Джонатан Сампшен

Столетняя война

Том III

Разделенные дома

Джуд

Предисловие

В истории Англии было мало более мрачных периодов, чем последние три десятилетия XIV века. Знаменитые победы Эдуарда III и Черного принца установили стандарты достижений, которые их преемники никогда не могли и надеяться превзойти. Договор в Бретиньи, последовавший за ними, воплотил территориальные претензии Англии в их самых грандиозных и амбициозных проявлениях, начертив на карте Франции границы, от которых не смогло с честью отступить еще не одно поколение английских дипломатов. Пленники собственных триумфов, англичане были приговорены к тому, чтобы увидеть, как завоевания последних тридцати лет будут сведены армиями короля Франции, практически на нет, менее чем за десять. Сам Эдуард III, дряхлый, жалкий символ уходящей эпохи, пережил всех своих соратников прежних славных лет, а в конце концов и своего сына Черного принца. Когда Эдуард III умер в 1377 году, его преемником стал ребенок, которому было суждено вырасти в невротичного и неуравновешенного монарха, управляющего разобщенной нацией, пока он не был окончательно свергнут и убит своим кузеном.

Хотя это были годы поражений для Англии, но и они не были бесплодными. Ведение войны перешло в руки растущего сословия профессиональных солдат и авантюристов. Их лидерами были люди смелые, решительные и обладающие стратегическим воображением, которые добились того, что Англия оставалась эффективной воюющей стороной даже на фоне финансового истощения и неизбежного отступления по всем фронтам. На атлантическом побережье Франции от Кале до Байонны были созданы крупные морские базы. Английский военный флот действовал от Дордрехта до Лиссабона. Английские армии воевали не только во Франции, но и во Фландрии, Португалии, Наварре и Кастилии, а также в качестве вольных компаний в Италии и Германии. Английские дипломаты активно работали во всех европейских странах. Однако всем этим усилиям суждено было закончиться неудачей. Ведь в XIV веке, как и почти во все другие эпохи, главным средством для ведения войны были деньги. Англия была одним из наиболее эффективно управляемых государств современной Европы, но у нее не хватало ресурсов для ведения агрессивной завоевательной войны против страны, в три раза превосходящей ее по богатству и населению. В течение большей части этого периода Англии также приходилось противостоять Кастилии, главной морской державе Атлантического побережья; Фландрии, все еще величайшей промышленной и торговой державе Европы за пределами Италии; и Шотландии, постоянно угрожавшей ей с тыла.

Однако и Франция заплатила тяжелую цену за свой успех. На первый взгляд, это были блестящие годы для Франции: годы экстравагантных церемоний при величайшем дворе Европы, великолепных дворцов, знаменитых паладинов, прославившихся в Неаполе, Венгрии, Польше и Константинополе, поразительного творчества художников, скульпторов, ювелиров, поэтов и романистов. Однако под внешним великолепием французское правительство постоянно жило на грани банкротства, а население в страхе и неуверенности. Большая часть страны, особенно на юге, была разорена и обезлюдела под бременем военных налогов. В более богатых северных провинциях вокруг столицы происходили восстания и мятежи. Сдержать это давление было бы трудно любому правительству. Но неопытность Карла VI и его постепенное умопомешательство после 1392 года раскололи политический мир Франции, родственники короля боролись за разграбление государства, посеяв семена раздоров и гражданской войны в следующем веке. Как и Англии в эпоху Эдуарда III, Франции было суждено уничтожить себя самой полнотой своей победы.

Конец XIV века был прежде всего веком самосознания. Его достижения и недостатки безжалостно анализировали хронисты, юристы и поэты того времени. От Джефри Чосера[1] и Джона Гауэра[2] в Англии до Эсташа Дешана[3] и Кристины Пизанской[4] во Франции, современные писатели были убеждены, что живут в удивительные времена: времена великих злодеяний и великих достижений, выдающегося личного героизма и коллективной посредственности, крайностей богатства и бедности, удач и неудач. Более шести веков спустя можно согласиться со всеми этими суждениями. Кроме того, можно реконструировать настроение того времени с помощью целого ряда нарративных, литературных и документальных источников, гораздо более обширных, чем те, которые имеются для любого более раннего периода средневековой истории, и собранных со всей Западной и Южной Европы. Я использовал все эти материалы. Но в основном повествование сформировано под влиянием обширных хроник Англии, Франции и Испании. В этом и других отношениях принципы, на которых написана эта история, были объяснены в предисловии к первому тому, и они не изменились.

Я хотел бы поблагодарить сэра Уильяма Хардинга за многочисленные полезные предложения по тексту и за то, что он уберег меня от бесчисленных солецизмов.

ДЖ.П.К.С.

Гринвич

Февраль 2008 г.

Синопсис до 1369 года

После трех десятилетий, в течение которых двусмысленный статус герцогства Аквитания отравлял отношения между Англией и Францией, в 1337 году Филипп VI Французский издал указ его о конфискации, и Эдуард III объявил войну. Первоначальной стратегией Эдуарда III было разжигание внутриполитической напряженности во Франции, поощрение восстаний против власти французской короны обещаниями военной поддержки. В период с 1338 по 1340 год английский король сосредоточил свои усилия на Фландрии, где восстание городов против их графа Людовика Неверского дало ему богатого и могущественного союзника в самой северной провинции Франции. Чтобы дать фламандцам оправдание для войны с Филиппом VI и подтолкнуть другие провинциальные восстания, Эдуард III заявил, что он является законным королем Франции через свою мать (Изабеллу, дочь Филиппа IV Красивого). В 1340 году он провозгласил себя королем Франции в городе Генте. Но если не считать знаменитого морского сражения при Слейсе в 1340 году, в результате которого был почти полностью уничтожен французский флот, северная стратегия Эдуарда III была неудачной и закончилась военным тупиком и банкротством.

Английский король обратился к Бретани, где в 1341 году разразилась война за престолонаследие между домом Монфоров, поддержанным Англией, и кандидатом французского короля, Карлом Блуа. В стратегическом плане это было более продуктивно. Англичане заняли большую часть Бретани, включая важную прибрежную крепость Брест. Наконец, в 1346 году Эдуард III высадился в Нормандии с большой английской армией, чтобы воспользоваться зарождающимся восстанием среди части нормандской знати. Восстание так и не разгорелось, но Эдуард III прошел по северной Франции и, столкнувшись с численно превосходящей армией Филиппа VI к северу от Соммы, разгромил и в значительной степени уничтожил ее в битве при Креси. В 1347 году после одиннадцатимесячной осады он захватил город-порт Кале. Эти события совпали с важными событиями на других театрах войны. В Англии попытка давнего союзника Франции Шотландии организовать диверсию в тылу Эдуарда III закончилась поражением при Невиллс-Кросс в 1346 году и пленением короля Шотландии Давида II. Генри Ланкастер в 1345 году привел армию в Бордо и в течение восемнадцати месяцев отвоевал большую часть территории в долинах Гаронны и Дордони, которая была потеряна англичанами в первые годы войны.

Следующее десятилетие было отмечено попытками Эдуарда III и принца Уэльского использовать длительное и разрушительное восстание Карла Злого, графа д'Эврё и короля Наварры, которое началось с убийства коннетабля Франции, Карла де ла Серда, в 1354 году. В 1356 году Иоанн II Французский арестовал Карла в замке Руана и предал смерти ряд его главных сторонников. Эти события спровоцировали одну из крупнейших гражданских войн в средневековой истории Франции. Пока Франция погружалась в анархию, англичане планировали скоординированное вторжение в северную Францию трех английских армий, из Кале, Бретани и Аквитании. Единственной частью этого амбициозного плана, которая была доведена до конца, было южное направление, которое осуществил принц Уэльский с объединенной английской и гасконской армией из Бордо. Иоанн II выступил в поход против принца и настиг его к востоку от Пуатье в сентябре 1356 года. Битва при Пуатье закончилась разгромом армии Иоанна II и его собственным пленением. Она также привела к четырехлетней гражданской войне, в ходе которой Париж был захвачен восставшими во главе с Карлом Наваррским и демагогом Этьеном Марселем. Большая часть северной Франции была оккупирована английскими гарнизонами, наваррскими войсками, а также немецкими, английскими и гасконскими вольными компаниями. Этот катастрофический период в истории Франции завершился договорами в Бретиньи (1360) и Кале (1361). По этим договорам Иоанн II добился своего освобождения и обещания Эдуарда III отказаться от претензий на трон короля Франции. Но взамен он должен был выплатить огромный выкуп и уступить около четверти территории своего королевства для создания расширенного герцогства Аквитания, свободного от всякой феодальной зависимости от короля Франции. В 1363 году герцогство стало независимым и было передано Эдуардом III, своему старшему сыну принцу Уэльскому.

Договоры не смогли принести мир во Францию, главным образом потому, что оказалось невозможным контролировать опустошительные действия английских, наваррских и гасконских компаний, все еще действовавших там. Иоанн II никогда официально не отказывался от своего суверенитета над Аквитанией, потому что Эдуард III постоянно откладывал свой собственный отказ от титула короля Франции в надежде, что постоянная угроза того, что он может возобновить его, заставит французское правительство смириться. Но после скоропостижной смерти Иоанна II в 1364 году власть перешла к его сыну Карлу V, который приступил к постепенному отказу от договоров 1360–61 годов. В 1367 году принц Уэльский вторгся в Кастилию в качестве союзника короля Педро I, который был свергнут и изгнан своим внебрачным единокровным братом Энрике Трастамарским при поддержке Франции. Принц разбил Энрике и его французских союзников в битве при Нахере, но эта военная кампания разорила его. Пытаясь восстановить свои финансы, принц ввел, при поддержке Штатов Аквитании, подымный налог, фуаж (налог на каждое домохозяйство), для своих подданных. Два главных феодала юго-запада, граф Арманьяк и сеньор д'Альбре, воспользовались возможностью проверить эффективность соглашения 1360–61 годов. Они обратились к королю Франции с апелляцией против введения новых налогов. Принятие к рассмотрению этих апелляций Карлом V фактически отменило договоры в Бретиньи и Кале. Когда принц отказался явиться в суд, Карл V объявил герцогство конфискованным в мае 1369 года, а Эдуард III вернул себе титул короля Франции три недели спустя.

I. Франция

Глава I.

Соседи и враги

В 1389 году в монастыре целестинцев в Париже один человек представил себе английский Парламент, собравшийся в Лондоне перед Королевой Истиной Под ее троном сидел молодой Ричард II в короне и тунике, расшитой английскими геральдическими леопардами. Напротив него стояли его дяди Джон Гонт, Томас Вудсток и Эдмунд Лэнгли, сыновья короля-воина, который "по воле Божьей разорвал тесный круг позолоченных флер-де-лис". Вокруг них стояло рыцарство страны, запятнанное до кончиков пальцев кровью своих врагов.

Кто может сосчитать, сколько церквей вы оставили в руинах… сколько вдов, нищих, калек и сирот вы сделали в Шотландии и Франции, — спросила их Королева… Но хотя вам удалось захватить короля Шотландии и с Божьей помощью победить на ужасных полях сражений в Креси и Пуатье, сейчас, когда мы говорим, вы владеете едва ли сотой частью этих двух королевств[5].

Филипп де Мезьер[6], сочинивший эту аллегорию, был одним из свидетелей великого перелома судьбы, описанного Королевой: военачальником в Нормандии в самый напряженный момент гражданской войны 1350-х годов, советником Карла V во времена побед и затворником, наблюдавшим за событиями из своей кельи во время беспокойного правления сына Карла V. Он был моралистом, защитником древних рыцарских идеалов, которых, возможно, никогда не существовало, и охотнее, чем большинство его современников, обнаруживал в последних событиях руку Божью. Но он, как и английские дворяне в его захватывающей притче, мог видеть масштаб перемен, произошедших всего за двадцать лет.

В пятьдесят шесть лет Эдуард III был уже в том возрасте, когда он физически уже не мог сражаться во Франции, хотя прошло еще некоторое время, прежде чем он сам осознал это. Большую часть времени английский король проводил в своих поместьях Хаверинг и Шин. Во время редких визитов в большие государственные дворцы в Вестминстере, Виндзоре и Элтеме он, как правило, уединялся в своих покоях вдали от шума, сплетен и сутолоки двора. Повседневные дела правления были возложены на его Совет. Совет Эдуарда III был плохо приспособлен к ведению крупной войны. В 1369 году главенствующей фигурой в нем был Уильям Уайкхем, епископ Уинчестерский. Уайкхем был человеком скромного происхождения, который с 1367 года был канцлером Эдуарда III. Он был "главой тайного Совета короля и контролировал его Большой Совет", гласили жалобы, поданные на его импичмент в 1376 году. Уильям Уайкхем любил власть. Но он не умел ею пользоваться. Хотя сам он был не бесталанен, он оказался плохим администратором и плохим руководителем для подчиненных и способствовал заметному снижению традиционно высоких стандартов компетентности и честности администрации. Уайкхем также был совершенно неопытен в иностранных делах.

С возобновлением войны с Францией политическое влияние постепенно перешло к другому министру короля, Уильяму, лорду Латимеру, который был совсем другим человеком. Латимер был профессиональным военным, который сражался в английских армиях в Шотландии, Франции и Гаскони в 1350-х годах, а затем завоевал репутацию успешного английского капитана в Бретани в 1360-х годах. Латимер вернулся в Англию примерно в конце 1367 года в возрасте тридцати восьми лет с большим личным состоянием и большими амбициями. Вскоре после своего возвращения он был назначен стюардом королевского дома — влиятельная должность, которая давала ему возможность постоянно общаться с королем и контролировать доступ к нему других людей. Когда в 1369 году произошел разрыв с Францией, Латимер бросился в ежедневную рутину военного администрирования со всей энергией и эффективностью, которой не доставало Уильяму Уайкхему. Он постоянно проводил смотры, реквизировал корабли, платил войскам и занимался различными дипломатическими делами, которые клерки Казначейства мрачно называли "тайными делами короля". Если кто и вел непрерывное наблюдение за военными действиями Англии в эти годы, так это Латимер[7].

Но если у английского короля были в общем компетентные слуги, то чего ему не хватало, так это друзей и коллег. Эдуард III пережил большинство соратников, которые помогали ему побеждать французов в 1340-х и 1350-х годах. Уильям Богун, граф Нортгемптон, который командовал его армиями в Шотландии и Бретани, умер во время кампании с королем во Франции в 1360 году. Генри, герцог Ланкастер, самый искусный стратег и дипломат Эдуарда III и, возможно, настоящий архитектор договора в Бретиньи, умер от чумы в 1361 году в течение года после его заключения. Ни одного из шести графов, которых Эдуард III создал в 1337 году в качестве партнеров в своем великом предприятии, не было в живых в 1369 году. В период расцвета партнерство Эдуарда III с английской знатью зависело от определенного личного расположения, щедрого кошелька, великолепного двора и высокой степени доступности короля. Его отношения с молодым поколением были неизбежно более отдаленными. Вакуум, оставшийся в его Советах, так и не был заполнен. Принц Уэльский, который, как наследник Эдуарда III, мог рассчитывать на влияние Генри Ланкастера, был выдающимся полководцем, но человеком слабого политического мышления, который с 1363 года находился в Аквитании и в конце концов вернулся домой, с подорванным здоровьем и моральным духом, в 1371 году. В его отсутствие главенствующей фигурой при дворе и иногда в правительстве был третий сын короля, Джон Гонт.

Джон Гонт был противоречивой фигурой в свое время и остается таковой и поныне. Его историческая репутация пострадала от того, что он был посредственным военачальником в эпоху великих полководцев, и от его упорного стремления к тому, чтобы сделать себя королем Кастилии, что окажется провальным проектом. Он также пострадал от настойчивых нападок, которым его при жизни подвергал самый красноречивый хронист того периода, Томас Уолсингем из Сент-Олбанс[8]. Тот факт, что Шекспир посвятил Гонту некоторые из своих величайших строк, лишь отчасти искупил его вину. Гонт заслуживал большего. Он родился в Генте в 1340 году, вскоре после того, как его отец принял титул короля Франции, и вся его юность прошла в войнах: в морском сражении у Уинчелси в 1350 году, в неудачной экспедиции в Нормандию в 1355 году и в армии отца при осаде Реймса в 1359–60 годах. Но на протяжении всей своей жизни он сохранял редкий скептицизм в отношении того, чего можно достичь оружием, и более ясное, чем у большинства его современников, представление о долгосрочных интересах Англии. Своим положением в английской общественной жизни он был обязан ряду факторов: непоколебимой верности династии даже в самый мрачный период дряхлости Эдуарда III и младенчества Ричарда II; уму, четкости изложения и относительной свободе от общепринятых взглядов; горячему нраву в сочетании с внушительной физической силой, которые позволяли ему заглушать инакомыслие и вызывали одновременно уважение и ненависть. К этим преимуществам он добавил непременное условие любой политической власти в средние века — большое личное состояние.

В 1359 году Джон Гонт женился на Бланке Ланкастер, одной из двух дочерей великого Генри Ланкастера и сонаследнице огромных владений семьи Ланкастеров и графств Лестер, Дерби и Ричмонд. Когда сестра Бланки умерла от чумы в апреле 1362 года, все наследство перешло в руки Джона Гонта. Он владел землями почти во всех графствах Англии, получая чистый доход от 8.000 до 10.000 фунтов стерлингов в год[9]. С таким богатством он мог успешно находиться на плаву, невзирая на изменчивую королевскую благосклонность. Он мог выставить на поле боя военную свиту, равной которой не было ни у кого, кроме короля и принца Уэльского. Он мог оказывать влияние и покровительство не только при дворе, но и во всей провинциальной Англии. Его богатство и власть были очень заметны: Савойский дворец на Стрэнде, который символизировал все зло в королевстве по мнению восставших, разрушивших его в 1381 году; замок, построенный им в Кенилворте в Уорикшире, великолепными руинами которого можно полюбоваться и поныне; огромные крепости в Ланкастере, Понтефракте, Кнаресборо, Татбери, Лестере и около двух десятков менее значительных крепостей; громкие титулы и пышные эскорты ливрейных фаворитов; выставленные напоказ любовницы и бастарды. Роль Джона Гонта как главного вершителя внешней политики Англии в последние годы правления Эдуарда III и на протяжении большей части царствования Ричарда II неизбежно вызывала недовольство и враждебность, когда дела начинали идти плохо.

* * *

Когда Карл V в 1369 году отказался от договора в Бретиньи, англичане владели примерно четвертью территории французского королевства. К югу от Луары договоры в Бретиньи и Кале создали значительно расширенную территорию Аквитании, которая в 1363 году была преобразована в автономное герцогство и пожалована принцу Уэльскому. В обычное время территория принца была финансово и административно самодостаточной, а в течение 1360-х годов она приобрела многие атрибуты суверенного государства. У принца были свои канцлер и казначей, коннетабль и маршал, сенешали провинций, а с 1370 года — "суверенный суд", который рассматривал апелляции без обращения к Эдуарду III. Многие из этих учреждений были миниатюрными соответствиями органов правительства Франции. Его офицеры с большей или меньшей степенью упорства контролировали все атлантическое побережье Франции от Вандеи до Пиренеев, включая три главных атлантических порта — Ла-Рошель, Бордо и Байонну. От побережья его территория простиралась вглубь страны по бассейну реки Гаронна и ее притоков за Монтобан, Мийо и Родез, проникая по карте длинными языками в сторону Севенн и высокогорного плато Обрак, а также вверх по долине реки Дордони до подножия гор Оверни. К северу от Дордони владения принца охватывали всю болотистую низменность Сентонжа и богатые равнины Ангумуа и Пуату. Дальше на восток, сравнительно труднодоступное из Бордо, лежало высокое, негостеприимное плато Лимузен[10].

К северу от Луары силы Англии были сосредоточены в четырех областях: городе-крепости Кале, графстве Понтье в устье Соммы, замке Сен-Совер-ле-Виконт в Нормандии и герцогстве Бретань. Эти территории были менее обширными, чем владения английского королевского дома на юго-западе, но они представляли более реальную угрозу для французской монархии.

Кале был самым большим стратегическим активом англичан во Франции. Город, расположенный всего в двадцати милях по морю от побережья Кента, был защищен мощным кольцом стен и рвов, болотами, которые окружали его со всех сторон, и кольцом фортов, которые отодвигали границу английских владений на десять миль в глубь страны. Гарнизон Кале в военное время насчитывал около 1.200 профессиональных солдат и 300 вооруженных горожан, что делало его крупнейшей постоянной концентрацией войск в Европе. Главной проблемой Кале была его зависимость от Англии в плане снабжения. В 1369 году и на протяжении большей части последующего десятилетия гарнизон пользовался благожелательным нейтралитетом Людовика Мальского, графа Фландрии, который разрешал своим подданным привозить в город припасы и покупать там английские товары. Но граф был непостоянным другом, чья поддержка могла быть отменена в любой момент. В 1370-х годах сменявшие друг друга агрессивные капитаны гарнизона смогли пополнить свои запасы, совершая мощные рейды, по отгону скота, далеко на север Франции. Но по мере того, как соседние области Артуа и Пикардии все больше беднели и безлюдели, прибыль от этих операций уменьшалась, а бремя снабжения города продовольствием возрастало.

Экономически Кале мало способствовал собственному выживанию. Его гражданское население состояло из английских колонистов, которые жили за счет гарнизона, проезжающих путешественников и экспортной торговли Англии. В 1370 году королевским указом в Кале была учреждена или, скорее, восстановлена таможня. Теоретически это был обязательный транзитный пункт для всего английского экспорта. Но на практике постановления о таможне никогда не могли быть строго соблюдены, поскольку Кале был зоной военных действий. В начале 1370-х годов менее половины товаров, которые должны были проходить через Кале, фактически проходили через него. Выпуск денег монетным двором в Кале, обычно служивший верным барометром экономической активности, упал до исторически низкого уровня. Но, несмотря на высокую стоимость содержания Кале и периодически высказываемые английскими политиками опасения, его владение было бесценным для англичан. Оно обеспечивало им надежную базу на побережье Франции. А расходы, которые оно вынуждало нести Францию, были, по крайней мере, не меньше, чем расходы английской казны. Чтобы сдержать постоянную угрозу со стороны города, французские короли были вынуждены содержать в Пикардии и Артуа войска, равные по численности постоянной армии, базирующиеся в Булони и Сент-Омере и по меньшей мере в дюжине более мелких мест между ними. "Никогда не будет мира, ― пел французский придворный поэт Эсташ Дешан, ― пока англичане удерживают Кале"[11].

Графство Понтье было унаследовано в 1279 году супругой Эдуарда I, Элеонорой Кастильской. С тех пор, за исключением более или менее длительных периодов конфискации, оно принадлежало английским королям. Территория, расположенная в устье Соммы менее чем в девяноста милях от Парижа, могла бы стать столь же значимой, как Кале, если бы была лучше укреплена и если бы офицеры Эдуарда III лучше ладили с ее жителями. Брод Бланштак и мост в Абвиле были единственными переправами через Сомму к западу от Амьена. Ле-Кротуа на северном берегу эстуария Соммы был обнесенным стеной городом-портом с мощным замком, который был важной французской военно-морской базой. В 1360-х годах Эдуард III потратил много денег на оборону этих мест и значительно усилил их гарнизоны по мере ухудшения дипломатической ситуации[12].

Сен-Совер по сравнению с ними был аномалией. Эта большая нормандская крепость занимала сильную позицию в центре полуострова Котантен, главенствуя над дорогой на Шербур в том месте, где она пересекала реку Дув. Она принадлежала вечному мятежнику Жоффруа д'Аркуру, который завещал ее Эдуарду III после своей смерти в 1356 году. По миру 1360 года остальная часть региона перешла в подчинение королю Франции. Но Эдуарду III было позволено сохранить Сен-Совер при условии, что он подарит его человеку по своему выбору. Он выбрал сэра Джона Чандоса, героя битв при Пуатье и Оре и коннетабля принца Аквитании. Чандос, хотя и был активно вовлечен в дела Аквитании, большую часть своего времени проводил в Сен-Совере. Он заказал значительные работы, включая реконструкцию крепости и укрепление стен новыми башнями. В результате крепость стала представлять серьезную угрозу. Недавно ее гарнизон был усилен и начал действовать совместно с последними остатками английской части Великой компании 1367–68 годов, которые базировались неподалеку в Шато-Гонтье, в штате Мэн. Численность Великой компании, которую возглавлял опытный профессиональный рутьер сэр Джон Крессвелл, на данном этапе составляла, вероятно, около 1.000 человек. Вместе гарнизоны Сен-Совер и Шато-Гонтье представляли собой дисциплинированное войско численностью около 1.500 английских солдат, стоявших на главных сухопутных коммуникациях западной Франции, недалеко от крупных речных артерий Сены и Луары[13].

В течение многих лет Бретань рассматривалась как жизненно важный стратегический интерес англичан. Она лежала на пути их сухопутных и морских коммуникаций с Гасконью, и обеспечивала широкую возможность для вторжения по суше в Анжу, Мэн и Нижнюю Нормандию. Бретань была одним из великих фьефов Франции, административно автономной и управляемой собственными герцогами. Нынешний герцог, Иоанн IV де Монфор, был очень умным и амбициозным молодым человеком, который был полон решимости возродить древнюю мощь своего герцогства и сохранить его историческую независимость. В долгосрочной перспективе это требовало соглашения с французской короной, о чем Иоанн IV прекрасно знал. Но его руки были связаны его прошлым. Своим положением Иоанн IV был обязан вооруженному вмешательству Англии в долгую гражданскую войну, разделившую герцогство в 1341–1364 годах. После смерти своего отца в 1345 году, когда ему было около пяти лет, Иоанн IV был увезен в Англию и воспитывался при дворе Эдуарда III, пока англичане от его имени вели свои сражения в Бретани. Он женился на дочери Эдуарда III Марии, а затем, после ее скоропостижной смерти, на падчерице принца Уэльского Джоан Холланд. Как заявил сам Эдуард III в 1372 году, герцог Бретани был "вдвойне нашим родственником и не только постоянно старался приспособиться к нашим желаниям, но и, даже находясь далеко и окруженный врагами, не переставал действовать в наших интересах". В этом утверждении была изрядная доля гиперболы. Но чувственная связь, несомненно, существовала и была признана самим Иоанном IV. Как он однажды сказал королю Франции, "если он окружил себя англичанами, то только потому, что они вскормили его когда он был ребенком, они его слуги, офицеры и слуги его супруги герцогини, которая сама англичанка"[14].

В своих отношениях с Иоанном IV Эдуард III имел несколько важных козырей, помимо родственных связей и привязанности. Графство Ричмонд в Йоркшире, которым герцоги Бретани владели большую часть последних трех столетий, сильно обветшало, но когда-то приносило больше, чем все доходы от Бретани. В настоящее время оно находилось в руках Эдуарда III и было занят Джоном Гонтом. В руках Эдуарда III также находились двое сыновей побежденного соперника Иоанна IV — Карла Блуа, убитого в битве при Оре в 1364 году. Они находились в Англии с 1357 года в качестве залога за неуплаченный выкуп за их отца и были естественными лидерами для многочисленных врагов Иоанна IV во Франции и Бретани. Неявная угроза освободить их могла быть использована для того, чтобы привести Иоанна IV в повиновение. Кроме того, англичане сохраняли важное военное присутствие в герцогстве. Эдуард III все еще контролировал большой замок Бешерель в восточной Бретани. Его многочисленный и непокорный английский гарнизон на практике подчинялся Уильяму Латимеру, который в июне 1368 года получил здесь должность капитана. Сэр Роберт Ноллис, знаменитый английский рутьер, владел еще одним мощным замком Дерваль на восточной границе герцогства. Другие англичане управляли замками от имени герцога, получали большую часть доходов с герцогства и составляли значительную часть герцогского двора. Небольшая группа из них все еще заседала в его Совете. Английские друзья герцога были слишком значительны, чтобы нравиться местным дворянам. Они занимали почетные должности, которые могли бы достаться бретонцам. Они владели землями в герцогстве, бывшие владельцы которых не забыли, что когда-то они принадлежали им. Английские гарнизоны грабили и разоряли герцогство во время гражданской войны и после ее окончания продолжали делать это. Во время импичмента Латимера в 1376 году бретонцы утверждали, что его офицеры в Бешереле за четыре года взяли 83.000 фунтов стерлингов в качестве patis, так назывались деньги на защиту, взимаемые с местных общин. Эта цифра невероятно высока, но даже скромная ее часть сделала бы Латимера исключительно богатым человеком. Зависимость Иоанна IV от англичан вызывала недовольство среди его подданных, и он всячески пытался уменьшить ее, проводя целенаправленную политику бретонизации, вытесняя англичан из большинства государственных учреждений и главных герцогских крепостей. Он с неподдельным гневом протестовал против вторжений преимущественно английских банд, оккупировавших Шато-Гонтье, и вооружил своих подданных против гарнизонов Дерваля и Бешереля. Но ему понадобилось много лет, чтобы полностью избавиться от опеки Англии[15].

