foed., iii, 307 (Шатоблан).

62

Жан Кювелье (ок. 1372 – ум. после 1387) французский трувер и менестрель. Возможно, он был уроженцем Турне и служил при дворе короля Франции Карла V. Его наиболее важным произведением является баллада La Chanson de Bertrand du Guesclin , посвященная бретонскому военачальнику Бертрану дю Геклену.

63

Hastilude — общий термин, использовавшийся в Средние века для обозначения многих видов боевых игр. Слово происходит от латинского hastiludium , буквально копье. К XIV веку этот термин обычно не применялся к собственно рыцарским турнирам и использовался для описания других боевых игр.

64

Фужере: Cuvelier, Chron. B. du Guesclin, i, 33–40. Бой Тридцати: Bel, Chron., ii, 194–7; Chron. norm., 100; Lescot, Chron., 86; 'Bataille'. Berwick: Wyntoun, Oryg. Chron., ii, 440–6. Гасконь: Knighton, Chron., 124. Фруассар: Chron., iv, 115, 341.

65

Bock, 'Documents', 95–6 (1354); PRO E403/388, m. 23 (1356).

66

PRO E372/207, m. 52 [Stretle].

67

Fowler (1964), 59–60; Fowler (1969), 73–4; Capra (1975), 274–99. Лучшими документально подтвержденными примерами являются PRO E101/167/10, fols. 20–22 (операции в апреле-мае 1348 года); PRO E101/ 170/20, fols. 51–52, 54, 55, 64vo, 81 (освобождение Монкюка, июль 1352 года); Capra (1962), 204–10 (рельеф Эгийона, июнь 1354 года); PRO E101/168/12 (76, 78, 84), E101/169/1 (14, 16, 21–2, 27, 29, 30, 33, 38, 49, 55, 59, 77), E101/169/2 (14, 60), E101/169/3 (7, 8, 12, 13, 19) (операции против графа Арманьяка и маршала де Клермона, лето 1355 года).

68

PRO E372/197, m. 38 [Ричард Стаффорд].

69

PRO E101/167/10, esp. fol. 24 (Бержерак); E101/168/3, esp. fols. 8, 13 (Малеон), fol. 14 (Рошфор); E101/170/20, esp. fol. 60vo (Бержерак). О Рошфоре см. также PRO E403/ 359, m. 22; E403/378, m. 37; E403/378, m.37; E101/169/2(5); E43/82.

70

Земли: PRO E101/167/10, fol. 7vo; E101/171/5 (8). Доходы: PRO E372/198, m. 40 [Charnels]; E372/207, m. 52 [Stretle]. Вклад казначейства: Fowler (1964), 83 (Table II).

71

PRO C61/70, m. 14; AHP, iv, 424. При его первоначальном захвате, Sumption, i, 402–3.

72

Froissart, Chron., xii, 205.

73

Бержерак: PRO E101/167/10, fol. 24; E101/170/20, fol. 60vo. Дарамптон прибыл туда в августе 1347 г.: PRO C81/320/18410. Его завоевания: PRO E101/168/3, fol. 6, E101/170/20, fol. 84 (Fouleix); ibid. и PRO C61/61, m. 6, C61/63, m. 5 (Клермон-де-Борегар); PRO C61/61, m. 10. Ожье: PRO C61/54, m. 29; E101/168/3, fol. 12; E101/170/20, fol. 84vo.

74

Inv. AC Périgueux, 79–82. Отвоевание Сент-Астье: PRO E372/207, m. 52 [Stretle].

75

PRO C61/60, mm. 34, 31d; E372/207, m. 53 [Stretle]. Набор: Rec. doc. Poitou, ii, 394, 412–4, iii, 1–3, 150; AN X2a 5, fol. 213; AN JJ 78/35, 79A/46.

76

'Chron. Maillezais', 167; Rec. doc. Poitou, iii, 150 (Фей). Пуатье: Ord., iv, 168–70. Ниор: Journ. Trés., no. 1890. Сен-Мешен: AN J400/54; Rec. doc. Poitou, ii, 392–3. Партене: 'Lettres d'état', nos. 428, 528. Монтрей-Боннин: BN Fr. n.a. 7413, fols. 533–533vo. Торговля: Rec. doc. Poitou, iii, 7–8, 150–1. Засада: Oxford, MS Bodley 462, fol. 33vo.

77

Периге: Inv. AC Périgueux, 80. Thibault: BN PO 187 [Barbazan 5, 6, 10]; BN Fr. 32510, fols. 225–225vo. Бертран: BN Clair. 43/3239, 3241, 3243.

78

BN Coll. Languedoc 84, fols. 381–385vo.

79

Закон: Chaplais (1951), 278–9. Сенешаль: Rot. Parl., ii, 209 (16); PRO C61/61, m. 4; E101/167/10, fols. 10, 10vo, 11, 11vo, 13; E101/167/12, fols. 8, 9vo. Частные перемирия: Foed., iii, 149–50‚ 157.

80

Бордо, Тулуза: PRO E101/167/10, fols. 20–22; E101/167/12, fol. 10. Сентонж: Journ. Trés., nos. 2598–2600. Пуату: Gall. Reg., iv, no. 17549; BN Fr. 20684, P. 356; Rec. doc. Poitou, ii, 414.

81

Oxford, MS Bodley 462, fol. 33vo; AC Martel BB5, fols. 30vo, 31, 34; Ord., xv, 442.

82

Bel, Chron., ii, 174. March 1349: PRO E101/169/2 (283).

83

Нонтрон: AN JJ68/187, 428, 78/148; *Bertrandy, 50n; Murimuth, Chron., 217 (siege); *Molinier, 212–3 и BN Doat 243, fol. 218 (выкуп). Монбрун: AN X2a 5, fols. 113, 130vo. Экс: AN JJ68/238, 78/151.

84

Происхождение, псевдоним: BN Clair. 111, p. 7859; BN Fr. 32510, fol. 216 (Баскон де Марей). Марей: BN PO 1849 [Mareuil, 2, 4]; AN JJ82/196. Показушность: Bel, Chron., ii, 175; Inv. sceaux Coll. Clair., no. 8427. 'Party': PRO C61/81, m. 3. Комброн: Bel, Chron., ii, 174–5; Innocent VI, Lettres, nos. 64, 203. Его господин: 'Lettres d'état', no. 342; Journ. Trés., no. 2182.

85

*Molinier, 207–11, 214. Другие замки в Лимузене, занятые между 1348 и 1353 годами: Molinier, 214 (Мезонне, Сен-Аманд-де-Коли); BN Fr. n.a. 7607, fols. 283vo–284; Bel, Chron., ii, 174, AC Martel CC3–4, fols. 33, 34 (Донзнак); AN JJ84/35 (Монтроше); BN Fr. 32510, fol. 216 (Сайан); BN Clair. 69, p. 5357 (Сен-Овен); AC Martel BB5, fol. 36vo; AN JJ 81/65 (Сен-Рабье).

86

Паралич: Bautier, 357–60. Перемирие: PRO E101/312/33, 37‚ 38, 39; Journ. Trés., nos. 1218, 1223–4; Foed., iii, 182, 184–5. Тоннен: PRO E101/167/12, fol. 8 (Английский гарнизон, 1348 год); AN 68/399 (захвачен англичанами до апреля 1349 года). Порт-Сент-Мари: AN JJ68/ 399, 84/23–4.

87

Монкюк: Jurades d'Agen, 161–2; AC Martel BB5, fol. 43. Сен-Астье: PRO E372/207, m. 52 [Stretle]; AN JJ 78/35, 40; Journ. Trés., no. 3171. Бержерак: PRO E372/207, m. 52 [Stretle]. Люзиньян, Лималонж: Gray, Scalacr., 181; Chron. norm., 94–5; BN PO 1926 [de Mar, 3]. O Куке: Fowler (1969), 184. Бусико: Livre des faits, 11 (цитата).

88

Тайбур: Foed., iii, 397–8; PRO C61/62, m. 4. Сент: BN Fr. 25998/538–9; AN K44/ 15. Английские подкрепления: E403/347, mm. 12, 13, 15, 18. Перемирие: BN PO 1555 [d'Igny, 5].

89

Comptes du Trésor, ed. R. Fawtier (1930), p. lxiv, based on Journ. Trés., 329–632; Cazelles (1966), 97–8; Henneman (1971), 340. Poilevillain: Cazelles (1966), 98–100; Брак: Valois, 101–2.

90

AN JJ68/356, 78/99.

91

Cange, C. du, Glossarium mediae et infimae latinitatis, ed. G.A.L. Henschel and L. Favre, ii (1883), 134 (s.v. 'capitaneus generalis'); AN JJ78/87. Карьера Ги: Anselme, vi, 49–50‚ 723–4; Journ. Trés., no. 2015. Армия: BN Fr. 20684, PP. 315–28, 339–51.

92

Вражда: Foed., iii, 152, 166; CPR 1348–50, 247. Возрождение: PRO C61/61, m. 6; CPR 1348–50, 387–8. Июль 1349 года: Journ. Trés., nos. 1981–3, 4239–40.

93

Foed., iii, 188–9.

94

Шарни: Journ. Trés., no. 1048; Philip VI, 'Lettres Closes', no.209. Синхронное английское посольство: Foed., iii, 181; PRO E101/312/40. Осенние сообщения: Foed., iii, 189–90; PRO E101/312/36.

95

Reg. Black Prince, iv, 144, отражающие предыдущие договоренности, см. PRO E372/207, m. 53 [Stretle] (Рошфор); PRO C61/60, m. 41 (Субиз); PRO E403/377, m.11, C81/332/ 19665 (Тонне-Шарант). О Сен-Жан-д'Анжели см. ниже.

96

Тонне-Бутонн: PRO C61/60, m. 17 (в руках англичан, июль 1348 года); BN Clair. 72, pp. 5601, 5605, 5609 (Французский гарнизон с октября 1349 года). В качестве распределительного центра: PRO E101/ 169/2 (56); E43/293. Cf. E101/167/10, fol. 23, E101/170/12, fol. 63vo; E101/170/20, fols. 77–77vo;; E372/197, m. 38 [Ричард Стаффорд]. Осада: BN Fr. n.a. 7413, fol. 551vo; BN Clair. 40/304; 47, p. 3517; 54, p. 4069; 80, p. 6301; PRO E43/293 (2); E372/207, m. 53 [Stretle].

97

Солончаки: Touchard, 5–26; Bridbury, 55–61. Стратегическая ценность: Avesbury, G. Edwardi, 340. Принсе: Jones (1987), 8. Retz, Fulk: Cart. sires de Rays, i, pp. xcviii-xcix; Journ. Trés., nos. 2115, 2826, 2923, 4138; 'Lettres d'état', no. 595; La Tour Landry, Livre, 239–40. Замки Бельвиля: Foed., iii, 190; *Bel, Chron., ii, 355; CPR 1348–50, 532.

98

PRO C76/27, m. 6; Rec. doc. Poitou, iii, 29–31; Foed., iii, 190; *Bel, Chron., ii, 355–6.

99

Chron. norm., 95; Journ. Trés., no. 4129; 'Lettres d'état', no. 563. Корабли: Journ. Trés., no.4647; Baker, Chron., 109; Avesbury, G. Edwardi, 412; Muisit, Ann., 271. Острова: 'Lettres d'état', no. 633; позже они были записаны как находящиеся в руках французов: Rec. doc. Poitou, iii, 30, 105. Бельвиль: CPR 1348–50, 532; 'Lettres d'état', no. 561.

100

Засада: Gr. chron., ix, 326; Baker, Chron., 101–2; Avesbury, G. Edwardi, 411. Продолжение: *KOF, xviii, 334–5; Rec. doc. Poitou, iii, 102, 105–7, 137–9, 157.

101

Baker, Chron., 108; PRO E43/293 (2); E372/195, m. 46 [Ланкастер].

102

Knighton, Chron., 106–8; Chron. norm., 92–3. Ажен: Jurades d'Agen, 187–92. Цель Ланкастера: см. PRO C61/61, m. 3.

103

Actes normands, 409–13. Флавакур: Gall. Reg., iii, no. 13669; Ord., vii, 152.

104

Inv. AC Toulouse, 463 (AA 35/76); HGL, ix, 617; Knighton, Chron., 108; Jurades d'Agen, 192. Тулуза: Wolff, 96–8.

105

Journ. Trés., nos. 3379, 3551; HGL, ix, 617. 30 декабря: PRO C61/67, m. 15.

106

Бомон: Chron. norm., 92. Бурбон: HGL, ix, 618n2.

107

Основные счета: Avesbury, G. Edwardi, 408–10; Reading, Chron., 107; Muisit, Chron., 260–3; Gr. chron., ix, 321–2. Baker, Chron., 103–8 and Bel, Chron., ii, 176–82 приукрашены и неточны. Также: Chronographia, ii, 247–8; Lescot, Chron., 85; Recits d'un b. de Valenciennes, 264–6. Вылазка Эдуарда: PRO E372/194, m. 47 [Salop]; Foed., iii, 195. 'Covetous': Froissart, Chron., iv, 71.

108

Рибмон: Muisit, Chron., 263; CCR 1349–54, 155–6. Шарни: Issues of Exch., 156, 158; Foed., iii, 212; PRO C76/29, m. 14; BN Clair. 41, p. 3109; Anselme, viii, 201. Америго: PRO E101/170/16, fol. 10; Muisit, Chron., 261–2 (сын).

109

Перемирие: HGL, ix, 618n2‚ *x, 1061; Clement VI, Lettres, nos. 4317, 4399, 4401, 4403–4, 4426, 4481. Рассеивание: PRO E372/195, m.46 [Ланкастер]; BN Fr. 20684, P. 314 (Нель). Конференция: Clement VI, Lettres, nos. 4442–6; Foed., iii, 196; PRO E101/313/1; Journ. Trés., no. 4824; Gr. chron., ix, 325.

110

RDP, iv, 587; Foed., iii, 192, 193–4. Реквизиции: PRO E372/204, m. 37 [Causton].

111

Инструкции: *HGL, x, 1061. Испанские корабли: Journ. Trés., nos. 4239, 4415; PRO E372/ 204, m. 37 [Causton]; cf. Baker, Chron., 109. Французы: Doc. clos des galées, nos. 474–5; Actes normands, no. 250; BN Fr. 20684, P. 246vo‚ 250; *Lescot, Chron., 232–3. Амьен: BN Fr. 20684, p. 295; BN Fr. n.a. 7413, fols. 535–536; 'Lettres d'état', no. 618.

112

'Lettres d'état', no. 607; Chron. norm. 92–4; Jurades d'Agen, 206–7. Tax: *HGL, x, 1061–5; Henneman (1971), 242. Арбалетчики: BN Coll. Languedoc, 159, fol. 59VO.

113

Foed., iii, 197–8.

114

Радость: Muisit, Ann., 270. Посланники: PRO E101/313/1; Clement VI, Lettres, nos. 4639–40, 4813. Копии: BN PO, 1065 [Espagne, 2]; BN Fr. n.a. 7607, fols. 238vo–239.

115

Дом: BN PO 1065 [Espagne-Montespan, 8]. Сент-Фуа: ibid.; PRO C61/65, m. 4, E101/ 170/12, fol. 56vo. Вильфранш: BN Fr. n.a. 7607, fols. 230vo–231, 231vo–235; BN Fr. 32510, fols. 224vo, 228 (в руках французов, июнь 1352 года).

116

Chron. norm., 99; Gr. chron., ix, 326; Rec. doc. Poitou, iii, 50–1. Немцы, Люзиньян: Timbal, Reg. Parl., 332.

117

Луден: BN Fr. 32510, fol. 198vo; BN Coll. Languedoc, 159, fol. 59vo; BN Clair. 71, p. 5555; 72, p. 5601; Chron. norm., 99. Люзиньян: BN PO 106 [Ars, 3, 8]; 1324 [Giliers, 3]; 1107 [Fauré, 2]; 2061 [Mortemer, 3, 5, 6]; Chron. norm., 100; Gray, Scalacr., 182. Полномочия сенешаля Пуату по набору войск распространялись на Турень: Gall. Reg., iv, 17552, 17585; vi, 22108.

118

Foed., iii, 200–1, 201–2; PRO C76/28, m. 7; Letter Books, F, 217.

119

Avesbury, G. Edwardi, 412; Baker, Chron., 109–11; Muisit, Ann., 271, 275–8; Reading, Chron., 111; Froissart, Chron., iv, 94.

120

CFR 1347–58, 252; Foed., iii, 206, 210. Винные флоты: PRO C61/62, m. 2; Delpit, Coll. gen., 76; James, 20. Оффорд: PRO E101/313/7.

121

Froissart, Chron., iv, 176.

122

Бюси: Valois (1885), 66–7; F. Aubert, Le Parlement de Paris de Philippe le Bel à Charles VII. Son organisation (1887), 78–80. Лоррис: Cazelles (1958), 242–4; Cazelles (1982), 77–80.

123

Виллани, Маттео (ум. 1363) — итальянский писатель-хронист.

124

Cazelles (1958), 113, 223–4, 231–4, 235–9, 355; Cazelles (1962), 288; Cazelles (1982), 77–80,137–8, 160. Карл (цитаты): Villani, Hist., 219; 'Acte d'accusation', 366.

125

'Acte d'accusation', 381.

126

Праздники: Gr. chron., i, 27–8; Les entrées royales francaises de 1328 à 1515, ed. B. Guenée and F. Lehoux (1968), 48–50; Chron. premiers Valois, 19.

127

Дворец Сите: Guérout, ii, 69–72. Упрек: Lescot, Chron., 106–7.

128

Gr. chron., i, 28–31; Muisit, Ann., 279–82; Chron. norm., 96–7; Bel, Chron., ii, 198–201. Пояснение: Villani, Hist., cols. 138–9.

129

Пожалования: Rec. doc. Poitou, iii, 40–4, 41n1.

130

Ord., iv, 67; Contamine (1972), 622–4.

131

Монета: Henneman (1971), 340; Muisit, Ann., 302–3. Десятина: Causse, 303–7; AN JJ80/380. Налоги: Henneman (1971), 244–63; HGL, ix, 624 (Лангедок); Ord., ii, 391–6, 400–10, 557 (Лангедойль).

132

Понт-Одеме: Ord., ii, 405. Руан: Cheruel, ii, 165–8; *Coville (1894), 369–70; AN JJ87/267.

133

Назначения: Gall. Reg., iii, nos. 13681,13995–6, iv, no. 17557. Иоанн: Sumption, i, 556.

134

Foed., iii, 207, 214; PRO C76/28, m. 2; PRO E372/198, m. 38 [Ричард Стаффорд]; CFR 1347–56, 273–7.

135

Депопуляция, стены: Foed., iii, 138; Reg. St.-Jean d'Angély, i, 136–40. Гарнизон, вербовка: PRO E43/298; E403/347, mm. 12, 13, 15, 18; Baker, Chron., 115 (Rous). Оплата труда, расходные материалы: PRO E101/25/35; E372/207, m. 52 [Stretle]; E43/293, 298; C61/61, m. 5.

136

Chron. norm., 97; Bel, Chron., ii, 187, 192.

137

Avesbury, G. Edwardi, 413; Gray, Scalacr., 181–2; Chron. norm., 97–8, 99; Gr. chron., i, 31; Bel, Chron., ii, 189–92; PRO E101/169/2 (270) (Каупенн). Даты: BN Fr. n.a. 7608, fols. 118–9. Место: ibid.; PRO E101/170/12, fol. 52vo; Titres Bourbon, no. 2602. Выкупы: Anselme, vi, 723 (Нель); AN JJ84/224 (Одрегем).

138

Chron. norm., 99; BN Fr. n.a. 7607, fols. 285vo–286vo (исправляет последнюю дату); *Chérest (1879), 363. Гарнизон: AN JJ81/43; BN Fr. 26.000/309.

139

Фронсак: AN JJ80/208, 552; *KOF, xviii, 345–50; 'Extraits journ. Trés.', no. 171. Дюрфор: AHG, xxvi, 356–8; Doc. Durfort, nos. 990, 1.000–7, 1012, 1030–44. Базас: PRO E101/170/12, fol. 48.

140

Мелён: Morice, Preuves, i, 1469–74; BN Clair. 32, p. 2417; 73, p. 5703; 80, p. 6305; Mandements, no. 262. Диверсия Бентли: *Luce (1876), 515–8; BN Clair. 73, p. 5685.

141

PRO E101/313/7; Muisit, Ann., 283.

142

Людовик Мальский: 'Chron. com. Fland.', 227–8 (entrée); PRO E101/313/7; Foed., iii, 224; BN PO 1916 [Melun, 188] (Посольство Франции). Рейды: Baker, Chron., 114–5; Knighton, Chron., 110.

143

Baker, Chron., 115–6; Chron. norm., 101–2; Muisit, Ann., 294–5; Knighton, Chron., 110; Istore, ii, 75; Recits d'un b. de Valenciennes, 268–9. Бошамп: PRO C76/29, m. 11. Компьень: BN Coll. Picardie 238/36; BN Fr. 20684, p. 903.

144

Foed., iii, 221–2; PRO E101/26/15–16, 18; E101/313/8. Людовик Мальский: Foed., iii, 224.

145

Бейтман: Foed., iii, 225, 227; PRO E101/26/15. Людовик Мальский: A. Gallard, Preuves de Mémoires pour l'histoire de Navarre et de Flandre (1648), 156–8; *KOF, xviii, 329–34; Foed., iii, 232.

146

Reg. St.-Jean d'Angély, i, 130–4.

147

Капитуляция: Reg. St.-Jean d'Angély, i, 134–6; PRO E101/169/2 (270), E101/168/3, fol. 3; AN JJ81/917 (Присутствие Иоанна). Перемирие: Foed., iii, 230, 232. Ланкастер: Fowler (1969), 105–6. Банкротство: Ord., ii, 449.

148

PRO E101/170/12, fols. 52vo, 53, 63, 63vo.

149

Арно де Серволь: *Chérest (1879), 363. Фрике: Gall. Reg., i, no. 1093. Сент-Фуа: Chron. norm., 98–9; PRO C61/63, m. 1; Foed., iii, 251; дата в PRO E101/170/12 и E372/ 198, m. 40 [Charnels].

150

Беле: AN JJ76/303; Doc. Durfort, nos. 943–6, 959–60. Белькастель: AC Martel BB5, fols. 33vo, 36vo, 38vo, 43; AN JJ78/287; Clement VI, Lettres, no. 4136. Монткюк: Jurades d'Agen, 161–2; AC Martel BB5, fol. 42vo, 43; Journ. Trés., no. 3316 (Гарнизон Лазерт, декабрь 1348 – июль 1349 гг.). Пестиллак: AN JJ80/421, 84/667: cf. AN JJ68/194, 75/43, 542; Actes du Parl., nos. 6683, 6699; Clement VI, Lettres, nos. 1283–4, 1657–9, 1735, 2484. Суйяк: AN JJ80/454.

151

Mascaro, 'Libre', 45; *HGL, 1099, 1101. О каптале: Froissart, Chron., viii, 69–70 (цитата); AD Pyr.-Atl. E36 (брак).

152

Суйяк: AC Martel BB5, fols. 71vo, 72, 72vo, 73, 77vo, 94vo, 105vo; CC3–4, fol. 41vo, 45, 45vo; Innocent VI, Lettres, no. 457. Мартель: AC Martel, BB5, fols. 67–73; CC3–4, fols. 38vo–45vo. Остальная часть Керси: *Denifle, 823–4 (папское расследование).

153

Ord., ii, 465–6, iv, 116–7, 161–2; *Pannier, 63–74; Lescot, Chron., 90–1.

154

Baker, Chron., 116–8; Avesbury, G. Edwardi, 414–5; Gr. chron., i, 34. О Данкастере: PRO E101/170/16, fol. 12vo; CPR 1350–4, 220, 238, 349; CCR 1349–54, 558; CCR 1354–60, 22, 124, 281. Парламент: Rot. Parl., ii, 236–8 (1, 6–10). Оккупация: PRO E101/170/16, fol. 19.

155

Muisit, Ann., 302; Chron. norm., 102; Gr. chron., i, 34–5; BN PO 683 [Charny, 9].

156

Rec. doc. mon., i, 300–3; Ord., ii, 472–5, 484–94; Muisit, Ann., 302–3; Henneman (1971), 340.

157

Foed., iii, 230, 241; Mon. proc. canonisation, 28; PRO C76/30, m. 10; E101/313/10; E403/362, m. 4.

158

Редон: Morice, Preuves, i, 1485; в английских руках, август 1351, *Luce (1876), 516. Бретонская армия: Morice, Preuves, i, 1475, 1478; Avesbury, G. Edwardi, 416. Сентонж: BN PO 42 [Aloigny, 5]; 77 [Antoign, 6]; 526 [la Broie, 3]; 1487 [Harponville]; 2086 [Muzant, 2]; 2119 [Noillettes, 2]; 2763 [St.-Martin, 4], etc.; PRO E372/197, m. 41d [Ральф Стаффорд]; PRO E101/170/20, fol. 67vo; Anselme, vi, 752 (местные командиры). Гин: BN Fr. 32510, fol. 197vo; Baker, Chron., 119; Villani, Hist., 176.

159

Стаффорд: PRO C61/64, mm. 6, 5, 4; RDP, v, 46; Foed., iii, 239–40. Бентли: PRO C76/30, mm. 11, 6; E403/362, m. 2. Вражеские корабли: PRO C61/64, m. 9d (Фламандцы); PRO C76/30, mm. 13, 12, 12d (Французы). Фоуи: PRO C76/30, m. 11. Контрналет: PRO C76/30, m. 13; C61/64, m. 9; E403/362, m. 1; Baker, Chron., 121.

160

PRO E101/170/16, fols. 19vo–21. О Хогшоу: CPR 1348–50, 543.

161

Chron. norm., 102–3; Baker, Chron., 119; Villani, Hist., 176; BN Fr. 32510, fols. 202vo–203vo; BN PO 274 [Belleferière, 3]; 385 [Bois, 295]; 683 [Charny, 6, 11]; 1507 [Houdetot, 9]; 2061 [Mortier, 2]; BN Clair. 9, p. 499; 12, p. 794; 37, p. 2752; 60, p. 4625, etc. Планируемая экспедиция: Foed., iii, 243–6; PRO C76/30, mm. 11, 10.

162

Chron. norm., 104; PRO E101/170/16, fol. 18vo (дата фиксации).

163

Morice, Preuves, i, 1478–9, 1481; Avesbury, G. Edwardi, 416.

164

PRO E403/362, mm. 2, 7, 9; C76/30, mm. 11, 7, 6.

165

Morice, Preuves, i, 155 (место), 1482–3 (Французские передвижения); Avesbury, G. Edwardi, 415–7; Chron. norm., 105–6; Baker, Chron., 120; Bel, Chron., ii, 206–7. Черновики: PRO C76/30, m. 4. Ален, виконт де Роган (ум. 1352) был старшим сыном Алена VIII, виконта де Рогана (ум. 1347). Он отсутствует в родословных Ансельма и Лобино.

166

PRO E372/197, m. 38d [Ричард Стаффорд], m. 41d [Ральф Стаффорд].

167

BN Fr. 32510, fols. 218–218vo, 223vo–224vo, 229vo; BN Coll. Languedoc, 159, fol. 27; BN PO 922 [Craon, 8, 9]; 622 [Caumont, 22]; PRO E101/170/12, fol. 59vo; Jurades d'Agen, 289–90.

168

Jurades d'Agen, 291–4, 308; Baker, Chron., 121. Численность, корабли снабжения: PRO E372/197, m. 38 [Ричард Стаффорд]. Марманд: BN Fr. 32510, fol. 229; BN PO 2297 [Plantier, 2, 3, 4]. Бусико: Issues of Exch., 159; Foed., iii, 271; Innocent VI, Lettres, nos. 1349–50. 7 сентября Стаффорд был в Бордо.: Doc. Durfort, no. 1018.

169

Jurades de Bergerac, 16–8, 30, 31; PRO E101/170/20, fol. 51.

170

Блай: PRO E101/170/19; E101/170/20, fols. 44, 48vo. Бержерак, Монкюк: PRO E101/ 170/20, fols. 51–52, 54–54vo, 55, 64vo, 81. Тайбур: PRO 372/197, m. 41 (Ральф Стаффорд).

171

Стаффорд: PRO SC1/40/179. Краон: BN PO 622 [Caumont, 2]; BN Fr. 32510, fol. 218.

172

Arch. Montpellier, ii, no. 645; BN Doat 93, fols. 196–199vo; *HGL, x, 1065–6.

173

Arch. admin. Reims, iii, 21n; Musée des Archives Départmentales (1878), 289; BN Fr. 32510, fol. 205; BN Clair. 1021, pp. 73–4.

174

BN 32510, fols. 194–197, 197vo–198, 199, 203vo–204.

175

Mon. proc. canonisation, 90 (resignation); Morice, Preuves, i, 1486–7; Foed., iii, 250; Bock, 'Documents', 84–91.

176

Arch. admin. Reims, iii, 53–8.

177

'The Bad': Honoré-Duverger (1951).

178

Cazelles (1958), 48–50, 205–7.

179

M. Berthe, Famines et épidémies dans les campagnes navarraises à la fin du moyen age (1984), 165–96, 327–41.

180

AGN Comptos, ii, nos. 310, 325 и прим. к no. 441.

181

Лейтенант: HGL, ix, 627–8. Порт-Сент-Мари: см. выше. Пикардия: BN Fr. n.a. 20258, p. 11. Некролог: Chron. du réligieux de St.-Denis, ed. L. Belaguet, i (1839), 468. Брак, финансовые договоренности: Secousse, Preuves, 23–7; Nouv. rec. comptes argenterie, pp. xx-xxi (даты); F. Piponnier, Costume et vie sociale (1970), 25.

182

Ангулем: Secousse, Preuves, 29–31; 'Acte d'accusation', 367 (14) ("лишенные наследства"); AN JJ 81/464 (подтверждение). Дополнительные субсидии: AN JJ81/452, 767; J166/28. Пресиньи: AN X1a 16, fol. 372.

183

Cazelles (1982), 77–80, 88–9, 122, 142–3, 148, 158; Honoré-Duvergé (1947–8).

184

'Acte d'accusation', 365–7; Cazelles (1958), 255–61; Cazelles (1982), 46, 154–5.

185

Innocent VI, Lettres, no. 84 (цитата). Характер, здоровье: Guillemain, 115, 140–1; *Vitae paparum, ii, 439–40, 487. Легация: Clement VI, Lettres, nos. 2168, 2173, 2694–5, 2792‚ 2844; Foed., iii, 88, 92; Sumption, i, 512, 513–4, 579–80.

186

Vitae paparum, i, 296. К июлю он был в Париже: PRO E403/388, m. 23.

187

Jugie, 115–6.

188

Поединок: Fowler (1969), 106–9. Конференция: 'Quatre lettres', 161, 162–3 (2-й документ датирован неверно, см. Jugie, 125–7); Innocent VI, Lettres, nos. 61, 83–4, 433.

189

Сюржер: Barbot, i, 157; BN Fr. 32510, fol. 210; BN PO 616 [des Champs, 2]; 2063 [la Mote, 4], etc.; AHP, xx, 275–6. Лафрансез: BN Coll. Languedoc 159, fol. 27 (субсидии); Inv. AC Toulouse, i, 465 (98), 470 (27), 534 (29). Дата осады, см. даты оккупации французской передовой базы в Лабастид-дю-Темпле: BN Fr. 32510, fols. 225, 226; BN Clair. 158/39, 192/119, 193/30. Осень: AN JJ81/549; BN Clair. 17, p. 1135.

190

HGL, ix, 595–8, 640; Gall. Reg., iii, no. 13675.

191

Бертран: Henneman (1971), 156n, 186, 214–5, 242‚ 246; HGL, ix, 619–20, 622; *x, 1060–5; Епископ Вабреса (Гард) с 1352 года. Назначение: Ord., ii, 521–3. Условия: Ord., ii, 522 (6). Г. де Кантобре: Débat, 73–7; Clement VI, Lettres, nos. 3870, 4006. Mints: Rec. doc. mon., i, 315.

192

Mascaro, 'Libre', 46; HGL, ix, 640–1, 641n3.

193

Foed., iii, 254–5; 'Quatre lettres', 162; Ord., iv, 277–8. Рыцарь: PRO E101/171/1, fol. 15.

194

HGL, ix, 641n3, 642–3, *x, 1067–9, 1094–6. Подкрепление: BN PO 1957 [Mez, 2].

195

Ord., iv, 277–9, 285; AD Hérault, A231/58A. Ланкастер: PRO E101/313/12, 17, 19, 41.

196

'Quatre lettres', 162. В этом письме говорится о согласии отложить конференцию в Гине до 24 июня. Оно не может ссылаться на конференцию марта-апреля 1354 г. (как предлагает Jugie, 125), потому что она была перенесена по ее завершении на октябрь. Арьер-бан: BL Add. Chart. 14.

Ариер-бан – призыв всего дворянства на войну с неприятелем.

197

Совет: Cazelles (1982), 158; Jugie, 115. Троица: AN KK8, fols. 170–171. Наваррцы: AGN Comptos, ii, nos. 529, 555–63, 565, 584–6, 588, 590–5, 598, 600–6.

198

Rot. Parl., ii, 251–2 (32).

199

Rot. Parl., ii, 251–2 (32); Innocent VI, Lettres, nos. 433, 466. O Вудраффе: CPR 1350–4, 209; CPR 1361–4, 319. O Пелегрини: CCR 1349–54, 186.  Уиттлси: Cal. Pap. R. Petitions, i, 208.

200

Хирурги: Secousse, Preuves, 50; BN PO 1573 [jaubert, 3]; BN Clair. 32, p. 2359. Субсидии, найм: BN Coll. Languedoc 159, fol. 27vo; AD Hérault, A5/4; Doc. Millau, no 204. Сент-Антонин: BN PO 956 [Cusaguet, 3]; BN Clair. 10, p. 611; 62, p. 4811; 61, p. 5109; 71, p. 5541. Фенейроль: BN Clair. 76, p. 5927.

201

1352: *Molinier, 213–4. Комброн: *ibid., 218–21; Chron. norm., 100–1; BN Fr. 32510, fol. 216; Bel, Chron., ii, 175.

202

Эксидей: AN JJ84/117. Эксидей: 'Chron. Uzerche', 414–5.

203

Ажен: Jurades d'Agen, 251, 254, 260, 262, 271, 294, 295–6, 297, 301–2, 323, 325–6. Периге: Rec. titres Périgueux, 258–60, 262, 292–4; Inv. AC Périgueux, 54, 82; Higounet-Nadal (1978), 146–7, Graph I (конец) (население).

204

Chron. norm., 100–1. Эли де Помье: PRO C61/66, m. 9; Foed., iii, 278.

205

Перемирие: Foed., iii, 261–2 (Июль); AN J637/8 (Декабрь). Сент-Антонин: Mascaro, 'Libre', 46. Сентонж: Secousse, Preuves, 50. Частые увольнения в BN PO и BN Clair. осада Сюжера продолжается до конца октября; последнее упоминание о продолжении осады – 25 ноября: BN PO 529 [Brouard, 3]. Местные перемирия: Jurades d'Agen, 328–9.

206

Баскон, откровенность: Secousse, Preuves, 51–2. Dury: Chron. prem. Valois, 28. Его происхождение: Bel, Chron., ii, 278; Froissart, Chron., v, 136–7. Наваррцы: см. выше. Посланники: AGN Comptos, ii, no. 564. Ланкастер: *KOF, xviii, 352. Бургундия: Inv. AD Côte d'Or, ii, 109 (B4392). Совет: Cazelles (1982), 155.

207

Chron. prem. Valois, 25–8; Secousse, Preuves, 52; *Lehoux, i, 41n3; Venette, Chron., 227–8; Gr. chron., i, 37–8. AN JJ82/183, 226, 278, 445–7, 463–9, 474–6, 510 определяет основных участников.

208

Secousse, Preuves, 52; Gr. chron., i, 38–9. "Дело сделано!": *KOF, xviii, 356.

209

Циркуляр: Bull. Soc. Hist. Fr., Année 1834, 2e partie, 25–7; cf. Innocent VI, Lettres, no. 778; Secousse, Preuves, 52; Gr. chron., i, 39; Petite chron. fr., 25. John's response: Villani, Hist., 219–20; *Lehoux, i, 41n3. Депутация: Rouen, Bibl. Mun. Ms. 3405, fols. 60vo–61vo. *KOF, xviii, 355 (цитата).

210

*KOF, xviii, 352–6; *Delachenal (1900), 273–4.

211

*Delachenal (1900), 272, 274–5; *KOF, xviii, 356–7.

212

Foed., iii, 271; *Delachenal (1900), 280–2. Упоминание о пожаловании в Нормандии в качестве компенсации за Ангулем позволяет предположить, что оно датируется январем 1354 года. Карл отказался от своих притязаний на Ангулем по Мантскому договору (22 февраля 1354 года).

213

*Delachenal (1900), 275–6; Secousse, Preuves, 53–4.

214

Войска: *Delachenal (1900), 278; PRO E403/374, m. 7. Доставка: PRO E403/371, mm. 19, 22, 26; C76/32, m. 6; Foed., iii, 273.

215

Venette, Chron., 228–9; Innocent VI, Lettres, nos. 730, 778–9.

216

Secousse, Preuves, 27–36, 41–4; Venette, Chron., 229; *KOF, xviii, 358–9 (письмо Ланкастеру: правильная дата – 21 февраля 1354 года, см. следующее письмо Карла, *Delachenal (1900), 276). Доходы: Secousse, Preuves, 591; Compte R. Navarre, pp. xix-xxii.

217

Gr. chron., i, 42–5.

218

*KOF, xviii, 359–61; *Delachenal (1900), 276–80.

219

Foed., iii, 275–7; Bock, 'Documents', 91–3. Переговоры: PRO E101/313/24; E372/198, m.38 [Хантингдон].

220

Rot. Parl., ii, 262 (58); PRO E101/313/23; 'Quatre lettres', 163–4.

221

Репрессии: Foed., iii, 293. Сентонж: PRO E101/168/12 (83, 93); E101/169/1 (13, 58); E101/169/2 (8); E101/169/3 (1). Обязательства: PRO E101/169/2 (21; cf. 22–49).

222

Bock, 'Documents', 88 (art. 10); Foed., iii, 257, 261; PRO E403/368, m. 22 (Совет).

223

Avesbury, G. Edwardi, 419–20; Knighton, Chron., 124.

224

Холланд: PRO E403/371, m. 7; C76/32, m.9; официальное назначение в марте 1354 года, Foed., iii, 274. Подтверждения: Foed., iii, 276, 278. Бентли: CCR 1354–60, 76; Foed., iii, 282; PRO C76/33, m. 12, C76/34, m. 30; Morice, Preuves, i, 1512.

225

Chron. norm., 106–8; Luce (1876), 125–9. Холланд: PRO C76/32, m. 9; E403/371, m. 28; E403/375, m. 10; Foed., iii, 277. Его действия: Frag. chron. B-Normandie, 4; 'Quatre lettres', 164.

226

'Quatre lettres', 163–4.

227

'Quatre lettres', 164; BN Fr. n.a. 7609, fols. 176–177vo.

228

Эгийон: 'Quatre lettres', 163, 164; Jurades d'Agen, 352, 354–5; PRO E101/169/1 (7, 9, 25–6, 34–5, 41, 47, 54); E101/169/3 (2, 5, 9); E101/171/4 (20, 30); E101/172/1 (7); E101/ 172/2 (49); E101/650 (30–42). Люзиньян: BN Clair. 181, p. 6505; еще английский в 1355 году, см. PRO E101/168/12 (84), E101/169/2 (14). Мадайлан: Jurades d'Agen, 356; *HGL, x, 1101–2. Бовиль: AN JJ82/589–92, 655–6.

229

Gr. chron., i, 46–7; Lescot, Chron., 94–5; Cazelles (1982), 166. Aссамблея: 'Extr. journ. Trés.', no. 209.

230

Foed., iii, 283–5, 289; PRO E372/200, m. 37 [Нортбург]; E101/313/21; E403/374, m. 19; CCR 1354–60, 83–4. Инструкции: Bock, 'Documents', 94–6, 96. Посольство: PRO E101/171/3, fol. 33; E403/377, m. 8; Bock, 'Documents', 96–7.

231

Жоффруа де Ла Тур Ландри (фр. Geoffroi de La Tour Landry, между 1326 и 1330 — ок. 1404 или 1405) — средневековый французский писатель и воин из Анжу, участник Столетней войны, известный также как Рыцарь Башни, автор Книги поучений дочерям рыцаря де Ла Тура.

232

Клермон: Rec. doc. Poitou, iii, 192 (1 января 1355 г.: официальное поручение часто давалось через некоторое время после назначения); La Tour Landry, Livre, 50. Посещение Англии: Foed., iii, 251; Tout (1920–37), iv, 134. Операции: PRO E101/168/12 (80, 95); E101/169/1 (1, 10, 19, 32, 39, 40, 42, 50); Chaplais, Dipl. Practice, 297.

233

Secousse, Preuves, 54–5; AGN Comptos, ii, no. 672; Innocent VI, Lettres, nos. 1159, 1236; уже велись приготовления к его приему в Авиньоне 16 ноября, и он был там к 9 декабря: Ausgaben Innocenz VI, 549, 556, 558. Конфискация: Gr. chron., i, 47, и (определение оснований) 52.

234

Knighton, Chron., 126–8; Chaplais, Dipl. Practice, 297. Передвижения Карла: Secousse, Preuves, 59; Mollat (1909), 742n7. Бейтман: PRO E101/313/21; Cal. Pap. R. Petitions, i, 265; A.H. Thompson, 'William Bateman, Bishop of Norwich', Norfolk Archaeology, xxv (1935), 130.

235

Cazelles (1982), 183–4.

236

Baker, Chron., 124–5; Avesbury, G. Edwardi, 421; Knighton, Chron., 128.

237

Secousse, Preuves, 59; Rot. Parl., ii, 264 (6); Anonimalle Chron., 32, 33; Baker, Chron., 125 and n2.

238

Gr. chron., i, 48–9; Innocent VI, Lettres, nos. 1394–5, 1397; *KOF, xviii, 363; Foed., iii, 303.

239

Rot. Scot., i, 691–2; Anonimalle Chron., 28–9; Knighton, Chron., 76–8; Webster, 74–5. Баллиол: R.C. Reid, 48–58, 63.

240

Rot. Scot., i, 675–6, 677–8, 679, 680, 684, 685; Rot. Parl., ii, 201(4). Посольство: Rot. Scot., i, 709–10; Baker, Chron., 96–7.

241

Fordun, Chron., 368; Nicholson, 149–50. Лаунделс: Watt, 328. Erskine: SP, v, 592–3.

242

Foed., iii, 137; Rot. Scot., i, 715–6, 717, 718, 723.

243

R.R.Reid.

244

Bower, Chron., vii, 271, 275; Scots Peerage [D], iii, 142–6, 148–9; Nicholson, 144.

245

PRO SC1/54/30 (Cal. Doc. Scot., v, no. 809).

246

PRO SC1/37/90 (Cal. Doc. Scot., v, no. 810); Rot. Scot., i, 700, 717, 736.

247

Harriss, 353–4.

248

Cal. Pap. R. Petitions, i, 203, с поправкой Бальфура-Мельвиля (1962) и Давид II, Acts, 46; Johnson, 'Negotiations'.

249

'Papers', 37, 44–5; Rot. Scot., i, 737–8, 739–41, 743–4.

250

Knighton, Chron., 112; Rot. Scot., i, 744, 745, 748, 749–50, 751–2; Foed., iii, 231, 242; CPR 1350–4, 339; PRO E403/359, m. 23, E403/362, m.4. Давид II в Скуне: Acts, nos. 117–22.

251

Rot. Scot., i, 752–3; Fordun, Chron., 370.

252

*KOF, xviii, 337–8; Rot. Parl., ii, 237(7); Parl. Rec. Scot., 90; BN Fr. n.a. 7609, fols. 176–177vo

253

Rot. Scot., i, 761, 766, 768–9; Foed., iii, 281–2.

254

BN Fr. n.a. 7413, fol. 559; Cazelles (1982), 183–4. O Гарансьере: Exch. R. Scot., i, 451, 453, 454; Froissart, Chron., i, 148.

255

Рейды: Rot. Scot., i, 775–6; PRO E403/375, m. 27. Одихэм: 'Papers', 9, 34; Brown, Colvin and Taylor, 767–8. Гарансьер: BN Fr. n.a. 7413, fols. 559–560vo, 561vo; Fordun, Chron., 371.

256

Bock, 'Documents', 96.

257

Innocent VI, Lettres, nos. 1394–5; Foed., iii, 297; Avesbury, G. Edwardi, 423–4.

258

Knighton, Chron., 128; Chandos Herald, Prince Noir, 63 (11. 533–46); Reg. Black Prince, ii, 77, iv, 143–5.

259

Reg. Black Prince, ii, 77, iii, 201, 204; Foed., iii, 298–9, 299–300, 302–3, 303–4.

260

Роберт из Эйвсбери (англ. Robert of Avesbury, лат. Robertus de Avesberia, ум. в 1359 или 1360) — английский историк и хронист, секретарь архиепископа Кентерберийского, один из хронистов начального периода Столетней войны.