* * *

Франция не имела стратегических позиций на Британских островах, сравнимых с большими крепостями и провинциями, которые англичане контролировали во Франции. Самая серьезная угроза Англии исходила от Шотландии. Долгой вражде между двумя королевствами Британских островов, которая началась с попытки Эдуарда I завоевать шотландское королевство за два поколения до этого, суждено было продолжаться до XVI века и, возможно, до 1746 года. Большую часть этого периода шотландцы были союзниками Франции. Этот Старый союз имел огромное значение для шотландцев, которые считали его главной гарантией своей дальнейшей независимости. В течение многих лет они оказывали постоянное давление на северную границу Англии и организовывали крупные вторжения, которые совпадали с английскими наступлениями на континенте. Эти вторжения никогда серьезно не угрожали политическому сердцу Англии, которое находилось за пределами досягаемости шотландских армий. Тем не менее, они представляли серьезную проблему для английского правительства. Безопасность шотландской границы оказывала большое влияние на английские политические настроения. Шотландия была древним врагом, которого боялись и ненавидели гораздо сильнее, чем Францию. Дальнейшее согласие подданных на большие военные расходы Эдуарда III на континенте всегда зависело от того, насколько ему удавалось убедить их в безопасности северных границ королевства. Это означало, что когда напряженность между двумя британскими королевствами была высокой, необходимо было направлять значительную часть военных ресурсов страны на защиту границы. В 1340-х и 1350-х годах, а также в 1380-х годах практически все способные к войне люди и налоговые поступления графств к северу от Трента были направлены на эти цели.

В последнее время отношения между Францией и Шотландией были напряженными. Поражение Иоанна II в битве при Пуатье в 1356 году серьезно подорвало верность шотландцев Старому союзу. Бервикский договор 1357 года, который стал прямым результатом поражения Франции, был якобы не более чем соглашением о выкупе Давида II, удерживаемого в Англии после битвы при Невиллс-Кросс, и не решал ни одного из существующих противоречий между Англией и Шотландией. Но, учитывая, что выплата выкупа за Давида II была растянута на десять лет, в течение которых по условиям освобождения Давид II не имел права воевать со своим пленителем, договор обеспечивал длительный период перемирия. В итоге он оказался даже дольше десяти лет из-за трудностей, с которыми столкнулись шотландцы при выплате выкупа из скудных ресурсов своей страны. В 1365 году, когда была выплачена только пятая часть выкупа, шотландцы были вынуждены согласиться на значительное увеличение суммы выкупа, чтобы получить возможность рассрочить выплаты на двадцать пять лет. Они также согласились на продолжение перемирия по крайней мере до февраля 1370 года. Эти договоренности сделали из вынужденного политического решения юридическое обязательство, которое устраивало Давида II по другим причинам: проблемные отношения короля с ведущими шотландскими дворянами и горцами; экономические трудности народа перед лицом бремени налогов; собственные отношения короля с английским двором, известным центром европейского рыцарства, где он чувствовал себя как дома. Карл V отправил посольство в Шотландию весной 1369 года. Оно прибыло в Абердин примерно в конце апреля и обнаружило, что шотландский король находится в Лондоне со своими главными советниками, ведущими переговоры о снижении суммы выкупа и о дальнейшем четырнадцатилетнем перемирии с Англией, которое в конечном итоге было заключено в июне[16].

Война и мир всегда были относительными понятиями на шотландской границе. Густо поросшие лесом холмы южной Шотландии и пограничных графств Англии были опустошены десятилетиями военных действий. Значительная часть приграничного населения обеих стран жила на доходы от бандитизма и зависела от набегов и контрнабегов, угона скота, похищений и бандитских разборок. Эти инциденты постоянно грозили перерасти в открытую войну между двумя странами. Сложность контроля над ситуацией усугублялась тем, что судьбы обоих королей находились в руках местных лордов, у которых были свои интересы в пограничных войнах. Английское правительство было вынуждено делегировать повседневную защиту региона ведущим феодальным семьям севера, Перси и Невиллам в Нортумберленде, Клиффорду, Дакр и Люси в Камберленде и Уэстморленде. Это были семьи, которые были обязаны своим богатством и влиянием пограничной войне. К 1369 году они стали обладать на севере огромным влиянием, которое в конечном итоге подорвало стабильность самого английского правительства. Перси, йоркширская семья, которая обосновалась в Нортумберленде только в начале XIV века, к 1369 году были самыми могущественными лордами на севере и практически наследственными хранителями восточной части границы. Их личные земельные владения были одни из самых больших в Англии. На шотландской стороне очень похожие личные владения создавали амбициозные и агрессивные лорды из дома Дугласов и графы Данбар Марч. Их интересы к этому времени простирались по всей длине границы, а отношения с английскими пограничными лордами на протяжении большей части этого периода были отравлены растущей и обостряющейся личной враждой.

Нестабильность пограничного региона усугублялась его открытостью. Граница редко обозначалась на местности или охранялась. С обеих сторон ее населяли люди, разделявшие общий язык, культуру и социальные установки. В некоторых районах низменности среди шотландцев жили союзники-англичане. В Карлайле, Хексеме и Ньюкасле были сторонники шотландцев. В 1369 году к северу от границы все еще оставались четыре важных анклава подконтрольных Англии территорий, которые были постоянным раздражителем. Бервик, расположенный на северном берегу устья реки Твид, был важным торговым городом, в котором находился самый большой английский гарнизон в Шотландии. Роксбург, на слиянии рек Твид и Тевиот, был мощной крепостью с гарнизоном, усиленном англичанами в последнее десятилетие. В Джедбурге в Тевиотдейле, лордстве Перси, английский гарнизон располагался в глуби земель Дугласов. Наконец, в Галлоуэе, к северу от залива Солуэй-Ферт, находилось лордство Аннандейл. Почти недоступная из Англии и не служившая никакой стратегической цели, кроме собственной обороны, большая часть территории Аннандейла была занята английскими семьями Богун и Дакр в начале XIV века. Хоть их владения и были значительно сокращены посягательствами Дугласов, но все же Богуны по-прежнему удерживали крепость Лохмабен в верховьях реки Аннан[17].

Эдуард III никогда не хотел идти на компромиссы, которые могли бы привести к постоянному миру с Шотландией. Но он придавал огромное значение соблюдению перемирия на границе и осуждал тенденцию к необдуманному возмездию за каждый шотландский пограничный набег делая все возможное, чтобы навязать пограничным лордам действия в рамках закона и дипломатии. Система поддержания мира, берущая начало в гораздо более древних традициях пограничного права, с 1357 года превратилась в одну из самых совершенных в своем роде в любой из пограничных зон Западной Европы. Хранители границ, почти всегда теперь выбираемые из рядов знатных пограничных семей, были обличены властью подавлять беспорядки и привлекать виновных к ответственности. В населенных пунктах вдоль границы регулярно проводились Дни границы, на которых споры передавались в специальные трибуналы и решались совместно присяжными из англичан и шотландцев. Их дополняли Большие пограничные дни, на которых представители двух королей решали вопросы государственной важности. Эти меры оказались на редкость успешными. В течение почти десятилетия после 1369 года удавалось предотвратить перерастание пограничного беззакония в открытую войну. Длительное перемирие с Шотландией внесло новый элемент в европейский стратегический баланс, и стало одним из главных преимуществ, которыми Эдуард III воспользовался, когда в 1369 году возобновилась война с Францией[18].

В то же время из других частей Британских островов начали появляться новые угрозы. Спустя почти столетие после того, как Эдуард I завершил завоевание Уэльса, в стране начался период экономической и политической напряженности, который в конечном итоге привел в 1400 году к восстанию Оуэна Глендауэра. Навязывание прав сеньора возмущенному крестьянству было благодатным источником насилия и беспорядков во многих частях Европы. Но в Уэльсе ситуация усугублялась тем, что английские землевладельцы, осуществлявшие эти права, почти все были бенефициарами массового лишения наследства коренных валлийских князей в 1280-х годах и медленной, упорной волны конфискаций, покупок и обменов, последовавших с тех пор. Негодование, которое вызывали их чиновники, обычно англичане, было подкреплено ностальгией и легендами, а также сильным чувством коллективной идентичности среди коренных валлийцев. К этому добавлялась напряженность, возникшая в результате создания укрепленных районов посреди полностью сельского общества, управляемого и населенного в основном английскими иммигрантами и пользующегося монополиями далеко за пределами стен своих замков; а также в результате назначения англичан на все высшие должности в валлийской церкви, что создало недовольную низшую прослойку образованных и полуобразованных валлийских священников, не имевших перспектив продвижения по службе и имевших все основания поделиться своим бедами со своими паствами.

Англичане были хорошо осведомлены о проблемах Уэльса. Их чиновники в княжестве уже много лет нервничали из-за угрозы локальных восстаний, а время от времени происходили инциденты с применением насилия, чтобы напомнить им об этом. Опасность более широкого восстания сдерживалась главным образом раздробленностью валлийского общества и его сложной географией, из-за которой всеобщее национальное восстание было трудно организовать и поддерживать. Но восстания удалось избежать благодаря бдительности агентов английского правительства и местных феодалов, осуществлявших разумное покровительство влиятельным валлийцам, и возможности для хорошо оплачиваемой службы в континентальных армиях Эдуарда III и грабежа во Франции. Однако в последние годы правления Эдуарда III условия стали более суровыми. Снижение доходов от сельского хозяйства и скотоводства, общее явление для позднесредневековой Британии, сильно ощущалось в Уэльсе, большая часть территории которого была бесплодной и гораздо более бедной, чем Англия. Прогрессирующее падение доходов аристократов в последние три десятилетия XIV века повсеместно привело к более систематическому осуществлению прав сеньоров. Исчезновение пехоты из континентальных армий Англии лишило более скромных людей многих возможностей, которыми пользовались их отцы и деды.

Ирландское лордство было более старой и в некотором смысле более трудноразрешимой, но все более значимой проблемой. В Ирландии была своя администрация, своя Канцелярия и Казначейство, свои суды. У нее был собственный Парламент под председательством королевского лейтенанта, присылаемого из Англии. Золотым веком английского владычества в Ирландии было правление Эдуарда I в конце XIII века, когда на острове было относительно спокойно и он приносил значительную прибыль англо-ирландским колонистам и излишки доходов короне. XIV век, по сравнению с этим, был периодом непрерывного упадка. Опустошительные набеги из Шотландии в начале века, чума и спад экономики, возвышение гэльских вождей, а также постоянные восстания среди части англо-ирландцев привели к тому, что большая часть английских владений превратилась в пустошь. Увлеченность Эдуарда III Шотландией и Францией лишила лейтенантов в Ирландии внимания и средств, и в его правление произошло резкое ухудшение и без того сложной ситуации. Доходы ирландских лордств рухнули. Некоторые англо-ирландцы распродавали имущество и уезжали в Англию, другие слились с коренным ирландским населением. Ирландия стала существенной обузой для английской короны. В 1360 году Большой Совет в Килкенни представил Эдуарду III список бедствий страны и предупреждение о том, что если не будут предприняты серьезные шаги, чтобы остановить упадок, королевские владения в Ирландии не выживут.

Ирландия всегда была политически второстепенным фактором в отношениях Англии с другими европейскими державами. Гэльские ирландцы никогда не были угрозой для самой Англии. Остров также никогда не мог стать "черным ходом" для вторжения, как Уэльс и Шотландия. Его значение заключалось в том, что он был все более дорогостоящим отвлекающим фактором в то время, когда ресурсы Англии и так были ограничены. Петиция Большого Совета в Килкенни ознаменовала поворотный момент в отношениях Англии и Ирландии, когда английские короли начали вкладывать значительные суммы в попытки восстановить свою власть в Ирландии. В июне 1369 года, в тот момент, когда декларации в Париже и Лондоне завершили разрыв с Францией, последний лейтенант, которому было поручено управление Ирландией, отплыл в Дублин с более чем 600 людьми[19]. И этих людей нелегко было собрать.

* * *

Последней частью западноевропейского пазла была Фландрия, которая, как и Бретань, занимала двусмысленное политическое положение между двумя главными воюющими сторонами. Номинально являясь фьефом Франции, Фландрия добилась практической независимости под властью Людовика Мальского, последнего и самого способного из графов династии Дампьер. Властный, авторитарный и беспринципный, Людовик Мальский управлял графством с тех пор, как его отец погиб на поле битвы при Креси более двадцати лет назад, и за это время превратил Фландрию в главную политическую и экономическую силу Нидерландов. В 1356 году Людовик значительно усилил свою власть, вторгшись в расположенное к востоку от Фландрии имперское герцогство Брабант, традиционно сильнейшее княжество германских Нидерландов. Результатом этой хорошо просчитанной акции стал мирный договор в следующем году, по которому два главных города Брабанта, Антверпен и Мехелен, были переданы Фландрии, а Людовик был признан наследником остальных герцогских владений. Этот консолидированный блок территорий со временем должен был перейти к единственной наследнице Людовика, Маргарите. Через двенадцать лет после заключения мирного договора с Брабантом Людовик добился величайшего дипломатического успеха, вернув себе три франкоязычных кастелянства Лилль, Дуэ и Орше, которые были аннексированы Францией в начале XIV века. Их возвращение было частью условий, которые Людовик потребовал в обмен на согласие выдать Маргариту замуж за брата Карла V, Филиппа, а не за английского принца. Уступка трех кастелянств вызвала большое огорчение Карла V. Настолько большое, что он взял с брата тайное обещание, что тот продаст их обратно во Францию после смерти Людовика Мальского. Но Филипп дал столь же тайное обещание своему тестю накануне свадьбы, что никогда не сделает этого и никогда не назначит их правителями никого, кроме "фламандцев, говорящих по-фламандски и рожденных от фламандцев" (Flamens flamengans nés de Flandre). Людовик твердо решил, что Фландрия сохранится как независимая от Франции политическая сила даже после того, как его владения перейдут к французскому принцу.

Процветание Фландрии после десятилетий разрушительных гражданских войн и иностранных вторжений было во многом обусловлено тем, что Людовику Мальскому удалось остаться в стороне от англо-французских войн. Фландрия была неплодородной, густонаселенной землей, где главенствовали осознавшие свое политическое значение промышленные города, основным ремеслом которых было производство высококачественной шерстяной ткани. Они зависели от Франции, поставлявшей значительную часть зерна, которое кормило их население, и от Англии, поставлявшей основное сырье для их промышленности — шерсть. "Фландрия, — говорил Фруассар, — стоит на границе с Англией, и из-за большой торговли, которую ее жители ведут с островом, их сердца скорее английские, чем французские". Это было правдой, по крайней мере, для торговых олигархий городов. В 1330-х и 1340-х годах решимость отца Людовика разорвать экономические связи своих подданных с Англией привела к его поражению и изгнанию руками трех великих городов — Гента, Брюгге и Ипра. Людовик Мальский никогда не забывал об этом. Когда в 1369 году война между Англией и Францией вспыхнула вновь, он принял политику нейтралитета, не объявленную и коварную, но последовательно соблюдаемую, несмотря на его статус вассала Франции и брак его дочери с братом французского короля. Людовик отказался распространять манифест Карла V против Англии в начале войны, бесцеремонно заметив, что его подданные — простые люди, которые не понимают таких вещей. Он отказался оказать какую-либо военную помощь Франции и даже пропустить французских дипломатических агентов через свои владения. Он закрывал глаза на деятельность английских агентов, которые открыто вербовали войска, фрахтовали корабли и закупали продовольствие и военные материалы во Фландрии под носом у его чиновников. Такое поведение вызывало неприязнь между Францией и Фландрией. Однако на данный момент министры французского короля ничего не могли с этим поделать[20].

* * *

Франция в 1369 году оставалась пестрым лоскутным одеялом регионов, каким она была и раньше, страной многих языков, разных законов и культур и сильного местного патриотизма. В некотором смысле французская нация оставалась официальной абстракцией, знакомой королям, их слугам, пропагандистам и некоторым церковникам. Для большинства других людей само слово Франция означало не более чем Иль-де-Франс, регион вокруг Парижа. С воцарением Карла V за пять лет до этого монархия вновь стала по сути парижской, как это было во времена Людовика IX и Филиппа IV Красивого. Огромный королевский дворец на острове Сите, омраченный воспоминаниями о восстании 1358 года, был отдан на откуп юристам и чиновникам. Военные действия Франции будут координироваться из отеля Сен-Поль, обширного особняка, окруженного садами на востоке Парижа, который Карл V перестроил и расширил в 1360-х годах; а также из главных королевских особняков в Иль-де-Франс: Сен-Жермен-ан-Ле, Мелён, Крей и Монтаржи. Методы правления Карла V в некотором смысле ознаменовали возвращение к тайной политике его деда Филиппа VI, в которой участвовало небольшое число близких родственников и доверенных офицеров. Из-за слабого здоровья Карл V мало путешествовал по стране, никогда сам не возглавлял армии и уделял  государственным делам относительно мало времени. Заседания королевского Совета начинались около 9.00 утра и обычно заканчивались к 10.00. Эти привычки считались бы недостатками для другого правителя, но в случае с Карлом V они компенсировались острым умом, выдающейся проницательностью в выборе подчиненных и умением работать с общественным мнением, которое покинуло его только в последние месяцы правления.

Французский король был загадкой для англичан, как и для многих его подданных. Джон Гонт однажды назвал Карла V юристом, сравнение, которое не было лестным и вызвало много смеха, когда оно распространилось. Военная цель французского короля якобы заключалась в том, чтобы добиться конфискации английских владений во Франции, которая была объявлена его судьями в июне 1369 года. Чего он на самом деле надеялся добиться, менее ясно. Последующая аннексия французских владений Англии заставила считать их судьбу неизбежной, но Карл V был человеком своего времени, который не обязательно видел это именно так. Он, безусловно, желал уменьшить размеры английских владений в западной Франции, особенно в Пуату с его открытой границей с провинциями Луары и давними связями с королевским домом, и в Артуа, где Кале представлял постоянную угрозу безопасности его королевства. Он никогда не отступал от требования, чтобы любая территория, которой английский король владел во Франции, была вассалом французской короны, а не частью автономного государства, как гласил договор в Бретиньи. Однако он не хотел обрекать Францию на многовековую войну с ее ближайшим и самым могущественным соседом и на протяжении всего своего правления проявлял готовность пойти на крупные территориальные уступки ради мира.

Хотя Карл V практически не имел собственного военного опыта, но проявлял личный интерес к ведению войны. Кристина Пизанская назвала его "главным капитаном" своих армий, заметив, что войны "лучше вести силой разума, чем грубой силой оружия". Король совершил несколько серьезных ошибок, особенно в первый год войны, когда он был слишком амбициозен и поспешен. Но он быстро учился. Хитрый, безжалостный, высокоинтеллектуальный, обладающий гибкостью и способный реагировать на изменение военной ситуации, он не торопился с решениями. Он прекрасно осознавал военную мощь Англии и с большим уважением относился к Эдуарду III, чей портрет смотрел на него со стены в его кабинете в отеле Сен-Поль. Карл V, по-видимому, несет личную ответственность за то, что стало ортодоксальной военной стратегией последующих сорока лет: с англичанами не следовало вступать в сражение, если только это не происходило на подавляюще выгодных условиях. Эта политика была более или менее навязана ему неспособностью его страны массово предоставить в королевскую армию лучников, которые могли бы сравниться с английскими. В его окружении по-прежнему считалось, что Филипп VI рискнул своей короной, дав сражение при Креси, и было очевидно, что Иоанн II сделал тоже самое при Пуатье. Оборонительная стратегия как ответ короля на последовательные английские вторжения оказалась политически противоречивой как среди дворянства, чьи агрессивные инстинкты необходимо было сдерживать, так и среди массы простых французов, которые были вынуждены бежать в близлежащие убежища, поскольку открытая местность (plat pays) систематически опустошалась врагом. Но это обеспечило французам возможность вести ту войну, в которой они преуспели: войну осад, неожиданных нападений и преследований, упорного давления на границах, которое постепенно изматывало противника[21].

От средневекового правителя ожидали совета с подданными и именно это отличало монархию от деспотии. Главными советниками Карла V были его ближайшие родственники: его братья герцоги Анжуйский, Беррийский и Бургундский, а также его шурин Людовик, герцог Бурбонский. Это были те же люди, которые служили его лейтенантами на главных театрах военных действий и исполняли его решения. За исключением герцога Беррийского, все они были компетентными военачальниками, искусными политиками и дипломатами и, по крайней мере, пока Карл V был жив, верными столпами возрожденной монархии. Наиболее значительное влияние на ход войны, несомненно, оказал Людовик, герцог Анжуйский. Этот способный и амбициозный, но импульсивный тридцатилетний человек, второй сын Иоанна II, был лейтенантом короля в Лангедоке с 1364 года. Он был самым энергичным сторонником войны с Англией до 1369 года и, вероятно, питал более радикальные, чем король, амбиции по изгнанию англичан из Франции. Он также имел все возможности для их реализации, поскольку его лейтенантство давало ему полномочия наместника во всех провинциях, граничащих с Аквитанией, от Дордони до Пиренеев, а также полное распоряжение доходами короны. Однако Людовик Анжуйский не только был самым грозным противником англичан во Франции, но и являлся постоянным источником нестабильности в самом сердце королевской политики. Его личные владения ограничивались небольшим, пострадавшим от войны герцогством Анжуйским на нижней Луаре, которое приносило ему гораздо меньше доходов, чем его младшие братья получали от своих больших владений. Людовик всегда искал сцену, на которой можно было бы сыграть более значительную роль. Он также был ревнив, склонен к ссорам и злопамятен, позволяя влиять на свои действия личной вражде, например, с Карлом Наваррским и Иоанном IV Бретонским, что перечеркивало королевскую политику в отношении этих трудных, но важных вассалов. Время от времени он проводил собственную внешнюю политику с англичанами, кастильцами и арагонцами, а позднее с итальянцами.

Под началом королевских принцев находился большой корпус министров и администраторов, от которых король зависел в обычном функционировании своего правительства и все чаще — в советах по важным вопросам политики. На протяжении многих лет его состав был удивительно стабильным. Почти все они были людьми, служившими отцу Карла V в последние годы его правления. Архиепископ Санса, Гийом де Мелён, был военачальником-прелатом, возглавлявшим свою свиту в битве при Пуатье и разделившим пленение Иоанна II в Англии. Он заседал в королевском Совете Франции с 1351 года. Жан, граф Саабрюккен, дворецкий Франции, был еще одним пленником после Пуатье, который приобрел большое влияние на старого короля во время их пребывания в Англии и в дальнейшем заседал в Совете Карла V и участвовал в ряде деликатных дипломатических миссий. Жан де Дорман, ставший епископом Бове и в конечном итоге кардиналом, пережил кризис 1356–58 годов вместе с Карлом V, когда тот был еще Дофином, а затем служил Иоанну II и его сыну в качестве канцлера. Бюро де Ла Ривьер начал свою карьеру в качестве оруженосца и слуги Дофина в 1358 году, когда тому, должно быть, было около десяти лет, и держал короля на руках, когда тот умирал, двадцать два года спустя. Этот незаметный поначалу, но влиятельный человек, ставший главным камергером Карла V примерно в 1372 году, в конце царствования стал практически первым министром. Между собой эти люди имели удивительную преемственность в ведение дел во Франции в то время, когда Англию раздирали политические кризисы и подрывали постоянные кадровые перестановки. Их личные мнения о политике короля редко можно выделить, но их опыт длительного политического кризиса 1350-х годов заставил их разделить как стремление короля устранить последствия поражения, так и его готовность идти на компромисс с врагом, когда появлялась такая возможность[22].

Глава II.

Возобновление войны, 1369 г.

Карл V изначально планировал короткую войну. Когда он и его советники разрабатывали свои планы, они задумали ряд смелых шагов, предусматривающих развертывание подавляющей военной силы сразу на нескольких фронтах. Командование армиями было поручено трем братьям короля. Людовик Анжуйский получил единоличное командование на юго-восточном направлении, в Аквитании, которая граничила с его владениями в Лангедоке. Герцог Беррийский был назначен генерал-лейтенантом с полномочиями вести войну по всему бассейну Луары от Оверни до Анжу. Между собой герцоги предполагали одновременное вторжение в Аквитанию со всех сторон. Но главным предприятием, которое было поручено герцогу Бургундскому, было не что иное, как морское вторжение в Англию. В марте 1369 года Большой Совет, на котором присутствовали ведущие дворяне королевства, собрался в присутствии короля, чтобы одобрить это предприятие. В начале апреля был отдан приказ сосредоточить все имеющиеся суда в устье Сены. Транспорты должны были быть реквизированы в морских портах Франции, а сопровождающие военные корабли должны были быть наняты у кастильцев и генуэзцев. В Нидерланды и Бургундию были направлены агенты для закупки оружия и снаряжения оптом. В порту Арфлёра на Сене было организовано огромное хранилище провизии и запасов. По приказу Филиппа Бургундского армада должна была быть готова к отплытию к началу сентября[23].

* * *

К моменту официального разрыва с Англией в мае 1369 года офицеры герцога Анжуйского уже четыре месяца вели открытую войну в Керси и Руэрге. Герцог Анжуйский был не из тех, кто упускает возможность. Он прекрасно понимал, что эти провинции англичанам будет труднее всего защищать. Ни в одной из них не было исторической традиции верности английскому королю, на которую могли бы опереться англичане. Керси была единственной провинцией, уступка которой англичанам в 1362 году встретила значительное сопротивление местного населения. Руэрг никогда ранее не принадлежал английскому герцогству даже в период его расцвета в конце XIII века. У графа Арманьяка и сеньора д'Альбре, которые были главными действующими лицами восстания, была обширная сеть родственников и вассалов в обеих провинциях.

До сих пор офицерам герцога Анжуйского удавалось захватить большую часть региона, не вторгаясь силой ни в одну из провинций. Они действовали с помощью комбинации уговоров и угроз, поддерживаемые небольшими отрядами людей, отправленных из Тулузена, чтобы занять важные города и замки по мере их подчинения. В Руэрге оборона находилась в руках сенешаля принца Уэльского, чеширского рыцаря сэра Томаса Веттенхолла. К марту 1369 года Веттенхолл потерял контроль над большей частью своей провинции и пытался удержаться с небольшим английским гарнизоном в цитадели Вильфранш. Жители расположенного внизу города уже поддерживали связь с герцогом Анжуйским и не были заинтересованы в правительстве, которое было неспособно их защитить. Они заявили Веттенхоллу, что сдадутся, если помощь не придет быстро. К маю город был в руках французов. Другой чеширец, Джеймс Масси, командовал английским гарнизоном в Мийо. Его отношения с горожанами, похоже, были лучше, чем у Веттенхолла, и они дольше сохраняли верность. Но это была хрупкая верность, которая очень мало зависела от чувств. Масси имел сильный гарнизон и контролировал форты-близнецы Компейр и Поль, которые стояли на противоположных берегах реки Тарн в четырех милях выше по течению. Если бы жители города перешли на сторону французов, эти места стали бы серьезной угрозой для их средств к существованию. Поэтому пока Мийо отбивался от предложений офицеров герцога Анжуйского, давая уклончивые заверения и посылая агентов для получения юридических консультаций в отдаленные места. В Руэрге было еще несколько мест, где англичане все еще держались: замок Советер на юго-восточной окраине провинции; отдаленный замок Кастельмари в долине реки Вьор; и два небольших поместья, принадлежавших епископу-англофилу Вабра, который теперь был их единственным значимым союзником в провинции. В Керси ситуация была почти такой же плохой. На севере англичане более или менее сохранили контроль над долиной Дордони, но потеряли большую часть остальной территории. Единственным значительным английским гарнизоном на юге был важный город Монтобан, где английский сенешаль, сэр Томас Уолкефар, все еще держался в окружении территории, которая подчинилась агентам герцога Анжуйского[24].

Перед лицом кризиса правительство принца было парализовано. Его финансовое положение было катастрофическим. В круглых цифрах, в финансовом году, закончившемся 29 сентября 1369 года, внутренние доходы герцогства составили 276.000 бордосских ливров (около 55.000 фунтов стерлингов). Это на 40% меньше, чем три года назад. Почти три четверти этих доходов поступали только из двух регионов, Пуату и Сентонж, из десяти, на которые герцогство было разделено для удобства бухгалтерского учета. Падение доходов во всех остальных регионах было вызвано сочетанием ряда факторов, но главным образом нестабильной политической ситуацией. Пять самых восточных регионов, Лимузен, Перигор, Ажене, Руэрг и Керси, вообще перестали вести учет из-за административного хаоса и войны. Большая часть Базаде, расположенного к юго-востоку от Бордо, было владением сеньоров д'Альбре и ничего не принесла в казну принца после их измены. Сбор пресловутого фуажа, спровоцировавшего апелляции, прекратился почти повсеместно. В результате, как сказал принц своему отцу, его герцогство больше не могло себя защитить. Полного краха удалось избежать только благодаря крупным субсидиям из Англии. В дополнение к 22.500 фунтов стерлингов, выделенных английским Казначейством на расходы по отправке войск из Англии в марте 1369 года, еще 20.000 фунтов стерлингов были отправлены наличными в июне[25].