261

PRO C76/33, mm. 13, 12; E403/377, mm. 17, 18, 20, 24, 36; Foed., iii, 299 (покупка); Avesbury, G. Edwardi, 425; Knighton, Chron., 130. Количество войск основано на средней грузоподъемности корабля, подразумеваемой численностью экипажа (130 тонн) и тем фактом, что лошади были оставлены, предположительно для того, чтобы быть перевезенными во время второго рейса. Эмбарго: Cal. Letter Books, G, 40, 42.

262

PRO E372/197, mm. 38 [Ричард Стаффорд], 41d [Ральф Стаффорд].

263

Reg. Black Prince, iii, 204–5, 491‚ iv‚ 143–5.

264

Ayton, 96–120,127–37. Забота: Prince (1933), 293–4. Chandos, 1359: PRO E101/393/ 11, fol. 80. Стаффорд: Morgan (1987), 55 (выдающееся исследование).

265

Harriss, 344–5.

266

Коллекция: Ormrod (1986), 185. Эдингтон: Reading, Chron., 113.

267

Карьера: Emden, i, 629–30. Администрация: Tout (1920–37), iv, 281–311. Ликвидация задолженности: Fryde (1988), 192–6. Сырье, таможня: Rot. Parl., ii, 246(4)–251(30), 252(32), 253(42); Lloyd, 205–9; Ormrod (1987), 27, 28–34, 39; Avesbury, G. Edwardi, 431.

268

Суммы: Gr. chron., i, 49. Флот: Doc. Clos des Galées, nos. 503, 505–7, 510–3, XXXVI, XXVII; Anselme, iv, 490; Doc. Monaco, i, 408. Субсидия: Cat. comptes royaux, no. 494; Gr. chron., i, 50–1; Doc. Clos des Galées, no. 509.

269

Дофин: Delachenal (1909–31), i, 94–5. Субсидия: Cat. comptes royaux, no. 494; Secousse, Preuves, 577–8. Антураж: 'Inv. coll. Villevieille', no. 12; Secousse, Preuves, 583–6.

270

Гин: Foed., iii, 308. Клермон: PRO E101/168/12(78), E101/169/1(38). Арманьяк: PRO E101/168/12(84), E101/169/1(21, 27, 29, 49), E101/169/2(14, 51–2, 58, 60).

271

Fordun, Chron., 370–1; Rot. Scot., i, 777–8, 778, 779–80, 781.

272

AGN Comptos, nos. 657, 659, 690; Doc. ch. comptes Navarre, xxvii — xxix, 56–9; AGN Comptos 12/90 (краткое изложение в AGN Comptos, ii, no. 706). Кортесы: Yanguas, ii, 338–9, 358, 644, 645. Энрикес: Yanguas, ii, 157–63; AGN Comptos, nos. 558, 590, 597; Frag. chron. B-Normandie, 4.

273

Secousse, Preuves, 55.

274

Secousse, Preuves, 55, 565–6, 567; Innocent VI, Lettres, no. 1442; Bel, Chron., ii, 210.

275

AN K47/35.

276

Secousse, Preuves, 568–73; *KOF, xiii, 337–8.

277

AGN Comptos 12/90 (краткое изложение в AGN Comptos, ii, no. 706); Foed., iii, 308–9; cf. Innocent VI, Lettres, no. 1613.

278

*Lescot, Chron., 239–40; BN PO 2300 [Plessis, 5], 2373 [Préaux], cf. 493 [Braque, 9], 525 [Brocheroude, 7, 9], 875 [Coucorp, 2], 1814 [Malet, 4], 1892 [Maucourt, 6], 2130 [Noyers, 5], 2760 [St.-Laurent, 2], 2780 [St.-Yon, 9], etc.; BN Fr. 26.000, nos. 361–74, 376, 382–93, etc. Комиссия: 'Lettre à Ch. le Mauvais'; Secousse, Preuves, 575–6.

279

Rouen, Bibl. Mun. Ms. 3408, fol. 159; Secousse, Preuves, 55; *KOF, xiii, 339–40.

280

Avesbury, G. Edwardi, 425–6; Knighton, Chron., 130.

281

*KOF, xiii, 339–40; Secousse, Preuves, 576–81; Gr. chron., i, 51.

282

Foed., iii, 305, 308; CCR 1354–60, 164–5; PRO E372/200, m. 40 [Нортбург]. Англичане сохранили бастиду.

283

BN Fr. 26001/490 (два корабля); Lettres de rois, ii, 111; Secousse, Preuves, 55; Avesbury, G. Edwardi, 426.

284

Rot. Parl., ii, 264(7, 8); Avesbury, G. Edwardi, 426–7; Bel, Chron., ii, 211; Baker, Chron., 125.

285

Secousse, Preuves, 582–95. Водрей: Delachenal (1909–31), i, 112–5. Лувр: Gr. chron., i, 51–2.

286

Baker, Chron., 127

287

Разграбление: Gr. chron., i, 51. Наваррцы: PRO E403/377, m. 37, E403/380, mm. 6, 18, 20, 24, E403/384, m. 1. Ланкастер: Foed., iii, 312; PRO E403/377, 37, E403/378, mm. 41, 42.

288

Avesbury, G. Edwardi, 427–8.

289

Bel, Chron., ii, 211–2; BN Fr. n.a. 9241, fols. 162–192vo; *Gr. chron., iii, 67–8. Орифламма: Contamine (1975), 25.

290

Ланкастер: PRO C76/33, m. 3. Шотландская граница: Rot. Scot., i, 782; CPR 1358–61, 18; Avesbury, G. Edwardi, 427.

291

Средства: BN Clair. 60/6, 109/141. Кампания: Fordun, Chron., 371–2; Gray, Scalacr. [tr. 2]; Chron. norm., 108.

292

Rot. Scot, i, 782; PRO 76/33, m. 4; RDP, iv, 606–8. Ed's itin.: PRO C81/22917–8.

293

Английская армия: Avesbury, G. Edwardi, 427–8; Rot. Parl., ii, 264(9). Французы: BN Fr. n.a. 9241, fol. 162–192vo; Ord., iii, 34(26); Arch admin. Reims, iii, 73n1, 73–4; 'Rep. doc. Lenoir', no. 6; AN JJ84/456; Recits d'un b. de Valenciennes, 278. Гарнизоны: Bel, Chron., ii, 212. Компании: Rot. Parl., ii, 264(9); Avesbury, G. Edwardi, 428–31; Bel, Chron., ii, 212–6; Gr. chron., i, 53–4; Recits d'un b. de Valenciennes, 279–80; Venette, Chron., 229; и другие источники, цитируемые ниже. John's itin.: AN JJ84/335, 352, 445

294

PRO C81/22919.

295

BN Fr. n.a. 9241, fol. 164.

296

Rot. Parl., ii, 264–5(10); Gray, Scalacr., 303; Fordun, Chron., 372; Anonimalle Chron., 33; Avesbury, G. Edwardi, 431. Ангус: Scots Peerage [D], i, 170. Оборона: Brown, Colvin and Taylor, 567. Грейсток: CPR 1358–61, 18.

297

Bower, Chron., vii, 282; Rot. Scot., i, 783. Подкоп: PRO E101/482/16. Замок: Brown, Colvin and Taylor, 564–6.

298

*Gr. chron., iii, 67–8.

299

Церемония: Arch. mun. Bordeaux, v, 439–44. Совет: Baker, Chron., 127–8; Black Prince, Letter (i), 434. Набеги Арманьяка: PRO E101/169/1(21, 49), E101/168/12(73), E101/169/1(36, 37, 51, 57), E101/169/3(20); BN Fr. 26.000/469.

300

Baker, Chron., 128–30; Black Prince, Letter (i), 434; Wingfield, Letter (i), 440. Сен-Макер: DCO Henxteworth, fols. 3vo, 8. Численность: Knighton, Chron., 128.

301

Baker, Chron., 130–1; Black Prince, Letter (i), 434; Wingfield, Letter (i), 440.

302

HGL, ix, 653; Black Prince, Letter (i), 434; Wingfield, Letter (i), 440. Оборона: *Gr. chron., iii, 69.

303

Baker, Chron., 131–2; Black Prince, Letter (i) 434.

304

Baker, Chron., 132; Black Prince, Letter (i) 434–5. Фруассар: Chron., iv, 164, 165.

305

Baker, Chron., 132–3; Black Prince, Letter (i), 435; Wingfield, Letter (i), 440.

306

Baker, Chron., 133–4; Black Prince, Letter (i), 435; Wingfield, Letter (i), 441–2. Стены: BN Doat 53, fols. 140–6, 215–21. Назначение эмиссаров: Innocent VI, Lettres, nos. 1800–7.

307

Baker, Chron., 134; Black Prince, Letter (i), 435; Petit Thalamus, 351; Mascaro, 'Libre', 48; Bel, Chron., ii, 221–2.

308

Baker, Chron., 134–5; Denifle, 91–2.

309

*Tucoo-Chala (1961), 160–1; Tucoo-Chala (1959), 64–5, 67, *384 (no. 141); Innocent VI, Lettres, nos. 162, 184–7.

310

Арно Гийом: PRO E403/377, m. 19; о нем, Tucoo-Chala (1959), 123n26. Негласные договоренности: Baker, Chron., 135, 138.

311

Baker, Chron., 135–7.

312

Baker, Chron., 136–8; Black Prince, Letter (i), 436; Villani, Hist., 353.

313

Villani, Hist., 353; Bel, Chron., ii, 222.

314

Wingfield, Letter (i), 442. Стены: Doc. Millau, 93; *L. Menard, ii, 169–70,179–81; HGL, ix, 654, x, *1125–6. Льготы: Ord., iii, 73–83, 177–8; Jeanjean, 50–4.

315

HGL, ix, 653–4; Avesbury, G. Edwardi, 433; Villani, Hist., 353.

316

Lescot, Chron., 98; *Gr. chron., iii, 67–70.

317

Avesbury, G. Edwardi, 432; Black Prince, Letter (i), 436–7. Побережье: Foed., iii, 315, 316–7; PRO C76/33, m. 1.

318

Anonimalle Chron., 33–4; Foed., iii, 314; Rot. Scot., i, 783, 784, 786; PRO E372/203, m. 39d [Haddon]. King's itin.: PRO C81/22955, 22958.

319

Anonimalle Chron., 34; Avesbury, G. Edwardi, 450–1; Fordun, Chron., 373. Гарансьер: BL Add. Chart. 4162; BN Fr. n.a. 7413, fol. 561vo.

320

Rot. Scot., i, 799–800; Fordun, Chron., 373–4; Cal. Doc. Scot., iii, nos. 1622,1626; Balfour-Melville (1954), 17.

321

Avesbury, G. Edwardi, 454–6; Anonimalle Chron., 34; Knighton, Chron., 136–8; Fordun, Chron., 374–5.

322

Bower, Chron., vii, 296; Liber Pluscardensis, i, 298; Wyntoun, Oryg. Cron., ii, 487; Rot. Scot, i, 761.

323

Перемирие: Foed., iii, 325, 327. Дуглас: Fordun, Chron., 376, 377n3; Gray, Scalacr., 175; Baker, Chron., 143.

324

Baker, Chron., 138–9; Chandos Herald, Vie, 66 (11. 666–75); Wingfield, Letter (i), 442.

325

Wingfield, Letter (ii), 446, 447; Chandos Herald, Vie, 66–7 (11. 676–88). Порт-Сент-Мари: BN Fr. 32510, fols. 228, 228vo, 229; AN JJ84/426, 475. Суйяк: AC Martel BB5, fols. 94vo, 99; CC3–4, fols. 64, 73vo 79; AC Gourdon, CC18, fol. 104vo. Болье: AC Martel BB5, fol. 93; CC3–4, fol. 73vo; Comptes Rodez, i, 223–4; Cartulaire de I'abbaye de Beaulieu, ed. M. Deloche (1859), pp. xli — xlii. Мартель: AC Martel BB5, fols. 93, 93vo. Бандитизм: Rec. titres Périgueux, 300.

326

Wingfield, Letter (ii), 446–7; Avesbury, G. Edwardi, 457; Chandos Herald, Vie, 67 (ll. 691–702). Гарнизоны: DCO Henxteworth, fols. 18, 20vo (Англичане); *Villepelet, 233 (Французы).

327

Wingfield, Letter (ii), 446–7.

328

Avesbury, G. Edwardi, 449–50; Doc. Durfort, nos. 1093–5; Doc. Galard, i, 500–4, 506–21, 522–3; Foed., iii, 399–400 (Caumont, cf. Sumption, i, 334, 422–3).

329

Ланкастер: PRO C76/34, m. 17. Принц: Reg. Black Prince, iii, 223–5; Foed., iii, 323, 325–6; PRO C61/68, mm. 6, 4.

330

Ord., iii, 15–6.

331

Henneman (1971), 288.

332

Николя Оре́змский (фр. Nicole Oresme; до 1330–1382) — французский философ, натурфилософ, математик, механик, астроном, теолог. Епископ города Лизье.

333

Henneman (1971), 341; Oresme, De moneta, ed. C. Johnson (1956), 24, 30–1, 34.

334

Rec. doc. mon., i, 348–9.

335

*Delachenal (1909–31), i, 121n1; Gr. chron., i, 55–6, 57–8; Ord., iii, 21–37. Место проведения, планировка: Guerout, ii, 145–52; Hervieu, 57–60.

336

Cazelles (1982), 206–8, 209.

337

Cazelles (i960), 847–62. Аркур: Secousse, Preuves, 57. Ле Кок: 'Acte d'accusation', 367–8 (16–20).

338

'Acte d'accusation', 368 (20–2); Secousse, Preuves, 45–9, 55–7, 60; Gr. chron., i, 56–7; *Delachenal (1909–31), i, 119n5.

339

Chron. premiers Valois, 33–4; cf. Chron. des abbés de St.-Ouen, ed. F. Michel (1840), 89. Даты: *Delachenal (1909–31), i, 135n4.

340

Secousse, Preuves, 57; 'Acte d'accusation', 368–9 (23–9). Отказы: BN Fr. 26001/541.

341

Фландрия: Doc. Clos de galées, no. XXXIX. Арагон: A. de Capmany y de Monpalau, Memorias históricas sobre la marina… de Barcelona, n.e., i (1962), 258–60. Дофин: *Delachenal (1909–31), ii, 372–3.

342

Божоле: *Guigue, 6n1; Titres Bourbon, i, 475–9. Бургундия: Petit (1885–1905), ix, 44–8, 51–5. Нормандия: Gr. chron., i, 64; Henneman (1971), 293–4.

343

Gr. chron., i, 58–61; Innocent VI, Lettres, no. 2349, 2351; Inv. AC Montferrand, i, 391; Ord., iii, 24n, iv, 171–5. Аррас: Inv. chartes Arras, 103; Rec. doc. droit. mun., i, 346–8, 364–6; Gr. chron., i, 62; Avesbury, G. Edwardi, 457–8.

344

Налог: Henneman (1971), 297–8. Набор: *Delachenal (1909–31), ii, 373–4.

345

*HGL, x, 1112–20.

346

Слухи: Foed., iii, 329; cf. Villani, Hist., 369–70. Бопре: Secousse, Preuves, 60; Noyal, 'Chron.', 156; Chron. norm., 111; Delachenal (1909–31), 142–3.

347

*KOF, v, 522; Chron. premiers Valois, 34–5, 36–7; Gr. chron., i, 62–5; Venette, Chron., 230–1; Bel, Chron., ii, 224; Lescot, Chron., 99; Villani, Hist., 369. Дубле: Froissart, Chron., iv, 178. Палач: *Delachenal (1909–31), ii, 377–8.

348

Secousse, Preuves, 49–60, 59, 76–7.

349

Gr. chron., i, 65; Venette, Chron., 231; Chron. premiers Valois, 37. Шатле: BN PO 632 [Celier, 2]. Шато-Гайяр: AN JJ 90/69; Doc. Ch. Comptes Navarre, 64–6. Кревекер, Арле: Secousse, Preuves, 65.

350

Foed., iii, 329 (документы); BN Fr. 26001/541 (изложение дела); 'Journal des États', 445; Machaut, 'Le confort d'ami', ll.1805–7, Oeuvres, iii, 65.

351

Аркур: BN Fr. 26001/497. Войска: Chron. premiers Valois, 37; BN PO 1266 [Gal, 7].

352

Secousse, Preuves, 62; Chron. premiers Valois, 37–8; Venette, Chron., 232; Recits d'un b. de Valenciennes, 286. Дофин: Delachenal (1909–31), i, 171. Топография: A. and S. Plaisse, 21–40; AHVF Evreux.

353

*KOF, v, 378, 522; Frag, chron. B-Normandie, 5; Avesbury, G. Edwardi, 462. Froissart, Chron., iv, 183–4 (Луи).

354

Foed., iii, 330; AGN Comptos, ii, nos. 799, 806, 822–3, 834–5.

355

PRO C76/34, m. 17; E403/380, mm. 1, 2, 5.

356

*KOF, v, 521–3, xviii, 378–81; Foed. iii, 328, 329; Avesbury, G. Edwardi, 461. Ланкастер: PRO E403/380, m. 1. Бретань: Avesbury, G. Edwardi, 462–3. Гасконь: Foed., iii, 330; AGN Comptos, ii, no. 849.

357

Море: Doc. Clos des galées, nos. 523–4, 529–30; Pere III, 'Cron.', 1124–6. Земля: BN Fr. 26001/656.

358

Lehoux, i, 56–62.

359

Керси: AC Martel BB5, fols. 96, 97; Lacoste, iii, 153–4. Фонс: Alauzier (2), 168–70; BN Clair. 23/1687; AC Martel EE1/18, CC3–4, fol. 81vo; Comptes Rodez, i, 220; Innocent VI, Lettres, nos. 2340–2. Руэрг: Comptes Rodez, i, 224, 225–6, 227, 255–6, 259, 337; Doc. Millau, no. 208; *HGL, x, 1120–2. Лимузен: AC Martel BB5, fol. 99. Пуату: AHP, xx, 282–6; BN PO 1349 [Gaillons, 4] (стены); Rec. doc. Poitou, iii, p. xxxviiin3.

360

Ord., iii, 53–5.

361

Coville (1894), 80–1, *361, *363.

362

Rec. doc. mon., i, 357–9; cf. Ord., iii, 89–90. Пуалевилен, Брак: Cazelles (1982), 223–4.

363

Bel, Chron., ii, 65; Contamine (1972), 114–5; 'Journal'‚ 435.

364

Contamine (1972), 38–46, 78–9.

365

Ord., v, 67–8; Contamine (1972), 82–3, 106–7, 605–9.

366

La Tour Landry, Livre, 225; Livre des fais, 12.

367

Charny, 'Livre de chevalerie', 513, 515–6; Галард: AN JJ82/601.

368

Ord., iii, 231–2(24).

369

Паоло Учче́лло (итал. Paolo Uccello, 1397–1475) — итальянский художник: рисовальщик, живописец, мозаичист периода раннего итальянского Возрождения флорентийской школы.

370

Contamine (1972), 17–9, 655–6; Ayton, 43–8.

371

Копья: Villani, Hist., cols. 747–8; Azario, Liber gestorum, 128; Froissart, Chron., v, 168.

372

Avesbury, G. Edwardi, 462–3.

373

Venette, Chron., 232–3; Chron. premiers Valois, 38; Recits d'un b. de Valenciennes, 286–7; Gr. chron., i, 68; Secousse, Preuves, 61; Даты: AN JJ84/638.

374

Avesbury, G. Edwardi, 463; Chron. premiers Valois, 39–40; Gr. chron., i, 67–8; Secousse, Preuves, 62.

375

Армия: Avesbury, G. Edwardi, 464; Chron. premiers Valois, 40–1; Chron. norm., 110. Граф Пуатье: *HGL, x, 1122–3; *Lehoux, i, 66n3. John's itin.: *Froissart, Chron., iv, p. lxxn2; Fowler (1969), 149,152. Сена: BN Fr. 26001/596.

376

Avesbury, G. Edwardi, 463–5; Gr. chron., i, 68–9; Chron. premiers Valois, 41–2; Lescot, Chron., 101. Conches: BN PO 90 [Argeville, 3–5], 1814 [Malet, 19].

377

Black Prince, Letters (ii), (iii), 382. Стаффорд: Reg. Black Prince, iii, 224–5; PRO C61/68, m.4, E403/378, m. 42, E403/380, mm. 6, 7, 12; DCO Henxteworth, fol. 24vo (даты).

378

Передвижения принца: Baker, Chron., 139–40; Black Prince, Letter (ii). Лангедок: BN Doat 53, fols. 271–276; *L. Menard, ii, 172, 173, 180; BN Coll. Languedoc 159, fols. 82–82vo. Цитата: Froissart, Chron., iv, 393, 396.

379

Recits d'un b. de Valenciennes, 289; Chron. premiers Valois, 43–4; Arch. Montpellier, ii, no. 743. Даты: Petit, 'Séjours', 612. Цитата: Froissart, Chron., iv, 194. Участники: *ibid., iv, p. lxxn2. Подкоп: BN Fr. 26001/656.

380

Принц: Baker, Chron. 140; AC Martel, BB5, fol. 100vo. Coinage: Ord., iii, 71–2.

381

Совет Эдуарда: PRO E403/380, m. 3. Его распоряжения: PRO C76/34, mm. 14, 12, 11. Реакция Франции: Ord., iii, 72–3; Rec. doc. mon., i, 359–60.

382

Baker, Chron., 140; Black Prince, Letters (ii), (iii), 382; Eulogium, iii, 215–6.

383

Eulogium, iii, 216–8. Графиня: PRO C81/339/20390. On her lands, J.R.S. Phillips, Aymer de Valence, Earl of Pembroke (1972), 2–3. Иссудён: Raynal, ii, 296.

384

PRO C76/34, m. 8; Foed., iii, 377–8.

385

Black Prince, Letter (iii), 383.

386

Lehoux, i, *70n2, 70–1; Arch. Montpellier, ii, no. 686.

387

Arch. Montpellier, ii, no. 743; Chron. premiers Valois, 46; Gr. chron., i, 69. Последний документ, датированный во время осады, был 18 августа, BN Fr. 25701/89.

388

Arch. Montpellier, ii, no. 686; BN Fr. 26001/656; Black Prince, Letter (iii), 382.

389

Пехота: Chron. premiers Valois, 46; Lescot, Chron., 101–2; Arch, admin. Reims, iii, 79–81; Machaut, 'Le confort d'ami', Oeuvres, iii, 117. Судебные повестки: Gr. chron., i, 69; BN Fr. 26001, nos. 656, 687.

390

Eulogium, iii, 218–9; Baker, Chron., 142. Вьерзон: AN JJ84/803, 90/406.

391

Eulogium, iii, 219–20; Baker, Chron., 141–2; Black Prince, Letter (iii), 382, 383. John's itin.: Petit, 'Séjours', 612.

392

Baker, Chron., 142n; 'Mirac. S. Gatiani', 613–4; Eulogium, iii, 220–1. Топография: Chevalier (1975), 44–5, 54–61, 176–7; Ord., v, 457–8.

393

Baker, Chron., 142; Bel, Chron., ii, 231; Eulogium, iii, 221; Lehoux, i, 75.

394

Innocent VI, Lettres, nos. 2022–85, 2197–8, 2202–4, 2267; Vitae paparum, i, 334, 344–5; Foed., iii, 333–4, 338; *Delachenal (1909–31), ii, 380–1. Монбазон: Black Prince, Letter (iii), 383. O Талейране: Zacour, 7–31; Rot. Parl., ii, 144 (59). O Капоччи: Vitae paparum, i, 367–8; Innocent VI, Lettres, no. 2404.

395

Eulogium, iii, 221; Petit, 'Séjours', 612. Ланкастер: Anonimalle Chron., 36; Chron. premiers Valois, 45–6; 'Chron. Briocense', 43; 'Chron. Brittanicum', 8, 113.

396

Black Prince, Letter (iii), 383; Gray, Scalacr., 173; Eulogium, iii, 221–2; Gr. chron., i, 70–1; Lescot, Chron., 102. La Chaboterie: Burghersh, Letter; это место находилось в приходе Нуайе, Шарт и документы du xiiie siècle en langue vulgaire, ed. M.S. la Du, i (1960), 66–7, 146; вероятно, это деревня, показанная на карте Казини XVIII века как La Chabossière; это согласуется с сообщением принца о том, что бой произошел в 3 (английских) лигах от Шовиньи. Гасконцы: PRO E403/388, mm. 1, 17, 27, E403/394, m. 35, E30/ 1506 (выкупные платежи).

397

Black Prince, Letter (iii), 383; Eulogium, iii, 222; Anonimalle Chron., 37. Французская армия: Petite chron. fr., 27–8; Baker, Chron., 143; Burghersh, Letter (численность).

398

Baker, Chron., 143, 146–7, 148, 150; Eulogium, iii, 224; Gr. chron., i, 72; Chron. norm., 114; Burghersh, Letter (численность).

399

Black Prince, Letter (iii), 383–4; Eulogium, iii, 222–3; Baker, Chron., 143–4; Villani, Hist., cols. 411–3.

400

Baker, Chron., 144. Окружение: Froissart, Chron., v, 39–40.

401

Eulogium, iii, 224; Gr. chron., i, 72, 73; Villani, Hist., 415.

402

Baker, Chron., 143, 144; Froissart, Chron., v, 21–3; Chron. premiers Valois, 51.

403

Black Prince, Letter (iii), 384; Fordun, Chron., 376; Anonimalle Chron., 38; Chandos Herald, Vie, 77–8 (11. 1061–99). Ордонансы: Reg. Black Prince, iv, 338.

404

Baker, Chron., 147–8; Anonimalle Chron., 38. Дуглас: Fordun, Chron., 376.

405

Baker, Chron., 148–9; Eulogium, iii, 224. Шум: Chandos Herald, Vie, 83 (11. 1157–8); Chron. premier Valois, 54.

406

Baker, Chron., 149–50; Chron. norm., 114, 115, 116n1; Gr. chron., i, 74; Villani, Hist., 416; *L. Menard, ii, 181.

407

Baker, Chron., 150–3; Chron. premiers Valois, 56. Одли: Chandos Herald, Vie, 83 (ll. 1283–1302); Walsingham, Hist. AngL, i, 282. Champ d'A: Petite chron. fr., 28; Rec. doc. Poitiers, ii, 168. Горожане: Froissart, Chron., v, 53, 65.

408

Reg. Black Prince, iv, 338–9; cf. *HGL, x, 1132.

409

Froissart, Chron., v, 54–5, 57–8, 280; Foed., iii, 385, 467; PRO E403/387, m. 28, E403/ 395, m. 31, E403/396, mm. 13, 26.

410

Villani, Hist., 419; Foed., iii, 341.

411

Погибшие: Black Prince, Letter (iv). Цитаты: Baker, Chron., 153–4; Guesnon, 'Documents', 245.

412

Eulogium, iii, 225; Black Prince, Letter (ii); Avesbury, G. Edwardi, 469. Шарни: Lescot, Chron., 103; Chron. premiers Valois, 55. Захоронения: Rec. doc. Poitiers, ii, 164–75.

413

Пленные: Eulogium, iii, 225; Black Prince, Letter (ii); Avesbury, G. Edwardi, 470–1; Bel, Chron., ii, 237–8; PRO E403/388, m. 17 (Бурбон), m. 22 (Э), m. 17 (Одрегем); cf. m. 16 (лорд Дерваль), m. 17 (Граф Осер), mm. 17, 32 (Граф Жуаньи), m. 23 (Граф Нассау). Разрушения: *Petit (1874), 172.n3; Reg. Black Prince, iv, 254, 333; BL Roy. D II (Библия); Froissart, Chron., v, 61 (цитата).

414

Eulogium, iii, 225–6.

415

Issues of Exch., 165; *KOF, xviii, 388; Foed., iii, 340, 341; Villani, Hist., 419.

416

Шартр: BN Clair. 8, p. 409; 32, p. 2383; 59, 4507; 75, p. 5835; 77, p. 6017; 82, p. 6419; 107, pp. 72, 135, etc. Париж: Venette, Chron., 245–6; Sauval, i, 38–9.

417

Mon. proc. canonisation, 63, 71, 72; Chron. Brittanicum, 8, 113; Chron. Briocense, 43. Договор о выкупе: Déprez (1926), 50–2, Foed., iii, 335, 336–7.

418

*Gallia Christiana, i 1715), 12; Gr. chron., i, 74–5; 'Journal', 429.

419

'Complainte', ll. 5–11, 25–8, 41–7, 81–4, 94–5; Lescot, Chron., 101–2; Monte-Belluna, 'Tragicum argumentum', 150; AN JJ84/715.

420

Cazelles (1982), 197–203; Delachenal (1909–31), i, 288–9.

421

'Journal', 429–31; Gr. chron., i, 75–7; 'Acte d'accusation', 371 (42–4).

422

'Acte d'accusation', 382–3. Марсель, Туссак: Cazelles (1982), 280–1.

423

'Journal', 431–7; Gr. chron., i, 77–81; 'Acte d'accusation', 373–5 (52–64).

424

Gr. chron., i, 81–3; 'Journal', 437–8; 'Acte d'accusation', 372 (72).

425

Gr. chron., i, 83–6, 87–9; 'Journal', 438–9; 'Acte d'accusation', 377, 379 (74–7, 87).

426

'Journal', 440–59; 'Acte d'accusation', 377–9 (78–85); Gr. chron., i, 89.

427

Arch. St.-Quentin, ii, no. 669.

428

Gr. chron., i, 89; Guesnon, 'Documents', 245–6; 'Acte d'accusation', 379 (88).

429

Лангедок: Ord., iii, 101–10; Gr. chron., i, 86–7. Овернь: Ord., iii, i, pp. lv-lx; Ledos (1895).

430

AN JJ90/185; Ord., iii, 143 (52)

431

Арманьяк: HGL, ix, 666. О Гийоме де Мелён, Бернаре де Вентадур: Cazelles (1982), 190–4, 402–10.

432

Траур: Gr. chron., i, 86–7. Цитата: Guesnon, 'Documents', 245–6.

433

Bock,'Documents', 98.

434

Innocent VI, Lettres, nos. 2404, 2481–2, 2509; PRO E403/383, mm. 2, 7; Foed., iii, 341–2.

435

Innocent VI, Lettres, nos. 2138, 2149, 2407, 2414, 2508; *Lescot, Chron., 240–1; Foed., iii, 343; PRO E403/383, m. 11, 403/384, m. 1. Шипы: Delachenal (1909–31), i, 274.

436

Bock, 'Documents', 97–9.

437

Gr. chron., i, 91; Lescot, Chron., 106–7; Venette, Chron., 244; Chroniques de Metz, 98–9; Delachenal (1909–31), i, 276–9. Договор, займ: *Luce (1876), 524–6 (ошибочно датировано); Regesta Bohemiae et Moraviae, vi.2 (1929), 279.

438

Ord., iii, 72–3, 84–5, 87–8, 89–91, 94–5; Doc. mon., i, 366; Gr. chron., i, 92–3.

439

Gr. chron., i, 93–4. Провинции: Doc. mon., i, 368; AN JJ85/52.

440

Англичане: цифры основаны на численности, участвовавших в кампании в июне-июле 1356 года: см. выше. Наваррцы: цифры основаны на численности, предложенной Эдуарду III в сентябре 1355 года: см. выше; подкрепления, AGN Comptos, nos. 838, 849.

441

Frag. chron. B-Normandie, 6; Secousse, Preuves, 63; AN JJ85/15; Timbal, Reg. Parl., 121. Посланники: BN Fr. 26001/688.

442

Lescot, Chron., 110–11; Knighton, Chron., 148.

443

Timbal, Reg. Parl., 456–7; AN X2ᵃ 7, fols. 217–227.

444

Doc. Maine, 93–6; Rec. doc. Poitou, iii, 251–4; AN JJ89/127; Martin de Bois-Gautier, 'Vita Mariae de Malliaco', 738.

445

Foed., iii, 347; BL Cotton Caligula D III, fol. 59.

446

Понт-Одеме: Chron. norm., 118; BN Clair. 93, p. 7193; 107, p. 8376; Gr. chron., i, 90–1. Доход: Henneman (1976), 39–40; Coville (1894), 84. Численность: Chron. norm. 112, 119. Аркур: Frag, chron. B-Normandie, 6; Chron. premiers Valois, 66–7; Gr. chron., i, 89–90; Chron. norm., 119–20; Noyal, 'Chron.', 256.

447

Рошфор: Morice, Preuves, 1503–7, 1512–4, 1522. Его карьера: Foed., iii, 165; Morice, Preuves, 1466, 1482, 1486. Краон/Лаваль: Rec. doc. Poitou, iii, 252–3; Morice, Preuves, 1501–2; Mon. proc. canonisation, 63.

448

Lescot, Chron., 110–3; Chron. norm., 159; *Luce (1891).

449

Gr. chron., i, 100; Frag, chron. B-Normandie, 6; Guesnon, 'Documents', 246–7; Villani, Hist., col. 435. Английские новобранцы: PRO E403/383, mm. 5, 6, 8, 9, 11; Foed., iii, 339.

450

Foed., iii, 306–7, 312, 403–4; PRO E101/174/4. Завоевания: PRO C76/33, mm. 14, 3 (субсидии Джону Мейтленду). Пример договора о найме на гарнизонную службу во Франции: PRO E101/27/34 (Saint-Sauveur, Feb. 1360).

451

PRO E101/174/4, 5; Jones (1970), 164–6.

452

Frag, chron. B-Normandie, 6; Timbal, Reg. Parl., 456–7; Foed., iii, 421.

453

Foed., iii, 333, 340, 342, 345.

454

Шевоше: BL Cotton Caligula D III, fol. 47; Foed., iii, 363; AN X2ᵃ 7, fols. 217–217ᵛᵒ. Авранш: Frag, chron. B-Normandie, 6; AN JJ89/181. On Scholl, PRO C76/33, m. 9; C76/38, m. 16. O Татбери: Cal. Pap. R. Petitions, i, 275.

455

BL Cotton Caligula D III, fol. 54; PRO E403/384, mm. 11, 16; Foed., iii, 351; Chaplais, Dipl. Practice, 75–6. Постоянный капитан (Саймон Ньюингтон): Foed., iii, 346, 357. Ньюингтон был капитаном Ланкастера в Сен-Жермен де Криоль, PRO C76/35, m. 11, Foed., iii, 421.

456

Gr. chron., i, 95–9. Пуалевилен: Valois (1885), 81 and n3. Lorris: Foed., iii, 348.

457

Ord., iii, 128 (5), 345–6; Gr. chron., i, 100–6.

458

Ord., iii, 121–46.

459

Gr. chron., i, 106–7, *iii, 76–81.

460

Карл Блуа: Cazelles (1982), 253–8; Pocquet (1928), i, 327–8. Совет: Cazelles (1982), 265–70.

461

Baker, Chron., 155; Anonimalle Chron., 40; Gr. chron., i, 98–9.

462

Gr. chron., i, 107; *L. Menard, ii, 185; Foed., iii, 348–51, 356.

463

Gr. chron., i, 108; Lescot, Chron., 109; *Delachenal (1909–31), 312n5.

464

Gr. chron., i, 108–10; Lescot, Chron., 109; *Coville (1893), 61n3.

465

Reg. Black Prince, iv, 253; Reading, Chron., 126.

466

Генеральные Штаты: Coville (1893), 61–2. Доходы: Gr. chron., i, 111; Cat. comptes royaux, nos. 510–n. Форез: *La Mure, iii, 123–7; *Guigue, 246–53. Лангедок: HGL, x, 1129–31; Inv. AC Toulouse, 535; Doc. Millau, 94; Vitae paparum, i, 319–20. Мораторий: Ord., iii, 161–2.

467

Foed., iii, 349.

468

Foed., iii, 353, 359; Anonimalle Chron., 40; Knighton, Chron., 152–4. Тотешем: PRO E372/202, m. 34 [Тотешем]. Представители Дофина: BN PO 1280 [Garencières, 13].

469

Генри Найтон (англ. Henry Knighton, до 1337–1396) — английский монах-августинец, каноник аббатства Св. Марии на Лугу в Лестере, один из хронистов Столетней войны, автор Хроники Найтона.

470

Ноллис, Пайп: Knighton, Chron., ii, 99. Гасконцы: Chron. premiers Valois, 63. Баскон: AGN Comptos, iii, no. 684; *Luce (1876), 538–9. Англичане: Foed., iii, 381; Knighton, Chron., 160; Gray, Scalacr. 177–8, 180. Фогг: PRO C76/35, m. 11. Водри: AN X2ᵃ 7, fols. 217, 222ᵛᵒ –223. Вире: AN JJ87/248, 331. Байе-Кан: Delisle (1876), 115–6; Chron. norm., 120 (Ротс, Кейрон). Заброшенные поселения: AN JJ87/107, 92/272, 112/ 323. Беженцы: Bois (1976), 267–9. "Вся Нормандия…": Chron. norm., 121.

471

Knighton, Chron., 154; Chron. premiers Valois, 62. Поставка: CPR 1358–61, 126, 312.

472

Кан, Вире: AN JJ87/248, 331; *Delisle (1876), 115–6. Онфлёр: Doc. clos des galées, no. XLIII; *La Roque (1662), iv, 1880–4; Chron. premiers Valois, 62–4; Knighton, Chron., 154.

473

Bel, Chron., ii, 249–50.

474

Стоимость: Letter Book, G, 85. Военные подрядчики: Foed., iii, 303–4. Финансисты: Fryde (1959), 5–6, 14–6; Fryde (1988), 191–6. Ланкастер: Knighton, Chron., 188. Мэнни: W. St. John Hope, History of the London Charterhouse (1925), 3–18. Мэнни: CPR 1345–8, 561–8.

475

Герольд Чандоса (англ. Chandos Herald, ок. 1350 — после 1385) — анонимный хронист, поэт и гербовед, один из хронистов Столетней войны, автор рифмованной хроники, или поэмы Жизнь и деяния Черного принца, или Жизнь и подвиги презнатного принца Уэльсского и Аквитанского. Назван был так историками из-за того, что служил герольдом у известного английского военачальника Джона Чандоса, коннетабля Аквитании, ближайшего соратника Эдуарда Черного Принца.

476

Anonimalle Chron., 41; Chron. anon. Cant., 204–6; Knighton, Chron., 150. Цитата: Chandos Herald, Vie, 89 (ll. 1513–5).

477

Cal. Pap. R. Letters, iii, 625; Gr. chron., i, 110; Foed., iii, 355, 356, 358–9, 362.

478

Gr. chron., i, 110–11; Chron. anon. Cant., 206–7; Knighton, Chron., 152; Foed., iii, 357, 358, 369; PRO C76/35, m. 13 (Париж).

479

David II, Acts, no. 141; Foed., iii, 329, 344, 352., 354, 369, 371–9; Cal. Doc. Scot., iii, no. 1629; 'Papers rel. captivity and release of David II, 17, 22.

480

Coville (1893), 61–2.

481

Gr. chron., i, 111–3; Lescot, Chron., 113. Советники: Cazelles (1982), 279–80, 284–6. Реформаторы: AN X2ᵃ 6, 328vo; Valois (1885),104n7.

482

*Coville (1894), 361–4; Gr. chron., i, 112–3; Doc. mon., i, 375–6; Ord., iii, 180–1.

483

Gr. chron., i, 114–5; Inv. arch. Poitiers, no. 773.

484

Вида́м (фр. Vidame) — в феодальной Франции и Германии викарий или наместник епископа. Первоначально видамы занимали должность епископских экономов и управляющих имениями, но постепенно приобрели более самостоятельное положение и впоследствии, сохранив свой первоначальный титул, сделались наследственными владельцами и собственниками тех самых имений, которыми сперва лишь заведовали. Титул видама Амьена был привязан к владению Пикиньи.

485

'Acte d'accusation', 383; Secousse, Preuves, 97, 98. Уэльс: Calonne, i, 271–3 and plate VII.

486

Gr. chron., i, 115–7; Lescot, Chron., 114; Venette, Chron., 250; Chron. premiers Valois, 61; Chron. norm., 125; Secousse, Preuves, 98, 154; Guesnon, 'Documents', 247–8; Guichenon, iv, 202–3. On J. de Picquigny, Honoré-Duverger (1947–8).

487

Gr. chron., i, 117–8, 123–4, 125–6.

488

Gr. chron., i, 118–20; Lescot, Chron., 114; Venette, Chron., 250–1; Bel. Chron., ii, 253.

489

Gr. chron., i, 120–6,144–5; Lescot, Chron., 115; Secousse, Preuves, 65–8, 70–1.

490

ASV Reg. Vat. 239, fol. 217ᵛᵒ; Foed., iii, 384.

491

BL Cotton Caligula D III, fol. 45; Doc. Ch. Comptes Navarre, 61–2.

492

*Delachenal (1909–31), ii, 402–11.

493

*Delachenal (1909–31), ii, 393–4, 396–8; Lehoux, i, 91–4.

494

AGN Comptos, ii, nos. 1048, 1062, 1067, 1074; iii, nos. 38–40; Doc. Ch. comptes Navarre, 64–7.

495

Стаффорд: PRO SC1/41/101; Cal. Pap. R. Petitions, i, 233; PRO C76/33, m. 8. Шотландия: Rot, Scot, i, 637. Кале: CPR 1345–8, 551. Блай: PRO E101/170/20, fol. 81; CCR 1354–60, 7. Сенешаль: PRO C61/66, mm. 5, 3; E101/168/3, fol. 5. Ланкастер: PRO C76/34, m. 14; Knighton, Chron., 160.

496

Небур: Chron. norm., 121,121–2. Понт-Одеме: AN JJ87/166; Chron. premiers Valois, 61–2; Chron. norm., 122.

497

Gr. chron., i, 127–8. Шампань: BN Fr. 25701/121. Беженцы: Venette, Chron., 246–7.

498

Secousse, Preuves, 64–7, 68–70; *Guichenon, iv, 202–3; Gr. chron., i, 126–7.

499

R. le Coq: Gr. chron., i, 129; Secousse, Preuves, 130. Маршалы: Cazelles (1982), 294–7.

500

Суммы: Gr. chron., i, 128–9, 141; *KOF, vi, 462; BN Clair. 165/15. Капитаны: Gr. chron., i, 130; Lescot, Chron., 116; Venette, Chron., 252–3.

501

Gr. chron., 128, 129–30; Venette, Chron., 252–3. Мальборо: Eulogium, iii, 227.

502

Gr. chron., i, 131–4; Chron. norm., 126. "Без церемоний": Secousse, Preuves, 67.

503

Gr. chron., i, 141, 142, 159, 160–1, 175–6.

504

*Luce (1894), 193.

505

*Delachenal (1909–31), ii, 397; Foed., iii, 381, 387, 388; PRO E372/202, m. 34 [Тотешем]; BN PO 2608 [Saintré, 2]; Gr. chron., i, 158–9.

506

Gr. chron., i, 128; *Luce (1876), 533. O Вилье: Cazelles (1982), 292–3.

507

Шаперон (фр. chaperon) — средневековый головной убор. Вначале представлял собой капюшон с длинным шлыком (колпаком) и пелериной, затем превратился в пышное и достаточно дорогое сооружение, напоминающее тюрбан, дополнительно украшавшийся фестонами.

508

Gr. chron., i, 129, 130, 141; Venette, Chron., 248; Ord., iv, 346–7.

509

Gr. chron., i, 134–9; Lescot, Chron., 117–8.

510

Генеральные Штаты: Gr. chron., i, 139–40; Lescot, Chron., 118; Ord., iii, 193–7. Инцидент: Gr. chron., i, 142–3; Chron. premiers Valois, 68; Villani, Hisf., cols. 484–5.

511

Gr. chron., i, 143–4; *Delachenal (1909–31), ii, 396–7; Foed., iii, 386. Секретность: Chron. norm., 123.

512

Gr. chron., i, 137, 144–7; Lescot, Chron., 119. Посланник: PRO C76/36, m. 15.

513

Walsingham, Hist. Angl., i, 285; *Delachenal (1909–31), ii, 400–1.

514

Gr. chron., i, 156–7; *Delachenal (1909–31), ii, 400–2; Notes et doc. rél. Jean II, 73–81.

515

Gr. chron., i, 154.

516

*Viollet, 'États', 273–92, esp. clauses 1, 3–7, 11, 15–6, 18 (на дату, ibid., 281n4); Gr. chron., i, 147.

517

Lescot, Chron., 119; Gr. chron., i, 148; Chron. premiers Valois, 68; *Delachenal (1909–31), ii, 427, 428.

518

Venette, Chron., 248–9; Gr. chron., i, 149–50. Топография дворца: Guerout, ii, 87–93.

519

Venette, Chron., 249; Gr. chron., i, 148–9. O Рено: Autrand (1981), 253–5; Delachenal (1885), 333.

520

Gr. chron., i, 150–3, 158.

521

Gr. chron., i, 153–5, 157–8, 161–2. Совет: Cazelles (1982), 309–13. Пополнение: Ord., iii, 212–3. Его первый известный акт в качестве регента был креплен печатью 1 марта 1358 года: * Delachenal (1909–31), ii, 399.

522

Gr. chron., i, 153. Исповедь: *Delachenal (1909–31), ii, 428.

523

Gr. chron., i, 155–6, 159–60; Secousse, Preuves, 73–6; *Delachenal (1909–31), ii, 399–400.

524

Пайп: Gr. chron., i, 159. Перемирие: BN PO 1668 [Laval, 18]. Вилье: *Luce (1876), 533. Ле Бег: Gr. chron., i, 162–3, 164; Lescot, Chron., 122; Venette, Chron., 260; Chron. norm., 124.