Спустя два года после окончания своей злополучной кастильской авантюры принц Уэльский был уже тенью себя прежнего. Его здоровье продолжало ухудшаться. Теперь он был прикован к постели в Ангулеме и лишь время от времени мог участвовать в управлении. Повседневными делами занимались его главные советники, которые были способными людьми, но им не хватало его присутствия и природного авторитета. Главной фигурой в его Совете был сенешаль Аквитании, сэр Томас Фельтон. Фельтон, которому было суждено стать главенствующей фигурой в управлении герцогством в течение следующего десятилетия, был тем человеком, от которого всегда зависели военные усилия Англии во Франции. Норфолкский рыцарь со скромным состоянием, выходец из семьи с давними традициями королевской службы, он сделал всю свою карьеру, следуя за принцем. Фельтон был одним из немногих людей при дворе, состоящем из подхалимов и льстецов, который мог дать своему господину честный совет. Он был компетентным военачальником, который с отличием сражался при Пуатье и Нахере, но он был в первую очередь администратором, а не полководцем. Главными военачальниками с английской стороны были сэр Хью Калвли и сэр Джон Чандос. Оба они появились на сцене сравнительно поздно. Калвли находился в Арагоне, где занимался укреплением состояния, нажитого в испанских войнах. В конце предыдущего года он вновь пересек Пиренеи и поступил в распоряжение принца. Чандос был, вероятно, самым способным капитаном на английской службе, а также проницательным политиком, который предупреждал против бесчувственного отношения принца к гасконской знати. Он был срочно отозван ко двору принца из своих владений в Нормандии в декабре, вскоре после прибытия Калвли[26].

Когда сэр Джон Чандос прибыл в Ангулем, он обнаружил, что правительство деморализовано быстрым крахом в Керси и Руэрге. Управление отдаленными провинциями находилось в беспорядке. Не было четкого плана кампании и очень мало войск. Сэр Хью Калвли занимался разграблением земель главных апеллянтов в Ландах и южной Гаскони — бесполезное предприятие, которое не помогло ни победить мятежников, ни удержать других. Предательство сеньора д'Альбре с большей частью его огромной сети родственников и союзников лишило офицеров принца одного из самых богатых источников военных кадров. За исключением Пуату и Борделе, которые оставались безусловно верными принцу, дворяне по всему герцогству затаились и ждали, как повернутся события, прежде чем самим принять решение. Из Англии было обещаны подкрепления. Но большинство из них все еще только собирались в Саутгемптоне[27].

Главной задачей советников принца было удержать долины рек Дордонь и Гаронна, которые были основными водными артериями, ведущими с востока на запад к Бордо, а также равнины Сентонж, Ангумуа и Пуату на западе герцогства, которые были его самыми богатыми и густонаселенными регионами и источником большей части зерна. В январе 1369 года, когда наступление герцога Анжуйского набирало обороты, Чандос решился на контрнаступление на юго-востоке. Это было смелое решение, но несмотря на интенсивный набор, в его армию не удалось найти более 500 человек. Чандос был вынужден восполнить недостачу, заключив союз с оставшимися в живых людьми из последней Великой компании. Они вновь оживились после краха англо-французского договора, и многие из них вернулись в свои старые охотничьи угодья. Главным агентом Чандоса по вербовке был Бертука д'Альбре, единокровный брат сеньора д'Альбре. Один из самых успешных профессиональных рутьеров предыдущего поколения, Бертука недавно вновь сформировал свою компанию и начал проникать в горы Оверни, возвращаясь в места своих действий после битвы при Пуатье. В январе 1369 года его убедили отвести свои отряды с холмов, чтобы подкрепить англичан в Керси и Руэрге. Чандос прибыл в Керси примерно в начале марта 1369 года и основал свой штаб в Монтобане. Через несколько дней Бертука д'Альбре переправился через Дордонь у Бержерака и вторгся в провинцию с севера[28].

Положение, в котором Чандос оказался в Монтобане, было очень неудовлетворительным. Город был самым важным английским опорным пунктом в Керси и ключом к их позиции на юго-восточной границе герцогства. Однако стены города находились в неудовлетворительном состоянии. Принц начал строить цитадель на восточном конце моста через Тарн, но в 1369 году она, вероятно, была еще не закончена. Внутри города война вызывала ожесточенные разногласия между горожанами, местные политики боролись за позиции с прицелом на перемену власти. Чандос закрепил английские позиции в нижней долине Тарна, заняв окруженный стеной город Муассак, в котором находилось знаменитое бенедиктинское аббатство, стратегически расположенное в месте слияния Тарна и Гаронны. В то же время он завладел массивной крепостью времен Ричарда I в Сен-Николя-ла-Грав, которая охраняла место слияния рек с южной стороны. Эти шаги сделали Монтобан труднодоступным по реке из Тулузы и на время сделали его положение достаточно надежным[29].

Ни одна французская полевая армия еще не ступила на территорию провинции, но к апрелю 1369 года французы готовили вторжение с двух направлений. Герцог Беррийский и маршал Сансер собирали в Оверни армию численностью около 2.000 человек, готовую двинуться на Руэрг по долине Дордони. Вторая армия была собрана Людовиком Анжуйским вокруг кафедрального города Альби в северном Лангедоке. Как и сэру Джону Чандосу, герцогу Анжуйскому пришлось прибегнуть к помощи компаний для пополнения численности. В состав армии вошли несколько знаменитых разбойников из худших лет прошлого десятилетия. Их поддерживал корпус саперов и осадный обоз из арсенала герцога в Тулузе. Общая численность этой армии точно не известна, но с учетом людей, уже находившихся в поле, она вполне могла соответствовать 4.000 или около того человек, которые, по мнению англичан, действовали по приказу герцога Анжуйского[30].

1. Керси и Руэрг, 1369–1370 гг.

Первым побуждением Чандоса было не бросать прямой вызов армии герцога Анжуйского, а контратаковать в направлении Тулузы в надежде отвлечь его. Примерно 20 марта 1369 года он вышел из Монтобана вверх по долине реки Тарн в направлении Тулузы, опустошая землю по мере продвижения. Достоверных сведений об этой кампании нет, но она, несомненно, вызвала большие разрушения к северу от Тулузы и, согласно Фруассару, подошла на расстояние нескольких миль к самой Тулузе. Что Чандосу совершенно не удалось сделать, так это нарушить планы герцога Анжуйского. Войска в Альби продолжали выполнять свою задачу и двинулись на Монтобан через день или два после того, как Чандос покинул его. В отсутствие Чандоса оборона Монтобана была возложена на сэра Томаса Уолкефара. Уолкефар был опытным солдатом, принявшим участие в знаменитой битве при Пуатье. Он разместил часть своего гарнизона в бастиде Реальвиль, которая в то время была речным портом, расположенным на крутом изгибе реки Аверон, примерно в девяти милях от Монтобана. Цель этого маневра заключалась в том, чтобы остановить французов, доставлявших припасы вниз по реке для поддержки осады. Это означало, что французы должны были потратить время и усилия на захват и этого места. Реальвиль сопротивлялся с ожесточением более двух недель. Стены были разбиты камнеметами, подорваны саперами и, в конце концов, взяты штурмом примерно в середине апреля. В соответствии с безжалостными законами войны все защитники были истреблены до единого человека. Но они спасли Монтобан. К моменту падения Реальвиля Чандос вернулся, разместил в Монтобане гарнизон численностью около 200 человек, а затем удалился на холмы, чтобы нападать на французские осадные линии. Французы не хотели осаждать город с сильным гарнизоном, когда Чандос все еще находился в поле неподалеку. Они сняли осаду с Монтобана и двинулись на север к реке Ло, чтобы разобраться с теми немногими городами и замками, большинство из которых были сравнительно небольшими, и на стенах которых все еще развевались знамена принца[31].

В Ангулеме советникам принца удалось собрать еще несколько сотен человек. Они были отданы под командование сэра Роберта Ноллиса, который недавно прибыл из Бретани, чтобы предложить свою помощь. В апреле 1369 года Ноллис двинулся вверх по долине Ло из Борделе. Примерно в двадцати милях к западу от Каора он обнаружил, что путь ему преградила часть французской армии, состоящая из отрядов Пти Мешина, Перрена де Савойя и еще трех капитанов-рутьеров, которые были посланы вперед, чтобы заблокировать реку Ло для поставок и подкреплений, идущих с запада. Они заняли Дюравель, небольшую обнесенную стеной деревню, над которой находился укрепленный бенедиктинский монастырь, стоявший тогда на правом берегу Ло на крутом уступе. Ноллис был вынужден осадить это место. Примерно на третьей неделе апреля 1369 года, не сумев взять его штурмом, он принялся морить его голодом. Чандос прибыл на север из Монтобана, чтобы присоединиться к нему. Осада закончилась катастрофой. За короткое время у англичан закончилось все, кроме вина. Дождь лил день и ночь, пропитывая одежду под доспехами. Наконец они попытались подчинить себе защитников. Большинство из них были старыми товарищами по оружию Бертуки д'Альбре, а некоторые служили у Чандоса в Кастилии. Факты неясны. Похоже, что французские капитаны в Дюравеле согласились сдать это место Чандосу и Ноллису, но были раскрыты и арестованы прежде, чем смогли выполнить свои намерения. Примерно в начале мая англичане сняли осаду и ушли на север. Что касается капитанов-рутьеров, то они были отправлены в Тулузу. Там 11 мая 1369 года Людовик Анжуйский приказал утопить в Гаронне Перрена де Савойя и Пти Мешина, а трех других капитанов повесить и четвертовать[32].

Не имея ни обоза снабжения, ни тяжелой осадной техники и сталкиваясь с растущими трудностями в добыче пропитания, войска сэра Джона Чандоса были вынуждены разделиться на небольшие группы, постоянно находящиеся в движении. В течение нескольких дней они были разбросаны по всему побережью от Дордони до Ло. Они пытались застать врасплох некоторые из наиболее значительных мест, которые сдались французам, но они неизменно терпели неудачу. Первой целью был Дом, важный обнесенный стеной город, стоящий на вершине скалы над Дордонью к востоку от Перигора, который недавно принял французский гарнизон. Чандос не смог взять город штурмом и был вынужден отказаться от осады через несколько дней. Другие места были успешно заняты, часто без сопротивления, но удержать их оказалось невозможно. Жители просто быстро переходили да другую сторону. Рокамадур был типичным случаем. Знаменитый город паломников на северной оконечности известнякового плато Косе-де-Грама защищал местный гарнизон, который был оставлен на жалованье герцога Анжуйского, когда в марте это место подчинилось его офицерам. Когда подошли войска Чандоса, гарнизон сопротивлялся достаточно долго, чтобы сказать, что он выполнил свой долг, но не более. На следующее утро жители согласились признать англичан и поклясться в верности принцу, как за два месяца до этого королю Франции, и поставить пятьдесят ослов груженых продовольствием в армию Чандоса за наличные деньги. "И таким образом, — пишет Фруассар, — Рокамадур остался в мире". В других местах картина была такой же. Жители сбегались в деревенскую церковь при появлении вооруженных людей с криками "Гиень! Сен-Жорж!" в один день и "Монжуа! Сен-Дени!" на следующий день, принося любые клятвы верности, которые от них требовали[33].

8 мая 1369 года Чандос ненадолго объединил свои разрозненные силы для нападения на город Каор. Был создан мощный конный отряд, который возглавили сам Чандос и гасконский паладин Жан де Грайи, капталь де Бюш. Через неделю они внезапно появились под стенами Каора, что стало полной неожиданностью, и начали немедленный штурм, надеясь взять стены до того, как оборона будет готова. Им это не удалось. Нападение вызвало кратковременную панику среди советников герцога Анжуйского, но он направил в город всех свободных людей и даже призвал своего брата Иоанна Беррийского привести подкрепление из Оверни. Баржи с припасами были срочно отправлены вверх по Аверону. Герцогу не стоило так беспокоиться, потому что у Чандоса не было средств для осады. После провала штурма он отступил и объединив силы с Ноллисом, вернулся на север к Косе-де-Грама. 19 мая 1369 года была предпринята попытка взять Фижак, которая также не увенчалась успехом. Далее сообщается, что оба полководца двинулись на восток в направлении границы Руэрга. Таким образом, грандиозный стратегический замысел французов, задуманный в январе, потерпел крах в июне из-за серии импровизированных ударов. Эта кампания определила то, что должно было стать моделью следующей фазы войны: с английской стороны — быстрое перемещение и блестящее стратегическое мышление, но без времени и ресурсов, чтобы довести что-либо до конца; с французской стороны — медленная, непреодолимая концентрация сил и планомерное отодвигание границ. Сэр Джон Чандос уже решил, что он напрасно тратит время на юго-восточные герцогства и в конце мая он послал своего герольда в Ангулем за инструкциями[34].

* * *

Долгожданные экспедиционные силы из Англии наконец отплыли из Саутгемптона в начале марта 1369 года. Всего их было от 800 до 1.000 человек, большинство из которых были набраны в английских и валлийских землях принца Уэльского[35]. Командовали ими Эдмунд Лэнгли, граф Кембридж, и Джон Гастингс, граф Пембрук. Кембридж был четвертым сыном английского короля, ему было тогда двадцать восемь лет, это была покладистая посредственность, не имевшая никакого военного опыта, кроме участия подростком в кампании своего отца в 1359–60 годах. Пембрук был более умным, уверенным в себе и честолюбивым, он был большим любимцем Эдуарда III и при более длительном обучении мог бы стать эффективным полководцем. Но Пембрук, которому было всего двадцать два года, имел еще меньше опыта, чем Кембридж. Выбор этих двух людей красноречиво свидетельствует о недостатке опытных полководцев среди английской придворной аристократии после схода со сцены предыдущего великого поколения, сражавшегося в войнах Эдуарда III до 1360 года.

Армия высадилась с кораблей в бухте Сен-Мало на северном побережье Бретани. Первой задачей графов было установить контакт с основными английскими гарнизонами региона. Гарнизон Латимера в Бешереле, судя по всему, был пополнен и, возможно, усилен. Кембридж ненадолго соединился с отрядом сэра Джона Крессвелла в Шато-Гонтье, чтобы помочь ему укрепить свои позиции в Анжу и Мэне. Затем армия повернула на юг. Иоанн IV Бретонский позже отрицал, что попустительствовал этим операциям, и заявил, что у него не было выбора, кроме как позволить Кембриджу пересечь территорию его герцогства после высадки. Но никто ему не поверил. Англичане высадилась со своих кораблей под носом у гарнизона Иоанна IV  в Солидоре в бухте Сен-Мало и получили разрешение пересечь Луару по большому укрепленному мосту в Нанте[36].

Два графа должны были прибыть ко двору принца в конце апреля 1369 года. Их прибытие совпало с серией новых неудач для английского дела. Первая неудача произошла в Перигоре. До сих пор агенты герцога Анжуйского добились очень незначительных успехов в этой провинции, а к северу от Дордони — вообще никаких. Англичане по-прежнему надежно владели рекой вплоть до Дома, их союзники удерживали все основные крепости вдоль ее течения, а значительный гарнизон охранял главный мост в Бержераке. Даже граф Перигорский Аршамбо V, отъявленный враг принца, который годом ранее обещал присоединиться к апелляциям против фуажа, сидел сложа руки, пока не стало ясно, какая сторона побеждает. К концу марта 1369 года Аршамбо V наконец принял решение. Он и его брат Талейран направили свои свиты в Керси, к армии герцога Анжуйского. 13 апреля граф официально присоединился к апеллянтам во французском лагере под Коссадом и назначил своих поверенных представлять его в Парижском Парламенте. Карл V пообещал ему военную субсидию в размере 40.000 франков и призвал его немедленно начать военные действия против принца в Перигоре. В результате первой задачей, поставленной перед графами Кембриджем и Пембруком после того, как они добрались до Ангулема, стало проведение карательного рейда против владений обоих братьев, подобно тому, как это делал Калвли против Альбре и Арманьяка в предгорьях Пиренеев. Они огнем и мечом уничтожили владения семьи в провинции и большую часть мая осаждали внушительный замок XIII века Бурдей над рекой Дронна к западу от Брантома, прежде чем неосторожная вылазка гарнизона позволила им взять его. После этого боя Пембрук получил свои рыцарские шпоры из рук своего товарища по оружию[37].

Эти удачные военные действия были внезапно прерваны в конце мая 1369 года гораздо более серьезной угрозой английским интересам в Пуату. Графство Пуату было стратегически и политически важно для английского правительства Аквитании, так как предоставляло удобный проход для французских армий, идущих с севера. Это была самая богатая провинция из всех владений принца. Кроме того, из всех провинций, уступленных по договору Бретиньи, она была наиболее последовательно верна принцу и ни один из ее городов еще не отказался от своей верности. Дворяне приобщившиеся к жизни при дворе принца, получавшие из его рук пожалования и должности, сплотились вокруг принца в его бедах. Важный пуатевинский контингент уже тогда служил у сэра Джона Чандоса в Керси. Единственными значительными дворянскими семьями Пуату, поддержавшими дело Карла V в 1369 году, были те, которые, как правило, проживали в северной и восточной областях провинции, чьи основные владения находились за пределами графства в районах, контролируемых французской короной[38].

В начале мая 1369 года французы предприняли серию набегов на английские позиции на северной окраине провинции. Через несколько дней после начала этой кампании небольшой отряд, собранный капитаном Тура, внезапно напал на Ла-Рош-Позе и захватил его с помощью эскалады в ходе дерзкой ночной атаки. Ла-Рош-Позе был мощной крепостью, расположенной на отроге скалы над левым берегом реки Крез и охранявшей старую римскую дорогу из Тура в Пуатье. Формально Ла-Рош-Позе находился за пределами Аквитании, но его оккупация приверженцами принца на протяжении многих лет была предметом разногласий между Англией и Францией. Потеря Ла-Рош-Позе серьезно ослабила северную оборону герцогства. Карл V разместил в нем гарнизон и использовал его как базу для дальнейших вторжений в Пуатье и Шательро. Равнинный рельеф местности, который сделал этот регион таким процветающим, также затруднял его оборону, так как здесь не было ни гор, ни крупных рек, представлявших серьезное препятствие для захватчиков.

Вскоре еще более угрожающая серия набегов была организована из Анжу в низовья Луары двумя местными капитанами на французской службе, Жаном де Бюи и Жаном де Керлуэ. Жан де Бюи был дворянином из Турени, служившим капитаном Анжера. Жан де Керлуэ был малоизвестен. Он был оруженосцем из северной Бретани, не обладавшим большим богатством или родословной, который служил Карлу Блуа последние восемь лет своей жизни, а затем, после гибели Карла в 1364 году, последовал за Бертраном Дю Гекленом в Кастилию. Похоже, что он обосновался в Сомюре. Бюи и Керлуэ вместе создали рейдерский отряд, который Фруассар оценил в 1.000 человек, и, возможно, это было близко к истине. Многие из этих людей были вольными бретонцами, которые недавно сражались в составе компаний рутьеров, как и сам Керлуэ. Через западную границу этот отряд двинулся вглубь Пуату. Англичане были застигнуты врасплох. Кембридж и Пембрук все еще были заняты у Бурдея; Калвли все еще находился в предгорьях Пиренеев; Чандос был в Керси с большей частью баронства Пуату. Единственными значительными силами в провинции в распоряжении принца были гарнизоны главных городов и отряд из двух-трех сотен человек под командованием его друга сэра Саймона Берли и его давнего валлийского сторонника сэра Дигори Сэя. Оба они базировались в Монтре-Боннен, крепости в десяти милях к западу от Пуатье. В конце мая 1369 года эти английские войска были уничтожены большим рейдерским отрядом под предводительством Жана де Бюи и Жана де Керлуэ, которому удалось незаметно проникнуть на пятьдесят миль в пределы герцогства. Англичане, проводившие зачистку к западу от Пуатье, нарвались на хорошо подготовленную засаду. Их численность была значительно меньше, и они быстро были разбиты, потеряв 140 человек убитыми и пленными. Сэй бежал с горсткой людей в близлежащую крепость Люзиньян. Среди пленных был и Берли[39].

Это событие вызвало панику в Ангулеме и резкую смену настроений, поскольку офицеры принца забирали ресурсы со всех других фронтов для защиты северной границы Пуату. Сэр Джеймс Одли, еще один близкий друг принца, был назначен его лейтенантом в провинции. Пуатевинские бароны были возвращены из Керси и переданы под его командование. К началу июня была сформирована вторая армия из войск графов Кембриджа и Пембрука и нескольких дополнительных отрядов, собранных в самом Пуату. Сэр Джон Чандос был отозван с южного фронта, чтобы присоединиться к ним[40].

Первой в бой вступила армия Джеймса Одли. Он разместил свой штаб в Пуатье, а затем примерно в середине июня двинулся на восток в долину реки Крез, которая была границей провинции. Первой целью Одли был город Ле-Блан, анклав Пуату на правом берегу Креза, который осаждали французы. Ле-Блан был временно освобожден от осады (но все равно пал несколько месяцев спустя). Затем, повернув на север, Одли атаковал и взял штурмом Ле-Судун, ныне незначительную деревушку, которая в то время была важным замком, охранявшим левый берег реки в восьми милях выше по течению от Ла-Рош-Позе. Повернув назад, Одли предпринял карательный рейд во владения Ги де Шовиньи, одного из немногих видных дворян Пуату, перешедших на сторону Карла V. Замок Ги в Ла-Броссе был взят штурмом на следующий день после подхода Одли. Одли повесил шестнадцать человек из бретонского отряда, который Ги оставил охранять замок, и оставил там собственный гарнизон. Много лет спустя чеширские рыцари, служившие в армии Одли, будут вспоминать этот инцидент как один из великих подвигов своей карьеры[41].

Армия графа Кембриджа вошла в Вандею примерно в конце июня 1369 года. Этот регион, лежащий между Севр-Ниортез и заливом Бурньеф, так и не был полностью взят под контроль администрацией принца. Французы удерживали там несколько важных мест, которые, по их мнению, не были включены в территориальное урегулирование в Бретиньи. Самым значительным из этих анклавов была большая крепость Ла-Рош-сюр-Йон, центр сети дорог региона и ключ к обороне Пуату от любых сил вторжения из Нанта. Эта крепость принадлежала ни много ни мало герцогу Анжуйскому, а защищал ее один из его приближенных, Жан Белон, командовавший самым большим французским гарнизоном в этом регионе. Когда примерно на второй неделе июля Кембридж подвел к стенам осадные орудия, Белон столкнулся с дилеммой, характерной для многих командиров гарнизонов позднего средневековья. Не желая доводить дело до штурма, который поставил бы его жизнь на милость врага, но не видя перспектив вступил в переговоры с английскими графами. В середине июля Белон согласился сдать Ла-Рош-сюр-Йон через месяц, если до этого ему не будет оказана помощь. И если помощь не придет, ему должны были заплатить 6.000 франков за запасы в замке и разрешить свободно уйти со своими людьми. Белону было разрешено отправить послание французскому королю, ставя его в известность об этих условиях. Кембридж, со своей стороны, вызвал подкрепление, чтобы помочь ему отбить любую попытку деблокировать это место. Одли привел свою собственную армию из Пуатье, чтобы присоединиться к Кембриджу. Общая численность осаждающих должна была составить более 2.000 человек.

2. Пуату: северная граница, 1369–1371 гг.

Несмотря на нежелание французского короля вступать в сражения, была предпринята серьезная попытка освободить от осады Белон до истечения срока. Эта задача была поручена Амори де Краону, видному барону из Мэна, который в то время служил лейтенантом короля в Нижней Нормандии. К сожалению, решение было принято слишком поздно, а силы, первоначально выделенные Краону, оказались слишком малы. Драгоценное время было потеряно, пока Краон собирал подкрепления. И к тому времени, когда он подготовился, крепость капитулировала. Сдача проходила в строгом соответствии с законами войны при условии, что гарнизон оказал разумное сопротивление. Но недолгое время, в течение которого Белон сопротивлялся, и ценность оставленных им запасов оказались для него гибельными. Когда он вернулся в Анжер, его арестовали и обвинили в измене. В начале следующего года герцог Анжуйский приказал зашить его в мешок и утопить в Луаре[42].

Потеря Ла-Рош-сюр-Йона стала серьезным поражением для французов. Но они еще больше усугубили ситуацию, преждевременно отозвав войска Амори де Краона из долины Луары и перенаправив их на север, в Мэн, для борьбы с английскими гарнизонами Шато-Гонтье и Сен-Совер. Это решение, по-видимому, было принято самим Карлом V, почти наверняка из-за угрозы, которую эти места представляли как места сбора английской армии. Однако операция была проведена крайне неудачно. Англичане из Шато-Гонтье покинули это место, не дожидаясь нападения, и бежали. Большинство из них направились на север, чтобы усилить гарнизон Сен-Совера. Амори де Краон получил приказ преследовать их и дать бой, но не смог их догнать. Он достиг Сен-Совера в конце августа и начал подготовку к осаде. Вскоре к нему присоединилась большая часть баронства Нижней Нормандии, а также крупный контингент из Бретани и оба маршала Франции. Это была внушительная сила. Но времени на подготовку осадного обоза не было. Командиры осаждающей армии рассорились. Затем ушли бретонцы. Без них маршалы посчитали, что их силы для осады недостаточны. Поэтому примерно в середине сентября они отказались от осады. Карл V был в ярости и приказал им вернуться. Но, судя по всему, они этого не сделали[43].

Неудачная попытка Краона захватить Сен-Совер обошлась дорого, поскольку, пока французские командиры были заняты на западе, граф Пембрук после взятия Ла-Рош-сюр-Йон провел весьма успешную кампанию в низовьях Луары. Сначала он попытался захватить город Сомюр, но был отбит его гарнизоном. Однако обе переправы через реку между Сомюром и Нантом оказались в его руках: брод у укрепленного аббатства Сен-Мор и большие укрепленные мосты у Пон-де-Се. Эти места были укреплены графом и снабжены гарнизонами. Их захват значительно затруднил дальнейшие набеги французов на западную часть Пуату и дал англичанам возможность взаимодействия со значительной армией, которая теперь находилась в крепости Сен-Совер[44].

После того, как граница по Луаре была защищена, английские и гасконские  компании начали проникать на восток в соседние французские провинции Берри и Бурбонне. Большинство этих рейдов были точечными, а их последствия были незначительными и кратковременными. Но одна компания добилась чего-то более впечатляющего. Гасконский капитан Бернар де Ла Салль воевавший под началом принца в Кастилии, а затем ставший одним из командиров Великой компании, объединил усилия со своим братом Хартингом и авантюристом по имени Бернар де Вест, который, возможно, был англичанином. Вместе они набрали из большого англо-гасконского гарнизона, базировавшегося в Ниоре, отряд из примерно 120 латников и 200 лучников и вторглись в Бурбонне. В последнее время в этом районе не велось никаких военных действий, поэтому коменданты здешних замков потеряли бдительность. Главный местный магнат, герцог Бурбонский со своей свитой, находился в Руане вместе с королем и готовился к вторжению в Англию. Налетчики прибыли к замку герцога Бельперш, расположенному на берегу реки Алье к северу от Мулена, примерно в середине августа. Переодетые крестьянами, они обманом заставили привратников впустить их, быстро одолели небольшой гарнизон и захватили замок. Внутри они обнаружили Изабеллу де Валуа, вдовствующую герцогиню Бурбонскую, тещу Карла V, которую они взяли в плен. Для ее двора в замке были заготовлены большие запасы продовольствия, что позволило захватчикам создать постоянную базу. Из Бельперш захватчики заняли ряд замков, расположенных на западе Бурбонне и в соседних областях Берри и Лимузен. На западе этой линии опорных пунктов они объединились с херефордширским рыцарем сэром Джоном Деверо, ярким протеже принца Уэльского, который командовал большой компанией рутьеров, базировавшейся в большой крепости Ла-Сутеррен на северной окраине Лимузена. Еще более года французы были вынуждены тратить значительные силы и людские ресурсы на сдерживание операций этих капитанов[45].

* * *

Концентрация практически всех ресурсов Аквитании на ее северной границе означала, что оборона Керси и Руэрга была практически прекращена. То немногое, что осталось от удерживаемых англичанами территорий в этих провинциях, было быстро поглощено офицерами герцога Анжуйского. Стало ясно, что англичане не в состоянии защитить более отдаленные форпосты своей территории, а для небольших общин, озабоченных прежде всего собственной безопасностью и стремящихся избежать возврата к катастрофам 1350-х годов, это имело решающее значение. Патриотические чувства редко принимались во внимание. В Монтобане горожане сохраняли верность принцу, пока сэр Джон Чандос находился в провинции, несмотря на угрозы агентов герцога Анжуйского конфискациями и огромными штрафами. Но как только Чандос уехал, они начали переговоры и заключили самую выгодную сделку. Местный дворянин, Ратье де Бельфор, который когда-то служил лейтенантом английского сенешаля Керси, теперь стал выполнять ту же функцию для французов. Он щедро раздавал деньги горожанам и щедро обещал привилегии и льготы. В июне 1369 года, когда французы вплотную подошли к Монтобану, из Ландов прибыл сэр Хью Калвли. Он попытался укрепить оборону Монтобана, создав форты на реке Тарн вверх по течению от города. По всей видимости, именно в то время, когда он занимался этим, Монтобан открыл свои ворота для французов. К концу месяца город, безусловно, был в их руках. Внутри города смена подданства последовала, как это часто бывало в политически разделенных общинах юго-запада, вслед за заменой консулов и сведением личных счетов. Единственным уцелевшим английским владением в Керси стал гарнизон Муассака, который продержался еще год, прежде чем сдаться. Но провинция была потеряна для англичан задолго до этого. Калвли отошел в Ажене, а сэр Томас Уолкефар, чей пост сенешаля Керси к этому времени превратился в пустой символ, бежал в Руэрг, чтобы присоединиться к сэру Томасу Веттенхоллу. Французы обвинили его (вероятно, ошибочно) в заключении и смерти двух королевских офицеров, которые за год до этого вручили принцу вызов в суд. Когда несколько месяцев спустя он был захвачен в плен во время стычки в Руэрге, его отправили в Тулузу, год продержали в тюрьме, а затем повесили на эшафоте, специально построенном для этого на городской площади[46].