525

Gr. chron., i, 162–3.

526

Coville (1894), 365–6; Gr. chron., i, 163–4. Советники: Cazeiles (1982), 316.

527

Gr. chron., i, 164–8.

528

Gr. chron., i, 168–9.

529

Garrisons, etc.:*KOF, vi, 462, 463. Набор: Chron. norm., 127; Chron. premiers Valois, 80; Gr. chron., i, 180–1; Venette, Chron., 258. Штаты: Gr. chron., i, 173. Запрет: Cazelles (1982), 316–7.

530

Venette, Chron., 258–9; Gr. chron., i, 170–1, 175–6; Lescot, Chron., 124–5; Chron. norm., 127; AN Xʳᵃ 19, fol. 503ᵛᵒ (блокада Монтеро). Цитата: *KOF, vi, 463.

531

Gr. chron., i, 170; *KOF, vi, 462–4; Ord., iii, 347; *Delachenal (1909–31), i, 385n2.

532

Gr. chron., i, 173–4; Lescot, Chron., 125–6.

533

Вертю: Gr. chron., i, 172–3. Компьень: Venette, Chron., 254–5; Gr. chron., i, 174–5; Ord., iii, 221–32, 221n, 692–3.

534

Университет: Venette, Chron., 255. Нотр-Дам: 'Doc. nouv. E. Marcel', 320–1; *Frémaux (1903), 242. Монетный двор: Ord., iii, 257–8; iv, 347. Оборона: Venette, Chron., 256–8; Lescot, Chron., 125; Arch. admin. Reims, iii, 213n. Авиньон: Secousse, Preuves, 142.

535

Ord., iv, 347; 'Doc. nouv. E. Marcel', 321–3; Gr. chron., i, 178–80; AN JJ86/233 (секретарь).

536

Мо: Gr. chron., i, 169. Амьен: Doc. Amiens, i, 69–70, 71, 85–6, 108–10; Rec. mon. tiers état, i, 587; Gr. chron., i, 171. Лаон: Secousse, Preuves, 103–4; AN JJ86/446, 514, 559; JJ90/14, 35, 212, 475.

537

*Delachenal (1909–31), ii, 21n, 416, 419.

538

Руан: Secousse, Preuves, 95; Chron. premiers Valois, 77–80; Cheruel, ii, 199–200; BN Fr. 26002/806. Реймс: Desportes, 554–6. Évreux: Gr. chron., i, 175.

539

Villani, Hist., col. 497; Knighton, Chron., 158; Reading, Chron., 130; Gray, Scalacr., 176–7; *L. Menard, ii, 204.

540

*L. Menard, ii, 204; *KOF, xviii, 397; Villani, Hist, col. 499; Chron. anon. Cant., 208.

541

Юг: *Delachenal (1909–31), ii, 412–3; *L. Menard, ii, 204; *HGL, x, 1143; Arch. Montpellier, ii, no. 653. Париж: Gr. chron., i, 176–7.

542

Gr. chron., i, 177–8; *Luce (1894), 276.

543

*Luce (1894), 300–1; Gr. chron., i, 178; Lescot, Chron., 127; Bel, Chron., ii, 256–7; Chron. premiers Valois, 71–2; Venette, Chron., 263–4. Барщина: Chron. norm., 127–8.

544

Venette, Chron., 263, 264; Chron. premiers Valois, 71; *Luce (1894), 297–9.

545

*Luce (1894), 188, 192, 261–2, 276–7; Gr. chron., i, 180.

546

Chron. premiers Valois, 72; Gr. chron., i, 181. Санлис: Flammermont, 136–7.

547

Монморанси: Gr. chron., i, 180; *Luce (1894), 206–7, 254–6, cf. 188 (Кормель), 191 (Дей). Шампань: *Luce (1894), X 94 (Фере), 256–7, 264–72, 281–5, 293–4, 306–9; Bel, Chron., ii, 257–8.

548

Chron. norm., 129; Secousse, Preuves, 98; Beauvillé (1875), i, 110, *514–7; *Luce (1894), 207, 296, 335–8.

549

Chron. premiers Valois, 72; *Luce (1894), 255.

550

К югу от Сены: *Luce (1894), 253–5; Fourquin (1964), 233–4. Армия: *Luce (1894), 181 (Бюси), 200 (Жо), 223 (Вилье), 234. Трапп, Палезо: Chron. norm., 128; *Luce (1894), 209, 220. Бюси: *Luce (1894), 304–6. Оржемон, ла Ваш: *Luce (1894), 313–7, 320–2. Лоррис: *Luce (1894), 192–3, 261; Chron. norm. 130.

551

Chron. premiers Valois, 72, 73, 73–4.

552

Gr. chron., i, 181–2.

553

Chron. premiers Valois, 73, 74–5. Санллис: ibid., 76–7; Venette, Chron., 267–8; *Luce (1894), 288–9.

554

*Luce (1894), 230–1, 234, 240–4, 258–9; Gr. chron., i, 182–4; Venette, Chron., 265–7; Bel, Chron., ii, 260–2. Крестоносцы: Froissart, Chron., v, 103, xii, 97; Tucoo-Chala (1959), 77–8. Топография: Secousse, 243–8.

555

Chron. premiers Valois, 75–6; *Luce (1894), 189, 210.

556

*Delachenal (1909–31), ii, 417–8, 420; *Luce (1894); *Luce (1894), 182 (Бордо), 247–8, 268–70, 283–5, 293–4; AN JJ86/380; Bel, Chron., ii, 259–60; Chron. norm., 132.

557

Gr. chron., i, 181, 186–7. Жесты: *Delachenal (1909–31), ii, 419.

558

Gr. chron., i, 184–6; Venette, Chron., 259.

559

Gr. chron., i, 187–8; Chron. norm., 131–2; Chron. premiers Valois, 80–1; *Luce (1894), 263–4; Luce (1875), 115, 121–2, 123; *Delachenal (1909–31), ii, 422 (Пуасси). O Стэндоне: CPR 1354–8, 22; CPR 1358–61, 398; Foed., iii, 391. O Джуэле: Chron. premiers Valois, 62. Циркуляр: Secousse, Preuves, 98; Vandenpeereboom, vii, 430–1. Санлис: Secousse, Preuves, 99–100; AN JJ86/171.

560

Gr. chron., i, 189–90; Bel, Chron., ii, 263–4.

561

Gr. chron., i, 188, 191; Bel, Chron., ii, 264.

562

Gr. chron., i, 190–3, 195; *Delachenal (1909–31), ii, 425; Chartularium universitatis Parisiensis, ed. H. Denifle and E. Chatellain, iii (1894), 55.

563

Venette, Chron., 261; Gr. chron., i, 193; Chron. premiers Valois, 80–1, 82; *Delachenal (1909–31), ii, 414–21, esp. 420–1, 425–6.

564

Venette, Chron., 261; Chron. premiers Valois, 82; Gr. chron., i, 201, 202; *Luce (1875), 122–8.

565

Gr. chron., i, 195, 196–8; Chron. premiers Valois, 81; *Luce (1875), 124.

566

Gr. chron., i, 198–9; *Delachenal (1909–31), ii, 425. O Бело: Ord., iii, 47; Sauval, i, 38–9; *Félibien, i, pp. cxvi-cxvii.

567

Gr. chron., i, 199; *Delachenal (1909–31), ii, 425–6.

568

Gr. chron., i, 200–1; Chron. norm., 133.

569

Chron. premiers Valois, 81–2, 83; *Delachenal (1909–31), ii, 421. Капталь: Froissart, Chron., xii, 97. O Фотерингее: AN JJ91/319. O Частелле: CPR 1354–8, 451, 492, 626, 628; Foed., iii, 348, 393. O Касингтоне: Foed., iii, 393, 408; PRO E372/202, m. 34 [Тотешем]; E372/203, m. 41 [Касингтон]. Его карьера: Foed., iii, 181; Reg. Black Prince, iv, 178–9, 269.

570

Gr. chron., i, 201–4; Chron. premiers Valois, 81–3; Chron. norm., 133.

571

Gr. chron., i, 204; Chron. norm., 133–4.

572

Chron. premiers Valois, 83–5; Chron. norm., 134; Secousse, Preuves, 79; *Luce (1857), 422–3; Cazelles (1982), 336–7.

573

Пленные: Gr. chron., i, 204–5. План: Venette, Chron., 269–70; Chron. norm., 134; Gr. chron., i, 212; Chron. premiers Valois, 84; *Delachenal (1909–31), ii, 421, 426.

574

Gr. chron., i, 205–9, 210; Lescot, Chron., 132–3; Venette, Chron., 270–2; Secousse, Preuves, 296–7; *Delachenal (1909–31), ii, 426–7.

575

Gr. chron., i, 209–10, 211; Venette, Chron., 272–3.

576

*Delachenal (1909–31), ii, 421–3.

577

Lescot, Chron., 133–4; Chron. premiers Valois, 86; Chron. norm., 136; Chronographia, ii, 281.

578

Gr. chron., i, 210, 211–2; *Delachenal (1909–31), ii, 427; Secousse, Preuves, 80–1, 101–2, 112–4, 119–20; Valois (1883), 105–11, *115–26; 'Pièces inédites rél. à E. Marcel', 81–3; AN JJ86/185, 193, 197, 198, 203, 210, 213, 328, 233, 238, 350, 429, 464, 474, 502, 512, 543, 565, JJ89/325.

579

Помилование: Ord., iv, 346–8. Лади: *Delachenal (1909–31), ii, 427–9; Gr. chron., i, 215–6; Lescot, Chron., 136.

580

Марманде: PRO E101/172/1(78–9). Финансы: PRO E372/207, m. 54 [Stretle].

581

Помье: AC Martel CC3–4, fols. 87vo, 88. Бетейль: AC Martel BB5, fols. 105vo, 109vo, 111vo; CC3–4, fols., 86vo, 88, 89vo; Foed., iii, 368–9. Фонс: AC Cajarc CC Supp., 42; Foed., iii, 368–9. Надайяк: AC Gourdon CC19, fols. 34, 38–38vo, 39; EE6/5; II5; Foed., iii, 390. Чеверстон: AC Martel BB5, fols. 115vo–116, 117; Lacoste, iii, 155.

582

Генеральные Штаты: Ord., iii, 101, iv, 188; *HGL, x, 1150. В Ажене собрание было созвано один раз, в апреле 1359 года, до того, как он был уступлен Эдуарду III: *HGL, x, 1158.

583

Patria (отечество): Dognon, 214–5.

584

*HGL, x, 1145–50 (Arts. I, VIII, XIV, XV). Укрепления: BN Doat 60, fols. 106–8. Кавалерия: Lehoux, i, 116–7, 124.

585

Gilles le Bouvier, Le livre de la description des pays, ed. E.-T. Hamy (1908), 39.

586

Boudet (1908), 35–7, 39; Boudet (1893), 340. Фельтен: Inv. AC Montferrand, i, 392–3; AC Martel CC3–4, fol. 71. Сен-Пурсен: Rec. doc. mon., i, 358.

587

Фельтен: Arch. Montpellier, ii, no. 743; Titres Bourbon, i, no. 2921. Ла-Шапель: ASV Reg. Vat. 232, fol. 266vo. Бомон: Inv. AC Montferrand, i, 394. Выкупы для Арно выплачивались в Бомоне или Шапель: Titres Bourbon, i, no. 2810. Вольвик, Сомюр: Inv. AC Riom, 58. Бурбоннэ: Chron. Bourbon, 16; Leguai, 188–90, 192n17, 193.

588

Lehoux, i, 97–8, 98n3, 120n5; Ledos (1895).

589

Lehoux, i, 98–9; BN Fr. 26002/760, 764; BN PO 1675 [de Laye, 10], 1471 [Hames, 8]. Хранители: Foed., iii, 350.

590

Сермюр: *A. Tardieu, Histoire de la ville de Clermont-Ferrand, ii (1870), 349–51. Монбрун: *Boudet (1900), 283–5. Свежие люди: BN Fr. 26001/698; AC Martel CC3–4, fol. 98vo.

591

Vitae paparum, i, 345; Villani, Hist., col. 456. Справочная информация: Léonard, ii, 52–74, iii, 134–54; Encycl. B-du-R [D], ii, 391–5.

592

Vitae paparum, ii, 461; Chérest (1879), 7–8, 26–8, *363–4, *366–9, *396; *Denifle, 190n1, 191n4; Recits d'un b. de Valenciennes, 289; Froissart, Chron., v, 23, 47; Foed., iii, 350.

593

Vitae paparum, i, 345–6; *Denifle, 193–4; Ausgaben Innocenz VI, 456, 648. Численность: Villani, Hist., col. 645.

594

Y. Renouard, Les relations des papes d'Avignon et les compagnies commerciales et bancaires (1941), 32–3, Table A.

595

Vitae paparum, i, 346; Denifle, 199–201, *208n5; Inv. chartes des Baux, nos. 1357, 1360, 1376; Villani, Hist., col. 457.

596

Ausgaben Innocenz VI, 645, 648; Léonard, iii, 287; *L. Menard, ii, 186, 190.

597

Villani, Hist., cols. 456–7.

598

Denifle, 196–8, 202n5; Léonard, iii, 287; Guichenon, iv, 201–2.

599

Albanès, 'Chartes', 208–10; Inv. Marseille, no. 343; BN Doat 195, fols. 116–146vo; *L. Menard, ii, 191; Léonard, iii, 305–6, 310, *621–2, *627–8, *672; Petit Thalamus, 352.

600

*Léonard, iii, 618–25, 628–9. Арманьяк: ibid., iii, 310 and n3. Мощи: Denifle, 204.

601

Léonard, iii, 313–6; Inv. chartes des Baux, no. 1370; Vitae paparum, i, 321.

602

Villani, Hist., cols. 500, 526; Petit Thalamus, 352; *Denifle, 208n2, 2091; *Prou (1887), 143.

603

Léonard, iii, 318–20; Inv. chartes des Baux, nos. 1378, 1380.

604

*Delachenal (1909–31), ii, 429; Secousse, Preuves, 88–9, 102–3, 117, 124; Le Grand, 288–90, 290–1; Gr. chron., i, 212–3, 215; Venette, Chron., 277.

605

AN JJ91/319; Gr. chron., i, 214; Bel, Chron., ii, 282; Secousse, Preuves, 148; *Delachenal (1909–31), ii, 429. Описание: Boursier, 2–5, 19. Беатриса: Titres Bourbon, nos. 2067, 2070.

606

Chron. norm., 136–7; Venette, Chron., 276, 278–9; Gr. chron., i, 214–5; Chron. premiers Valois, 87; Bel, Chron., ii, 268.

607

Амьен: Gr. chron., i, 216–7, 225; Chron. norm., 138–9; Venette, Chron., ii, 274–6; Bel, Chron., ii, 271; Rec. mon. tiers état, i, 599–601. Абвиль: AN JJ86/473, 90/386. Моконсе: Chron. norm., 137; Bel, Chron., ii, 268–9; Gray, Scalacronica, 180; Foed., iii, 512. Пуа: Timbal, Rég. Parl., 286–7. Сен-Валери: Chron. Norm., 121; Chron. premiers Valois, 87; AN JJ86/473.

608

AN JJ86/484, 505, 586; Secousse, Preuves, 124–5. Крей: AN JJ90/82, 385, 388, 91/319, 100/708.

609

Плата: Froissart, Chron., v, 121. Argenteuil: *Luce (1875), 126–7; Venette, Chron., 281–2.

610

Venette, Chron., 280–2. Острова: AN JJ90/127, 610; Secousse, Preuves, 167–8. Лонгей: ibid., 288–93; Chron. norm., 147–8; Lescot, Chron., 140–1; Gray, Scalacronica, 184. Сен-Ле, Ройомон: Secousse, Preuves, 148; AN JJ90/301. Сент-Элой: AN JJ90/137. Бове: *Denifle, 222n2.

611

Froissart, Chron., v, 121–2,125–6; PRO C76/40, m. 7, E101/175/5, 6(9).

612

Venette, Chron., 276–9; Bel, Chron., ii, 272; Gr. chron., i, 218; AN JJ86/612, 90/209, 218, 237, 240–1, 567. Конвои: Ord., iii, 298–9; Roncière, i, 518. Сюжеты: Gr. chron., i, 220–4; Secousse, Preuves, 104–8, 110–2, 120–1.

613

*Delachenal (1909–31), ii, 429.

614

Coville (1894), 92, *367–9, *371–3; Fourquin, 257.

615

Ord., iii, 243–5, 252, 265–6, 301; Cazelles (1982), 363–4.

616

Secousse, Preuves, 149–50; Gr. chron., i, 225; Venette, Chron., 280.

617

AN JJ89/532, 90/194, 440, 567; cf. JJ90/429, 489, 501, 527.

618

AN JJ90/532; Secousse, Preuves, 126–7. Cf. Luce (1876), 340nn2, 3; AN JJ86/478–9,486, 505, 533, 538–9, 550, 576.

619

Lehoux, i, 111n1, 114nn1, 3; Arch. Montpellier, ii, no. 653; *HGL, x, 1139, 1143–4; Ord., iii, 337–8, iv, 188–9, 191–2.

620

Foed., iii, 405; *Moisant, 257–8.

621

Foed., iii, 414; Villani, Hist., cols. 529–30; Knighton, Chron., 160–2; Walsingham, Hist. Angl., ii, 284. Quote: *KOF, xviii, 396–7.

622

Foed., iii, 412–3, 414, 415–6, 416; PRO C76/36, m. 5; Ltf. cant., ii, 374;.Reg. Black Prince, iii, 331. Кардиналы: Gr. chron., i, 224.

623

Perroy, 'Select documents', 153; PRO E372/203, m. 41 [Касингтон], E403/394, m. 9, E101/313/36. 20 декабря: PRO E101/313/32, 37.

624

*Chérest (1879), 72, *370–1; *Lehoux, i, i82n3; AN JJ98/491; Inv. AD Cote d'Or, ii, 112; Froissart, Chron., xii, 100.

625

AN JJ103/214; Ledru, ix, 229–31.

626

Lescot, Chron., 127; Venette, Chron., 262; AN JJ97/512. Штаб-квартира: BN Clair. 4/157, 23/1621, 53/3981, 55/4199, 56/5075, etc.

627

По оценкам французов, 2.200 человек под Орлеаном (Timbal, Reg. Parl., 191) согласуется с другой информацией. Около 240 человек были потеряны при Труа в январе 1359 года, а 1.000 человек участвовали во взятии Осера в марте 1359 года: Gr. chron., i, 225–6, 227. Гарнизоны, оставленные в Шатонефе и Маликорне, должны были составить еще около 200 человек, а некоторые отряды ушли из армии по собственному желанию. Их происхождение: Gray, Scalacronica, 183; Gr. chron., i, 227; *Plancher, ii, no. 300; AN JJ 107/167.

628

CPR 1361–4, 16; *Chérest (1879), 394; Froissart, Chron., v, 351.

629

Knighton, Chron., 164; Gr. chron., i, 218–9, 231; Denifle, 230–2; Timbal, Reg. Parl., 191, 194, 197; AN JJ90/48, 380, 100/299; *Morin, ii, 729–31; Petit (1885–1905), ix, 116n2.

630

'Choix de pieces', 359–60.

631

Gr. chron., i, 219; Chérest (1879), 371, 379; Petit (1885–1909), ix, 11n3; Gray, Scalacronica, 182.

632

Режен: Lebeuf (1851–5), ii, 232; AN JJ86/566. Линьи: AN JJ86/566, and cf. JJ86/553, 90/110–12. Хетон: CPR 1358–61, 395, 526; CPR 1361–4, 85, 88, 170; PRO E30/1499; BN PO 9 [Ades, 2]. Далтон: G. Wrottesley, Crécy and Calais (1897), no; Fowler (1969), 287n”115. Старки: Reg. Black Prince, iii, 154–5; Petit (1885–1905), ix, 119nn2, 3, 120nn 1–4; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 45.

633

*Plancher, ii, 313–24; Petit (1885–1905), ix, 142–3; Cox, 134.

634

Gr. chron., i, 225–6; Venette, Chron., 281. Труа: Timbal, Reg. Parl., 179–84; Boutiot, ii, 114–6, 119–21, 122–3, 173–4.

635

Petit (1885–1905), ix, 120–1, 151–2; *Luce (1894), 222; *Chérest (1863–8), ii, 234–8; Chérest (1879), 122n2; * Lebeuf (1851–5), iv, 182–4.

636

Lebeuf (1851–5), i, 528, iii, 234; Gr. chron., i, 226–8; Lescot, Chron., 137.

637

Gr. chron., i, 229, 230–1; Lebeuf (1851–5), iii, 234–7, *iv, 190, 191–2, 194 (ошибочно датировано), 239–40 (исправлено Chérest (1863–8), ii, 226); *Denifle, 507n4.

638

Gr. chron., i, 224; Petit (1885–1905), ix, 144–5; Ausgaben Innocenz VI, 740.

639

Ажене: Gardelles, 18. Монферран: Fournier and Charbonnier, 275–6. Кан: 'Relation de visite'. Gâtinais: 'Procès-verbal de visite'. Иль-де-Франс: Venette, Chron., 280, 302–3.

640

*Forestié, 203–10.

641

Timbal, Reg. Parl., 153–65. Бургундия: Pegeot, 247–8.

642

Ledos (1890), 48–50; Timbal, Reg. Parl., 190–8; Chron. du Bee, ed. C. Porée (1883), 61–2.

643

BN Doat no, fols. 96vo–101vo (Монастис); 'Docs. Macon', 167–8; AN JJ82/196 (Раймон де Марей).

644

Timbal, Reg. Parl., 106n2, 107n7; HGL, ix, 655; Keen (1965), 79 (цитата).

645

Фей: AHP, xlii, 97–110. Абвиль: AN JJ89/351, 353. Орлеан: Timbal, Reg. Parl., 190–8. Тур: Comptes Tours, i, nos. 415–23. Штаты: *Viollet, 279–80; Ord., iii, 224 (cl. 5); *HGL, x, 1148 (cl. 8). Комиссары: Timbal, Reg. Parl., 107, 109–11, 190–1; AN JJ90/563 (Бовези); Cart. Montier-la-Celle, p. xxxv (Шампань). Вердей: ibid. Азей: Comptes Tours, i, nos. 382, 397, 419–20; ii, nos. 131, 133.

646

Цепи: Venette, Chron., 245; AC Martel BB5, fol. 25; Comptes Rodez, i, 174.

647

'Le livre messire Geoffroy de Charny', 403; Froissart, Chron., v, 222. Противоминные меры: Forestié, 215–6.

648

12 palms: BN Doat 53, fols. 227–297vo; 60, fols. 106–108; Arch. Montpellier, xii, 6–7.