Крах английских войск в Руэрге последовал вскоре после их окончательного изгнания из Керси. Катализатором стала борьба за обладание Кемпером, небольшим обнесенным стеной городком с крепостью XIII века, построенной на крутом правом берегу Тарна, который был ключом к обороне Мийо. У жителей Кемпера не было причин быть верными правительству принца. Когда-то их город был важным местом, одним из немногих владений французской короны в самом сердце большого фьефа графа Арманьяка. Но с приходом гасконских и английских чиновников после 1362 года он был вынужден принять "многочисленные оскорбления", нанесенные ему более крупным и богатым городом Мийо. Его местный суд был ликвидирован. А Кемпер был вынужден принять защиту Мийо, платить его налоги, обращаться в его суды и принять гарнизон под командованием английского капитана Джеймса Масси. 22 июня 1369 года небольшой отряд французских солдат под командованием местного дворянина появился у ворот Кемпера и был быстро впущен горожанами. Этот инцидент стал показателем напряженности в регионе, которая подрывала английскую администрацию на протяжении многих лет. Масси, который находился в Кемпере в момент измены горожан, оказался заблокированным в замке. Посчитав свое положение безнадежным, он согласился сдать замок, если ему не помогут к 1 июля, и передал в качестве заложника своего сына, который находился вместе с ним. До назначенного срока сдачи оставалась всего неделя и среди разрозненных групп английских солдат и чиновников в провинции началась отчаянная борьба за организацию отряда помощи. Сэр Томас Веттенхолл как можно быстрее отправился в Мийо, куда прибыл 26 июня. Несколько небольших компаний рутьеров прибыли из Оверни с английским капитаном Хью Расселом. Французы, со своей стороны, собрали собственные подкрепления. В Родезе лейтенант графа Арманьяка собрал все местные силы, какие смог. Сам граф, находившийся с герцогом Анжуйским в Тулузе, уговорил его послать к Кемперу 400 бретонских рутьеров. Сын графа Жан, находившийся в Клермон-Ферран с герцогом Беррийским, был срочно отозван. 16 июля 1369 года объединенные французские войска внезапно прибыли в Кемпер. Англичане оказались в значительном меньшинстве и оказались между прибывшими силами и французскими войсками в городе. Произошло кровопролитное сражение, в котором англичане были сильно потрепаны, а с наступлением темноты они попытались ускользнуть. Но их заметили и стали преследовать. Англичане во время бегства потеряли весь свой обоз и многих людей. Рассел бежал с частью своего отряда через Тарн и укрылся в замке Поль на противоположном берегу. Масси и Веттенхолл окольными путями вернулись в Мийо, где решили, возможно, неразумно, продолжать борьбу. Несколько недель спустя, Веттенхолл во главе рейдового отряда столкнулся у Монлора с отрядом французов под командованием одного из капитанов Людовика Анжуйского и был разбит а сам смертельно ранен. Его отнесли в соседний дом, где он и умер. О том, как почитали Веттенхолла в Мийо, свидетельствует тот факт, что в городской церкви была отслужена месса в его память, на которой присутствовали все духовенство и ведущие горожане[47].

* * *

В Вестминстере советники Эдуарда III пытались следить за событиями по мере поступления новостей из Франции, как правило, запоздалых, неточных и путаных. Они задумывали и отбрасывали планы с обескураживающей быстротой в ответ на каждую новую неудачу. В марте и апреле 1369 года они все еще были зациклены на ухудшающейся ситуации в Аквитании. Не успели графы Кембридж и Пембрук отплыть из Саутгемптона, как уже были разработаны планы по отправке в Гасконь в июне другой армии под командованием Джона Гонта. Эти планы были внезапно нарушены известием о французской оккупации графства Понтье, которая произошла в конце апреля. Это событие планировалось в Париже по меньшей мере два года и ожидалось офицерами Эдуарда III в графстве в течение нескольких месяцев. Но время проведения и скорость с которой это произошло, все равно стали шоком для англичан. Юг де Шатийон, магистр королевских арбалетчиков, прибыл в Абвиль на рассвете 29 апреля. Город сразу же открыл ему ворота. Большая часть гарнизона бежала, а губернатор и его подчиненные были арестованы. Первые сообщения об этих событиях поступили в Вестминстер в начале мая, а затем последовали новые вести о катастрофе. Ле-Кротуа был взят штурмом 5 мая. Гарнизон в замке был самым большим в графстве и одним из самых больших во Франции, но он оставил его и отступил в течение нескольких часов после того, как французы заняли город. Эрен был оставлен на следующий день. Оставшиеся гарнизоны в Понтье безнадежно держались еще месяц. Последние английские беженцы из графства прибыли к воротам Кале 1 июня[48].

В Вестминстере возникла паника. Если Понтье пал так легко, может ли Кале быть следующим? Поступали тревожные сообщения о военных действиях французов в районе города. Обнесенный стеной город Ардр, который обозначал юго-восточную границу английской территории, был атакован в мае и оставался в осаде в течение нескольких недель после этого. Примерно в это же время был захвачен английский замок Одрюик в пяти милях к востоку от него. Планы по поддержке принца в Аквитании были отброшены. Экспедиция Джона Гонта в Аквитанию была отменена, а первоначально назначенные для нее войска были перенаправлены в Кале. Граф Херефорд был назначен капитаном Кале. 2 мая ему было приказано собрать дополнительно 900 человек и срочно приступить к удержанию города против французов. Несколько старых военачальников были призваны в армию, чтобы залатать бреши в обороне города, в том числе сэр Фрэнк Хейл, один из великих деятелей Аквитании 1340-х годов, и престарелый паладин сэр Уолтер Мэнни, который начал свою военную карьеру в Шотландии в 1330-х годах. За ними должна была последовать большая экспедиционная армия численностью не менее 6.000 человек, которая позже летом должна была пересечь Ла-Манш и вторгнуться в северную Францию. Король намеревался лично принять командование этой армией. Расчет, по-видимому, был на то, что это позволит обезопасить Кале от нападения и создать достаточно серьезную угрозу, чтобы отвлечь французов от Аквитании[49].

Именно в такой напряженной атмосфере проходило заседание Парламента в Вестминстере 3 июня 1369 года. Собравшиеся члены Парламента выслушали мрачный доклад канцлера Уильяма Уайкхема о разрыве дипломатических отношений с Францией и последних событиях в Аквитании и Понтье. Принц Уэльский, сказал Уайкхем, прислушался к советам мудрейших людей и пришел к выводу, что настало время Эдуарду III вернуть себе титул короля Франции. Канцлер не говорил об этом, но все должны были понимать, что этот формальный шаг означал окончательный отказ от договоров в Бретиньи и Кале и возвращение к старым военным целям 1350-х годов. Вероятно, это был единственный реалистичный ответ на события во Франции. Три дня спустя, 6 июня 1369 года, обе Палаты посоветовали королю предпринять этот судьбоносный шаг[50].

Из того, в каких выражениях Уайкхем обратился к своей аудитории, очевидно, что английское правительство все еще не знало о планах вторжения французского короля. Французский флот вторжения начал собираться в Сене в июне, а через несколько дней английское правительство было проинформировано о том, что "большой флот парусных кораблей и галер" создается для вторжения на их остров. Интересно, изменила ли бы эта новость планы правительства, если бы она пришла раньше, но в данный момент она была воспринята с удивительным спокойствием. Нападение считалось, и как оказалось, справедливо, лучшей формой защиты. Поэтому Джон Гонт продолжал осуществлять свои планы, незаметно переправившись в Кале с небольшой свитой в начале июля. Примерно в то же время граф Херефорд отправился туда, чтобы принять командование в городе. Флот из почти 300 кораблей, от небольших судов до монстров грузоподъемностью в 300 тонн, собрался в бухте Сэндвич, чтобы переправить армию через Ла-Манш. От флота в Сэндвиче была отделена рейдовая эскадра и отправлена на разведку французского побережья. И ей удалось сорвать планы французского короля по вторжению на остров . Около дюжины французских кораблей были застигнуты в устье Соммы, а в Сен-Дени, в Шеф-де-Ко (современный Сент-Адресс), в пределах видимости якорной стоянки французского флота, была произведена кратковременная высадка десанта[51].

* * *

В плане французского вторжения в Англию 1369 года было что-то нереальное. Он, должно быть, занимал усилия многих чиновников и военачальников в течение лета, но оставил мало следов в сохранившихся записях. Это предприятие с самого начала вызывало споры. Как отметил бретонский барон Оливье де Клиссон на Большом Совете, который одобрил проект в марте, у французов было мало опыта в крупных морских экспедициях. Очевидно, что они сильно недооценили масштабы этого предприятия. Уже на ранней стадии все пошло наперекосяк, главным образом, в морской части плана. Как и их английские соперники, французы традиционно полагались на реквизированные торговые суда для обеспечения своих флотов как транспортными, так и боевыми кораблями. Однако с 1340-х годов не было предпринято ни одной крупной морской кампании, и с тех пор морская география Франции изменилась до неузнаваемости. Кале был английским портом с 1347 года, а Ла-Рошель — с 1362 года. До этого они были ведущими торговыми портами французского атлантического побережья. Бретань и Фландрия были нейтральны. Таким образом, в распоряжении французского правительства остались только порты Нормандии и Пикардии, главным образом Булонь, Сен-Валери и Дьепп. Даже в этих местах резкое прекращение торговли с Англией в 1369 году и опасности, связанные с переходом между Кале и портами Кента, нанесли серьезный удар по торговому флоту Франции. Военно-морские силы Франции в 1369 году состояли из скромного флота реквизированных кораблей, большинство из которых были слишком малы для эффективной военной службы. Из тех кораблей, размеры которых зафиксированы, ни один не превышал грузоподъемностью в пятьдесят тонн, а большинство были еще меньше. Знаменитый королевский арсенал в Руане не использовался для строительства или ремонта судов в течение десятилетия. Королевский галерный флот состоял всего из десяти судов, половина из которых базировалась в Средиземноморье, а остальные находились в плохом состоянии. Ни одна из этих проблем, похоже, не была учтена, когда Карл V разрабатывал планы вторжения в Англию[52].

Король рассчитывал, что союзники восполнят  собственные военно-морские ресурсы Франции. В этом он был жестоко разочарован. Фландрия, которая, как ожидалось, должна была предоставить большую часть транспортного флота, похоже, практически ничего не предоставила. Гримальди из Монако и Ментона предоставили Филиппу VI военный флот, насчитывавший до тридцати двух галер, но нынешние их морские силы были лишь тенью того, что было раньше. В 1369 году в их распоряжении было всего десять галер, и они не могли выделить более половины из них для флота вторжения. В итоге они вообще не предоставили ни одной С Кастилией, другим традиционным поставщиком военных галер, дело было не лучше. Энрике Трастамарский, поддерживаемый французами претендент на кастильский трон, осенью прошлого года взял на себя обязательство предоставить за свой счет две галеры на каждую, которую Карл V сможет найти в других местах. Но он не смог выполнить свои обещания. Севилья, крупнейший город Кастилии и место расположения ее главного военно-морского арсенала, надежно удерживалась его сторонниками, и около двадцати галер все еще находились там в более или менее целости и сохранности. Но последователи убитого Педро I вывели из строя большинство из них, сняв весла, а их португальские союзники блокировали устье реки Гвадалквивир. Французский флот вторжения, ожидавший в Сене, на первый взгляд, представлял собой впечатляющее зрелище. Французский король даже приглашал знатных гостей, полюбоваться на его масштабные приготовления. Но не многие из них могли осознать, сколько кораблей требовалось для перевозки даже скромной по численности армии с ее запасами, лошадьми и снаряжением[53].

16 июля 1369 года предводители французской армии вторжения приняли Орифламму в аббатстве Сен-Дени и приготовились к отплытию в Арфлёр. В конце июля король и герцог Бургундский разместили свой штаб в цитадели Руана. Армия уже стояла лагерем на лугах вдоль Сены. Ее окончательная численность была результатом решений, принятых в Париже за месяц до этого, когда стало известно, сколько имеется транспортных судов. Эта армия должна была значительно уступать по численности, первоначально запланированной в марте. Латников было около 2.000 человек, большинство из них — подданные герцогов Бургундского и Бурбонского. Их поддерживали несколько сотен арбалетчиков, включая несколько генуэзских отрядов, набранных Ренье Гримальди, и экипажи кораблей, которые должны были сражаться вместе с армией после ее высадки. Весь отряд, включая моряков, вероятно, насчитывал от 4.000 до 5.000 человек.

Английская армия переправилась через Ла-Манш к концу месяца. Ее общая численность по французским оценкам составляла около 4.000 человек, что согласуется с английскими данными. И первой задачей было подкрепить английские позиции на территории вокруг Кале до прибытия Эдуарда III, который должен был принять командование. Ожидалось, что король прибудет осенью с новыми контингентами, которые должны были довести численность армии до 8–10 тысяч человек, плюс 4–5 тысяч боевых слуг (varlets), которые не учитывались по спискам, но фактически являлись бойцами. Примерно 1 августа 1369 года Джон Гонт выдвинулся из Кале вместе с графом Херефордом по дороге на Ардр. Французскими командирами на этом участке были Ги де Люксембург, граф Сен-Поль, и Жан, сеньор де Семпи, капитан Булони, оба они были видными баронами региона, которым суждено было провести большую часть своей жизни, охраняя бесплодные болота Па-де-Кале. Их поддерживал Роберт де Фиенн, довольно пожилой коннетабль Франции. По оценке Фруассара, в их распоряжении было в общей сложности около 1.000 человек, которые были разбросаны по большой дуге между Булонью и Сент-Омером. Как отмечал хронист, этого было достаточно, чтобы сдержать набеги, но не противостоять крупной полевой армии. Войска Гонта без труда смяли французские войска, осаждавшие Ардр и захватили крепость Одрюик. Всего было захвачено около девяноста небольших укреплений, которые были либо укомплектованы гарнизонами, либо разрушены. Затем армия опустошила и выжгла всю местность на восток вплоть до древнего и полуразрушенного епископального города Теруан и обнесенного стеной города Эр, а также на юге, в графстве Сен-Поль[54].

Разведка французского правительства оказалась еще хуже, чем у англичан. Оно ничего не знало о прибытии английской армии в Кале, пока Джон Гонт не выехал из ворот города. Эта новость была доставлена королю в Руан. В это время Карл V председательствовал на большом собрании знати в столице Нормандии и вел деликатные переговоры о финансировании армии вторжения. Время для этого было выбрано самое неудачное. Большинство членов королевского Совета были за то, чтобы отложить экспедицию в Англию и послать герцога Бургундского на север, чтобы противостоять Джону Гонту. Из числа членов собрания была назначена комиссия для обсуждения этого вопроса. После некоторого колебания они согласились с предложением, выдвинутым Советом. Карл V неохотно отложил вторжение до осени. Армия была направлена на север к Сомме. Филипп Бургундский покинул Руан 7 августа и через два дня достиг Абвиля. Французским гарнизонам с границ округа Кале было приказано отступить на юг, чтобы встретить его у Эдена. Дворянству северной Франции и жителям крупных городов был разослан общий призыв в армию. С учетом этих подкреплений, можно предположить, что под командованием герцога Бургундского находилось от 8.000 до 10.000 человек. 19 августа 1369 года Филипп выступил на север из Эдена[55].

Четыре дня спустя, 23 августа 1369 года, английская армия отдыхала на полях между Ардром и Гином. Когда поступило сообщение о приближении французской армии, Джон Гонт и его капитаны ужинали. Они бросились вооружаться и седлать лошадей. В течение нескольких часов каждая армия укрепилась против другой. Англичане сосредоточили свои силы вокруг деревушки Баленгем. Они выстроились в боевой порядок на ровной местности, защищенной непроходимым болотом. Французы заняли позицию на крутом склоне холма над ручьем за деревней Турнехем, где они вырыли глубокие рвы вокруг своих позиций. Между армиями было около шести миль пологой местности. Ни одна из сторон не двигалась с места, за исключением стычек между разведчиками, смельчаками-одиночками и случайных конных набегов. Филипп Бургундский послал своего переводчика, английского оруженосца, чтобы тот пообщался со своими соотечественниками и доложил обстановку. Состоялись переговоры о назначении сражения, которые ни к чему не привели, как это почти всегда бывало в таких случаях. Обоих командиров позже критиковали за их нерешительность. Отчасти проблема заключалась в неопытности английских командиров. Джон Гонт участвовал в нескольких кампаниях, но лично командовал войсками впервые. Хамфри де Богун, граф Херефорд, был Верховным констеблем Англии, но он получил свой пост по наследству и в свои двадцать семь лет никогда не бывал на войне. Но даже более предприимчивый полководец мало что мог бы сделать в сложившейся ситуации. Англичане были в меньшинстве, испытывали трудности с доставкой припасов по водным путям из Кале, и многие из них заболели живя в окружении зловонных болот. Что касается французов, то Филипп Бургундский, хотя и был намного опытнее командиров противника, никогда не был решительным полководцем. По словам Фруассара, он получил от своего брата приказ не начинать сражения без его прямого разрешения. Тесть Филиппа, Людовик Мальский, засыпал его советами на тот же счет. Эти советы, если они и были даны, были весьма дельными. Численное преимущество армии Филиппа было недостаточным для того, чтобы форсировать узкие проходы через болото. Но отсутствие какого-либо действия быстро подорвало боевой дух его людей, а дисциплина начала падать. В рядах армии начался ропот по поводу задержки выплаты жалованья, который приводил к ссорам[56].

В Англии предпринимались судорожные попытки ускорить сбор второй армии, которая дала бы англичанам решающее преимущество в численности, но как обычно возникли трудности с логистикой. Внезапно возобновившаяся эпидемия бубонной чумы поразила ряд приближенных ко двору людей, включая королеву. Между тем, от шпионов, засевших в окружении Карла V и его капитанов, поступал постоянный поток сведений. К 7 августа 1369 года, в день, когда герцог Бургундский покинул Руан, в Вестминстере уже знали, что французская армия вторжения перенаправлена к Кале. По всем английским графствам военнообязанные люди, получили срочное указание присоединиться к королю в Сэндвиче. Неделю спустя, 14 августа, эти приказы были отменены, а отправка армии на континент отложена. Затем, позже в тот же день, приказ о сборе армии был повторен. Король получил сообщение, вероятно, ложное, о том, что французский флот отплыл из Арфлёра и собирается атаковать порты в проливе Солент или, что еще хуже, скопление транспортных судов в Даунсе у Сэндвича. Военнообязанным было приказано как можно скорее отправиться на побережье. 18 августа министры Эдуарда III узнали, что герцог Бургундский покинул Абвиль и, как ожидалось, достигнет армии Джона Гонта в течение трех или четырех дней. К этому времени Эдуард III находился в Элтеме. Отсюда он отдал новый приказ, сообщив своим командирам, что они должны быть в море к 20 августа, чтобы вовремя добраться до Гонта. В итоге вторая армия все еще не была готова ко второй неделе сентября, когда было решено отправить через Ла-Манш тех, кто успел явиться, не дожидаясь остальных[57].

К этому времени Эдуард III отказался от планов командовать армией лично и решил остаться в Англии. Поэтому второй волной английских войск, достигших Кале, командовал Томас де Бошан, граф Уорик. Уорик сильно отличался от двух молодых аристократов, командовавших во Франции. Он был популярной и яркой фигурой, опытным полководцем и решительным командиром, который сражался при Креси и Пуатье. Через Ла-Манш его сопровождали графы Солсбери, Марч и Оксфорд, а также их личные свиты и опытные ветераны, всего около 2.000 человек. Они достигли Кале около 12 сентября 1369 года. Пока армия с трудом высаживалась с кораблей, Уорик с небольшим эскортом выехал из города, чтобы встретиться с Джоном Гонтом в Балингеме. Увиденное не произвело на него впечатления. Он с сарказмом спросил Гонта и Херефорда, как долго они собираются оставаться в своих палатках и поклялся великой клятвой, что враг будет мертв или обращен в бегство, если останется на месте еще два дня. Но это была бравада, которая так и не была проверена, поскольку враг не оставался на месте в течение двух дней. Сообщения о масштабах подкреплений, которые, возможно, были преувеличены, убедили герцога Бургундского в том, что его положение стало бесперспективным. На следующий день перед рассветом французы подожгли свой лагерь, оставили позиции и двинулись на юг к Эдену. Они уходили так поспешно, что англичане смогли спасти шестьдесят бочек вина, еще шестьдесят бочек пива и огромные запасы хлеба, мяса и рыбы, которые им очень пригодились[58].

Когда французская армия достигла Эдена, где большая ее часть была распущена, оставив всю северную Францию на милость англичан, стоявших в районе Кале, а герцог Бургундский вернулся в Париж. Карл V, ожидавший новостей в Руане, отменил вторжение в Англию и начал разрабатывать другие планы для флота, который все еще стоял на якоре в Сене. Затем, примерно 18 сентября 1369 года, он тоже отправился в Париж[59]. На первый взгляд, это были необычные решения. Наиболее правдоподобным объяснением является внезапный финансовый кризис, который не позволил герцогу Бургундскому заплатить своим людям. Но если французский король и его брат думали, что Джон Гонт собирается вернуться в Англию, то они жестоко ошибались. Некоторые английские отряды действительно вернулись домой. Но граф Уорик высадил всех своих людей к 15 сентября, и теперь каждый день в Кале прибывали новые контингенты. В городе к ним присоединилось большое количество немецких войск — результат энергичной пропагандистской кампании и вербовки, проведенной летом в Нидерландах. Командиры английской армии решили нанести удар по базе французского флота на Сене. Вся армия к этому времени должна была иметь численность около 6.000 человек или около 8.000 с дополнительными подкреплениями. Примерно 15 сентября они сформировались в три колонны и двинулись на юг фронтом шириной более двадцати миль, сжигая все на своем пути. К концу сентября Совет Эдуарда III решил поддержать их действия флотом. Сорок три корабля были отобраны из транспортных судов, недавно вернувшихся из Кале, и переданы под командование двух адмиралов. Они отплыли из Рая 1 октября и начали грабить побережье Пикардии и Нормандии двигаясь по направлению к устью Сены[60].

Французская оборона в Па-де-Ко находилась в руках графа Сен-Поля, командующего на границе с Кале. Хотя Сен-Поль в значительной степени лишился людей из-за роспуска основной армии, он выполнил свою задачу с большим мастерством. Ему было запрещено, как и Филиппу Бургундскому, вступать в бой с англичанами. Но он отступал перед армией Джона Гонта, опережая ее на несколько часов, замедляя ее продвижение, делая невозможным фуражировку и нападая на отдельные группы англичан. Французы либо знали, либо догадывались, что целью Гонта был Арфлёр. Задержка, которую Сен-Поль вызвал у захватчиков, дала французам драгоценное время для укрепления обороны. Король послал Пьера де Вилье, ставшего его близким и доверенным человеком во время кризиса конца 1350-х годов, подготовить Арфлёр к осаде. Он построил мукомольную мельницу и временные оборонительные сооружения вокруг ворот и привез огромное количество артиллерии и боеприпасов из арсенала в Руане. Французский флот, который все еще стоял на якоре в устье реки, был отправлен в море для безопасности[61].

Примерно в начале октября 1369 года английская армия прибыла к стенам Арфлёра. Английский флот, должно быть, прибыл в гавань почти в тот же время. Граф Сен-Поль к этому времени заперся в городе с 200 человек. Еще 100 под командованием Бодрена де Ла Эз он оставил в укрепленной деревне к северу от города для нападения на английские войска с тыла. Английские командиры приказали немедленно штурмовать стены. А когда первый штурм был отбит, было предпринято еще несколько попыток, столь же безуспешных. О накале этих штурмов можно судить по тому, что защитники потратили 12.000 арбалетных болтов на отражение только первого и еще 44.000 на последующие. Джон Гонт мог бы организовать осаду Арфлёра, как, очевидно, предполагали французы, так как у него были плотники и саперы. И у него было много времени. Но его люди страдали от болезней, причем не только от дизентерии, которая была обычной среди армий во время кампаний, но в некоторых случаях от бубонной чумы, которая была активна в Лондоне и Кале. Поскольку французский флот был рассеян, а армия вторжения распущена, стратегическая цель его кампании в значительной степени исчезла. Поэтому на третьей неделе октября, проведя всего четыре дня под городом, Джон Гонт повернул обратно в сторону Кале[62].

Отступление оказалось более трудным, чем наступление. Пришлось двигаться обратно по земле, опустошенной обеими армиями. Французы предприняли серьезную попытку преградить путь Гонту и разбить его армию. Юг де Шатийон, магистр королевских арбалетчиков, который все еще удерживал Понтье, перекрыл с запада переправы через Сомму. Все мосты через Уазу были также перекрыты, чтобы остановить продвижение захватчиков на восток. Люди Гонта попали в засаду организованную гарнизоном Абвиля в нескольких милях к востоку от города, когда они направлялись к броду Бланштак. Произошло кровопролитное сражение, в котором англичане в конце концов отбили нападавших и захватили несколько пленных, включая самого Шатийона. По иронии судьбы, пленителем Юга оказался не кто иной, как Николас де Ловейн, бывший губернатор Понтье, которого Юг застал врасплох и захватил в плен в Абвиле в апреле. Юг был доставлен обратно в Кале и продан Эдуарду III, который приказал запереть его в замке Ноттингем. К середине ноября Гонт и его армия вернулись в Кале, где Уорик умер от чумы, так и не сумев вернуться в Англию. К концу месяца большинство оставшихся в живых англичан вернулись домой.

Можно задаться вопросом, чего же в конце концов Джон Гонт добился. Он продемонстрировал военную мощь своего отца и заставил Карла V отказаться от планов вторжения в Англию. Вернувшись к стратегии 1350-х годов он подорвал престиж французской монархии, которая позволила жечь и грабить северную Францию под носом у своих полководцев. Но Карл V был достаточно силен, чтобы пережить это. Именно англичане должны были заставить его принять решающее сражение и в этом смысле они потерпели неудачу[63].

* * *

Карл V остро ощущал ущерб для своей чести, связанный с отменой вторжения  Англию. Но его альтернативный план для флота оказался еще более унизительным провалом. Он был разработан осенью 1369 года совместно с двумя валлийскими авантюристами по имени Оуэн Лаугох (или Оуэн Уэльский) и Джек Уин. Оуэн был внучатым племянником последнего коренного принца Уэльса, который был убит в 1282 году на последних этапах завоевания страны Эдуардом I. С тех пор его семья жила в бедности и безвестности, владея небольшими участками земли в Уэльсе, Марче и Суррее. По словам Фруассара, сам Оуэн воспитывался при французском дворе и в молодости сражался в битве при Пуатье на стороне французов, а затем последовал за англо-гасконскими компаниями в Италию в начале 1360-х годов. На определенном этапе он сошелся с Джеком Уином, колоритным профессиональным наемником, называвшим себя Le Poursuivant d'Amours (Палладином Любви), который, вероятно, был самым известным валлийским капитаном во Франции. Уин служил в английских компаниях в восточной Франции в 1359 и 1360 годах и после заключения мира обосновался в Бургундии. Там он служил хранителем владений Джона Гонта в Шампани, включая важный замок Бофор к востоку от Труа. Когда в 1369 году война возобновилась, Уин объявил себя сторонником короля Франции. Вместе с Оуэном Лаугохом он начал набирать сторонников среди валлийцев живших во Франции, в том числе среди военнопленных, находившихся в руках французов, и тех, кто дезертировал из компаний принца в Аквитании. Эти двое убедили Карла V в том, что Уэльс готов восстать против англичан, если только ему будет оказана помощь извне.

Хотя их рассказы были сильно преувеличены, но они не были полным блефом. На самом деле в северном Уэльсе были видные люди, готовые выступить против англичан. И, хотя Оуэн не был в Уэльсе много лет, за исключением, возможно, короткого периода в 1365–66 годах, его имя все еще имело там значение. Не зная и не понимая об этом ничего, Карл V осенью 1369 года приказа флоту, который он собрал для вторжения в Англию, перевезти Оуэна и Джека Уина в Уэльс. Они должны были погрузиться на корабли в Арфлёре 6 декабря 1369 года. Подготовка к этой авантюре была еще более поспешной и неудовлетворительной, чем та, что предшествовала попытке вторжения в Англию летом. Было бы интересно узнать, советовал ли кто-нибудь, кроме сребролюбивого Оуэна, осторожному королю профинансировать экспедицию в середине зимы, чтобы высадить крошечную армию в одной из самых отдаленных частей Британии[64].

Вся затея обернулась катастрофой. Валлийские отряды Оуэна начали прибывать в порт во второй половине ноября 1369 года. В течение следующих двух недель они были усилены некоторым количеством генуэзских арбалетчиков и французских латников, а также пехотой, набранной в городах северной Франции. Было закуплено и погружено на корабли продовольствие и снаряжение. В общей сложности на экспедицию было выделено более 100.000 франков. Декабрь на Атлантическом побережье выдался шквальным и некоторые из городских контингентов, потрясенные погодными условиями, в которых предстояло плыть, дезертировали. Но Оуэн Лаугох и Джек Уин не сдавались и вышли в море с несколько уменьшенной армией более или менее вовремя, примерно 7 декабря 1369 года. Но из-за сложных погодных условий они были вынуждены вернуться назад после двенадцати дней проведенных в море, в течение которых им так и не удалось достичь берега. В Англии правительство узнало о планах Оуэна в начале ноября 1369 года, а о его намерении вторгнуться в Уэльс — примерно через шесть недель после этого. Правительство конфисковало его скудные земли, усилило прибрежные гарнизоны Уэльса и арестовало жителя острова Англси, который должен был организовать восстание на западе. Лишь много позже Оуэна Лаугоха стали воспринимать всерьез. А серьезности его намерений говорит то, что это фиаско нисколько не испортило его отношений с королем Франции. Но Карл V больше никогда не планировал столь безрассудной военной операции[65].

* * *

Действия английского короля и его капитанов на севере были недостаточны, чтобы остановить постепенный крах английского владычества на юго-востоке в Аквитании. Керси был уже потерян, и единственным значительным городом, который оставался под английским контролем в Руэрге, был Мийо. Городом были получены заключения докторов права из Болоньи, которые консулы Мийо заказали весной Они были признаны безоговорочно благоприятными для Карла V. Эти заключения, которые были заказаны в основном для того, чтобы отвлечь назойливых представителей герцога Анжуйского, теперь облегчили путь к капитуляции. В конце сентября 1369 года консулы заключили короткое перемирие с офицерами герцога. Капитан города, Джеймс Масси, отправился в Ангулем, чтобы убедить принца в серьезности его положения. Когда срок перемирия истек, ответа из Ангулема не последовало. Тогда консулы решили сдать город. Мнения докторов права Болоньи были зачитаны на общем собрании горожан, и народ в один голос ратифицировал решение консулов. Небольшой английский гарнизон в цитадели продолжал держаться, но конец, когда он наступил, был для него на удивление благоприятным.

Масси вернулся в Мийо из Ангулема в конце декабря и обнаружил, что горожане стоят против него на стенах и воротах города. Когда он топтался снаружи, консулы во главе толпы вооруженных горожан ворвались в цитадель. В ходе напряженной перепалки в зале замка супруга Масси, оставленная командовать во время его отсутствия, отказалась передать ключи. Но она демонстративно оставила их на столе, чтобы консулы взяли их сами. У Масси был с собой значительный отряд солдат, но он не предпринял никаких попыток подавить бунт. Горожане позволили ему войти в город с сыном и пажом, и за трапезой решили, что лучше всего ему будет договориться о мирном уходе всех оставшихся в провинции английских войск. Гарнизоны в Кастельмари и Советере уже согласились продаться, а два гарнизона, содержавшиеся в интересах Англии епископом Вабра, были распущены. В течение следующих нескольких дней Масси вел переговоры о капитуляции Поля. В конце концов его под конвоем доставили из Мийо в Кастельмари, где оставшиеся в провинции английские войска собрались для окончательного ухода. После их ухода гербы Эдуарда III и принца были торжественно сняты с ворот Мийо и разбиты. Прошло почти ровно восемь лет с тех пор, как сэр Джон Чандос вывесил их там[66].

В Пуату блеск успеха, английских операций летом, уже потускнел. Французские войска, сосредоточенные на границе герцогства, не были распущены с наступлением зимы а лишь отведены в Турень и Берри, единственные регионы, из которых можно было легко проникнуть в Пуату после кампании Пембрука на Луаре. Основными центрами операций были Сомюр, с самым западным мостом через Луару, все еще остававшимся в руках французов, где базировались Жан де Бюи и маршал Луи де Сансер; и Ла-Рош-Позе на Крезе, где Жан де Керлуэ и его войска закрепились в сентябре. Вскоре после этого Керлуэ создал важную вспомогательную базу в Сен-Савен-сюр-Гартамп, обнесенном стеной городе на западном берегу реки Гартамп, примерно в пятнадцати милях к югу от Ла-Рош-Позе[67].

С английской стороны за оборону всей границы номинально отвечал лейтенант принца, сэр Джон Чандос. В действительности Чандос командовал только своими собственными солдатами и гарнизонами, и пуатевинскими солдатами принца, когда их специально вызывали. Граф Пембрук, командовавший английскими экспедиционными силами, считал ниже своего достоинства служить под началом простого рыцаря-баннерета, каким бы знаменитым он ни был. На практике задача по обороне была неофициально разделена между ними: Пембрук держал заслон против Жана де Бюи и гарнизонов в долине Луары, а Чандос защищал восточную границу от гарнизонов Керлуэ на Крезе и Гартампе.

Пембрук хоть и носил более громкий титул, но его неопытность давала о себе знать. В декабре 1369 года, незадолго до Рождества, он совершил рейд через Ладенуа и расположился лагерем с отрядом из 500 человек около деревни Пурнон. Граф оставался там достаточно долго, чтобы Жан де Бюи собрал 600 человек из гарнизонов Луары, и застал его врасплох. Люди Пембрука все еще пытались выстроиться поперек деревенской улицы, когда французские всадники атаковали их, убив или взяв в плен около сотни человек. Пембрук бросил обоз и несколько сотен боевых лошадей и бежал в укрепленный дом на краю деревни, где его пришлось выручать Чандосу и гарнизону из Пуатье. Французы же после боя отошли на свои базы. "Мы показали себя себя с честью, — говорили они друг другу, — теперь давайте уберемся с добычей и пленными, пока они еще у нас есть". Враги Пембрука, которых к тому времени уже было предостаточно, не могли скрыть своего удовлетворения[68].

Однако дни самого Чандоса были сочтены. В последний день декабря 1369 года он попытался заманить в ловушку Жана де Керлуэ, когда тот решил проникнуть в Пуату по мосту через реку Вьенн в Люссаке. Мост, по которому проходила старая римская дорога из Лиможа в Пуатье, состоял из деревянной проезжей части, опирающейся на четыре большие каменные опоры, поднимающиеся из воды. Когда французский капитан подошел со своими людьми к мосту, он обнаружил, что проезжая часть заблокирована с западной стороны примерно 140 солдатами под командованием сэра Хью Стаффорда и сэра Дигори Сэя. Завязалась ожесточенная схватка, но прежде чем французы смогли прорваться, их атаковал с тыла Чандос, который перевел остатки своих войск на другой берег реки. Французы были зажаты между двумя английскими отрядами. Потери были исключительно тяжелыми с обеих сторон. Среди них были оба главных командира. Жан де Керлуэ был взят в плен, а Чандос, который, как и многие профессиональные солдаты, никогда не носивший забрала на шлеме, был ранен мечом в голову и умер через несколько часов, не приходя в сознание. Для англичан его потеря перевесила любую победу, полученную в бою. Позже они говорили, что если бы он остался жив, то смог бы переломить ход войны и спасти Аквитанию. Возможно, это был самообман. Но смерть Чандоса, последовавшая за смертью Одли пятью месяцами ранее, лишила принца его самых мудрых политических советников и единственных выдающихся полководцев[69].

* * *

Война налетов и контрналетов в Пуату, вероятно, была более успешной для англичан. Но все преимущества, которые они извлекли из нее, были сведены на нет в первые три месяца 1370 года катастрофической авантюрой графа Кембриджа в Бурбонне. Взятие Беллеперша летом предыдущего года было унижением, которое остро переживал Людовик, герцог Бурбонский. Как только северная армия была распущена в сентябре, Людовик принялся за восстановление утерянного. В конце декабря 1369 года, после долгих приготовлений, он и маршал Сансер осадили Беллеперш с армией численностью около 1.000 человек. Осада велась методично. Герцог Бурбонский вырыл траншеи вокруг замка и построил сложные полевые укрепления (бастиды) напротив ворот. Он установил осадные машины, которые били по стенам день и ночь, пока пленная герцогиня, напуганная постоянным грохотом камней по стенам, не отправила послание, умоляя сына остановиться. Но герцог, для которого отвоевание этого места было делом его чести, проигнорировал ее просьбу[70].

Граф Кембридж находился с принцем в Ангулеме, когда до них дошли новости об действиях герцога Бурбонского. Лучший стратег, возможно, был бы удовлетворен тем, что значительные французские силы были скованы гарнизоном всего из 120 рутьеров в месте, которое имело второстепенное значение для общего хода войны. Но было решено, что гарнизон должен быть освобожден от осады. Фруассар, который был хорошо информирован об этой кампании, говорит, что решение принял принц, но неясно, по чьему совету. Основной причиной, вероятно, было желание навязать противнику сражение, форму ведения войны, в которой англичане преуспели на протяжении двух поколений и победа в котором имела бы большое значение в борьбе за верность местного населения. Это была смелая задумка, которая предполагала передислокацию большей части английских экспедиционных сил и создание самой большой армии, набранной из местных жителей, которую герцогство принца выставляло со времен неудачного вторжения в Кастилию. Англичанам предстояло пройти 200 миль по вражеской территории в середине зимы, чтобы добраться Беллеперша. К сожалению, принц был не в состоянии сам осуществить этот план. Он положился на полководческие способности своего брата, у которого не было ни опыта, ни умения для выполнения этой задачи, а его советники плохо ему помогали[71].

В начале февраля 1370 года граф Кембридж, сопровождаемый большей частью английских экспедиционных сил, личными войсками принца и баронством Пуату, прибыл в Лимож. Остальным дворянам Аквитании было приказано присоединиться к нему там. По сообщениям, полученным французскими командирами, численность его армии составляла около 4.000 человек, что в целом соответствует информации Фруассара, но может быть и больше истинной цифры. В течение февраля и начала марта армия герцога Бурбонского была усилена из Бургундии и северных провинций, чтобы противостоять новой угрозе. В результате, когда Кембридж подошел к Бельпершу, вероятно, в конце февраля 1370 года, он столкнулся с французской армией численностью около 1.500 латников и 300 лучников, хорошо окопавшихся с одной стороны замка и защищенных спереди и сзади кольцами траншей и полевых укреплений. Французская артиллерия включала огромный стационарный арбалет, изготовленный в Генуе, который был привезен из замка герцога Шантель и о котором все еще говорили два столетия спустя, во времена Франсуа Рабле.

Англичане рассчитывали, что им удастся вызвать осаждающую армию на бой или заставить ее отступить. Однако, к удивлению своих солдат и возмущению некоторых из них, граф Кембридж отказался отдать приказ о полномасштабной атаке на позиции Бурбона. Вместо этого он начал трудоемкую контр-осаду, сопровождавшуюся острыми стычками и артиллерийскими перестрелками. После двух недель таких действий Кембридж наконец изменил тактику и попытался спровоцировать сражение на открытой местности. Он послал герольда сэра Джона Чандоса в ряды французов, чтобы вызвать их на бой. Герцогу Бурбонскому это не понравилось. "Герольд, — ответил он, как герольд сам позже рассказал Фруассару, — вы можете передать своим господам, что я не буду сражаться в угоду им". Переварив этот ответ, Кембридж попытался спровоцировать французов на отступление, используя мать Бурбона в качестве приманки. Он выстроил своих людей в боевой порядок перед позициями французов. С другой стороны замка, которую французская армия была вынуждена оставить неприкрытой, чтобы противостоять англичанам, гарнизон вывел герцогиню Бурбонскую из ворот и провел ее под конвоем через опустевшие французские осадные линии. Французы сообщили герольду Чандоса, что считают это позорным трюком, "неслыханным в войне благородных людей". Принц Уэльский согласился с ними, когда ему рассказали об этом позже. Во всяком случае, это не сработало. Люди герцога Бурбонского сохранили строй, а герцогиня была увезена в Лимузен. Вскоре после этого, примерно в середине марта 1370 года, английский гарнизон Беллеперша поджог замок и сбежал. Когда англичане уходили, французы ворвались на стены под носом у армии графа Кембриджа и установили штандарты Бурбонов на вершине башен.

После нескольких дней совещаний и ожесточенных внутренних разборок среди английских командиров, армия Кембриджа стала отступать. Отступление оказалось очень трудным. Англичане уходили во время сильной снежной бури и достигнув Лимузена, были вынуждены из-за ужасной погоды и нехватки продовольствия разделить свою армию на небольшие группы, которые были преследуемы французскими отрядами под руководством маршала Сансера. Дезертиры сообщили французам, что Кембридж понес большие потери и потерял большое количество лошадей. Что касается людей, занимавших Беллеперш, то они были настигнуты в небольшом городке Лестерпс в графстве Ла Марш и практически все уничтожены. Их командиров отвезли в Париж, чтобы обезглавить за измену. Только Бернару де Ла Салль удалось спастись. Все, что получили англичане в результате кампании при Бельперше, — это герцогиня Бурбонская. Она была передана в распоряжение принца, который передал ее своему другу Саймону Берли, чтобы тот смог получить за нее выкуп. В итоге герцогиня была освобождена в 1372 году после трех лет плена за крупную сумму наличными. В военном отношении кампания была катастрофой, так как стоила принцу многих людей и опустошила то, что осталось в его казне, а также привела к публичному унижению сына короля Англии[72].

* * *

Пока граф Кембридж шел через плато Лимузен к Бельпершу, французы распространили свою власть на Ажене. Эта область, граничившая на западе с Керси, находилась на пути в Бордо в долинах рек Ло и Гаронна. Это был регион бесчисленных мелких феодальных владетелей, многие из которых были давними союзниками семей Альбре или Арманьяков и с самого начала присоединились к апеллянтам. Руководители городов ждали исхода событий, как и многие другие. Агенты герцога Анжуйского уже несколько месяцев добивались их подчинения. В феврале 1370 года темп событий резко ускорился. Герцог купил подчинение столицы провинции Ажена щедрыми подарками влиятельным лицам в городе и необычайно щедрыми дарами жителям, включая вечное освобождение от всех королевских налогов. Он был достаточно осведомлен о важности этого города, чтобы в середине февраля лично приехать в город для принятия его покорности. Офицеры принца Уэльского, похоже, приняли взвешенное решение сосредоточить все свои оставшиеся силы в регионе в обнесенных стенами городах Эгийон и Порт-Сент-Мари у слияния двух рек. Это, несомненно, было реалистично. Но это означало позволить французам безнаказанно действовать в остальной части провинции. Процесс подчинения Ажене возглавил граф Арманьяк, и как только город Ажен принес присягу королю Франции, он обнаружил, что другие готовы последовать его примеру. В течение месяца все значительные города региона подчинились французам[73].

В Перигоре разворачивалась похожая история. Арно д'Эспань, сенешаль Каркассона и маршал армии герцога Анжуйского, был генерал-капитаном в этой провинции. Несколько замков были заняты его офицерами и снабжены гарнизонами. На возвышенностях к северу от Дордони подданные и союзники принца теперь массово покидали его. Периге, столица провинции, уже решил, что самым безопасным вариантом будет подчиниться французам. Консулы лишь выжидали подходящих условий. Как и у всех остальных, их главной заботой было обеспечить надлежащую военную поддержку, чтобы обезопасить себя от мести принца. 28 февраля 1370 года Периге официально подчинился королю Франции. Горожане были созваны в монастырь Сен-Фронт, чтобы выслушать условия короля и герцога Анжуйского и утвердить решение консулов. Епископский дворец в Сите, который англичане использовали в качестве крепости и периодической резиденции для принца и графа Кембриджа, был снесен, а материалы вывезены, чтобы ни одна из сторон не использовала его снова для устрашения горожан[74].

Теперь англичане потеряли контроль над большей частью холмистой местности Перигора и над всеми долинами рек Ло и Гаронна к востоку от их слияния, за исключением Муассака, где гарнизон, оставленный Чандосом, все еще мужественно, но бессмысленно держался. Процесс ускорялся по мере того, как каждое подчинение приводило к еще большим потерям, а жители английского герцогства теряли всякую уверенность в способности принца защитить их. Было совершенно неясно, что французское продвижение можно остановить даже в Эгийоне или Бержераке, которые теперь были внешними крепостями владений принца. Сеньор д'Альбре вернулся в Гасконь после своего долгого и весьма прибыльного пребывания при дворе Карла V с обещанием 60.000 франков в год на расходы по ведению войны с принцем в Ландах и Базаде, где были сосредоточены земельные владения его семьи. Но в итоге война не потребовалась. Примерно в феврале 1370 года д'Альбре занял важный, обнесенный стеной, город Базас. В записях говорится о том, что потребовалась некоторая сила, но небольшая.  Д'Альбре уже раздал 2.000 франков ведущим горожанам за их сотрудничество, и, вероятно, единственное сопротивление оказал английский гарнизон в цитадели. К началу марта у д'Альбре в городе был свой собственный гарнизон из 100 человек. Базас находился всего в сорока милях от Бордо[75].

Примечательно отсутствие серьезного сопротивления со стороны офицеров принца в этих местах. Нет никаких следов боевых действий, даже в тех скромных масштабах, которые Веттенхоллу и Масси удалось провести в Руэрге. Нехватка денег и войск — наиболее вероятное объяснение этому. Внутренние доходы Аквитании, упавшие до исторического минимума в финансовом году, который закончился 29 сентября 1369 года, в следующем году сократились еще на треть. Основными причинами этого были постепенный распад администрации принца и крах винной торговли в результате войны. Тоннаж вина, проходящего через Бордо, упал на 70% по сравнению с предыдущим годом, а доходы от винной таможни — на четыре пятых. Неоплачиваемые солдаты еще могли служить из преданности, но этого было мало. Ни один из городов, занятых французами в феврале и марте 1370 года, не имел гарнизонов для защиты, за исключением, возможно, Базаса, и ни одна полевая армия не была в пределах досягаемости. Крупные города, давние союзники и мощные замки были просто оставлены герцогу Анжуйскому[76].

По мере того как административная структура управления принца разрушалась в отдаленных районах Аквитании, его офицеров постепенно заменяли самозваные капитаны вольных компаний, действовавшие в свободном союзе с англичанами, и местные сеньоры, преследовавшие свои собственные интересы под английскими знаменами. В Керси Бертука д'Альбре объединился с Бернаром де Ла Саллем после побега последнего из Беллеперша. Вдвоем они командовали объединенной компанией из 200 человек и, возможно, 500 приспешников, которая обосновалась в районе Фижака. Отсюда они совершали набеги на весь регион. В Перигоре города, подчинившиеся французам в долине Везера, подвергались нападениям со стороны сеньоров Монто из Мюсидана, которые оставались приверженцами принца в долинах западного Перигора. Королевский гарнизон в Периге не подпускал налетчиков непосредственно к городу, но уже через три месяца после его сдачи горожане жаловались, что бандиты орудуют на расстояние десяти миль от его стен. Зависимость принца от таких людей, как Бертука и Монто, была единственной альтернативой развертыванию надлежащих гарнизонов и полевых армий, но их использование неизбежно означало отношение к населению этих провинций как к врагам[77].

* * *

Как в Англии, так и во Франции за кампаниями 1369 года последовал период размышлений и переоценки. Оба правительства питали надежды на быстрый сокрушительный удар и оба были разочарованы. Во Франции, которая потратила больше, а деньги закончились раньше, уже всерьез задумались о последствиях политического тупика и долгой войны на истощение. Отсутствие эффективной налоговой системы было самым важным фактором военного поражения Франции в 1340-х и 1350-х годах. Точно так же развитие эффективной налоговой системы во Франции в последующие два десятилетия, совпавшее с системными неудачами английской налоговой системы, имеет центральное значение для понимания французского военного возрождения.

Финансовые требования войны были обусловлены значительными изменениями в способах ее ведения. В 1340-х и 1350-х годах основные военные операции проводились очень большими армиями, действовавшими в течение короткого времени, как правило, летом. Французская армия при Креси насчитывала не менее 20.000 человек и действовала всего один месяц. Но великие битвы, которые вели эти медленно движущиеся орды, к 1369 году ушли в прошлое. Французы, отказавшись от полевого сражения как основного способа ведения войны, сосредоточились на эффективном контроле над территорией. Армия под командованием герцога Бургундского в сентябре 1369 года была самой большой, которую Карл V развернул за все время своего правления. После этого он никогда не направлял в одну армию более 4.000 человек и редко имел более 6.000 человек на службе одновременно, распределенных между всеми театрами военных действий. С другой стороны, эти армии оставались в поле гораздо дольше. Хотя ритм расширения армий весной и сокращения осенью сохранялся, даже зимой на жаловании французского короля всегда находились значительные силы. Следствием этих событий стало то, что тенденция к профессионализации войны, которая была очевидна в большинстве европейских стран на протяжении многих лет, резко ускорилась в последние три десятилетия XIV века. Для содержания постоянных войск из профессиональных бойцов требовался постоянный, предсказуемый поток средств, из месяца в месяц, из года в год. Лаконичный Бертран Дю Геклен, как говорят, напомнил об этом Карлу V во время его назначения коннетаблем. "Кому хорошо не платят, тот не хочет служить", ― сказал он[78].

До 1360 года налоговая система Франции состояла из причудливого разнообразия налогов, которые устанавливались либо Генеральными Штатами одного или другого из двух крупных административных делений Франции, Лангедока и Лангедойля, либо, чаще всего, более мелкими ассамблеями, представлявшими одну провинцию или регион. Подавляющее большинство этих налогов были местными, временными и обремененными условиями, которые требовали длительных переговоров и значительно снижали их значимость. Неадекватность и непредсказуемость этих источников дохода была постоянной проблемой для французских правительств, которые не могли заниматься самым элементарным финансовым планированием и были вынуждены прибегать к манипуляциям с монетой, чтобы заполнить дефицит финансирования в кризисные времена. К 1369 году, однако, французское государство собирало три постоянных налога, все из которых появились в течение последних девяти лет. Главные решения были приняты Иоанном II или, возможно, его более дальновидными советниками. В декабре 1360 года, сразу после своего освобождения из английского плена, Иоанн II издал Компьенский ордонанс, который ввел специальные налоги, чтобы собрать деньги, причитающиеся Эдуарду III за свой выкуп. Они приняли форму косвенного налога с продаж товаров, известного как aides, и налога на соль или габель (gabelle). Налог с продаж взимался по стандартной ставке 12 денье с ливра (5%) со всех товаров, кроме вина, за которое платили один денье с су (8,3%). После ряда экспериментов с более высокими ставками габель к 1369 году была установлен на уровне 10%[79].

Выплата королевского выкупа была одним из немногих безусловных финансовых обязательств подданного перед своим господином. Поэтому налог с продаж и габель были просто введены королевским указом без согласия какого-либо представительского собрания и без длительных и дорогостоящих переговоров, которые предшествовали сбору предыдущих налогов. Теоретически это было чрезвычайное и сугубо временное решение вопроса. Выкуп должен был быть выплачен к 1366 году, но самом деле выплаты прекратились только в начале 1368 года. Однако к этому времени выкупные подати были молчаливо признаны всеми дополнительным военным налогом неопределенного срока действия. Деньги, полученные от выкупных налогов, неоднократно перенаправлялись королем или его лейтенантами на военные расходы во время последовательных кризисов 1360-х годов. В последнее время значительная часть (обычно шестая) доходов, тратилась с разрешения правительства на оборону городов, где они собирались. Из поступлений от налога с продаж выделялись и другие субсидии на ремонт укреплений и военные расходы верных дворян и принцев крови. Такое положение дел, по-видимому, было более или менее принято региональными ассамблеями, собравшимися в Компьене, Шартре и Сансе в 1367 году. Они жаловались на некоторые аспекты нового налогового режима, но они не жаловались ни на продолжение сбора податей, ни на их перенаправление на военные расходы[80].

С начала 1364 года к налогам на выкуп короля добавился еще более важный источник доходов — фуаж, или подымный налог на домохозяйство. Фуаж был традиционной формой налогообложения в Лангедоке, который в течение многих лет привык к частым и тяжелым поборам на оборону. Подымный налог имел значительные преимущества. Он расширял налоговую базу, позволяя распределять бремя на более или менее равномерной основе по всему региону. Львиная доля подымного налога поступала от налогоплательщиков, проживавших по всей территории. По этой причине он дополнял налог с продаж, который собирался в основном в рыночных городах. В ноябре 1363 года Генеральные Штаты Лангедойля, собравшееся в Амьене, постановили ввести подымный налог, который должен был взиматься с каждого домохозяйства по градуированной ставке, более или менее зависящей от платежеспособности, и который должен был приносить в среднем три франка с домохозяйства по всему Лангедойлю. Это был явно военный налог, предназначенный для финансирования постоянной армии в 6.000 человек для борьбы с вольными компаниями, находившимися тогда на пике своего могущества. Введение фуажа с самого начала зависело от согласия общин, но срок его действия не был определен. Это был бессрочный налог, который вскоре стал постоянным, в отличие от предыдущих налогов санкционированных Генеральными Штатами Лангедойля, которые всегда вводились на ограниченный срок, в отличие от тех, что были введены в Лангедоке.

Все три новых налога 1360-х годов были введены для конкретных целей. Но их сбор находился под контролем короны, которая на практике применяла поступившие средства по своему усмотрению. Наемные королевские уполномоченные (élus) в каждой епархии передавали сбор налогов в своих округах налоговым откупщикам, финансистам, которые должны были выплачивать фиксированные суммы в определенное время районному управляющему, получая свою прибыль или убытки. Королевские уполномоченные и генеральные казначеи в Париже контролировали процесс, следили за выполнением откупщиками своих обязательств и разрешали бесчисленные споры, возникавшие в процессе сбора налогов. Понятно, что в первые несколько лет эти функционеры столкнулись с серьезными проблемами, которые постепенно были преодолены. Но они не были ответственны за главный изъян системы, который заключался в большом количестве освобождений от налогов. Так, духовенство было освобождено от подымного налога на том основании, что оно платило церковную десятину, а дворяне были освобождены как от прямого налогообложения, так и от налога с продаж продукции своих владений. Однако наиболее значительные исключения носили географический характер. Графства Артуа, Булонне и Сен-Поль, которые граничили с английским Кале и за которые постоянно велись войны, должны были быть освобождены от уплаты сравнительно скромных сумм. Вновь завоеванным регионам юго-запада, как правило, предоставлялись широкие налоговые льготы на определенный период, чтобы побудить их поддержать новую власть. Фландрия и Бретань были практически независимыми государствами, не приносящими доходов и не участвующие в обороне королевства. Дофине и графство Бургундия к востоку от реки Соны формально находились за пределами границ Франции. Более того, власть администрации, собиравшей налоги в Лангедойле, не распространялась на апанажи королевских принцев, герцогства Бургундия, Анжу, графство Блуа и обширные территории в центральной и западной Франции, принадлежавшие герцогу Беррийскому. Налог с продаж в этих апанажах собирался, но собирали его офицеры принцев, которые ими управляли. Как правило, они имели право забирать все или большую часть доходов в качестве платы за свое молчаливое согласие на налоги. Что касается фуажа, то он вообще не распространялся на апанажи принцев. Однако при всех своих недостатках это была весьма продуктивная налоговая система, а административный аппарат, созданный для сбора налогов, был неизмеримо лучше всего, что существовало до этого. К 1369 году доходы от налогов уже позволили Карлу V не только финансировать сложную бюрократическую структуру своего правительства и тратить большие суммы на войну и строительство, но и накопить резерв в размере около 400.000 франков наличными, которые хранились в замке Мелён, отеле Сен-Поль и Лувре в Париже[81].

Разрыв отношений с Англией в 1368 году и возобновление войны в следующем году неизбежно сопровождались быстрым увеличением государственных расходов, которые быстро превысили текущие поступления от сборщиков налогов. Без масштабной кампании по привлечению займов или повышения налоговых ставок такое положение дел могло продолжаться только до тех пор, пока существовал финансовый резерв. В круглых цифрах, из резерва в 400.000 франков, накопленного к 1368 году, 249.000 франков было потрачено на военные действия к июлю 1369 года, 121.000 франков — на дипломатию, в дополнение к небольшим суммам на строительство и личные расходы короля. Резерв был исчерпан как раз в тот момент, когда армия вторжения Карла V собиралась на берегу Сены, а Джон Гонт во главе своей армии выходил из Кале[82].