649

Каор: F. Lot, Recherches sur la population et superficie des cités, ii (1950), 234. Авиньон: André-Michel (1910). Реймс: Desportes, 526–9. Montpellier: Arch. Montpellier, xi, 20; xii, 13.

650

Сен-Максен: Rec. doc. Poitou, iii, 119–22. Арбалетчики: Ord., iii, 297–8, 360–2, 668–72. Пуатье: Ord., iv, 169–70. Родез: Comptes Rodez, i, 255–6. Пикардия: Froissart, Chron., v, 202; Arch. St.-Quentin, ii, 239–41. Капитаны: *Forestié, 213; Comptes Rodez, i, 239.

651

Пуатье: Ord., iv, 169–70. Ним: *Menard, ii, 225–30. Родез: Miquel, i, 197, 198. Лион: Inv. AC Lyon, ii, 180–1. Париж: Ord., iii, 304. Сен-Кантен: Froissart, Chron., v, 150–1.

652

Мартель: AC Martel BB5, fols. 70vo–72. Тур: Ord., v, 457–8; Chevalier (1975), 79–80, 89–90. Орлеан: Timbal, Reg. Parl., 190–8.

653

Ressort: Timbal, Reg. Parl., 248–9, 254–7. Сент-Ло: AN JJ87/25. Осер: AN JJ89/65. Мартель: AC Martel BB5, fol. 70vo. Руан: AN JJ87/239. О проблемах беженцев см., e.g., BN Doat 145, fols. 145–146vo (Millau, 1364); AN X1a 22, fols. 80–80vo.

654

Орлеан: Timbal, Reg. Parl., 190–8. Санс: AN JJ89/615.

655

Ним: *Menard, ii, 219. Пуатье: Ord., iv, 169. Монтобан: *Forestié, 213–4. Бурж: AN JJ90/776. Мартель: AN BB5, fol. 71. Стража: см., e.g. Ord., iv, 169; AN JJ90/503.

656

Perroy, 'Select documents', 153; Foed., iii, 421; PRO E403/394, m.34; E101/313/39. Сомертон: Foed., iii, 411, 414; Aumale, Notes et docs, 101–2, 102, 132.

657

Cosneau, Traités, 3–31; Villani, Hist., cols. 544–5. Отсрочка: Foed., iii, 422–3; PRO C76/37, m. 16; Lit. Cant., ii, 378–80. Эмиссары: Aumale, Notes et docs., 114; *Delachenal (1909–31), ii, 434; *KOF, xviii, 433–4.

658

Germain, 'Projet', 247–9.

659

Gr. chron., i, 232–6; Bel, Chron., ii, 288–9; Lescot, Chron., 137–8.

660

Gr. chron., i, 237–8; Lescot, Chron., 138; Germain, 'Projet', 428; *Delachenal (1909–31), ii, 435–6.

661

Лангедок: Germain, 'Projet', 429–30; Comptes St.-Antonin, 43–4; Comptes cons. Albi, nos. 510–1, 514, 520. Шотландцы: Exch. R. Scot., ii, 50, 77; AN J677–8.

662

PRO C76/37, m. 16; Foed., iii, 427–8, 428; Reg. Black Prince, iii, 347–8, 349, 350; Arch, admin. Reims, iii, 140–1. Одрегем: Aumale, Notes et docs., 138, 139.

663

Chron. premiers Valois, 27–8, 73, 101; Froissart, Chron., v, 121, 136–7; Chron. norm., 144.

664

Bel, Chron., ii, 278–9, 284; AN JJ90/484; Arch, admin. Reims, iii, 234; Noyal, 'Chron.', 257.

665

Обресикур: Beltz, 92; Chron. norm., 113; Froissart, Chron., iv, 136,166, v, 16, 35–6. Альбрехт: AN JJ93/14; Petit (1885–1905), ix, 119, 145; Froissart, Chron., 175; по поводу отождествления со Штерцем см. ниже, Chap. X. Одли: Froissart, Chron., iv, 135, v, 31, 135. Бофор: Roserot, ii, 675, 958.

666

Bel, Chron., 276–7, 280–1, 283; Chron. norm., 140; Venette, Chron., 281.

667

Noyal, 'Chron.', 259; Bel, Chron., i, 278–9.

668

Delaborde, 200; Bel, Chron., ii, 280; AN JJ92/251.

669

Bel, Chron., 280–1; Lescot, Chron., 136–7; Chron. norm., 139–40; Delaborde, Cat. no. 957. Даты: Froissart, Chron., v, 173.

670

Noyal, 'Chron.', 258–9; Bel, Chron., ii, 279, 283–4; Arch, admin. Reims, iii, 144–7; AN JJ90/297.

671

Обресикур: Froissart, Chron., v, 172–3, 183. Скот: Chron. premiers Valois, 101; Chron. norm., 144. Альбрехт: Froissart, Chron., v, 175. Одли: Bel, Chron., ii, 281; Gray, Scalacr., 188–9; Froissart, Chron., 153–7, 182. Пон-сюр-Сен: Reg. Parl., 302–3. Брокар: Bel, Chron., ii, 285–6; Ord., iii, 365–6; AN J514/3; Delaborde, Cat. nos. 964–5.

672

Ноллис: Gr. chron., i, 231–2. Уолдбоф: *HGL, x, 1291–2; Reg. Black Prince, iii, 323; Gray, Scalacr., 182–3. Уин: Doc. Millau, no. 230; Foed., iii, 545. Калвли: *Boudet (1900), 272.

673

Guigue, 33–4; *Boudet (1900), 260, 270–1; Doc. Millau, no. 230.

674

Boudet (1900), 18–31, 58–66, 254–8, 257n2, *267, *270–1; Moranvillé (1905); Lehoux, i, 135.

675

Boudet (1900), 111, *271, *259, *267–71; Petit Thalamus, 356.

676

*Boudet (1900), 273–4; Doc. Millau, no. 230; *L. Menard, ii, 190, 219, 234; Petit Thalamus, 356; Gray, Scalacr., 185; Bel, Chron., ii, 286.

677

*Denifle, 261nn1, 2.

678

*HGL, x, 1158–9; Actes royaux, no. 597; Comptes Albi, nos. 494–5; HGL, ix, 697, 702–3, *x, 1162–3.

679

*L. Menard, ii, 190, 208, 219, 234; Actes royaux, no. 606; Petit Thalamus, 356. Тома: *Boudet (1900), 271, 273; *Lehoux, i, 144n8, 145n6.

680

Уолдбоф, Уин: Guigue, 36–7, *221–2 (относится к 1359, а не к 1357 году); La Mure, i, 434–5.

681

Маршрут: *Boudet (1900), 274 (Предположительно, кавалькада Ноллиса была второй.). Ле-Пюи: Knighton, Chron., 164: 'Amisi' is Anicium, i.e. le Puy (не Осер), см. Gall. Christ., ii, 685.

682

Knighton, Chron., 164; *L. Menard, ii, 235; Bel, Chron., ii, 286.

683

Gray, Scalacr., 185; Petit Thalamus, 356.

684

Калвли : AN JJ97/459. Уин: Petit (1885–1905), ix, 194–6; Foed., iii, 545–6, Chaplais, 'Doc. Brétigny', 44. Наемники: Lehoux, i, 144–8, *144nn3, 8.

685

AN JJ93/212, 100/708; Knighton, Chron., 164.

686

Пикиньи: Bel, Chron., ii, 282; AN JJ90/554. Сен-Валери: Chron. premiers Valois, 89–93; Chron. norm., 121, 142; Chronographia, ii, 285; Froissart, Chron., v, p. xlivn6 (date). Моконсе: Venette, Chron., ii, 283.

687

Venette, Chron., ii, 283–4; Chron. premiers Valois, 93–4; Gray, Scalacr., 185; Chron. norm., 143–4; Noyal, 'Chron.', 258.

688

Cazelles (1982), 362–3; Gr. chron., i, 236–7; Ord., iii, 345–59.

689

Delachenal (1909–31), ii, 11nn2, 3; Secousse, Preuves, 149–50, 151–2; *Lacabane (1844), 52; Lescot, Chron., 139; Gr. chron., i, 238; Chron. premiers Valois, 96–7.

690

Приготовления: Foed., iii, 417, 427–8; PRO C76/37, mm. 16, 15, 14; E101/174/7, fols. 11vo, 13, 14vo –16; Knighton, Chron., 168; Bel, Chron., ii, 290. Пленные: Delpit, Doc. fr., 82–3; Foed., iii, 436, 437–9, 477, 478; Bel, Chron., ii, 297; Comptes argenterie, 210–1, 213, 232–3; *HGL, x, 1199. Домашнее хозяйство: Aumale, Notes et docs., 123–4, 137. Шпионы: Foed., iii, 442; Arch, admin. Reims, iii, 142–3.

691

Arch, admin. Reims, iii, 142–3.

692

Gr. chron., i, 238–47; *Delachenal (1909–31), ii, 437; Venette, Chron., 285–7; Villani, Hist., col. 554.

693

Frag, chron. B-Normandie, 6–7; Gray, Scalacr., 186; PRO C76/38, m. 6; Foed., iii, 452–3.

694

Gr. chron., i, 243–4; Chron. premiers Valois, 100; *Luce (1876), 543–4 Пуа: Arch. St.-Quentin, ii, no. 675; Timbal, Reg. Parl., 283–302. Эпернон: Gray, Scalacr., 191; AN X1a 17, fol. 17. Мелён: Gr. chron., i, 247; Gall. Reg., iv, no. 15499.

695

Gr. chron., i, 247–8, 250; Gray, Scalacr., 187–8; Venette, Chron., 295; Lescot, Chron., 141; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 44; Arch. St.-Quentin, ii, no. 683; Froissart, Chron., xii, 97.

696

Дескалат: Cart. Cormery, 236–40 (ошибочно датировано); Comptes Tours, nos. 434, 437, 465; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 43 (имя). Ланже: ibid., 42; Comptes Tours, nos. 304, 380, 424–7. Монбазон: Comptes Tours, no. 438; AN JJ97/49.

697

Timbal, Reg. Parl., 121–7; Martin.

698

Tax: Ord., iii, 358–9; Henneman (1976), 91, 97; Coville (1894), 97–8.

699

Gr. chron., i, 248–9; Rec. doc. mow., i, 400, 406, 411–2,412, 413, 413–4, 414, 421, 429; Ord., iii, 400.

700

Численность: PRO E101/393/11, fols. 79–116vo. Логистика: PRO E101/392/14; E101/174/7, fols. 14vo–16; E101/174/8, fols. 2–8; CCR 1354–60, 574; CPR 1358–61, 323; Reg. Black Prince, iii, 379; Bel, Chron., ii, 312–3. Корабли: Walsingham, Hist. Angl., ii, 287.

701

Bel, Chron., ii, 298.

702

Harriss, 346–7.

703

Foed., iii, 440–1.

704

Bel, Chron., ii, 290, 291–2; Knighton, Chron., 168; Gray, Scalacr., 186–7; *Delachenal (1909–31), ii, 438; Doc. Amiens, i, 130.

705

Foed., iii, 452; Gray, Scalacr., 187–8; Knighton, Chron., 170; Controversy, 178; Walsingham, H/sJ. Angl., i, 287; Anonimalle chron., 44–5; Bel., Chron., ii, 299–300; Gr. chron., i, 253; Arch. admin. Reims, iii, 156n1. Немцы: PRO E101/393/11, fols. 87, 91–97vo; Bel, Chron., ii, 294–6.

706

Desportes, 526–9, 540–, 552–3, 557; Arch, admin. Reims, iii, 229–30; *Delachenal (1909–31), ii, 155n1.

707

Arch, admin. Reims, iii, 117–8, 136–9, 147–50, 168–9, 191–4, 210n, 212–3n, 217–8n, 218–9, 231, 233–7, 246–7; Desportes, 558–60; Machaut, Oeuvres, i, p. xxiiin1.

708

Gr. chron., i, 251–2; Knighton, Chron., 170; Villani, Hist., 587–8; Arch, admin. Reims, iii, 156–9.

709

Бусико: Rec. doc. mon., i, 414, 419, 423, 427, 428; Rec. doc. Poitou, iii, 279–84. Нормандцы: Coville (1894), 97–8; Chron. premiers Valois, 103, no; Doc. Clos des galées, no. 565.

710

Chron. de S. Marien, ed. Lebeuf, Mémoires concernant l'histoire… d'Auxerre, ii (1743), 262; Gray, Scalacr., 189; Foed., iii, 461–2; Arch, admin. Reims, iii, 156–9; NJJ89/671.

711

*Luce (1876), 547–8; Chron. premiers Valois, 110–11. Невиль: Cazelles (1982), 248–9.

712

Chron. premiers Valois, 105–6.

713

Knighton, Chron., 170–2; Bel, Chron., ii, 301; Gray, Scalacr., 188; Gr. chron., i, 253. Рождество: PRO E101/393/11, fol. 59. Аргонский лес: AD Nord B1596, fol. 174vo; AN JJ88/ 11.

714

PRO C76/38, m. 2; C76/40, m. 14; E101/393/11, fol. 63; E101/531/36.

715

Gray, Scalacr., 191; Gr. chron., i, 254; Anonimalle chron., 45–6; Bel, Chron., ii, 306; Petrarch, Fam. XXII.14, iv, 138–9. Чосер: PRO E101/393/11, fol. 72. Французские мародеры: ANJJ90/537–9.

716

Курсель: AN X1a 21, fol. 230. Флавиньи: Petit (1885–1905), ix, Cat. no. 9114; Gray, Scalacr., 189–90 (для "Дагворт" читайте "Тамворт".). Другие компании Режена: CPR 1358–61, 395, 52.3, 526, 551; CPR 1361–4, 85, 88, 170. Договор: *Plancher, ii, p. ccli; Foed., iii, 473; AN Xi a 21, fol. 230; Venette, Chron., 297–8. Бар: Anonimalle Chron., 45.

717

Gr. chron., i, 254–5; Lescot, Chron., 143; Bel, Chron., 306–7.

718

Foed., iii, 449–50, 455–8, 459–60; RDP, iv, 618–9; Rot. Scot., i, 844.

719

PRO C76/38, mm. 16, 3; Foed., iii, 468–9; CPR 1358–61, 404–8, 414–5; CCR 1360–4, 308–9.

720

Chronographia, ii, 291; Foed., iii, 470–2, 476.

721

Foed., iii, 477; Chronographia, ii, 291–3; Chron. premiers Valois, 111–3; Wigmore Chron., 291; Chron. norm., 150; Gray, Scalacr., 190–1; Knighton, Chron., 174. Уинчелси: M. Beresford, New towns of the middle ages (1983), 14–28; H.L. Turner, Town defences in England and Wales (1971), 176–9.

722

CCR 1360–4, 36, 55–6, 101–2, 104–5, 170–1, 308–9; CPR 1358–61, 349, 411, 413–4, 415–6, 452; Foed., iii, 476, 478, 479–80; Knighton, Chron., 174; Chron. premiers Valois, 117.

723

Venette, Chron., 300, 302; Gray, Scalacr., 192; Gr. chron., i, 256; Anonimalle Chron., 46. Манор: Lebeuf (1883–93), iv, 151–2.

724

Foed., iii, 425, Aumale, Notes et docs., 138; Comptes argenterie, 238, 270; Cazelles (1982), 370–6.

725

Recits d'un b. de Valenciennes, 302; Foed., iii, 455, 472; Gr. chron., i, 257; CPR Letters, iii, 629–30; *Denifle, 355–6; Ausgaben Innocenz VI, 745. Симон: Cazelles (1982), 302; Gr. chron., i, 145–7. Линн: Emden, ii, 1195; Foed., iii, 285, 348. Адриан: Villani, Hist., col. 532; Recits d'un b. de Valenciennes, 302; Vitae paparum, ii, 474. Хью: Sumption, i, 322–4, 381–2, 422.

726

PRO E101/393/11, fol. 64vo; Foed., iii, 484; CPR Letters, iii, 630. Бертон регулярно участвовал в дипломатических делах: см. Foed., iii, 348, 518, 531; PRO E101/314/11.

727

Foed., iii, 475–6; Comptes argenterie, 237, 247; KOF, xviii, 433–4; Cazelles (1982), 374.

728

Lescot, Chron., 143–4; Gr. chron., i, 256–7.

729

Venette, Chron., 302–6; Lescot, Chron., 143; AN JJ89/458.

730

Gr. chron., i, 256–9; Venette, Chron., 299–304; Chron. norm. 141–2; Recits d'un b. de Valenciennes, 304; Lescot, Chron., 144. Ферте: Foed., iii, 443, 444; Gray, Scalacr., 188–9; BN Clair., 39/2905. Девальвации: Ord., iii, 401.

731

Gr. chron., i, 257–8; Lescot, Chron., 144–5; Knighton, Chron., 176; Gray, Scalacr., 193; Arch, admin. Reims, iii, 159–60; Villani, Hist, col. 599.

732

Gray, Scalacr., 193; Gr. chron., i, 258; Chron. premiers Valois, 115–6; Walsingham, Hist. Angl., i, 288–9.

733

PRO E101/531/36; CCR 1360–4, 83–4, 85–6, 186; Gray, Scalacr., 190, 193–4; Chron. premiers Valois, 107–10, 155; Chron. norm., 150–2. Cope: AN JJ90/510.

734

Gr. chron., i, 259; Anonimalle Chron., 46; Venette, Chron., 307–8.

735

Anonimalle Chron., 46; Gray, Scalacr., 193–4; Knighton, Chron., 178; Walsingham, Chron., i, 289; Lescot, Chron., 145; Froissart, Chron., vi, 2, 4–5; Chronicles of London, ed. C.L. Kingsford (1905), 13 (цитата).

736

PRO E101/531/36 (поставки); Venette, Chron., 306–7; Lescot, Chron., 143; Gr. chron., i, 259; Chron. norm., 152; Gray, Scalacr., 194; Anonimalle Chron., 46–7; Bel, Chron., ii, 313; Timbal, Reg. ptfr/., 270–2; AN JJ89/440. Nids: *Lescot, Chron., 209.

737

Froissart, Chron., vi, 4; Gr. chron., i, 259–62; Gray, Scalacr., 194; *Lescot, Chron., 209.

738

Foed., iii, 485; Knighton, Chron., 176; Chron. premiers Valois, 117–8; Gray, Scalacr., 194–5.

739

Gr. chron., i, 260–2, 298; BN PO 2031 [Montmorency, 10]; BN Clair. 106/167.

740

Foed., iii, 486–94. Меры: Venette, Chron., 310.

741

Chron. premiers Valois, 116–7; Gray, Scalacr., 195–6; Gr. chron., i, 300–1, 314–6; Venette, Chron., 310–2; Walsingham, Hist. Angl., i, 289.

742

Knighton, Chron., 178; Bel, Chron., 317–8; Gr. chron., i, 317–8; Chron. premiers Valois, 118–9; Gray, Scalacr., 196; Anonimalle Chron., 49–50.

743

Comptes argenterie, 248–9, 249–50, 251, 253, 255–63, 270–5; Foed., iii, 485; Lettres de rois, ii, 120; Chaplais, Dipl. practice, 363, *HGL, x, 1199; *Lecoy, ii, 367.

744

AN P2294, pp. 47–9; BN Fr. 20412/12; Richard, 'Instructions', 86 (Art. XXI); *Delachenal (190–31), ii, 440–4; Arch, admin. Reims, iii, 163–5, l6 5–6; Arch. St.-Quentin, ii, n. 680; Timbal, Reg. parl, 382. Париж: Gr. chron., i, 320. Руан: AN JJ87/325; BN Clair. 214/6, 11. Нормандия: Henneman (1976), 114–5.

745

Gr. chron., i, 319–20; Bel, Chron., ii, 319.

746

AN P2294, p. 41; Villani, Hist., cols. 617–8; Froissart, Chron., vi, 23–4; Delachenal (1909–31), ii, 231–7.

747

Denifle, 364–5; Foed., iii, 505, 508; PRO E101/314/2–5, 7–12; *Doc. Brétigny, 7n1.

748

Gr. chron., i, 320–2; Secousse, Preuves, 172–3; Foed., iii, 499, 508.

749

Cosneau, Traités, 46–7 (Arts. XI, XII); Foed., iii, 522–5, 532, 535–7, 538.

750

Ла-Рошель: Thes. nov. anecd., i, 1427–9; Molinier, 80–2; Foed., iii, 504, 512–4, 540–1. Карл: Secousse, Preuves, 172–6. Заложники: Bel, Chron., ii, 320; BN Doat 193, fols. 47–8.

751

Foed., iii, 533; *Delachenal (1909–31), ii, 444–5.

752

Gr. chron., i, 322; Foed., iii, 520–1; AN J638/4; Chaplais, Dipl. practice, 825. Гин: PRO E372/206, m. 43 [Roka]; C61/74, m. 7.

753

Recits d'un b. de Valenciennes, 308.

754

Неполные списки по состоянию на октябрь 1360 года в Foed., iii, 535–6, 646, и Chaplais, 'Doc. Brétigny', 42–4, дополняется из многих других источников.

755

*Luce (1876), 543–5, 585–6; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 44; Arch. S. Quentin, no. 683. Фотерингей: PRO C76/40, m. 10; E101/175/5. Бэгворт: Luce (1876), 589; BN Clair. 39/2905.

756

Timbal, Reg. Parl., 462; *Coville (1894), 376–7; 'Procès-verbal de delivrance', 127–8; BN Fr. 26004/1148; BN PO 9 [Ades, 2], 384 [Bois, 9], 447 [Boulay, 28], 669 [Chandos, 3], 1909 [Mazuyer, 5], 1931 [Mercier, 9], 2229 [Peluquet, 3], 3055 [Windesomme, 2]. Стоимость: Chaplais, 'Doc. Brétigny', 18; *Coville (1894), 376–9; Cat. comptes royaux, nos. 527–32; BN PO 1438 [Guichard, 2, 3]; BN Fr. 26004/1186–9. Онфлёр: BN Clair. 167/41, 144; *Moranvillé (1888), 203; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 18.

757

Chaplais, 'Doc. Brétigny', 15; Timbal, Reg. Parl., 456–60.

758

Шампань: Arch, admin. Reims, iii, 177–8; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 19, 42, 44; Delaborde, Cat. nos. 964–5, 967; AN J514/3, 4; Froissart, Chron., v, p. lxviiin8. Труа: Comptes Tours, nos. 971, 1181–4 and pp. 177n1, 179n1, *229n1; Chaplais, 'Doc. Bretigny', 18, 19, 42, 43; Timbal, Reg. ParL, 439–40. Альбре: Foed., iii, 546–7; Titres Bourbon, nos. 2812, 2864, 2921–2, 2924, 2945, 2960–1. Камю: Chron. Louis de Bourbon, 16, 20–1.