Именно на этом фоне в начале августа 1369 года в зале Руанского замка собралась большая ассамблея нотаблей короля. Точный статус и полномочия этого собрания неясны, поскольку письменные вызовы, которыми оно было созвано, не сохранились. Вероятно, технически это было не собрание Генеральных Штатов, а более ограниченное собрание избранных интересантов, такое собрание, которым Карлу V, с его горьким опытом представительских собраний 1350-х годов, было легче манипулировать. Представителем короля был Жан де Ла Гранж, аббат-бенедиктинец из Фекампа, который стал одним из самых доверенных финансовых советников короля. Он сообщил собранию, что фуаж 1363 года, хотя и предназначался для финансирования армии в 6.000 человек, на самом деле дал лишь четверть от этой суммы. Возможно, это было преувеличением. Но несомненно, что доход от фуажа был разочаровывающим, и он, конечно, не был предназначен для поддержания войны против Англии. Поэтому аббат предложил продолжить сбор фуажа и габеля, но дополнить их новыми косвенными налогами по значительно увеличенным ставкам. Это предложение вызвало сильное недовольство в собрании, и все три сословия выступили против него. Как всегда, большая часть проблемы заключалась в сложном балансе между городскими и сельскими налогоплательщиками. В итоге представители были готовы согласиться на увеличение налогов, включая удвоение ставки на вино, продаваемое оптом, но только при условии, что эти налоги будут взиматься вместо фуажа, а не в дополнение к нему. Чтобы заставить налогоплательщиков нести свою долю бремени после отмены фуажа, был введен новый налог на зерно поступавшее на мельницы ― молаж (molage), который ложился в основном на зернопроизводителей и сельских потребителей, для которых хлеб составлял большую часть рациона[83].

Этот компромисс оказался крайне неудовлетворительным как для налогоплательщиков, так и для правительства. Возможно, он даже привел к снижению чистых налоговых поступлений. Правда заключалась в том, что войну нельзя было финансировать без взимания прямых налогов с подавляющего большинства французских семей, проживающих за пределами городов и их ближайших пригородов. Молаж, который был задуман как основной налог, налагаемый на сельскую местность, стал катастрофой. Он был настолько непопулярен, что, например, в епархии Нуайон на севере Франции королевские уполномоченные не смогли найти желающих его платить. В ноябре 1369 года правительство было вынуждено отказаться от молажа, просуществовавшего всего три месяца, и восстановить сбор фуажа.

Этот вопрос был вновь рассмотрен на заседании Генеральных Штатов Лангедойля в Париже в начале декабря 1369 года. Канцлер Франции открывший заседание 10 декабря во дворце на острове Сите, объяснил собравшимся затруднительное положение правительства. Целью по-прежнему было содержание постоянной армии в 6.000 человек, но на этот раз министры короля ясно дали понять, что простого возвращения к ситуации, существовавшей до августа, не получится. Потребуется значительное общее увеличение налогового бремени. Генеральные Штаты совещались более недели, прежде чем 19 декабря согласились на новый пакет фискальных мер. Молаж был отменен, налог с продаж был установлен по ставкам, действовавшим до августа, а фуаж по ставкам, которые отражали разницу между городскими и сельскими домохозяйствами, но в обоих случаях ставки были очень высокими. Горожане должны были платить в среднем шесть франков с домохозяйства, а селяне — в среднем два. Оценки платежеспособности домохозяев, как всегда, зависели от состоятельности налогоплательщика, le fort portant le faible (сильные несут слабых). Несмотря на это, новая схема почти сразу же натолкнулась на жесткое сопротивление налогоплательщиков, настолько сильное, что в течение первых нескольких месяцев пришлось отдать приказ о значительном снижении ставок. Однако они оставались в силе без какого-либо утверждения со стороны Генеральных Штатов, которые больше не собирались в Лангедойле до самой смерти короля[84].

На юге же, герцог Анжуйский не избавился от необходимости вести регулярные переговоры с представительскими собраниями, как это сделал его брат на севере, но он доказал, что умеет манипулировать ими и запугивать, когда это было необходимо. Лангедок платил налог с продаж, как и вся Франция, и, как и вся Франция, молчаливо согласился с превращением его в постоянный военный налог. Доход от налогов в регионе оценивался примерно в 200.000 франков в год, большая часть которых предназначалась для выплаты больших пенсий и субсидий, обещанных графам Арманьяка и Перигора и сеньору д'Альбре за их апелляции против принца Уэльского. Лангедок также выплачивал габель, который время от времени назначался повторно, но неизменно выплачивался. Фуаж имел более запутанную историю. Сбор фуажа некоторое время задерживался из-за отсутствия актуальной переписи облагаемых налогом домохозяйств. Миграция, чума и финансовые проблемы сделали существовавшие оценки непригодными для использования. Поэтому практика заключалась в том, что крупные поместья Лангедока выделяли суммы на уплату налога, которые большинство общин затем собирали самостоятельно, устанавливая подымный налог по той ставке, которая была необходима для возмещения их доли. Однако между 1364 и 1374 годами была проведена новая перепись населения, которая впоследствии периодически обновлялась. Она охватывала все домохозяйства, имеющие движимое имущество стоимостью не менее 10 ливров. Это создало несколько произвольную, но удобную основу для сбора фуажа и позволило Генеральным Штатам Лангедока снова начать его взимать. Герцог Анжуйский получил фуаж в размере одного франка с домохозяйства в марте 1368 года, два франка в октябре, дополнительные полфранка в январе 1369 года, еще два франка и один грош в мае, что в общей сложности составило чуть более пяти с половиной франков с домохозяйства, полученных в течение восемнадцати месяцев[85].

Однако настоящее усиление налогового гнета в Лангедоке, как и на севере, произошло осенью 1369 года после первых военных кампаний. В сентябре — ноябре, в течение шести недель, в Каркассоне, а затем в Тулузе, последовательно заседали Генеральные Штаты Лангедока. Результатом стало согласие на предоставление 430.000 франков, выплачиваемых в течение одного года, что стало крупнейшей субсидией, когда-либо предоставленной Генеральными Штатами Лангедока, которая должна была быть собрана за счет косвенных налогов на продажу вина и молаж. Изначально предполагалось, что эта субсидия заменит сбор налога с продаж (в Лангедоке он оценивался в 200.000 франков) с добавлением 230.000 франков на военные нужды. Схема была несколько похожа на ту, что была принята для Лангедойля на ассамблее в Руане в августе, и она столкнулась с теми же трудностями, когда ее попытались ввести в действие. Сборщики сообщили, что нововведенные налоги не соберут и половины запланированной суммы. В феврале 1370 года Генеральные Штаты Лангедока были вынуждены вновь собраться в Тулузе, чтобы пересмотреть условия введения налога. Они отменили молаж, увеличили ставку налога на продажу вина и разрешили ввести фуаж по высокой ставке в три франка с домохозяйства. Для одного крупного города, Монпелье, эти налоги представляли собой сумму в шесть раз больше той, которую город платил имея гораздо большую численность населения в 1328 году до начала войны, и в три раза больше, той которую платил в 1348 году, когда война была еще в самом начале[86].

По своему масштабу и постоянству эти нововведения представляли собой исторически беспрецедентное бремя налогообложения как на севере, так и на юге. Более того, во многих частях Франции введение новых налогов дополнялось практикой взимания местных и временных дополнительных налогов, обычно с санкции местных ассамблей, для финансирования конкретных военных операций, важных для региона, таких как осада близлежащей крепости или защита от местной компании рутьеров. Поэтому основные театры военных действий, в частности Нижняя Нормандия и, позднее, Овернь, платили гораздо больше налогов, чем другие, а также несли основную тяжесть от военного ущерба. Так как большинство финансовых документов того времени не сохранилось, то доход от военных налогов можно оценить лишь очень приблизительно. В 1372 году совокупные поступления от налога с продаж, габеля и фуажа в Лангедойле оценивались королевским Советом примерно в 1.640.000 ливров. В Лангедоке, где ставки налогов изменялись из года в год, доход от всех прямых и косвенных налогов, кроме габеля, в 1370 году оценивался в 430.000 франков. Это предполагает фуаж в размере трех франков за год, что было меньше, чем обычно удавалось получить герцогу Анжуйскому. Даже если учесть извечный оптимизм подобных оценок, эти цифры позволяют предположить, что общий доход от общего налогообложения составил не менее 2.000.000 ливров, или 400.000 фунтов стерлингов. При этом не учитываются ни налоги на духовенство, которые согласовывались с Папой Римским и собирались отдельно, ни чрезвычайные налоги, утверждаемые местными ассамблеями для конкретных целей[87].

Конечно, не все эти крупные суммы тратились на военные расходы. Генеральные Штаты Лангедойля в декабре 1369 года прямо разрешили использовать по крайней мере часть средств от сбора габеля и налога с продаж вина для покрытия расходов королевского двора. На практике налоговые поступления также расходовались на зарплату чиновникам и расходы гражданской службы, на пенсии и вознаграждения принцам крови и на удовлетворение вкуса короля к драгоценностям, книгам и дворцам. Поразительным фактом и некоторым свидетельством трат не на военные нужды французских налоговых поступлений является то, что самый интенсивный и продолжительный период военной активности в истории Франции совпал со строительством великих парижских дворцов и крепостей короля в Сен-Поль, Лувре, Бастилии Сент-Антуан и Венсене, а также с возведением новой стены вокруг правобережных кварталов Парижа; не говоря уже о прекрасных королевских резиденциях в Сен-Жермен-ан-Ле, Крее, Монтаржи и Мелёне, а также о постройках герцога Беррийского в Меэне и Бурже. Людовик Анжуйский был менее активен в строительстве, чем его братья, но и он выделил значительную часть средств из налогов с продаж и габеля Лангедока на расходы своего великолепного двора. Однако, несмотря на все это, свидетельства показывают, что большая часть (около двух третей) налоговых поступлений французского государства была фактически направлена на ведение войны. В большинстве случаев это составляло от 1.200.000 до 1.500.000 ливров, то есть от 240.000 до 300.000 фунтов стерлингов. У Эдуарда III не было никаких перспектив соответствовать военным расходам такого масштаба. Англия смогла противостоять превосходящим экономическим ресурсам Франции только в конце 1350-х годов, когда Франция была разделена гражданской войной и разорена разбойниками. Не считая расходов на охрану побережья и защиту шотландской границы, английское правительство тратило в среднем около 90.000 фунтов стерлингов в год на ведение войны на суше и на море в период с 1369 по 1375 год, что составляло примерно треть суммы, выделенной на военные нужды Карлом V. Вся история этих лет зависела от этих цифр[88].

Глава III.

Понваллен и Лимож, 1370–1371 гг.

По словам Фруассара, когда французский король раздумывал над тем, принять ли апелляцию гасконских баронов, одним из тех, с кем он советовался, был граф Сен-Поль, который несколько лет был заложником в Англии, а затем находился в Париже по условно-досрочному освобождению.

Он сказал, что Англия по сравнению с Францией — маленькая страна, так как он несколько раз проехал ее вдоль и поперек и много размышлял о ее ресурсах. Из четырех или пяти областей, на которые можно разделить королевство Франция, самая бедная дала бы больше доходов, больше городов, больше рыцарей и оруженосцев, чем вся Англия. Он был поражен, как им вообще удалось собрать силы для достижения тех завоеваний, которые они имели[89].

Это была хоть и преувеличенная картина, но вполне узнаваемая. Англия не имела ничего похожего на богатство или налоговые возможности Франции.

В эпоху ограниченного дохода, когда правительства, как и большинство их подданных жили впроголодь, ведение длительной войны Англии с Францией всегда зависело от состояния ее государственных финансов. В Англии, как и во Франции, расходы на содержание королевского двора и администрации требовали гораздо больше, чем обычные доходы короны, в основном получаемые от королевских владений и прерогативных прав короля. В течение почти столетия эти доходы приходилось дополнять рядом постоянных налогов. Что необычно для других европейских государств они включали пошлины, взимаемые с экспортной торговли страны. Так называемый великий и древний обычай взимался с экспорта шерсти, шкур и кож со времен правления Эдуарда I. С течением времени были добавлены различные пошлины на вино, ткани и другие товары. Самой последней из них был налог на шерсть, по сути, дополнительная таможенная пошлина на экспорт шерсти. Изначально введенный как чрезвычайная мера для финансирования военных расходов, налог на шерсть фактически стал частью постоянных доходов короны с 1362 года, когда Парламент признал, что король не может обойтись без него даже в мирное время. Парламент в июне 1369 года вновь подтвердил этот налог, но по повышенным ставкам[90].

Таможенные доходы всегда были крупнейшим источником дохода английских королей. Но они были чувствительны к экономическим спадам, и их доходность была соответственно непостоянной В период с 1353 по 1362 год, в ретроспективе — золотой век английских государственных доходов, они приносили в среднем около 88.000 фунтов стерлингов в год, беспрецедентная цифра, которая в будущем никогда не была достигнута. 1360-е и 1370-е годы были более трудными временами для английской торговли. Средний годовой доход от таможни в период с 1368 по 1375 год составил около 67.000 фунтов стерлингов, и тенденция к его снижению сохранялась. Если добавить доходы от королевских владений и прерогативных прав и поборов, то общий доход, на который мог рассчитывать король, составлял от 80.000 до 100.000 фунтов стерлингов в год. Из этой суммы на обычные накладные расходы на содержание королевского двора и правительства уходило не менее 55.000 фунтов стерлингов в год, а иногда и больше[91].

Это означало, что английский король в долгосрочной перспективе полностью зависел от парламентских налогов для финансирования ведения войны. Парламентские налоги традиционно взимались как доля от стоимости движимого имущества. Они взимались по стандартным ставкам: десятая часть в городах и пятнадцатая часть в деревне, в соответствии с оценкой, первоначально сделанной в 1334 году, но которая уже устарела. Налоги назначались на короткий срок, обычно на год, иногда на два или даже три года. Номинальная стоимость одной десятой и пятнадцатой (столько Парламент никогда не выдавал за год) составляла около 38.000 фунтов стерлингов, и на практике она приносила почти столько же. Кроме того, Церковь предоставляла церковные десятины, которые назначались соборами церковных провинций Кентербери и Йорка, как правило, одновременно с парламентскими субсидиями. Номинальный доход от церковной десятины составлял 18.000 фунтов стерлингов. Но она собиралась самой церковью, причем не очень эффективно и согласно еще более древней оценке имущества, датируемой 1291 годом. На практике она приносила гораздо меньше номинального дохода[92].

После разрыва с Францией Эдуард III не хотел требовать от своих подданных военных налогов. Как и его противник, он ожидал, что война будет короткой и решительной Вероятно, он полагал, что требование о субсидировании от светского населения встретит сопротивление. Если так, то он почти наверняка был прав. Начало войны совпало в Англии с рядом природных несчастий. В начале 1369 года в Англии началась новая эпидемия бубонной чумы, третья за последнее поколение. Проливные летние дожди погубили урожай зерновых, и цены на продовольствие выросли до уровня, которого не видели уже полвека. Болезни скота и падение цен на шерсть усугубили беды английских производителей[93]. Военная пропаганда Эдуарда III, похоже, не оказала большого влияния на общественное мнение, ведь в Англии было очень мало разрушений от войны, а шотландцы были спокойны. Массы населения, похоже, были впечатлены угрозой вторжения из Франции не больше, чем сам Эдуард III и не было ничего, что могло бы напомнить им об угрозе войны. В отличие от подданных Карла V, англичане не привыкли к тяжелым налогам. В 1350-х годах война финансировалась в основном за счет таможенных сборов, неудобства от которых были слишком косвенными, чтобы их заметило все население. Кроме явно неудачного чрезвычайного сбора в 1360 году, парламентских субсидий не было с 1357 года, и до 1371 года их не будет совсем. До поры до времени англичане равнодушно наблюдали за ходом войны, которую они все еще могли считать личным делом короля.

На этом этапе своего долгого правления Эдуард III был крайне осторожен с финансами. Он не пытался повторить необдуманные эксперименты, с помощью которых он финансировал свои ранние кампании во Франции. Как и его противник, Эдуард III оплатил первые кампании новой войны в размере, значительно превышающем его доходы, используя резерв, накопленный в 1360-х годах. Резерв Эдуарда III пополнялся не за счет избытка налоговых поступлений, как у Карла V, а за счет доходов от выкупов за военнопленных, которые могли считаться лично принадлежащими королю. В 1369 году военные расходы Эдуарда III финансировались почти полностью из этих накопленных богатств и из других разовых поступлений того же рода. Он потратил 42.000 фунтов стерлингов на поддержку обороны Аквитании, не менее 75.000 на кампанию Джона Гонта в Пикардии и Нормандии, около 20.000 на гарнизон Кале и 10.000 на Ирландию. Включая сумму, потраченную на оборону побережья, о которой не сохранилось никаких адекватных записей, общие военные расходы короля за год должны были составить около 160.000 фунтов стерлингов. Из них почти девять десятых (135.650 фунтов стерлингов) были покрыты из личных средств короля. Хотя Эдуард III продолжал вносить скромные личные взносы в расходы на войну в течение последующих лет, он исчерпал большую часть своих денежных запасов в первый же год. У него не было ничего похожего на регулярный приток средств, которым мог распоряжаться его соперник и это неизбежно послужило мощным ограничением для ведения войны. "Я советую вам не начинать войну, полагаясь на свое богатство, — сказала Дама Пруденс (Госпожа Разумница) в Рассказе о Мелибее Чосера, — ибо его… не хватает на ведение войны"[94].

* * *

После 1369 года Эдуард III столкнулся с той же стратегической дилеммой, что и всегда. Его главной задачей была защита своих владений на юго-западе Франции. Сделать это напрямую было исключительно сложно и дорого. Оборонительная война требовала большого количества постоянных гарнизонов и армии, готовой по первому требованию выступить навстречу угрозам, которые могли возникнуть в любое время и в любом месте по выбору противника. Поколение английских и гасконских солдат привыкло к войнам с быстрым передвижением тяжеловооруженных кавалеристов при поддержке конных лучников — традиционным методам агрессивной войны. Оборонительная война, с ее неподвижными силами, с ее схватками и осадами, не была тем видом боевых действий, в котором они преуспели. Более того, она никогда не могла быть решающей. Войну можно было выиграть, если вообще можно было выиграть, оказав политическое давление на французского короля, что неизбежно предполагало вторжение во Францию с севера. Северные провинции были самыми богатыми частями Франции и политически наиболее чувствительными. Аквитанская граница, по сравнению с ними, была политически второстепенной и труднодоступной из Англии. Морской путь был долгим и опасным. Для переправы армии любого размера требовалось большое количество самых крупных кораблей, которых у Англии никогда не было в достатке. Сухопутный путь преграждала Луара, истекающая с холмов Оверни и спускающаяся по большой дуге на север и запад к Атлантике. Река представляла собой грозную преграду: широкая, с быстрым течением и коварная, исключительно сложная для перехода в брод, с укрепленными мостами и стенами городов. Вторжение в северную Францию через Кале или при поддержке местных жителей через Бретань или Нормандию было более привлекательной стратегией.

Английский король хорошо понимал, что внутренние разногласия во Франции во многом объясняли его успехи в 1350-х годах, и искал линии разлома, которые могли бы позволить ему повторить их. Его планы на 1370 год вращались вокруг французского Алкивиада, Карла Злого, короля Наварры. Последние восемь лет Карл жил в своем испанском королевстве, лелея обиду на французских королей Валуа. Потеря ценных владений в долине Сены в 1364 году оставила ему во Франции только полуостров Котантен, город Эврё и право на владение Монпелье в Лангедоке, которое Карл V обещал ему в 1365 году, но так и не выполнил. Карл Наваррский был еще одним человеком, который с ностальгией вспоминал 1350-е годы, когда он лавировал между Англией и Францией привлекая к себе сторонников среди естественных врагов короны и на короткое время став вершителем судеб Франции. В середине июня 1369 года, через пять недель после объявления Карлом V войны Англии, король Наварры пересек Пиренеи вместе со своими министрами и советниками и вернулся во Францию. Есть некоторые свидетельства того, что его возвращение было предложено или, по крайней мере, поощрялось принцем Уэльским. В июле 1369 года он прибыл в Бретань и сразу же установил контакт с потенциальными союзниками[95].

Первой остановкой Карла Наваррского стал замок Клиссон в Нижнем Пуату. Его владелец, Оливье де Клиссон, предложил Карлу стать посредником между ним и герцогом Бретани. Они вместе отправились в Нант, где остановился герцог, и в цитадели в обстановке строгой секретности завершили свои переговоры. В результате было заключено соглашение, подкрепленное клятвами с обеих сторон, о том, что каждая из них придет на помощь другой. Подробные условия соглашения не сохранились, и канцлер Карла так и не решился изложить их в письменном виде. Затем Карл отправился в Шербур, который был главным укрепленным городом его сократившихся владений. Оттуда он отправил своих послов к Эдуарду III и Карлу V, чтобы изложить свою позицию[96].

В последнюю неделю августа 1369 года два советника Карла Наваррского предстали перед французским королем в Жюмьеж, прекрасном бенедиктинском аббатстве на берегу Сены, куда король удалился после заседаний ассамблеи в Руане. Требования Карла Наваррского были предсказуемы: восстановление всех потерянных владений Карла в Нормандии, признание его довольно спорных притязаний на герцогство Бургундское и передача обещанного владения Монпелье. Карл V не отреагировал слишком бурно, как это сделал бы его отец, так как был более умным дипломатом и быстро понял намерения короля Наварры. Представители короля отвергли требования Карла о возвращении его земель в Нормандии, ссылаясь на договор, по которому Карл Наваррский уступил их в 1365 году. Что касается других его требований, то французский король тянул время, пытаясь перехитрить амбициозного принца. Он подговорил главного переговорщика короля Наваррского и быстро разрушил союз Карла с Иоанном IV Бретонским и Оливье де Клиссоном. Об этом союзе стало известно маршалам во время осады Сен-Совера в сентябре 1369 года и они сообщили об этом Карлу V. Иоанн IV испугался и был вынужден публично заявить о своей верности короне. Он послал Оливье де Клиссона, этого приспособленца, передать королю в Париж любезное послание[97].

Эмиссары Карла Наваррского прибыли в Англию к Эдуарду III в конце августа 1369 года в самый разгар бряцания оружием, связанным с последними приготовлениями к отправке армии в Кале, в сопровождении гасконского рыцаря, находившегося на службе у принца Уэльского. В их задачу входило подготовить почву для приезда осенью более крупного наваррского посольства, в котором главной фигурой был секретарь Карла Пьер дю Тертр.

Сделки короля Наварры с английским двором были хитрыми даже по его меркам. Во-первых, хотя его эмиссары приехали, чтобы заинтересовать английского короля в военном и политическом союзе, на самом деле он его не хотел. Его истинной целью было укрепить свои позиции на переговорах с королем Франции, чтобы добиться более выгодного урегулирования своих претензий. Эдуард III, которого Карл дважды обманывал в 1350-х годах, вряд ли мог не знать об этом. Он просто надеялся, что неуступчивость одной или другой стороны приведет к разрыву отношений между королем Наварры и его кузеном королем Франции и откроет для него новые возможности. Во-вторых, между Карлом и Эдуардом III существовал главный предмет разногласий в виде гарнизона Сен-Совер-ле-Виконт, который располагался в самом сердце наваррских владений в Нормандии. Со времени отъезда сэра Джона Чандоса в Аквитанию, крепость управлялась в своих собственных интересах двумя главными капитанами: лейтенантом Чандоса Джоном Кокингом и человеком по имени Роджер Хилтон, который стал лидером вольных компаний из Шато-Гонтье. Они были сами себе законом, а их люди орудовали на всей территории Котантена, совершая набеги вплоть до стен Шербура. Офицеры Карла не могли передвигаться по его владениям без сопровождения Кокинга и Хилтона. Не было "ни пяди земли, принадлежащей ему, которая не подлежала бы выкупу", — жаловались его послы. В течение зимы гарнизон Сен-Совера проводил масштабные работы вокруг крепости, чтобы улучшить ее оборону и разместить увеличенный гарнизон. Монахи из аббатства за воротами были изгнаны, а их здания укреплены. Дополнительный форт был построен в поместье Гарнетот на противоположном берегу реки Дув. Чтобы предотвратить дальнейшее разграбление своих владений, Карл Наваррский был вынужден выплачивать англичанам деньги, взимая их в виде налогов с жителей. В период с декабря 1369 года по сентябрь 1370 года капитаны Сен-Совера смогли получить таким образом 17.000 франков (около 2.800 фунтов стерлингов), из которых было фактически выплачено более 90%. В результате весь налоговый потенциал владений Карла Наваррского перекочевал в карманы англичан.

Нет никаких записей о работе посольства Пьера дю Тертра в сентябре 1369 года. Однако из последующего ясно, что агенты Карла предлагали свои владения в Нормандии в качестве базы для английских операций против короля Франции при условии, что будут согласованы подходящие условия. Они также дали понять, что одним из таких условий будет прекращение грабежей гарнизона Сен-Совера. В течение зимы английские эмиссары постоянно курсировали между Саутгемптоном и Шербуром с планами военных действий. Они получали уклончивые обещания от изворотливого короля Наварры, но так и не продвинулись к твердому соглашению[98].

Военные планы английского правительства на 1370 год были представлены собравшимся баронам на Большом Совете, состоявшемся в Лондоне в начале февраля. Английский агент по имени Джон Паулсхолт недавно вернулся из Шербура, где он провел несколько недель в беседах с советниками Карла и капитанами Сен-Совера. Он доложил собравшимся магнатам о ситуации в Нормандии. При условии, что с королем Наварры удастся выработать подходящие условия соглашения, было решено, что главным предприятием лета должна стать высадка армии из 2.000 латников и 2.000 лучников в Котантене. План состоял в том, чтобы высадить армию в большой открытой бухте Ла-Уг на восточной стороне полуострова Котантен, где в 1346 году высадился сам Эдуард III. Затем она должна была объединить силы с королем Наварры и гарнизоном Сен-Совера и вторгнуться во Францию через долину Сены. Немедленно были приняты меры по реквизиции необходимых судов и отправке оружия и другого снаряжения для пополнения запасов Сен-Совера. Сэр Роберт Ноллис, покинувший Аквитанию осенью прошлого года, чтобы вернуться в Бретань, теперь был отозван в Англию. С одобрения Большого Совета ему было предложено командование предполагаемой армией вторжения. Детали были проработаны лишь позднее, но в окончательном виде было предложено, чтобы Ноллис служил лейтенантом короля во Франции с главной задачей вести войну от имени Эдуарда III в течение двух лет. Полномочия Ноллиса не распространялись на Аквитанию, но он должен был иметь власть над всеми другими английскими капитанами, воюющими во Франции[99].

Сэр Роберт Ноллис был искусным и опытным профессиональным военным, но в эпоху, когда большие полномочия доставались по социальному рангу, он был неожиданным выбором для такого поручения. Это был человек скромного происхождения, которому было около пятидесяти лет и который нажил состояние как независимый капитан в бретонских гражданских войнах. Ноллис был наиболее известен захватом и разграблением Осера в январе 1359 года и дерзким походом в Овернь и Веле во главе большой коалиции вольных разбойников в том же году. Его выбор в качестве командующего армией сильно ограничил круг потенциальных рекрутов, поскольку никто из крупных магнатов, чьи свиты традиционно составляли костяк королевских армий, не желал служить под началом человека его ранга. Причина выбора заключалась в скудости выбора военачальников у короля и удивительном способе финансирования кампании. Она была задумана как деловое предприятие. Ноллис должен был получать содержание в размере 1.000 фунтов стерлингов в год и имел право набирать собственную армию в любой части Англии, за исключением Нортумберленда, Уэстморленда и Дарема, чьи войска предназначались для обороны Шотландской границы. Король согласился предоставить суда для перевозки армии на континент и выплачивать жалованье и премию за вербовку (regards) по двойным традиционным ставкам, но только в течение первых трех месяцев. В дальнейшем армия должна была сама оплачивать свои расходы за счет грабежей и других доходов от войны.

Большой военный опыт Ноллиса сделал его кандидатуру очевидной для длительной грабительской кампании такого рода, а его богатство позволило ему взять на себя финансовый риск проекта, предусматривающего общие финансовые обязательства в размере не менее 10.000 фунтов стерлингов в месяц. Его личный контингент насчитывал 600 человек. Он распределил риски, заключив субконтракты с тремя известными рыцарями, сэром Аланом Баксхаллом, сэром Томасом Грандисоном и сэром Джоном Буршье. Баксхалл был влиятельным придворным, который с 1366 года был констеблем Тауэра, а в настоящее время служил младшим камергером королевского двора. Буршье много лет служил с принцем Уэльским в Гаскони и сражался при Нахере. Грандисон был племянником епископа Эксетера, сражался при Пуатье, Реймсе и Нахере и недавно был принят в Орден Подвязки. Контракты Ноллиса с этими людьми предусматривали, что они вчетвером будут делить прибыль от предприятия пропорционально размеру своих свит. Они были назначены королем заместителями королевского лейтенанта и принесли клятву, что, несмотря на разделение полномочий, они будут принимать решения сообща и поддерживать единство армии на протяжении всей кампании. Как оказалось, это была дальновидная, но бесполезная, предосторожность. Четыре командира, в свою очередь, заключили контракты с рядом других капитанов. Полные тексты контрактов не сохранились, но, скорее всего, все участники после первых трех месяцев, как и Ноллис, должны были содержать свои войска за свой счет и на свой страх и риск.