759

Белл: AN JJ89/619. Уэллс: Mandements, no. 121. Лукас: Chron. premiers Valois, 154. Пупон: Itin PB, 465–7. Уорин: Petit (1909), 149. Маршалл: Chaplais, 'Doc. Brétigny', 18, 43; BN Clair., 70/5449, 5451. Уин: AN X1a 21, fols. 230, 253vo; Petit (1909), x, 208, 213n1; Gr. chron., ii, 137; Mandements, nos. 1462, 1830; AN JJ122/128.

760

Foed., iii, 658, 664, 678; Jones (1970), 39–40, 41–2, 45, 48–51.

761

Froissart, Chron., vi, 51. Кале: Foed., iii, 713. Скот: PRO C76/40, m. 3. Fogg: John IV, Actes, i, 84–5, 143. Тилдесли: ibid., i, 142; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 43. Ноллис: *Prou, 148–50; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 19; CPR 1361–4, 16. Калвли: Chron. norm., 158–9; *Luce (1876), 551–3; Ledru, viii, 70–3. Гурней: Jones (1970), 146, *205–7; CPR 1360–4, 296, 299–300; CIM, iii, no. 545; его ранняя карьера была описана в надписи на его надгробии в Стоке, ныне утраченной, но записанной в 1542 году в Leland's Itinerary, ed. L. Toulmin Smith, i (1907), 159.

762

Перон: Venette, Chron., 313–4; Альбижуа: *HGL. x, 1332–5, 1349–50. Ютен: JJ91/ 215; Chartes Albret, i, 724–5, 726; Timbal, Reg. Parl., 482–4.

763

Карл: Moranvillé (1907), 436–44. Пайп, Маршалл: Delisle, 124n1, 125n3; BN Clair. 214/9521; BN Fr. 26004/1309,1318; PRO E36/79, p. 474; PRO C76/45, m. 14; Foed., iii, 685; *Luce (1876), 371n1; Chron. norm., 160.

764

Альбрехт: Chaplais, 'Doc. Brétigny', 19. Трезегиди: Borderie, iii, 517. Овернь: Boudet (1900), 101–3; AN X2a 7, fols. 68vo–70. Лимузен: 'Procès-verbal de délivrance', 192, 262; PRO C61/75, m. 23.

765

Guigue, 45–8; Petit (1885–1905), ix, 199–200. Цитата: Froissart, Chron., xii, 98. Немцы: Bel, Chron., ii, 231–2. Альбрехт: Chaplais, 'Doc. Brétigny', 19; Delaborde, Cat., no. 967. Старки: AN JJ93/130. Хоквуд: Froissart, Chron., ix, 155–6. Верней: Innocent VI, 'Reg. Epp. MCCCLXI', cols. 924–5. Уолтер: ibid., cols 882–3; Cal. Pap. R. Petitions, i, 368; L. Menard, ii, 283. Лесли сражался вместе с тевтонскими рыцарями в Пруссии, а позже воевал с рутьерами в Италии: Rot. Scot., i, 797; Temple Leader, 31; к его прибытию во Францию вместе с братом Норманом: Rot. Scot., i, 830. После завершения своей миссии Норман и, вероятно, Уолтер сражались за королеву в Бургундии: Gray, Scalacr., 190.

766

Organisation: *Denifle, 381n1; Innocent VI, 'Reg. Epp. MCCCLXI', cols. 882–3; Ledos (1890), 51 ("канцлер").

767

Finot, 10n1. Иллюстрации их происхождения см. AN JJ89/634, 92/278, 93/130, 246, 98/70.

768

Ausgaben Innocenz VI, 751; Innocent VI, 'Reg. Epp. MCCCLXI', cols. 848–9, 880–2, 925; HGL, ix, 719, 721; Petit Thalamus, 357; Villani, Hist., cols. 642–3; Bel, Chron., ii, 316, 322–3; Denifle, 391–6, *399n1; Guigue, 49–55. Монеты: *HGL, x, 1254–5.

769

Villani, Hist., col. 647; Denifle, 386, *398n3; Innocent VI, 'Reg. Epp. MCCCLXI', cols. 888–9, 910.

770

Denifle, 395, *397n2; Innocent VI, 'Reg. Epp. MCCCLXI', cols. 848–6, 867–8, 872–4; Bel, Chron., ii, 323; Petit Thalamus, 357; Froissart, Chron., vi, 73–4; Vitae paparum, i, 340.

771

Апелляции: Molinier, 89–90; Innocent VI, 'Reg. Epp. MCCCLXI', 882–3; *HGL, x, 1339. Переговоры: Denifle, *398n4; Innocent VI, 'Reg. Epp. MCCCLXI', cols. 882–3; *Molinier, 98n1.

772

Villani, Hist., cols. 647, 651–2, 656–7; Bel, Chron., ii, 324; Denifle, 398n5, 6; Froissart, Chron., vi, p. xxxiiin3; Innocent VI, 'Reg. Epp. MCCCLXI', cols. 909, 985, 1.000; *Filippini, xii, 307. Штерц: Azario, Liber gestorum, 128; Villani, Hist., col. 680.

773

Azario, Liber gestorum, 110–2, 128; Villani, Hist., cols. 747–8.

774

The main accounts are Azario, Liber gestorum, 110–12, 128–33, 157, 159–61, 163; и Villani, Hist., cols. 663, 680. Английские силы (лето 1364): Cron. Pisa, RIS(1), xv, 1045 (один из немногих источников, который проводит различие между англичанами и немцами Белой компании). Общая численность компании на этом этапе составляла около 4.000 человек: Donato di Neri, Cron. Senese, 606.

775

Azario, Liber gestorum, 164, 166; Donato di Neri, Cron. Senese, 606; Giovanni Sercambi, Chroniche, ed. S. Bongi, i (1892), 121.

776

Temple Leader, 6–7; Villani, Hist., cols. 746–7; Higden, Polychronicon, viii, 371; Froissart, Chron., ix, 155–6; xii, 99.

777

Villani, Hist., cols. 750–1; Cron. Pisa, 1047; Temple Leader, 31.

778

A. Theiner, Codex diplomaticus dominii temporalis S. Sedis, ii (1862), 419–26; Donato di Neri, Cron. Senese, 609, 613; Chron. Placentinum, RIS(1), xv, 508; Ephemerides Urbevetanae, ed. L. Fumi, RIS(2), xv.5 (1902–29), i, 88; Cal. Pap. R. Letters, iv, 28. В мае 1366 года Мортимер ("dominus de Lasuchia") был описан как находящийся за границей по разрешению короля: CPR 1364–7, 236.

779

Froissart, Chron., vi, p. xxn3; AD Pyr.-Atl. E40 (удержание пошлин, причитающихся сеньору д'Альбре, февраль 1365 г.); *HGL, x, 1488–9.

780

AN JJ93/75, 82; Petit Thalamus, 357–8, 359; *HGL, x, 1488–9.

781

Denifle, 400n4; ASV Reg. Aven. Inn. VI, no 26, fol. 582; Doc. Millau, no. 242 and p. 120n1.

782

Petit Thalamus, 358–9; Doc. Millau, nos. 248–9; Arch. Montpellier, i, no. 750. Берар в Бурбонне: Titres Bourbon, no. 2812.

783

"Запись о поставках" (цитата на 133). Оружие: Doc. Millau, nos. 255, 260; PRO E101/176/7, fol. 23.

784

Гишар: Gall. Reg., v, no. 20066, 20069, 20077; Froissart, Cbron., iv, 105, 107; v, 20; Avesbury, G. Edwardi, 470; 'Procès-verbal de délivrance', 173, 250; GEC, vi, 650–3. Аркур: Chandos Herald, Vie, 112 (l. 2321).

785

Foed., iii, 660–1. Bretons: PRO C61/75, m. 23. Блуа: 'Procès-verbal de délivrance', 262. Doc. Brétigny, 42.

786

Руэрг: Doc. Millau, no. 253; *Comptes Rodez, 412–5; *Rouquette, 466. Гурдон: 'Procès-verbal de délivrance', 203–4. Каор: ibid., 205, 206–9; Calvet, 177.

787

Лимузен: 'Procès-verbal de délivrance', 190–1, 262; PRO C61/75, m. 23; Gray, Scalacr., 201.

788

Doc. Millau, no. 250; Molinier, 98–9, 100, 101–2; Petit Thalamus, 360. Силы: HGL, ix, 730–2; *x, 1263.

789

AN JJ91/313; Guigue, 61–3, *222; Comptes Louppy, 17. Имя: AGN Comptos, v, no. 271. Карьера: KOF, xviii, 349; *HGL, x, 1339; Petit Thalamus, 358; Villani, Hist., cols. 679, 681.

790

Petit (1885–1905), ix, 237–52, 271, 275–6; Chérest (1879), 137–42.

791

BN Coll. Bourgogne 72, fol. 93; Petit (1885–1905), ix, 284–83; Chérest (1879), 164, 197–8; *KOF, xviii, 470–1; *Guigue, 64n3, 68n3; Gr. chron., i, 336; Villani, Hist., cols. 680, 681; Froissart, Chron., vi, 63, 260.

792

Villani, Hist., cols. 680–1; Petit Thalamus, 360; Froissart, Chron., vi, 261. Об армии Мешина см. также Guigue, 61–3, 66, *222. Многих участников можно идентифицировать по их подписи под Клермонским договором в июле: *Hay du Chastelet, 313. O Таллебарде, см. AN JJ115/70.

793

BN Coll. Bourgogne, 21, fol. 4vo; *Chérest (1879), 189n1.

794

Petit Thalamus, 360–1; Chérest (1879), 193–8.

795

Ayala, Cron., i, 357.

796

Pere, 'Crón.', p. 1131; Russell, 24.

797

*Lecoy, ii, 372 (цитата); Daumet, 22–5; Hillgarth, 376–7.

798

Foed., iii, 656–8; AGN Comptos, iv, no. 183; Russell, 26.

799

Ayala, Cron., 326–7; BN Coll. Languedoc 159, fol. 104vo; Russell, 25–6; Villani, Hist., cols. 657, 669, 674, 677; Petit Thalamus, 360–1; *L. Menard, ii, 242.

800

BN Coll. Bourgogne 21, fol. 3; *Luce (1876), 563.

801

*Hay du Chastelet, 313–6; *HGL, x, 1224, 1232, 1241; Chérest, 196–7.

802

Rouquette, 52; *L. Menard, ii, 245, 246, 247–8; Petit Thalamus, 361; *HGL, x, 1231–3.

803

Деньги: Molinier, 114–5; BN Coll. Languedoc 159, fol. 106; *HGL, x, 1232, 1241. Вывод средств: *L. Menard, ii, 249, 250; Petit Thalamus, 361; Preuves Polignac, ii, 31–2; Rouquette, 52–3.

804

Tucoo-Chala (1959), 82–4; *HGL, x, 1183–91, 1242.

805

BN Doat 190, fols. 326–326vo; *HGL, x, 1231–2, 1339–40; Petit Thalamus, 362.

806

Esquerrier, 55–7. Пленные: BN Doat 195, fols. 26–114vo; Froissart, Chron., xii, 28, 45; Tucoo-Chala (1959–61), 90–2, 144–8, 155–61.

807

*HGL, x, 124, 1226–7, 1231, 1233, 1234, 1242, 1248; BN Coll. Languedoc 159, fols. 105, 106, 107; Molinier, 153–6.

808

Монастырь: Preuves Polignac, ii, 31–2; *L. Menard, ii, 250, 251, 252, 283–4; HGL, ix, 755; x, 1306–8; Cat. comptes royaux, no. 535. Комбре: Rouquette, 52–4; Urban V, Lettres, no. 230; Petit Thalamus, 362.

809

Comptes St.-Antonin, 59; Arch. Montpellier, xiii, nos. 737–8; Petit Thalamus, 363, 364, 366; Mascaro, Libre, 55, 56; HGL, ix, 760–1, 763–4; *Petit (1909), x, 115–6.

810

Arch. Montpellier, xiii, nos. 714; *Menard, ii, 272; Petit Thalamus, 363, 364; *Petit (1909), 55–6. Loot: N JJ97/107, 98/279; *Moisant, 267–8. Рабо: Preuves Polignac, ii, 41–2; Froissart, Chron., xii, 109–10. Кастильцы: Inv. AC Montferrand, ii, 2.

811

Веле: *L. Menard, ii, 275, 283–4. Овернь: 'Inv. le Puy', 687–8; Spic. Briv., 405–10; AN JJ98/70 (Клермон); Ledos (1890), 43. Руэрг: Doc. Millau, no. 283. Рона: Comptes Louppy, 52; Urban V, Lettres, no. 1522.

812

*Petit (1909), 55–6; *Guigue, 222. Videment: Spic. Briv. 361–8; BN Coll. Périgord 10, fols. 15–15vo.

813

Francois, 151–2; Venette, Chron., ii, 329; Denifle, 473n3.

814

Иль-де-Франс: AN JJ92/258, 279. Орлеан: Venette, Chron., 323. Бургундия: Chérest (1879), 213–6, 218, 229–30; Venette, Chron., ii, 329–30; Petit (1885–1905), ix, 310–9.

815

Chron. norm., 161–2; AN JJ108/276; Chron. Brioc, 43; Morice, Preuves, i, 1565–6; John IV, Actes, i, 142 (no. 101).

816

*Hunger (1932), 8–10 и далее; Chron. norm., 162–4; Frag. chron. B-Normandie, 7; Chron. premiers Valois, 131–2. Смерть Филиппа: ibid., 132; Anselme, i, 283.

817

Chron. premiers Valois, 129, 131, 135; O Джуэле: ibid., 81, 89, 95. O Страэле: Secousse, Preuves, 295–6. O Рольбуазе: Lescot, Chron., 159; Venette, Chron., 358. Даты: Doc. Clos des Galées, i, no. 578.

818

Мюр: Venette, Chron., 327–8, 331. Шарите: AN JJ97/638; Itin. Phil. le Hardi, 457, 458.

819

Chron. premiers Valois, 136–7. Рольбуаз: BN Fr. 26005/1506–9; Doc. Clos des Galées, i, 579–99. Мюр: BN Fr. 7414, fols. 16–16vo; Venette, Chron., 331; Lescot, Chron., 157.

820

Таллебар: *Petit (1885–1905), ix, 324; Petit (1909), 72–3, 79; Chérest (1879), 235; Charmasse (1880), 501–2; Itin. Phil. le Hardi, 549. Гийо: ibid.; Rec. doc. Poitou, iii, 328–30; AN JJ115/70. Серволь: Chérest (1879), 399; Timbal, Reg. Parl., 486–7; Ledos(1890), 51. Гасконцы: Petit (1909), 56, 57, 61, 79–80; Chérest (1879), 234; Itin. Phil. le Hardi, 459.

821

Foed., iii, 665, 667–70; Reading, Chron., 153; Eulogium, iii, 231; Chandos Herald, Vie, 92 (ll. 1609–19).

822

Chaplais, 'Doc. Brétigny', 45–6.

823

PRO E101/314/18–19; Foed., iii, 629; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 14, 42–5; *Delachenal (1909–31), ii, 338n1.

824

Chaplais, 'Doc. Brétigny', 12, 30–1, 36–7, 39, 41, 42, 45; AN J641/9 (Горе); AN J654/1–5 (Бельвиль); Tucoo-Chala (1959), 94.

825

Компьень: Ord., iii, 433–9. Лангедок: Henneman (1976), 148–50, 153, 162; *HGL, x, 1230–1. Лангедойль: Rey, 505; Henneman (1976), 209.

826

*Plancher, ii, Preuves, nos. 308, 310; Gr. chron., iii, 132.

827

Условия: Foed., iii, 539–40, 611, 618, 621, 697. Обслуживающий персонал: Foed., iii, 597, 598, 599, 617. Развлечения: Froissart, Chron., vi, 56; Chron. Bourbon, 5; Mandements, no. 163; Machaut, 'Dit de la fontaine amoureuse', ll. 1439–1500, 2246–54, Oeuvres, iii, 194–6, 223. Финансы: Chron. Bourbon, 5; ibid., nos. 85, 289, 409; CCR 1364–8, 384, 408; Timbal, Reg. Parl., 405, 407; Gr. chron., iii, 132.

828

Соглашения: Arch. admin. Reims, iii, 169–74; Guigue, 40–1; Arbois de J., Voy. pal., 137–9; 'Doc. Maçon', 170. Заложники: Timbal, Reg. Parl., 428–30. Лондон, чума: Foed., iii, 618; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 11.

829

Foed., iii, 538.

830

Foed., iii, 651, 654; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 48–50; AN J641/9; Broome, 'Ransom', 13, 16–8. 'Beau parleur': la Tour Landry, Livre, 51.

831

Foed., iii, 681–2, 685, 694, 699, 700–1.

832

Дриффилд: Foed., iii, 701–2; PRO E101/29/3. Анжу: Chronographia, ii, 298–9; Noyal, 'Chron.', 262; Venette, Chron., 332.

833

Venette, Chron., 331, 333; Lescot, Chron., 159–60, 162; Gr. chron., i, 339–41; Anon. Cant, 215–6. Оплата: Broome, 'Ransom', 11–12; Comptes Louppy, 50–1. Соглашение: *Perroy (1928), 265; Recits d'un b. de Valenciennes, 318.

834

Anon. Cant., 216–7; Venette, Chron., 339; *Lescot, Chron., 244–5; *Perroy (1928), 264–5.

835

Ormrod, 37, 39; Harriss, 479, 477–8, 483–7, 492, 494–5; Rot. Parl., ii, 273.

836

*Broome and Tout, 'Balance sheet'; *Harriss, 527–30; Rot.Parl., ii, 285.

837

Doc. Brétigny, 15.

838

Brown, Colvin & Taylor, 662–6, 793–802.

839

AGN Comptos, iii, nos. 625 (неправильно датировано), 752, 1100, 1106–7, 1136‚ iv‚ nos. 22–3; Secousse, Preuves, 200–2. Филипп: *Plancher, ii, nos. 313–4, Foed., iii, 708–9.

840

Secousse, Preuves, 202–3, 205–6; Doc. Ch. Comptes Navarre, 85; AGN Comptos, iv, no. 244.

841

Secousse, Preuves, 202–3, 203–4, 206–7; AGN Comptos, iv, nos. 1703, 1708, v, 365, 547, 576, 804; 'Anglo-French negotiations', 83. Обручение: Chron. premiers Valois, 144–5; Агенты влияния: Pamplona, AGN Comptos, Reg. 111, fol. 90.

842

Secousse, Preuves, 203, 204; Mandements, no. 1. Рольбуаз: Chron. premiers Valois, 137–8; Chron. norm., 170–1; *Luce (1876), 592.

843

Chron. premiers Valois, 139–42, 143–4; Lescot, Chron., 163–5; Chron. norm., 169; Venette, Chron., 336–7; Chron. R. Charles V, i, 342; *Luce (1876), 593–7; Mandements, no. 2; *Delachenal (1909–31), iii, 543–5.

844

Chron. premiers Valois, 144; Lescot, Chron., 167; Venette, Chron., 341; Compte R. Navarre, 228; Chronographia, ii, 306; Froissart, Chron., xii, 100–1. Бретань: BN Fr. 26006/12.

845

Lescot, Chron., 168; Froissart, Chron., vi, 106–7, 111–2, 124–5, 292, 296, 306–7; 313; Recits d'un b. de Valenciennes, 321–2. Гасконь: Mandements, nos. 45, 480; AN J622/75.

846

Ранняя униформа: M. Prestwich, War, politics and finance under Edward I (1972), 101; J.E. Morris, The Welsh wars of Edward I (1901), 97; Morgan (1987), 104–5; Hewitt (1958), 15–6; J.F. Willard and W.A. Morris, The English Government at work, 1327–36, i (1940), 362–3; Avesbury, 428. G. Wrottesley, Crécy and Calais (1898), 148. 1355: Baker, 128; HGL, ix, 649. Оружие: Controversy, i, 110–11. Боевой клич: Froissart, Chron., vi, 117–9.

847

Chron. norm., 171–3; Lescot, Chron., 167–72; Chron. premiers Valois, 145–8; Chronographia, ii, 307–8; Froissart, Chron., xii, 101; Secousse, Preuves, 211. Порядок: The coronation book of Charles V of France, ed. R.S. Dewick (1899), 10.

848

Здоровье: Christine de Pisan, Livre des fais, i, 48–9,132; Froissart, Chron., ix, 280–1; Brachet, 527–60. Танкарвиль: *Perroy (1928)(2), 266. Готье: *Delachenal (1909–31), iii, 551–3.

849

*Plancher, ii, nos. 314–5; Chron. R. Charles V, ii, 4.

850

Chron. norm., 174–5; Chron. premiers Valois, 150–4; Itin. Phil. le Hardi, 11–2; Recits d'un b. de Valenciennes, 327–8; BN Fr. 26006/94 (Барфлер); BN Fr. 26006/72(3) (Зачистка).

851

Mandements, no. 562 (p. 277); Arch. admin. Reims, iii, 273–6; Cazelles (1982), 532–4.

852

Мулино: Chron. premiers Valois, 154–5; Mandements, 225A (pp. 106–7). Морская экспедиция: AGN Comptos, v, nos. 341, 348, 356, 358–9, 365, 367, 370, 383, 402, 404–5, 409, 413–20, 432, 434–9, 447–51‚ 463–9, 476, 480, 483, 958, 1101. Обресикур: ibid., nos. 313, 721; cf. CPR 1361–2, 312; CCR 1360–4, 450, 455; GEC, vii, 149.

853

Компании: AGN Comptos, v, 228, 269–71, 297–9, 327, 330, 340, 342, 368, 372, 374, 441, 499; Chron. R. Charles V, ii, 300–1; Secousse, Preuves, 203, 206. Март на севере: *Petit (1909), 115–7; 'Anglo-French negotiations', 83; AC Montferrand, i, 395. La Charité: Itin. Phil. le Hardi, 13; Chron. norm., 175; Chron. premiers Valois, 156–8; *Petit (1909), 122–3; Mandements, nos. 84, 93.

854

Morice, Preuves, i, 1565–6, 1567–8, 1581; 'Chron. Brioc.', col. 43; John IV, Actes, nos. 30, 32, 34; Borderie, iii, 578.

855

Chron. norm., 175; Anonimalle chron., 50–1; Chron. premiers Valois, 159; Recits d'un b. de Valenciennes, 334–5; Froissart, Chron., vi, 150 (Чандос). Карл V: BN Fr. 26006/62; Mandements, no. 117.

856

Chron. premiers Valois, 159–63; Chron. norm., 175–6; Venette, Chron., 350–2; Anonimalle Chron., 51; Recits d'un b. de Valenciennes, 335–8, 340; Froissart, Chron., vi, 162–3, xii, 105. Выкупы: Cart. Rays, i, 32–6.

857

Recits d'un b. de Valenciennes‚ 339–40; Chron. premiers Valois, 162–3; Chron. R. Charles V, ii, 6; Noyal, 'Chron.', 264; John IV, Actes, i, nos. 37–9, 41; Borderie, iv, 6–7.