Капитаны этой армии были весьма примечательными людьми. Некоторые, например, два баннерета Уолтер, лорд Фицуолтер, и Уильям Зуш, барон Харрингворт, были дворянами, которые могли бы участвовать в экспедиции более традиционного типа. Некоторые были профессиональными вольными разбойниками как и сам Ноллис, например Томас Каун, один из самых печально известных капитанов, терроризировавших Иль-де-Франс и Нормандию в 1350-х годах. Большинство из них были честолюбивыми молодыми людьми, для которых кампания была предприятием, сулившим славу и богатство, намного превосходящие их звание и опыт. Сэру Джону Клэнвоу было девятнадцать лет. Сэру Уолтеру Аттели было всего семнадцать и участие в прошлогодней кампании Джона Гонта было его первым опытом войны. Мэтью Редмэйн, согласившийся участвовать со 150 латниками и 150 лучниками, принадлежал к известной семье на северо-западе, но он был еще оруженосцем и не мог быть старше Клэнвоу. Некоторые из этих людей, должно быть, поставили на карту большую часть своего состояния. Сэр Джон Минстерворт, честолюбивый и горячий человек с валлийской границы, имел скромный достаток, но заключил контракт на 200 латников и 300 лучников, самую большой отряд в армии после отряда Ноллиса. Его дальнейшая карьера говорит о том, что он мог быть весьма неуравновешенным. Как эти люди набирали свои отряды, неясно. Большинство, вероятно, набирались обычным способом, заключая контракты о найме. Но ясно, что немалое число из них были изгоями, монахами-расстригами и преступниками, находившимися в бегах или освобожденными из тюрем, которые согласились служить за помилование и возможность грабежа[100].

Аквитания была отвлекающим фактором в этой кампании, но с приближением весны она стала играть более значительную роль. В то время, когда Большой Совет рассматривал планы на предстоящий год, оборона Аквитании, как считалось, находилась в достаточно удовлетворительном состоянии. Известие о смерти Чандоса еще не достигло Англии, а катастрофы февраля и марта еще не произошли. Поэтому было решено послать в герцогство весьма скромную помощь. Около 300 человек, набранных в Англии агентами принца и графа Пембрука, должны были отплыть в ближайшие несколько недель. Еще 500 человек должны были последовать за ними весной под командованием сэра Уолтера Хьюитта. Выбор Хьюитта, вероятно, был обусловлен теми же соображениями, что и выбор Ноллиса в качестве капитана более крупной экспедиции. Он был еще одним успешным военным профессионалом, сколотившим состояние в Бретани в 1360-х годах и мог одолжить правительству сумму почти в половину стоимости поездки его компании в Гасконь. Эти планы пришлось радикально пересмотреть в апреле 1370 года, когда в Англии стало известно о крахе позиций принца в долине Гаронны. Теперь было очевидно, что ни принц, ни граф Кембридж не в состоянии там контролировать ситуацию. Поэтому примерно в середине апреля было решено отправить Джона Гонта в Аквитанию с еще 800 человек в дополнение к тем 800 или около того, которые уже были запланированы. Гонта выбрали хотя бы отчасти потому, что он считался лучшим дипломатом, чем любой из его братьев. Ему были предоставлены широкие полномочия для помилования и уступок тем, кого принц Уэльский обидел и отправил в объятия французов[101].

По меркам последних трех десятилетий эти операции не были особенно амбициозными. Тем не менее, в условиях 1370 года их финансирование никогда не было легким. Первоначальное финансирование армии Ноллиса обошлось примерно в 35.000 фунтов стерлингов плюс сопутствующие транспортные расходы в размере около 3.500 фунтов стерлингов. Укрепление Гаскони в первоначально предусмотренных масштабах потребовало около 10.000 фунтов стерлингов. Но экспедиция Джона Гонта, учитывая высокий статус ее командующего, должна была финансироваться в более широком масштабе. Непосредственные затраты на выплату жалования и транспортные расходы составили почти 17.000 фунтов стерлингов, а общие расходы были почти вдвое больше. Кроме того, были и другие дорогостоящие отвлекающие факторы. С февраля 1370 года правительство Эдуарда III тратило большие суммы на содержание двух флотов, насчитывающих более тридцати судов, в море с полным комплектом солдат и моряков для защиты побережья от французских морских набегов. К сожалению, ресурсы Эдуарда III были на исходе, он израсходовал все свои резервы. Это был плохой год для таможенных сборов. Единственными собираемыми налогами были церковные десятины, выделенные собором Кентерберийской церковной провинции с крайне неохотой и после более чем недельных споров в соборе Святого Павла в Лондоне. Церковная провинция Йорк последовала этому примеру. Если принять во внимание обычные накладные расходы правительства, то цифры свидетельствуют не просто о проблеме с наличностью, а о дефиците доходов в размере не менее 50.000 фунтов стерлингов[102].

Дефицит был восполнен благодаря систематической кампании заимствований у подданных Эдуарда III. Эта кампания началась в новом году. К марту 1370 года чиновники казначейства разъезжали по стране с требованиями о займах под будущие поступления от десятин и таможни, чтобы финансировать авансовые платежи по контракту сэра Роберта Ноллиса. Но поступления оказались совершенно недостаточными. В июне Казначейство сообщило о "очень большом и поспешном расходе", и началась паника. Король объявил, что к 5 июля он должен получить огромную сумму в 100.000 марок (66.666 фунтов стерлингов), иначе его навсегда обесчестят. Ответная реакция была впечатляющей. Самый крупный взнос поступил от одного человека, знаменитого богача Ричарда Фицалана, графа Арундела. Арундел, унаследовавший обширные владения Мортимеров из Чирка и Вареннов, графов Суррей, и сделавший в молодые годы выгодную карьеру военачальника, был проницательным финансистом, хранившим наличные деньги в сундуках и мешках в высокой башне замка Арундел, в своих замках на валлийской границе, в церквях и у купцов в Лондоне. В сентябре 1369 года он уже одолжил правительству 10.000 марок (6.666 фунтов стерлингов). В период с мая по сентябрь 1370 года он одолжил еще 30.000 марок (20.000 фунтов стерлингов), все под залог доходов с лондонской таможни. Большую часть денег Арундела приходилось с большим трудом перевозить в Вестминстер в повозках из сокровищницы графа в Шрусбери в сопровождении казначея и отряда лучников, а затем раздавать солдатам и морякам в портах.

Остальные потребности Эдуарда III были обеспечены за счет принудительных займов. Министры короля были вынуждены открыть свои собственные сундуки, а Лондонский Сити организовал синдицированные кредиты. На сборщиков таможенных пошлин давили, требуя авансов под их расписки. Но самой продуктивной формой давления и самой распространенной формой недовольства было назначение комиссаров в каждое графство для оценки состояния самых богатых людей общества в соответствии с их предполагаемым богатством. Отказы были недопустимы. Цель в 100.000 марок, возможно, представляла собой начальную сумму, но на самом деле Эдуард III собрал около двух третей от этого к концу сентября с более чем 200 епископов, аббатов, землевладельцев, городских корпораций и купцов. Это было больше, чем размер парламентской субсидии. Хотя, часть этой суммы вполне могла быть субсидией. Ибо, хотя привилегированные или обеспеченные кредиторы получили возврат своих средств довольно быстро, многие из более мелких кредитов оставались непогашенными и десятилетие спустя. В результате, большинство из них так и не увидели своих денег[103].

* * *

Карл Наваррский получил информацию о военных планах английского короля в феврале 1370 года, вскоре после того, как Большой Совет одобрил их. Примерно через месяц после этого он получил то, что было последним предложением Карла V. И оно не было щедрым. После длительных переговоров в Париже советники французского короля пообещали не более того, что король будет соблюдать свои обязательства по договору 1365 года. Чего он не станет делать, так это возвращать ценные владения, которыми Карл Наваррский владел в Нормандии до гражданской войны 1364–65 годов. Делегация Совета Карла V была отправлена из Парижа в Шербур, чтобы выяснить реакцию Карла и договориться о его оммаже. Делегаты нашли его, как всегда, недовольным, изворотливым и хитрым. Под разными предлогами он откладывал церемонию оммажа, затягивая предварительные переговоры, в то время как сам имитировал большую угрозу со своей стороны в надежде получить более выгодное предложение[104].

В Англии первые отряды армии Ноллиса начали собираться в мае 1370 года. Офицеры адмиралов работали над тем, чтобы собрать большой флот, необходимый для доставки армии в Ла-Уг, но соглашения с королем Наварры все еще не было. После ряда безрезультатных сообщений, переданных через Ла-Манш, было решено пригласить Карла Наваррского лично приехать в Англию, поскольку "при личной встрече они быстрее и с меньшими разногласиями заключат союз, чем через посредников". Исходя из предположения, что из этого что-то выйдет, Совет объявил, что портом отправки армии будет Саутгемптон, и приказал транспортным судам отправиться туда к 1 июля. Задержка была лишь отчасти вызвана увертками короля Наварры. Кроме того, возникли серьезные проблемы в процессе реквизиции судов. В феврале предполагалось, что флот, достаточно большой для армии в 4.000 человек с лошадьми и снаряжением, может быть собран только из крупных судов портов восточной Англии. Это оказалось серьезной ошибкой, и офицерам адмиралов предстояло провести большую часть следующих трех месяцев, реквизируя торговые суда в портах западной части страны и восточного побережья вплоть до Бервика, некоторые из которых были всего в двенадцать тонн грузоподъемности. В итоге пришлось восполнять численность транспортного флота за счет фрахта судов в Голландии и Зеландии[105].

С течением времени становилось все более сомнительным, что король Наварры возьмет на себя какие-либо обязательства даже к июлю. Когда посланники Эдуарда III прибыли в Шербур, они нашли Карла озабоченным проблемой Сен-Совера. Его офицеры недавно провели две недели в компании французского маршала Жана де Мокенши, сеньора де Бленвиля, по прозвищу Мутон, отвоевывая замок Эрудевиль под Монтебуром, где капитаны Сен-Совера пытались создать гарнизон. Карл также столкнулся с требованиями Кокинга и Хилтона о значительном увеличении patis, выплачиваемом им после истечения срока действия существующего договора о выкупе в конце мая. В ответ на приглашение Эдуарда III он послал своего личного секретаря Пьера дю Тертра в Англию в сопровождении своего камергера Жака де Рю и нескольких других советников. Им было поручено организовать личную встречу с Эдуардом III. Однако сначала они должны были внушить английскому королю, что с Сен-Совером необходимо что-то делать. Иначе не было бы смысла продолжать переговоры. "Вы не поверите, какой ущерб и бесчестье они наносят нам и планируют наносить в будущем, — должны были сказать они, — … это мученичество — терпеть такой позор. Ни от одного человека нельзя ожидать, что он будет это терпеть"[106].

Послы Карла высадились в Ньюпорте, в начале июня 1370 года. Проезжая через Саутгемптон, они смогли воочию увидеть сбор армии Ноллиса и сбор флота. Эдуард III принял их в Вестминстере. Первым и самым срочным делом англичан были приготовления к визиту короля Наварры в Англию. Они были чрезвычайно продуманными. Карл никогда не отдавал себя в чью-либо власть, не взяв заложников для своей безопасности, и Эдуарду III пришлось согласиться на то, чтобы большое количество важных персон, включая графов Уорика и Саффолка и епископа Даремского, содержались в Шербурском замке до его возвращения. Чтобы поддержать достоинство Карла и защитить его от французского нападения в Ла-Манше, в Саутгемптоне был подготовлен флот из восемнадцати собственных кораблей короля, набитых вооруженными людьми и артиллерией, чтобы доставить его в Англию. Предполагаемые расходы на этот государственный визит были настолько велики, что король был вынужден обратиться за дополнительным займом в 25.000 марок (16.666 фунтов стерлингов), чтобы покрыть их. Как только все это было согласовано, послы перешли к вопросу об экспедиции Ноллиса во Францию. Это был деликатный вопрос. Карл Наваррский хотел, чтобы Ноллис как можно скорее вступил в сражение, но он не хотел, чтобы он находился в Котантене. Он боялся окончательно сжечь мосты для переговоров с королем Франции, публично приняв английскую армию на своей территории. Эдуард III неохотно принял реальность. Место высадки армии Ноллиса было перенесено в Па-де-Ко, к северу от устья Сены. Это был запасной вариант, так как армии было практически невозможно достичь южной Нормандии до тех пор, пока французы удерживали мосты через Сену. Это также требовало изменения места высадки. 26 июня 1370 года пересмотренные приказы достигли флота, и корабли начали движение на восток из портов Солента в направлении Уинчелси и Рая, а армия следовала вдоль берега. Таким образом, целый месяц был потерян[107].

К тому времени, когда Карл Наваррский прибыл в Англию, первоначальная цель его встречи с Эдуардом III исчезла. Армия Ноллиса отплыла из Уинчелси и Рая поэтапно между серединой июля и 2 августа 1370 года. В ней было около 2.000 латников и 2.000 лучников, всего около 6.000 всадников вместе с пажами и слугами. Погода была ужасной и по крайней мере, одно судно, с лошадьми, затонуло при сильном ветре у берегов Рая. В итоге пришлось отказаться от плана высадки в Нормандии и вместо этого переправить армию в Кале. Войска Уолтера Хьюитта уже отплыли в Гасконь из Дартмута в конце июня, а более крупные силы Джона Гонта последовали за ними примерно через месяц. Ход событий на следующий год был определен настолько, насколько это вообще было возможно. Карл Наваррский прибыл в Англию 21 июля 1370 года, пока шла высадка армии Ноллиса. 1 августа он предстал перед Эдуардом III с толпой вассалов, слуг и менестрелей в королевском поместье Кларендон, знаменитом охотничьем домике Генриха II и Генриха III в Уилтшире, где могла быть соблюдена секретность переговоров. Но результат вряд ли оправдывал принятые меры предосторожности. Два государя договорились о перемирии на Котантене на ограниченный период времени, которое было составлено ими в общих чертах и передано Латимеру для оформления. Они туманно говорили о союзе и дружбе, но Эдуард III не смог договориться с Карлом ни по одному важному вопросу. Все должно было быть улажено между советниками двух королей в надлежащее время. Это было, как эвфемистически заметил Эдуард III, "всего лишь начало". Ничего не было зафиксировано в письменном виде. Свидетелей не было, кроме, очевидно, Латимера. Примерно 12 августа Карл Наваррский покинул Кларендон и отправился на континент[108].

* * *

В середине апреля 1370 года Карл V, его три брата, герцоги Анжуйский, Бургундский, Беррийский, и его шурин, герцог Бурбонский, собрались в Париже, чтобы отпраздновать Пасху и оценить стратегическую ситуацию. Основные направления стратегии французского правительства на ближайшие шесть месяцев были определены на ряде встреч после Пасхи, на которых присутствовало большинство лидеров военной аристократии. Они решили сосредоточить свои усилия на завершении завоевания Аквитании. Предполагалось сформировать две армии. Герцог Анжуйский должен был вторгнуться в герцогство с юго-востока со стороны Гаронны в направлении Ла-Реоля и Бержерака, а герцог Беррийский занять Лимузен, чтобы проникнуть в сердце герцогства с востока. Эти две армии должны были встретиться в Ангулеме, где предполагалось осадить принца в его столице. На определенном этапе план был расширен, чтобы охватить третье направление натиска на герцогство с севера из крепостей на Луаре и Крезе под руководством маршала Жана Мутона де Бленвиля. Герцог Анжуйский, ставший героем после своих бескровных завоеваний последних трех месяцев, рискнул предсказать, что англичане будут изгнаны из Аквитании в течение двух лет[109].

В это же время было принято еще одно судьбоносное решение. Было решено отправить в отставку коннетабля Роберта Моро де Фиенна. Должность коннетабля традиционно занималась пожизненно, но считалось, что Роберт ничем не отличился во время похода к Кале за последний год. По словам принимавших решение принцев, коннетабль был полусонный. Вместо него было предложено отозвать из Кастилии Бертрана Дю Геклена и назначить его на место Фиенна. Это был весьма смелый выбор, ведь по традиции коннетаблем должен был быть знатный дворянин, а не человек вроде Дю Геклена, единственным достоинством которого было то, что он был выдающимся профессиональным военным. Но в Париже серьезно опасались планов Ноллиса, само имя которого сеяло ужас во Франции с 1359 года. Среди высшей знати не было очевидного альтернативного кандидата. По мнению Фруассара, продвижение Дю Геклена было делом рук Людовика Анжуйского. Этому есть некоторое подтверждение со стороны самого Дю Геклена, который всегда считал Людовика своим покровителем и защитником при дворе.

В возрасте около сорока лет Бертран Дю Геклен уже был известной фигурой. Он был в значительной степени ответственен за возведение Энрике Трастамарского на трон Кастилии, и свержение короля, поддерживаемого англичанами, в ходе кампании, которая, хотя и направлялась и субсидировалась французским правительством, была в значительной степени частным предприятием. В ходе этого предприятия он стал самым богатым из всех солдат удачи, процветавших на полях англо-французской войны в 1350-х и 1360-х годах. В каком-то смысле он был французским аналогом Роберта Ноллиса, человека скромного происхождения (хотя и не такого скромного, как Ноллис), который сделал свою репутацию и свое состояние как независимый капитан. В карьере обоих грань между государственной войной и разбойничьим промыслом была крайне размытой. И у них были общие черты характера. Оба были хваткими, самодостаточными людьми, чья молчаливая манера поведения, вероятно, отражала испытываемый ими дискомфорт в присутствии крупных магнатов, которые традиционно главенствовали в Советах королей. Бертран, как описала его Кристина Пизанская в своем портрете идеального коннетабля, был "степенным и немногословным, никогда не говорил о пустяках". Но если у Дю Геклена были эти общие черты с Ноллисом, то он был гораздо лучшим военачальником. Правда, он не был хорошим тактиком на поле боя, как Чандос или принц Уэльский, оба из которых превосходили его в бою. Но этот опыт заставил его разделить опасения Карла V относительно риска крупных сражений против англичан. Его война не должна была стать войной сражений. Он понимал ценность войны на истощение, которую в долгосрочной перспективе англичане не смогут выиграть. Его сильными сторонами были жесткий контроль над войсками под его командованием, тщательное планирование кампаний, мастерство ведения войны с быстрыми передвижениями и понимание стратегических задач, в чем с ним сравниться могли только покойный Генри Ланкастер или Эдуард III в его лучшие годы[110].

Первым из трех вторжений в Аквитанию стала атака на Пуату с севера, которую возглавлял Жан де Керлуэ, выкупленный почти сразу после пленения у моста Люссак. Благодаря преимуществу быстроты и внезапности он одержал заметную победу в самом начале кампании. В первую неделю июля рейдерский отряд, собранный из его гарнизонов в Ла-Рош-Позе и Сен-Савен, на рассвете, внезапно появился у Шательро и быстро овладели городом с помощью приставных лестниц. Шательро был важным обнесенным стеной городом, в месте слияния рек Вьенна и Клен на северо-востоке Пуату, через который проходила главная дорога из Тура в Пуатье и в котором был укрепленный мост через Вьенну. Шательро принадлежал Луи д'Аркуру, одному из ближайших советников принца в Пуату, который в то время находился в городе. Ему пришлось бежать в ночной рубашке через сады домов своих соседей. Гарнизон Аркура продержался несколько недель в башнях моста, пока тоже не был вынужден оставить это место и бежать. Французы отремонтировали укрепления Шательро и разместили там большой гарнизон. Он стал базой маршала Сансера. Эти события серьезно пошатнули оборону Пуату и вызвали серьезное беспокойство за безопасность Пуатье, который находился всего в пятнадцати милях. Вскоре после этого офицеры принца в Пуатье раскрыли заговор с целью сдачи города, организованный тремя высокопоставленными священнослужителями. На время городские власти остались верны принцу. Но это была хрупкая верность. Один из заговорщиков назвал епископа Пуатье "первым кандидатов в предатели"[111].

Несмотря на амбициозную цель, объявленную Людовиком Анжуйским на парижском совещании, его собственная кампания в долине Гаронны достигла не более чем закрепления предыдущих успехов. Она была важна главным образом как эффектная демонстрация способности Дю Геклена быть везде и сразу. Бретонский капитан перешел через Пиренеи из Кастилии в июне 1370 года. Он взял с собой всю свою компанию из 1.000 французских и бретонских солдат, кастильских охотников за удачей и огромную сумму в 120.000 добла (чуть меньше 30.000 фунтов стерлингов) наличными, выплаченную ему благодарным королем Кастилии. Он прибыл в Тулузу примерно в середине июля. Примерно 15 июля Людовик Анжуйский и Дю Геклен двинулись на север от Тулузы вниз по долине Гаронны. Общая численность их войск должна была быть примерно такой же, как в 1369 году, то есть около 4.000 человек. 23 июля они захватили Муассак у слияния Гаронны и Тарна. Единственный гарнизон принца Уэльского который еще держался в Керси, сдался без боя, когда стало ясно, что горожане его не поддержат. Захват этого места позволил перевезти припасы вниз по реке вслед за армией. В начале августа армия герцога Анжуйского двинулась в Ажене, а затем устремилась на север в долину Дордони. Совет герцога уже договорился о сделках с некоторыми крупными дворянами-перебежчиками, которые лишь ждали когда Людовик там появится. Сеньор Бенака признал Карла V еще осенью прошлого года. Сарла объявил о поддержке короля Франции в июле. Николя де Бофор, который, вероятно, служил во французской армии, перевел во французское подданство огромное наследство своей жены Маргариты де Галар, дамы де Лимёй, в обмен на единовременную выплату, солидную пенсию и дотацию на защиту его земель. Это крупное владение включало в себя более тринадцати замков в северной  части долины Дордони, а также город и замок Лимёй, охранявший место слияния рек Дордони и Везера. Теперь французы контролировали все течение Дордони вверх от Лалинда[112].

Людовик Анжуйский и Бертран Дю Геклен вошли в Сарла на второй неделе августа 1370 года. Отсюда они быстро проникли на запад, в сердце Перигора. В Периге Дю Геклен отделился от герцога. Используя город в качестве базы, он разделил свои войска на несколько отдельных рейдовых отрядов и начал стремительные атаки на удерживаемые англичанами города в низинах на западе. За несколько дней были захвачены Брантом на Дронне и Монпон, а также множество более мелких населенных пунктов вокруг них. По словам автора, написавшего жизнеописание Бертрана, он "казалось, был повсюду, и со всех сторон выходили люди, чтобы предложить ему ключи от своих городов". Основной целью этих перемещений, по-видимому, было перекрыть пути из Бордо в направлении Ангулема и Лиможа, чтобы затруднить передвижение армий принца накануне наступления герцога Беррийского в Лимузене. Была даже предпринята короткая и безуспешная попытка взять Бержерак, главный английский гарнизонный город на Дордони. Она была отбита сенешалем Аквитании, сэром Томасом Фельтоном, без особого труда. Но англичане едва не потеряли близлежащий город Лалинд, важную бастиду на северном берегу Дордони, жители которого решили признать власть французского короля. Фельтон прибыл туда как раз вовремя, чтобы предотвратить эту катастрофу[113].

Лимузен был провинцией, которую англичане захватили последней и интегрировали меньше всего. Это была территория неплодородная, сильно заросшая лесом, приносившая очень мало дохода в казну принца. Сохранившиеся сведения о герцогстве свидетельствуют о том, что до начала войны в нем практически не было гарнизонов. Учитывая финансовое положение герцогства, после войны ситуация, вероятно, была не лучше. Уже на ранней стадии Карл V начал готовить почву для его повторного завоевания. Как и в Пуату, первая волна перебежчиков состояла в основном из людей, чьи основные земельные интересы лежали в другом месте, на территории, контролируемой королем Франции. Они начали массово присоединяться к апелляциям против фуажа, введенного принцем, с мая 1369 года, поощряемые щедрыми обещаниями пенсий и пожалований. Некоторые делали гораздо больше, чем просто присоединялись к апелляциям. Луи, виконт де Рошешуар, чьи самые ценные владения находились в Берри и южной Турени, бежал в Париж и перешел на службу к королю Франции. Он вернулся со 120 французскими солдатами, чтобы занять свой большой замок XIII века в Рошешуаре, который охранял подход к Лиможу с запада, со стороны долины реки Вьенна. Крепость Шалюссе, расположенная в восьми милях к югу от Лиможа, с ее высокими стенами XIII века, до сих пор является одной из самых впечатляющих военных руин во Франции. Карл V приобрел это место в октябре 1369 года у двоюродного брата Рошешуара, Луи де Сюлли, вместе с важным замком Шалю, стоявшим над дорогой из Лиможа в Периге[114].

Когда весной 1370 года стало известно, что герцог Беррийский собирается вторгнуться в Лимузен, а принц Уэльский не планирует никаких шагов по его защите, ручеек перебежчиков превратился в поток, даже среди тех, кто не имел значительных земельных интересов за пределами провинции. Большинством этих людей двигало убеждение, что правление принца обречено. Особенно это касалось тех, чьи владения лежали на востоке и юге провинции, регионов, чьи естественные пути сообщения с остальной Аквитанией пролегали через долины Перигора и Керси, ныне большей частью занятые французами. Раймон де Марей, чья семья происходила из Ангумуа, но имела большие владения в Лимузене, начал войну как убежденный сторонник принца Уэльского. Он служил с Чандосом в Керси, участвовал в обороне Монтобана и осаде Дома, но подчинился королю Франции в июне 1369 года, как только Чандос оставил Керси. В июле 1370 года он привел свою свиту в Овернь, чтобы присоединиться к армии герцога Беррийского. Марей поступил также как и его родственники и соседи. Когда герцог Беррийский выступил на юг из Буржа в конце первой недели августа, его армия включала большое количество баронов Лимузена, некоторые из которых были с Чандосом годом ранее. Они были полны решимости быть на стороне победителей. По словам Фруассара, они считали, что англичане "потеряли слишком много, чтобы теперь воспрянуть". Агенты герцога Беррийского объезжали города и ведущих магнатов Лимузена, призывая последовать примеру перебежчиков. К тому времени, когда герцог сам прибыл в провинцию, большая ее часть была готова упасть ему в руки, как спелый плод[115].

К герцогу Беррийскому в его походе присоединились герцог Бурбонский, который привел войска из Бурбонне, и граф де Ла Марш с людьми своего графства. В то же время маршал Сансер вошел в Лимузен с северо-запада с войсками, взятыми из французских гарнизонов в северном Пуату. Общая численность войск, сошедшихся в Лимузене, вероятно, составляла около 2.000 человек. Их целью был Лимож, столица провинции. Как и многие города южной Франции, Лимож был городом, состоящим из двух отдельных застроенных районов, каждый из которых имел свой собственный обвод стен. Более крупный и древний из них, известный как Шато, вырос вокруг старого римского города и бенедиктинского аббатства Сент-Марциал на возвышенности в полумиле от реки Вьенна. Ниже Шато, на правом берегу реки, находился более мелкий Сите выросший позже вокруг собора Сент-Этьен. Между этими двумя укрепленными районами лежал густонаселенный не имеющий стен пригород, где мясники и кожевники занимались своим дурно пахнущим ремеслом. Шато был коммуной, управляемой консулами, где была сосредоточена большая часть населения и торгового богатства Лиможа. Он был защищен мощными стенами, построенными в XIII веке, длиной около полутора миль и высотой в сорок футов, с более чем двумя десятками башен и восемью укрепленными воротами. По сравнению с ним Сите был, по сути, церковным анклавом, над которым возвышался недостроенный собор и скопление городских монастырей, а политически в нем главенствовал его епископ. Он был слабее укреплен и располагался в низменности. Его стены, хотя и более поздней постройки, чем стены замка, не поддерживались в надлежащем состоянии и были "недостаточно прочными", по словам его жителей. Ни в Шато, ни в Сите, похоже, не было значительного гарнизона[116].

Вечером 21 августа 1370 года герцог Беррийский прибыл к Лиможу во главе своей армии после двухнедельного похода, в ходе которого он не встретил серьезного сопротивления. Он разместил свой штаб в доминиканском монастыре, среди виноградников и пригородных садов, и начал переговоры с защитниками. Епископ Жан де Крос традиционно поддерживал теплые отношения с принцем Уэльским, а недавно стал крестным отцом его младшего ребенка. Тем не менее, он согласился сдать Сите французам. Его мотивы так и не были точно установлены. Есть некоторые свидетельства того, что его склонил на свою сторону его родственник Роже де Бофор, член влиятельной семьи сеньоров де Тюренн, который находился в армии герцога Беррийского. Вероятно, он, как и многие другие территориальные магнаты на юго-западе Франции, решил, что английское господство в Лимузене обречено. Утром 24 августа 1370 года население Сите собралось на площади перед воротами Эскудиер на западной стороне, чтобы оформить свое подчинение в присутствии герцога Беррийского и лидеров французской армии и встретило их на улицы под крики "Монжуа!" и "Сен-Дени!". Эта церемония должна была быть видна и слышна с башен Шато, расположенного всего в 200 ярдах. Но Шато не последовал за Жаном де Кросом в подданство французского короля, а его жители бросили вызов герцогу Беррийскому и выступили на стороне принца[117].