858

Froissart, Chron., vi, 346.

859

Recits d'un b. de Valenciennes, 341–2; Morice, Preuves, i, 1584, 1588–9; Mandements, nos. 96–8, 114–5; Foed., iii, 753; John IV, Actes, i, nos. 43–4.

860

Petit Thalamus, 367; *Petit (1909), 135; Guigue, 107–14, *332; Froissart, Chron., xii, 109–10. Укрепления: *Guigue, 218–9, 314–5‚ 320–1. Блот: AC Montferrand, i, 397, 399. Папа: Urban V, Lettres, nos. 1514, 1519; *Denifle, 425n7.

861

Шарите: Gall. Christ., xii, 410. Альбре: AD Pyr.-Atl. E40; AGN Comptos, v, 856; Doc. Ch. Comptes Navarre, 100–3. Клерк: AD Pyr.-Atl. E520. Договор и продолжение: Urban V, Lettres, nos. 1191, 1394–7, 1456, 1521, 1529; Prou, 43–5; Secousse, Preuves, 214–24; AGN Comptos, v, 984, 1194; Mandements, no. 218–219A, 225A (pp. 105–10); BN Fr. 26006/151.

862

Urban V, Lettres, nos. 1822, 1849; Chron. R. Charles V, ii, 19; Venette, Chron., 359–60.

863

Guigue, *114n2, 116, *120–1, 128n2 *323–8, 336–44; Urban V, Lettres, no. 1880; *Petit (1909), 167–8. Бертука: *Guigue, 333; BN Fr. 20412/24; BN PO 3005 [Villebeuf, 8]. Деньги: *HGL, x, 1343–4; Arch. Montpellier, i, no. 191, xiii, no. 1125; Guigue, 123–6; Prou, 54; 'Doc. Maçon', 178–80.

864

Venette, Chron., 359; Vitae paparum, i, 356; Chérest (1879), 314–24, 337–9; Petit (1909), 180–1.

865

Cox, 208–10; Guigue, 152, *333–4; Cordey, 180; Petit (1909), 179–82.

866

Chron. R. Charles V, ii, 300–1; Secousse, Preuves, 381.

867

Hillgarth, 383–4.

868

Anselme, vii, 758; *Delachenal (1909–31), iii, 268n1.

869

HGL, ix, 767–8. O Людовике: Chron. du réligieux de Saint-Denis, ed. L. Belaquet, i (1839), 328–30; Christine de P, Livre des fais, i, 135, 136; Foed., iii, 756, 757; *Delachenal (1909–31), iii, 553.

870

*Delachenal (1909–31), iii, 268n1, 270n1, 272nn1‚ 2; Zurita, Lib. IX, cap. 98.

871

См. соглашение Калвли и дю Гесклена, 2 января 1366 г.: Gutierrez de Velasco, 309–10.

872

Pere III, 'Crón', 1150; Cortes de Cataluña, ii, 360, 369–70. Бордо: Urban V, Lettres, nos. 1762–4.

873

Urban V, Lettres, nos. 1884–5, 2039–40; Cortes de Cataluña, ii, 360, 369–71.

874

Дю Гесклен: *Cuvelier, Chron., ii, 393; Urban V, Lettres, nos. 1762–3; AN J381/4; Mandements, no. 851. Другие: Petit Thalamus, 369–70; Ayala, Crón., i, 399–400; Pere, 'Crón.', 1150. Партнерство: Gutierrez de Velasco, 310. Крессвелл: Froissart, Chron., xii, 102, 105; Chandos Herald, Vie, 103 (ll. 1987–90). Рольбуаз: Venette, Chron., 357–8; Mandements, no. 213. Мулино: BN Fr. 26006/249; Mandements, no. 250. Бургундия/Лионне: *Itin. Phil. le Hardi, 462; *Molinier, 320. Цитата: Cuvelier, Chron., i, 263 (ll. 7225–6).

875

Руэрг: Doc. Millau, no. 293. Папа: Labande (1904), 14–6; *Denifle, 486n2, 487n1; *Prou, 140–4; *Molinier, 320; Cuvelier, Chron., i, 271–80. Силы: Ayala, Crón., i, 394; Chron. R. Charles V, ii, 15. Перпиньян: AN K49/5; *Molinier, 320.

876

Шамероль: Recits d'un b. de Valenciennes, 327–8. Рабо: Spic. Briv., 391–2; Petit Thalamus, 368; Arch. Montpellier, xiii, 1125; Froissart, Chron., xii, 110–15.

877

Морвиль/Уилстон: Chron. norm., 165–6; BN Fr. 26006/191. Сен-Север: Mandements, no. 266; *Coville (1894), 385–6; BN Fr. 26007/269, 271. Ле-Омме: Mandements, nos. 308–10; Chron. premiers Valois, 169–70; Chron. norm., 167–8; Delisle (1867), i‚ 143–4.

878

Lehoux, i, 190–1; Chron. Bourbon, 14–5.

879

Petit (1909), 128–30, 142, 161–2, *211.

880

Petit (1909), 183–91, 200–9, 212–3; Chérest (1879), 345–6; *Itin. Phil, le Hardi, 470–1.

881

Pere, 'Crón.', 1150; *Delachenal (1909–31), iii, 314n1, 325–6, 330n1.

882

Страх: Ayala, Crón., i, 399n; *Miret y Sans (1905), 128.

883

Miret y Sans, 80–1; Pere, 'Crón.', 1151; *Delachenal (1909–31), iii, 320n1; Russell, 42; Gutierrez de Velasco, 309–10. Цитата: *Delachenal (1909–31), iii, 315n1.

884

Ayala, Crón., i, 400; *Miret y Sans, 78–9; Doc. Ch. Comptes Navarre, 122–4, 127–30‚ 134–5, 138.

885

Pere, 'Crón.', 1151; Ayala, Crón., i, 399n, 400, 402–4; *Miret y Sans, 81–2; *Delachenal (1909–31), iii, 335n2; Doc. Ch. Comptes Navarre, 147–8. Дата провозглашения: Russell, 47. Цитата: Fowler (1988), 33–4.

886

Miret y Sans, 85; Ayala, Crón., i, 405–6, 406–10; Pere, 'Crón.', 1151; *Delachenal (1909–31), iii, 433n1; Chron. R. Charles V, ii, 15; *Molinier, 320. Цитата: Chandos Herald, Vie, 146 (ll. 3584–6).

887

Ayala, Crón., i, 410–12, 421–3; *Molinier, 320.

888

Gutierrez de Velasco, 309–17.

889

Ayala, Crón., i, 414–7, 419; Miret y Sans, 87–8. Цитата: Chandos Herald, Vie, 98 (ll. 1817–21).

890

Froissart, Chron., vi, 80.

891

Население: compare Rôles Gascons, iv, ed. Y. Renouard (1964), 568–74 (фискальное обследование 1315-6) и Archives Municipales de Bordeaux, iv, Registres de la Jurade. Délibérations de 1414 à 1416 et de 1420 à 1422 (1883), 88 (оценка налогооблагаемой способности несколько меньшей территории в 1414 году). Вино: James, 20–4, 32–6. Доспехи: Renouard, 420–1.

892

PRO E101/176/2; Delpit, Coll. gen., 134–68; Foed., iii, 679.

893

Субсидии: Foed., iii, 671; Chaplais, Dipl. practice; Delpit, Coll. gen., 136–7 (no. 48), 175 (nos. 19, 22). Военный ущерб: см. примечание выше. Гранты: Delpit, Coll. gen., 134–68 (nos. 4, 9, 12, 14, 19, etc.). Обычай: Delpit, Coll. gen., 136–7 (nos. 49, 55). Расходы: ibid., 176 (nos. 53, 55, 56); Anonimalle chron., 53.

894

Froissart, Chron., vii, 305. Английские доходы: Booth, 135–6; Morgan, 126–35. Местный домен: Delpit, Coll. gen., 169, 171. Монета: Boutruche, 266–7.

895

1364: Rouquette, 78; AHG, xxxiv, 190. 1365: AD Pyr.-Atl. E40; Doat 244, fols. 4–4vo; Higounet (1973), plate; Doc. Millau, no. 289. Поступления (за вычетом выкупа Иоанна и субсидии Казначейства): Delpit, Coll. gen., 173–6.

896

Froissart, Chron., vi, 201.

897

Russell, 37–8; Foed., iii, 779; Ayala, Crón., i, 397–8.

898

Ayala, Crón., i, 397–8. Loring: PRO C61/79, m. 14; CCR 1364–6, 269; cf. Froissart, Chron., vi, 205. Письмо: PRO E403/427, m. 1. Холланд: PRO C61/79, mm. 15, 14, 13. Корабли: Foed., iii, 791. Июль: Miret y Sans, 87–8.

899

Foed., iii, 797, 799; Chandos Herald, Vie, 100–1 (ll. 1910–18); AGN Comptos, vi, nos. 489, 493; Ayala, Crón., i, 420, 430.

900

Ayala, Crón., i, 430–1; Miret y Sans, 89, *90–1; Foed., iii, 799–807. Драгоценности: Delpit, 175 (no. 24); *Russell, 556. Гасконцы: Froissart, Chron., vi, 203, 233.

901

Chandos Herald, Vie, 102 (ll. 1972–4); Petit (1909), 206; Petit Thalamus, 372; Foed., iii, 808; Chron. R. Charles V, ii, 111–2; *Delachenal (1909–31), iii, 363n2.

902

Из Кастилии: *Molinier, 322, 327; Chandos Herald, Vie, 102–3 (ll. I975–95); *Delachenal (1909–31), iii, 358nn2–5; AGN Comptos, vi, nos. 609, 737, 773. Кастильцы: Ayala, Crón., i, 443. Арагонцы: Russell, 79. Гонт: Chandos Herald, Vie, 106–7 (ll. 2119–56); PRO C61/79, mm. 8, 5, 4, 3, 2, 1. Силы Гонта перевозились на 20 кораблях, на каждом из которых могло находиться до 20 человек, без лошадей и багажа (то и другое было отправлено заранее): Foed., iii, 809–10. Шпионы: 'Lettres closes', 84.

903

Ayala, Crón., i, 422–3, 437; Miret y Sans, *88–9, 89. Силы Дю Геклена: ibid., *104, 109; Garcia y Lopez, i, 365n2, 373n2. Агенты: Cortes de Cataluña, ii, 147.

904

Ayala, Crón., i, 434–5, 437; Miret y Sans, 104–9, 111, 113.

905

Chandos Herald, Vie, 108–9, 111–2, 113 (ll. 2189–2206, 2291–2314, 2383–6); AGN Comptos, vi, no. 764; Ayala, Crón., i, 435–6.

906

Ayala, Crón., i, 438–9, 443–4; Petit Thalamus, 381, 382; список пленных в Black Prince, Letter (v). Французские силы: Miret y Sans, 104; Ayala, Crón., i, 441.

907

Chandos Herald, Vie, 117–28; Ayala, Crón., i, 444–8.

908

Ayala, Crón., i, 439, 444, 450–4; *Delachenal (1909–31), iii, 555–6; Black Prince, Letter (v).

909

Ayala, Crón., i, 442–3.

910

Ayala, Crón., i, 454–6, 461–2, 578; Chandos Herald, Vie, 132–43; Black Prince, Campaign letter (v); Chron. premiers Valois, 180; Foed., iii, 825.

911

Ayala, Crón., i, 458–60; Chron. premiers Valois, 180–1.

912

Ayala, Crón., i, 458, 471–3; Chandos Herald, Vie, 145 (ll. 3521–33, 3536–45).

913

Геклен: *Cuvelier, Chron., ii, 401–4; Ayala, Crón., i, 467–9. Дениа: Perroy (1951); Gutierrez de Velasco, 288–9, 291–305. Годой: ibid., 291–305.

914

Ayala, Crón., i, 473–83, 494–5. Стоимость: PRO E30/1085, 1225.

915

Chandos Herald, Vie, 148, 149 (ll. 3639–43, 3677–92); Knighton, Chron., 194; Ayala, Crón., i, 506–7; Chron. R. Charles V, ii, 35.

916

Russell, 123–5, 134–6.

917

Ayala, Crón., i, 462–3, 503–5, 506, 507, 508, 509.

918

*Delachenal (1909–31), iii, 557–62. Рейды: HGL, ix, 788; Doc. Millau, no. 303; Rouquette, 111–5.

919

*Miret y Sans, 126–9; Ayala, Crón., i, 509–13, 516–9, 521–3; Chron. R. Charles V, ii, 36.

920

Russell, 137, 142, *555–6.

921

Petit Thalamus, 381, 382; HGL, ix, 790–; BN Doat 92, fols. 511–9. Субсидии: Inv. AM Toulouse, AA45/60; *HGL, x, 1378–9.

922

Petit Thalamus, 382; Die Chronik des Garoscus Veteri und Bertrand Boysset (1365–1415), ed. F. Ehrle, Archiv für Literatur und Kirchengeschichte des Mittelalters, vii (1900), 323; *Prou, 161–3; 'Lettre de B du Guesclin au sire de la Voute', ed. L. Delisle, BEC, lxv (1884), 302–3; Ameilh, Corr., nos. 372–3, 375, 386–7, 389–93, 416; HGL, ix, 791–3; Denifle, 509–21, *778–87; Encycl. B-du-R [D], ii, 404–6; Labande (1904), esp. 31, 64–5, 75–6, 79–80.

923

Arch. admin. Reims, iii, 319–20; Ord., v, 15–8, 20–1; 'Instructions pour la défence… de Bourgogne'; *Plancher, iii, no. 35. Полевые армии: Chron. premiers Valois, 192–3; BN Clair. 31/2255, 2299, 47/3525, 52/3913, 65/5037, 89/7009, etc.

924

Chron. R. Charles V, ii, 38–9. Ла Салль: Froissart, Chron., v, 350, vi, 138. О составе английского корпуса см. квитанции на pôtis, выданные герцогом Бретани в декабре 1368 г.: *Borderie, iv, 113. Крессвелл, Брике: *Samaran (1951), 642; AN JJ104/164; Jones (1970), 216.

925

Керси: *Denifle, 821–2; Lacoste, iii, 192–5. Руэрг: Rouquette, 188. После этого: Titres Bourbon, no. 3025; Arbois de J., Voy. pal., 140 (неправильно датировано); *Petit (1909), 225–6, 232–3, 237–8; Chron. R. Charles V, ii, 37–8.

926

Chron. R. Charles V, 38–40, 42–4; Arbois de J, Voy. pal., 141–2 (неправильно датировано); Mandements, no. 441.

927

Chron. R. Charles V, ii, 44–5, 60–1,110–1; Comptes Tours, ii, 29–32.

928

Chron. R. Charles V, ii, 44–5, 60; Chron. premiers Valois, 196; BN PO 3046 [Wargnies, 19]; Hunger, Actes, ii, 4–8; Fréville, 276–8; Mon. hist., no. 1468; Mandements, no. 465. Анжу: AN JJ100/155, 104/164.

929

*Borderie, iv, 113; Jones (1970), 216; Frag. chron. B-Normandie, 8; Chron. premiers Valois, 196–7; Comptes R. Navarre, 100, 219. Чандос: *Delisle (1867), ii, 166–7; Mon. hist., no. 1466; *Samaran (1951), 641–2; Comptes R. Navarre, 219. Лошадь: AN JJ100/84. Правительственные войска: BN Clair. 13/853, 26/1912, 47/3489, 56/4295vo, 4271, etc.

930

Chron. Bourbon, 19–21; Chron. R. Charles V, ii, 61; *Itin. Phil. le Hardi, 476.

931

Vitae paparum, i, 412.

932

Delpit, Coll. gen., 175–6 (nos. 30–3, 36).

933

Froissart, Chron., vii, 66–9, 308–9; Arch. Bordeaux, Bouillons, 173–7; AD Pyr.-Atl. E40. Cf. Rouquette, 188 (о чем свидетельствует более поздняя жалоба Арманьяка на то, что фуаж был насоветован принцу "многими его людьми"); Compte R. Navarre, 351 (отъезд из Чандоса). Урожайность, рассчитанная по Delpit, Coll. gen., 173–4.

934

Rouquette, 186–92. Прованс: BN Doat 195, fols 116–146vo. Выкуп: AD Pyr.-Atl. E237 (175), 301; *Tucoo-Chala (1959–61), 351–2.

935

Выкупы: AD Pyr.-Atl. E40, 41. Прибыль от войны: Titres Bourbon, nos. 2812, 2864, 2921–2, 2924, 2945, 2960–1; Froissart, Chron., xii, 205. Оммаж: Livre des hommages, no. 528.

936

AD Pyr.-Atl. E627; BN Coll. Périgord 9, fols. 208vo, 211–211vo, 214vo; BN Doat 243, fols. 272–273vo, 276–277vo; Livre des hommages, nos. 546, 548.

937

Rouquette, 189. Жесткие меры: Froissart, Chron., vii, 306. Болезнь: Chandos Herald, Vie, 153 (ll. 3815–21); Walsingham, Chron. Angl., 88–9.

938

Broome, 'Ransom', 37; Foed., iii, 781–2, 793, 826–7, 836; Perroy (1928), 260–1, *277–8.

939

Foed., iii, 842, 845; Chron. R. Charles V, ii, 40–1.

940

'Anglo-French negotiations', 83; *Chron. R. Charles V, iii, 203–4.

941

Arch. admin. Reims, iii, 319–20; Ord., v, 17; Cazelles (1982), 532–4.

942

Ссуда: AN J293/15. Приданое: Titres Bourbon, nos. 3047–8; AN J477/3; AHG, i, 158–9.

943

Chron. R. Charles V, ii, 253–4.

944

*Chron. R. Charles V, iii, 135–6, 137, 138–9; KOF, xviii, 485–8; Ord., vi, 104. Давление: *HGL, x, 1387; Rouquette, 190.

945

Договор: Mandements, nos. 457–8; Foed., iii, 850–2, 869–70; *Daumet, 163–8. Геклен: Ayala, i, Crón., 552, 548–9, 551–6; Chaucer, Complete Works, iv (1894), 256. Эдуард III: *Russell, 554.

946

Foed., iii, 750–1, 826; Urban V, Lettres, nos. 1455, 1510, 2016–7; AN J558/7; Vitae paparum, i, 358.

947

Chron. R. Charles V, ii, 58–9, 70–1, 119–31.

948

Набор: PRO E101/29/24; C61/81, m. 3; Foed., iii, 857, 862. Посольство: PRO E101/ 315/27–9; *Perroy (1948–9), 302–3. Пропуск на безопасный проезд Танкарвилю был выдан в Вестминстере через 3 дня после возвращения Невилла: Foed., iii, 850.

949

*Delachenal (1909–31), iv, 102–5; *HGL, x, 1404–6, 1420–1; Mandements, no. 478; HGL, x, 1405; Doc. Millau, no. 319. Кажар: Alauzier (1957)(1), 96–7. Мийо: ibid., nos. 316, 318, 322–5; Artières, 278; *Rouquette, 193–4; Chaplais, 'Doc. Brétigny', 58.

950

*Loirette (1913), 334–5; BN Doat 193, fols. 79–80vo (цитата). Штаты: *HGL, x, 1396–9; Dognon, 610–1. Набор: BN PO 159 [Azay, 3], 235 [Baynac, 25], 292 [Berail, 12], 625 [Caussade, 4], 1999 [Mons, 10], 2004 [Montagut, 4], 2230 [Penne, 7], 7603 [Karelleu, 2], etc.; Doc. Durfort, nos. 1198–1200; HGL 9/799–800, 802–3. Рутьеры: Doc. Millau, no. 320; Douze comptes Albi, nos. 1657, 1664.

951

Anglo-Norman Letters, 198, 200; Foed., iii, 848–9. Эмиссары: Chandos Herald, Vie, 155 (ll. 3889–96); BN PO 676 [Chaponval, 5]; Chron. R. Charles V, ii, 99, 254; Froissart, Chron., vii, 97–8.

952

Нажак: BN Doat 146, fols. 81–82; AN JJ100/537, 102/101, 202; BN PO 292 [Berail, 24]. Арманьяк: Comptes Rodez, ii, 61; Doc. Millau, no. 317; *Rouquette, 184–5. Офицеры: Doc. Millau, nos. 289–90, 293, 303, 313, 360. Отсутствие Уотенхолла: PRO E101/29/24. Оборона: Rouquette, 178; Anglo-Norman Letters, 199. Кастельмари: ibid.; Comptes Rodez, 80.

953

BN Doat 196, fols. 319vo–322 (Комиссия Рабастена); Anglo-Norman Letters, 201; Doc. Millau, no. 320; Douze Comptes Albi, nos. 1586–7, 1591–2,1595. Родез: Comptes Rodez, ii, 62, 73; Ord., v, 255–7; BN Doat 149, fols. 106–15; 196, fols. 322–328vo.

954

Doc. Millau, no. 319; BN PO 1577 [Jean, 8]. Cahors: BN Fr. 26008/623; Anglo-Norman Letters, 198, 199–200; BN PO 146 [Auriolla, 4], 1891 [Maubuisson, 4], 2135 [Odin, 2]; Lacoste, iii, 202–3, 205–6, 206n1.

955

AN J655/18 (утрачен: сводка в XVIII веке, каталог Trésor des Chartes); Anglo-Norman Letters, 198, 199; 200; Doc. Millau, no. 319.

956

Mandements, no. 485; Foed., iii, 850; *Chron. R. Charles V, iii, 123–43.

957

Foed., iii, 858, 861–4.

958

Chron. R. Charles V, ii, 71–2; Chronographia, ii, 337–9; Storey-Challenger, 201–2, *310–1. Гарнизон: Storey-Challenger, 185, 197–9, 205; PRO E36/79, pp. 485, 542, 549, 553.

959

Chron. R. Charles V, ii, 72–6; AN X1a 1469, fol. 342.

960

Rot. Parl., ii, 299–300.

Content

Джонатан Сампшен
Столетняя война
Том II
Испытание огнем

Предисловие

Глава I. Перемирие в Кале. Проблемы победы, 1347–1349 гг.

Глава II. Возвращение к оружию, 1349–1352 гг.

Глава III. Король Наварры, 1352–1355 гг.

Глава IV. Шотландия и Лангедок, 1355–1356 гг.

Глава V. Пуатье, 1356 г.

Глава VI. Генеральные Штаты, 1356–1357 гг.

Глава VII. Парижское восстание, 1357–1358 гг.

Глава VIII. Компании, 1357–1359 гг.

Глава IX. Последняя кампания Эдуарда III. Договоры в Бретиньи и Кале, 1359–1360 гг.

Глава X. Незаконченные дела, 1360–1364 гг.

Глава XI. Лечение ран, 1364–1366 гг.

Глава XII. Нахера: катастрофическая победа, 1366–1369 гг.

Карты

Примечание о деньгах

Список сокращений

Библиография

Примечания