В конце августа 1370 года французская кампания на юго-западе, разработанная в Париже в апреле, внезапно завершилась. План объединения сил герцогов Беррийского и Анжуйского в Перигоре был отменен вместе с идеей противостояния принцу Уэльскому в Ангулеме. Точно сказать, как и когда было принято решение об изменении плана, сложно. Причины почти наверняка были финансовыми. Герцог Беррийский зависел от финансирования своей кампании за счет субсидий из парижской казны Карла V. Карл V оплатил авансы части его армии и до конца ноября ежемесячно выделял по 2.000 франков на оплату его личной свиты. Но герцог Беррийский с большим трудом выплатил остаток и испытывал нехватку денег на протяжении всей кампании. Финансовое положение герцога Анжуйского было еще хуже, поскольку, хотя его ресурсы были больше, он серьезно превысил их. Дворянам Лангедока выплатили авансы при вступлении в должность в июле, но многие из них все еще ждали остальных денег. Это было серьезным затруднением, поскольку некоторые из капитанов были крупными фигурами среди дворян Лангедока. Герцог выпутался из этой ситуации только путем больших заимствований. Кредит был получен от синдиката флорентийских банкиров, организованного агентом Пацци в Авиньоне. Бертран Дю Геклен выдал еще один значительный заем из денег, которые он накопил в Кастилии, подобно тому, как английские капитаны, такие как Хьюитт и Ноллис, одалживали свои военные накопления Эдуарду III. Тем не менее, французские кампании на юге не могли продолжаться без крупных субсидий из казначейства в Париже, которые Карл V не желал предоставлять, имея армию Ноллиса на подходе. В этом смысле Ноллис, возможно, добился для своего господина большего, чем сам осознавал. Людовик Анжуйский вывел войска из Перигора в конце августа 1370 года и вернулся в Тулузу. Дю Геклен быстро двинулся в направлении Лимузена и ненадолго присоединился к герцогу Беррийскому примерно в то время, когда сдался Сите Лиможа. Но затем они оба пошли разными путями. Герцог повернул на север в день получения капитуляции, не предприняв никаких попыток захватить Шато Лиможа и оставив в Сите лишь небольшой гарнизон. Он расплатился со своей армией в Бурже в начале сентября. Дю Геклен повернул на юг и к концу месяца вернулся в Тулузу, чтобы получить свое жалованье. Его отряд получил жалованье от казначеев герцога Анжуйского 14 сентября, после чего отправился на север[118].

Первые корабли флота Джона Гонта, должно быть, достигли Бордо в середине августа 1370 года, как раз когда французская кампания на юге начала сворачиваться. В начале сентября он появился со своей армией в Коньяке, где его ждал принц Уэльский с графами Пембруком и Кембриджем. Гонт, должно быть, был потрясен видом своего старшего брата, которого он в последний раз видел в Англии в расцвете сил семь лет назад. Принц, которого несли на носилках, лежал в окружении сопровождающих и советников, которые были вынуждены принимать за него большинство решений. Они собрали настолько большую армию, насколько это было возможно, учитывая довольно отдаленную перспективу оплаты. Ее численность можно предположить, но, если учесть войска, служившие в гарнизонах и находившиеся на северных границах Пуату, она должна была составлять около 3.000 человек, включая тех, кто недавно прибыл из Англии. Первоначальной целью было столкновение с войсками герцога Анжуйского в долинах Дордони и Гаронны, прежде чем они смогут соединиться с войсками герцога Беррийского. Но теперь было уже слишком поздно, так как оба противника ушли. Поэтому было принято решение совершить мощный карательный рейд в Лимузен. Замысел заключался в том, чтобы показать пример на лиможском Сите, который эхом прокатился бы по всем другим городам юго-запада, помышлявшим присоединиться к неуклонному потоку перебежчиков к Карлу V. Во главе армии возмездия встали одни из величайших представителей европейского рыцарства: три сына Эдуарда III, Уолтер Хьюитт, капталь де Бюш, Гишар д'Англе и большинство ведущих баронов Пуату. Где-то на второй неделе сентября 1370 года англо-гасконская армия прибыла под Лимож. С момента отъезда герцога Беррийского прошло менее трех недель. Принц послал своих гонцов в Сите, чтобы призвать горожан сдаться. Он сказал им, что в противном случае он уничтожит их дома огнем и мечом[119].

Герцог Беррийский оставил Сите в руках трех капитанов: Роже де Бофора, его шурина Юга де Ла Рош и Жана де Вильмюр, доверенного лица герцога. Они командовали гарнизоном всего из 140 человек. Этого было достаточно, чтобы держать в повиновении горожан, которые уже начали жалеть о том, что поддержали капитуляцию в августе, но этого было недостаточно, чтобы выстоять против решительного штурма армии принца. Осада продолжалась всего пять дней. Командовал осадой Джон Гонт. Было проведено тщательное обследование оборонительных сооружений, которое показало, что один из участков городской стены был построен на фундаменте из мягкого туфа, а не из камня. Гонт послал саперов, чтобы пробить под ней тоннель. Защитники обнаружили мину и попытались провести контрмины, прорывая туннели под туннелями осаждающих. Согласно одному из отчетов, сам Гонт находился в туннеле, когда противнику удалось прорваться сквозь стены галереи и их пришлось отбивать в рукопашной схватке в тесном подземном пространстве. 19 сентября 1370 года осаждающие подожгли деревянные опоры, удерживающие потолок туннеля, и обрушили около ста футов стены. Англичане и гасконцы, собравшиеся в штурмовую колонну снаружи, начали немедленный штурм, который был отбит. Но второй штурм ошеломил защитников и штурмующие ворвались на улицы города. Все произошло так быстро, что защитники не успели создать внутреннюю линию обороны и англо-гасконцы хлынули в город, грабя и убивая всех подряд. Население, увеличившееся от наплыва беженцев из окрестностей, было беззащитно[120].

Взятие городов штурмом регулярно сопровождалось ужасающими сценами грабежей, изнасилований и убийств. Но современники лишь пожимали плечами, ведь по законам войны это была обычная судьба города, который отказался сдаться, а затем был взят штурмом. Жители бросили вызов власти принца и не могли ни на что надеяться. Фруассар был историком, все симпатии которого лежали на стороне солдат осаждающей армии. И все же он был одним из немногих, кто пролил слезы о судьбе этих безымянных жертв обычаев средневековой войны. Его рассказ о разгроме Лиможа, хотя и преувеличенный и приукрашенный множеством вымышленных деталей, является одной из самых известных страниц его хроники:

Принц, герцог Ланкастер, граф Кембридж, граф Пембрук, сир Гишар д'Англе и остальные вошли в город пешком со своими отрядами и полчищами прихлебателей. Все они были готовы разойтись по городу, убивая мужчин, женщин и детей, как им было приказано. Душераздирающе было видеть, как жители бросались на землю перед принцем, когда он проходил мимо, и кричали: "Пощадите, благородный господин, пощадите". Но он был так разгневан, что не хотел слушать их. Никто не слушал их мольбы, пока захватчики мечами рубили всех, кто попадался им на пути. Эти люди не имели никакого отношения к предательству города, но заплатили более дорогую цену, чем те знатные личности, которые действительно были виновны в этом. Нет человека, который, если бы он был в Лиможе и помнил имя Божие, не плакал бы о случившейся там трагедии, ибо в тот день погибло более трех тысяч человек, мужчин, женщин и детей. Пусть Господь примет их души, ибо все они были мучениками… А грабежи не прекращались до тех пор, пока весь город не был разграблен и оставлен в огне.

На самом деле самая достоверная цифра потерь, которую приводит монах аббатства Сент-Марциал, писавший вскоре после событий, говорит о том, что погибло около 300 человек, возможно, шестая часть обычного населения. Около шестидесяти человек гарнизона, почти половина его численности, также погибли во время штурма[121].

Большинство ведущих горожан были взяты в плен. Епископ был найден в своем дворце солдатами, которые схватили его и привели к принцу Уэльскому. Принц оскорбил его в лицо и поклялся Богом и Святым Георгием, что обезглавит его. Но его пощадили, спасло вмешательство Джона Гонта, который взял его в плен. Роже де Бофор, Юг де Ла Рош и Жан де Вильмур разместили свой штаб в одном из монастырей города. Они вышли из здания, развернули свои знамена и собрали восемьдесят или около того уцелевших солдат гарнизона в строй на открытой площади, где они отбивались от англичан и гасконцев, пока не смогли больше держаться. Затем они обратились с просьбой взять их в плен. "Милорд, — обратились они к герцогу Ланкастеру, согласно Фруассару, — вы победили нас, и мы в вашей власти. Поступите с нами по законам военного искусства". Принц, наблюдавший за боем со своих носилок, почувствовал, что его гнев утих, и разрешил пощадить их и взять в плен. Епископ Жан де Крос выкупился из плена в начале следующего года. За Юга де Ла Рош был назначен "большой и чрезмерный" выкуп, но к 1372 году и он был освобожден. Другие капитаны гарнизона были вывезены в Англию, где их держали, пока продолжались бесконечные переговоры о выкупе. Жан де Вильмур, по-видимому, умер в плену. Роже де Бофор и сын Юга де Ла Рош так и не смогли договориться о выкупе, когда их в 1375 году наконец освободили условно-досрочно. Ущерб, нанесенный городу, хотя, возможно, и преувеличенный первыми сообщениями, был, безусловно, очень серьезным. Деревянные дома жителей были сожжены, а все церкви, кроме кафедрального собора, были разграблены. Многие из них так и остались сгоревшими и бесхозными. Некоторые части города и спустя семьдесят пять лет все еще несли на себе следы разграбления. Епископский дворец оставался непригодным для жилья до XVI века. Из того, что им осталось, жители должны были выплатить в казну принца контрибуцию в размере 40.000 экю[122].

* * *

Сэр Роберт Ноллис высадился в Кале в первую неделю августа 1370 года. После отдыха своих людей, в течение пяти дней, он вышел из ворот города около 9 августа. Кампания началась, как и было задумано, как крупномасштабный грабительский рейд. Маршрут почти в точности повторял великий рейд Эдуарда III в 1359 году. Вся конная армия двинулась на восток через Пикардию мимо Сент-Омера, Арраса и Нуайона. Англичане прошли к северу от Парижа, направляясь к Реймсу, описав ту же большую дугу вокруг столицы. Методы Ноллиса были методами вольных компаний 1350-х годов. Все происходило накануне сбора урожая, и созревшее зерно находилось на полях. Армия требовала от населения денег за не разграбление, куда бы она ни направлялась. Крупные гарнизоны, города, замки и укрепленные аббатства, которые редко платили выкуп, подвергались нападениям и сожжениям своих пригородов и хозяйственных построек. Более слабые места обычно платили, если могли. "Сколько вы заплатите нам, чтобы мы оставили вас в покое?" — вот вопрос, который посланники Ноллиса задавали сменяющим друг друга деревенским общинам. По слухам, он лично получил 100.000 франков. Французы же приняли то, что теперь стало их традиционной стратегией. Они согнали население с сельской местности в обнесенные стенами города и замки и использовали вылазки и небольшие конные отряды для нападения на отставших от армии англичан и фуражиров. Но они не предпринимали никаких попыток вывести армию в поле, чтобы противостоять наступлению захватчиков. 22 сентября, после шести недель рейда, английская армия прибыла на левый берег Сены недалеко от Корбея, к юго-востоку от Парижа, где почти ровно одиннадцать лет назад расположилась армия Эдуарда III[123].

Многое изменилось в облике столицы с того момента, когда перед ней в последний раз стояла английская армия. Стены и башни свидетельствовали о восстановлении власти короны, плоде одержимости Карла V строительством и его заботы о безопасности своей столицы. С северной стороны новый обвод стен, едва начатый в 1360 году, теперь приближался к завершению. Левобережные кварталы по-прежнему защищали стены Филиппа II Августа, XIII века постройки, но они были отремонтированы и укреплены, а у ворот де Ла Бордель, напротив которого теперь стояла английская армия, была построена значительная бастида. Большая круглая башня Лувра Филиппа II Августа, которая когда-то доминировала на западе города, теперь была почти скрыта высокой стеной, "красивой стеной и кирпичной кладки", которую Карл V с гордостью продемонстрирует императору Священной Римской империи в 1378 году и которую братья Лимбурги изобразили в Часослове для герцога  Беррийского. На противоположном конце города в небо вздымались башни нового отеля Карла V в Сен-Поль, доходящего до набережной Шиферная крыша новой церкви целестинцев, расположенной к востоку от них, была построена под патронажем короля и освящена архиепископом Санса всего за неделю до подхода Ноллиса. Недалеко от ворот Сент-Антуан, обозначавших восточную границу города и ставших местом беспорядков 1358 года, можно было увидеть фундамент новой Бастиды Сент-Антуан (ставшей впоследствии печально известной Бастилии), первый камень которой был заложен всего шесть месяцев назад. За ней, к востоку от новых стен, возвышаясь над лесом, находился, только что построенный с огромными затратами, Венсенский замок, служивший новым административным центром города и убежищем для возрожденной монархии во время беспорядков[124].

Париж защищали горожане, которых поддерживали около 1.200 латников. Большинство из них было отозвано из армии графа Сен-Поля во время похода на Кале. На самом деле Ноллис и не думал осаждать город. У него не было ни снаряжения, ни людей, ни времени. Его целью было спровоцировать сражение. 24 сентября он расположил свою армию на юго-восточной стороне города между Сеной и Орлеанской дорогой. Но французский король приказал своим людям оставаться в стенах. "Пусть уходят, — сказал Оливье де Клиссон, — они не могут забрать с собой нашу землю". Это распоряжение вызвало много недовольства среди латников, и некоторые открыто проявляли неповиновение. Несколько человек вышли из ворот де Ла Бордель и вступили в кровавые стычки с отрядами английских войск снаружи, но в целом приказ короля был выполнен. Когда стало ясно, что французы не желают сражаться на условиях Ноллиса, англичане начали разрушать пригородные деревни и дома на виду у защитников в надежде выманить их из города. Вильжюиф, Жантии, Аркей, Бисетр и другие места, уцелевшие после блокады 1350-х годов, охватило пламя. Король наблюдал за огненным кольцом вокруг столицы из верхних окон отеля Сен-Поль. Вечером армия Ноллиса отошла на высоты Антуан, с которых открывался вид на город с юго-запада. Рано утром на следующий день, 25 сентября, англичане ушли. Они разделились по меньшей мере на две колонны. Одна из них стремительно двинулась на запад, в Нижнюю Нормандию, и начала грабить окрестности кафедрального города Се. Остальные остановились в Босе и на юге Иль-де-Франс, ненадолго вернувшись, чтобы в конце месяца снова прощупать оборону Парижа. К середине октября 1370 года англичане перегруппировались и направились на юг к Вандому[125].

Бертран Дю Геклен прибыл в столицу из Лангедока как раз в то время, когда Ноллис уже отступал. В отеле Сен-Поль, 2 октября 1370 года, король официально вручил ему меч коннетабля. Прибытие знаменитого капитана сразу же повлияло на ход войны. Его первой задачей было справиться с английской армией, прежде чем она нанесет непоправимый ущерб власти короля в северных провинциях или соединится с его внутренними врагами. Это означало привлечение значительных свежих сил и выплату им хотя бы авансов жалованья. Решения были приняты в первые дни октября и утверждены на еще одном из тщательно срежиссированных собраний, которые так ловко получались у Карла V: заседании королевского Совета, в котором приняли участие придворные дворяне и ведущие горожане столицы. Казна короля была истощена и ему нужно было привлечь своих подданных к финансированию ведения войны. Был выбран тот же метод, к которому Эдуард III прибег в Англии: принудительный заем у подданных. В каждую епархию Лангедойля были направлены комиссары для сбора денежных ссуд с богатых горожан, церковников и чиновников. Их состояние оценивалось в соответствии с их имуществом, и они должны были выдать сумму, равную жалованью определенного числа солдат за стандартный период в шесть недель. Французским комиссарам, как и их английским коллегам, было велено не принимать "нет" в качестве ответа, они были особенно строги к вечным объектам народного гнева, адвокатам и бюрократам, "меховым шапкам", как презрительно называл их Дю Геклен[126].

Главным опасением французских министров было то, что Ноллис может объединиться с Карлом Наваррским и восстановить ситуацию, которую англичане создали в Нижней Нормандии в конце 1350-х годов. Король Наварры до сих пор отказывался заявить о своей приверженности какой-либо из сторон, в то же время сохраняя перспективы для обеих. Много месяцев назад он обещал явиться к французскому королю, чтобы лично разрешить их разногласия, если будут выработаны удовлетворительные меры по обеспечению его безопасности, но обсуждение этих мер намеренно затягивалось. Жан дю Тертр и два других тайных советника вели переговоры с советниками Эдуарда III, в то время как во Франции другие советники короля Наварры торговались с министрами Карла V об условиях безопасного проезда, которые позволили бы ему явиться ко двору. В результате, в конце октября король выдал пропуск на безопасный проезд и потребовал от видных французских военачальников клятвы, что он будет соблюден. Но Карл Наваррский не проявил никаких признаков того, что будет действовать в соответствии с этим[127].

Тем временем армия Ноллиса тянула время. Весь октябрь англичане провели в Вандомуа и Турени, где могли бы координировать действия с английскими войсками в Пуату и Сен-Совере или отправиться в Нижнюю Нормандию, как только будет достигнута договоренность с Карлом Наваррским. Ноллис попытался создать надежную базу на Луаре. В течение октября он захватил там несколько замков и монастырей, снабдил их гарнизонами и разделил территорию на округа для сбора выкупов. Но его долгосрочные намерения были совершенно неясны даже тем, кто его окружал. Между английским командующим и подчиненными ему капитанами существовало недопонимание, которое всплыло на поверхность с наступлением осени. Большинство капитанов были гораздо моложе Ноллиса, а некоторые, по крайней мере, по их собственной оценке, были более знатного происхождения и лучше воспитаны в рыцарском духе. Они были недовольны достигнутыми результатами, которые они объясняли просчетами Ноллиса и отсутствием у него опыта командования большими армиями. Сэр Джон Минстерворт питавший лютую ненависть к своему командиру, постоянно критиковал полководческие способности Ноллиса и называл его "старым вольным разбойником". И именно Минстерворт стал лидером недовольных ходом компании[128].

Французы не стояли на месте, пока английские военачальники выясняли отношения друг с другом. Их главной полевой силой была армия графа Алансонского, лейтенанта короля в Нижней Нормандии, который базировался в нормандском городе Кан. С конца сентября граф Алансонский активно набирал войска в Нижней Нормандии. Когда осень перешла в зиму, значительные подкрепления прибыли из других мест. Бертран Дю Геклен и маршал де Бленвиль прибыли в Кан со своими свитами в начале ноября. Престарелый маршал Арнуль д'Одрегем вернулся в строй, чтобы присоединиться к ним. Оливье де Клиссон привел своих людей из Бретани. Также войска были вызваны из французских гарнизонов на бретонской границе. Король уполномочил Бертрана Дю Геклена набрать 2.000 человек, но к концу ноября общая численность его войск, вероятно, была примерно вдвое больше. Пока эти силы собирались в Кане, в Шательро в тылу у Ноллиса формировалась вторая армия под командованием маршала де Сансера. Сансер забрал всех свободных людей из гарнизонов на границе Берри и Пуату, двинулся вниз по долине Луары и основал свой штаб в Вандоме. Благодаря ежедневно прибывавшим из Парижа свежим войскам численность его армии возросла почти до 1.200 человек[129].

Эти перемещения французских войск начали вызывать серьезное беспокойство у английских командиров, которым грозила опасность оказаться между силами маршала в Вандоме и коннетабля в Кане. Ноллис призвал на помощь другие английские войска в западной Франции. Основными английскими силами в пределах досягаемости был гарнизон укрепленного аббатства Сен-Мор, к западу от Сомюра, одного из северных форпостов Пуату, охранявшего единственный пригодный для использования брод через нижнюю Луару. Сэр Хью Калвли, командовавший в Сен-Море, присоединился к Ноллису с частью своих людей в ноябре. Координировать действия с войсками в Сен-Совере оказалось сложнее. Они находились дальше, и большинство из них не состояли на жаловании у короля. Поэтому, используя свои полномочия королевского лейтенанта, Ноллис отправил одного из своих заместителей, сэра Алана Баксхалла, с отрядом в 100 человек, чтобы тот принял командование крепостью. Баксхалл покинул Ноллиса в конце ноября и прибыл в Сен-Совер 1 декабря 1370 года[130].

Сэр Алан Баксхалл был значительной фигурой среди мелких капитанов в окружении Ноллиса, и вполне возможно, что именно его отъезд ускорил распад армии. Поводом послужил ожесточенный спор между Ноллисом и его коллегами о том, где должна зимовать армия. Ноллис придерживался тактики партизанской войны, инструментами которой были внезапность и скрытность. Он с таким же подозрением относился к крупным сражениям, как и французские командиры, но по своим, совершенно иным причинам. Он не хотел бездействовать, пока французы концентрируют вокруг него свои силы и предложил отступить в Бретань, где можно было безопасно разместится. Затем армия могла бы вновь сформирована, чтобы возобновить кампанию весной следующего года. Его капитаны придерживались другого мнения. Они считали, что находятся в богатом, стратегически важном регионе, недалеко от северной границы Аквитании и предпочли найти для себя здесь зимние квартиры, из которых они могли бы продолжать грабить страну. И они были готовы принять вызов на битву. У обеих  спорящих сторон были свои важные аргументы. Но Ноллис упорно гнул свою линию, и когда его коллеги отказались ее принять, он сказал им, что отправится в Бретань без них. Ноллис оставил четыре гарнизона для удержания своих завоеваний на границе с Анжу, в аббатстве Нотр-Дам-де-Ваас на Луаре, в Ле-Луру (к северу от Шартр-сюр-ле-Луар) и в замках Рие и Бофор-ан-Валле на юге. Затем в начале декабря он отправился на запад, взяв с собой свою свиту, самую большую в армии, и несколько других отрядов[131].

3. Понвалленская кампания, декабрь 1370 года

Остальная часть английской армии разделилась на три независимых корпуса. Одним из них совместно командовали Грандисон и Калвли, а двумя другими — Фицуолтер и Минстерворт. Они решили разделиться, чтобы самостоятельно организовать зимовку и заготовку продовольствия, но прежде чем они успели осуществить этот план, их настиг Бертран Дю Геклен. 1 декабря 1370 года он покинул Кан со своей армией и день и ночь с огромной скоростью шел на юг. Вечером 3 декабря, пройдя за день более тридцати миль, он прибыл в район Ле-Мана. 2 декабря или утром 3-го Сансер вышел из Вандома со своей меньшей армией и подошел к английским позициям с другой стороны. Английские капитаны не имели понятия об угрозе ни с той, ни с другой стороны. Ноллис к этому времени находился далеко к западу от Ле-Мана. Корпус Грандисона, численность которого, по разным оценкам, составляла 600 или 1.200 человек, расположился беспорядочными лагерями вдоль берега реки Ганделен между деревнями Понваллен и Майе на равнине, которая сейчас густо засажена сосновыми лесами, но в XIV веке была в значительной степени покрыта болотами и кустарником. Корпус Фицуолтера расположился лагерем в нескольких милях к югу. Точное местонахождение корпуса Минстерворта неясно. В ночь на 3 декабря Дю Геклен получил от своих разведчиков сведения о позициях англичан и решил атаковать до того, как они смогут объединиться. Поэтому, несмотря на усталость людей и лошадей, Дю Геклен приказал совершить еще один ночной переход и подошел к Понваллену на рассвете. Его внезапное появление стало страшным потрясением для англичан. У Грандисона не было времени, чтобы выстроить своих людей в правильный боевой порядок и он попытался отступить на север, чтобы найти какую-либо возвышенность, на которой можно было бы укрепиться. Но около 300 человек французского авангарда настигли и набросились на него под стенами замка Фен. Завязалась ожесточенная рукопашная схватка, в которой обе стороны понесли большие потери, прежде чем англичане были разгромлены. С французской стороны главной потерей стал доблестный старый Арнуль д'Одрегем, который умер от ран вскоре после сражения, завершив выдающуюся военную карьеру, начавшуюся еще в начале войны. Английские потери были гораздо тяжелее. Большая часть корпуса Грандисона была перебита. Сам Грандисон попал в плен вместе со своими главными лейтенантами Филиппом Куртене и Хью Диспенсером[132].

В этот момент Сансер находился на востоке в нескольких часах хода от места битвы. Узнав о результатах сражения, он повернул на юг, чтобы разобраться с Фицуолтером, чей корпус теперь был самой большой английских армией в регионе. Бертран Дю Геклен разобравшись с Грандисоном и перегруппировав своих людей, отделил часть своей армии под командованием Оливье де Клиссона и отправил ее на запад вслед за Ноллисом. Затем он повел остальные свои измотанные войска в погоню за Фицуолтером. Фицуолтер не собирался быть застигнутым на открытой местности, как Грандисон и бежал со своими людьми на юг, к большому, частично укрепленному аббатству Нотр-Дам-де-Ваас на Луаре, которое удерживал один из гарнизонов Ноллиса. Он успел укрыться за стенами аббатства до того, как его настигли люди маршала Сансера. Но у него не было времени организовать его оборону, а Сансер приказал немедленно начать штурм. На стенах завязался ожесточенный бой, пока французы с наступлением темноты не ворвались внутрь и не начали расправу над защитниками. Дю Геклен прибыл со своими людьми в конце сражения, чтобы завершить разгром. По достоверным оценкам, потери Фицуолтера составили более 300 человек убитыми и неизвестное количество пленных, включая самого командира. Дю Геклен присвоил Фицуолтера себе, что было привилегией его должности и вызвало ропот среди людей, принявших на себя основную тяжесть боя. Возможно, он, как и старый солдат, который рассказывает нам об этом, думал, что Фицуолтер был маршалом Англии[133].

Уцелевшие части английской армии рассеялись в беспорядке после сражений при Понваллене и Нотр-Дам-де-Ваас. Корпус сэра Джона Минстерворта, который не участвовал ни в одном из сражений, бежал в Бретань, как только стало известно разгроме. Остальные разбрелись по стране во всех направлениях. Несколько человек добрались до Сен-Совера. Хью Калвли пробрался обратно в Пуату. Около 300 человек сумели объединиться в отряд и заняли замок Курсийон, расположенный к югу от Шато-дю-Луар. Здесь они немного передохнули, а затем двинулись в сторону Луары, преследуемые по пятам конницей маршала Сансера. Гарнизоны Ноллиса в Рие и Бофор-ла-Валле оставили свои укрепления и присоединились к ним. Объединенная группа, насчитывающая несколько сотен человек, направилась на юг, преследуемая Дю Гекленом. Во время бегства они потеряли большую часть своих людей  из-за засад и кавалерийских наскоков. В конце концов, около 400 человек сумели добраться до брода Сен-Мор, где им удалось переправиться через Луару под защитой английского гарнизона в аббатстве. Отсюда часть выживших направилась на восток в сторону Оверни, остальные двинулись в Бордо. Но и теперь они не оторвались от преследователей. Дю Геклен и Сансер вошли в Сомюр, где отдохнули несколько дней, пока разведчики собирали сведения о передвижениях беглецов. Затем, около 8 декабря, в полночь они пересекли Луару и продолжив преследование настигли самую большую группу английских беглецов в глубине Пуату у крепости Брессюир. В крепости находился гарнизон принца Уэльского, но он не открыл ворота, чтобы впустить беглецов, опасаясь что вместе с ними ворвутся и французы. В результате англичане оказались прижатыми стенам и были перебиты почти до единого человека[134].

Что касается Ноллиса, то он благополучно добрался до своего замка в Дервале на бретонской границе, где и провел в комфорте зиму. Большая часть его армии вместе с корпусом сэра Джона Минстерворта решила вернуться в Англию. Несколько сотен человек сформировали отряды и двинулись через Бретань к Сен-Матье, гавани на оконечности полуострова Финистер, которая была традиционным местом остановки кораблей, следовавших между Англией и портами Бискайского залива. По пути их постоянно преследовала кавалерия под командованием Оливье де Клиссона. Многие были убиты, не дойдя до места назначения. В Сен-Матье они нашли всего два корабля в гавани, на которых некоторые из них, включая Минстерворта, смогли найти место до Англии. Остальные были оставлены на берегу, где вскоре после этого с ними расправился Клиссон. Пленных отвезли на телегах в Париж и бросили в тюрьму, где большинство из них пробыли несколько лет. Тюремные условия жизни подорвали здоровье Грандисона и он умер вскоре после освобождения, не дожив до сорока лет. Фицуолтеру пришлось заложить большую часть своих земель ростовщикам, чтобы заплатить непосильный выкуп, который за него назначили. Сэр Джеффри Уорксли, возможно, был одним из лучших капитанов в армии Ноллиса, но и ему пришлось заложить свои владения, чтобы выкупиться на свободу, и в конце концов он потерял почти все из-за своих кредиторов. Спустя годы после катастрофы несколько их товарищей, как утверждали в Парламенте, вернулись в Англию полностью разоренными людьми[135].

Французы отступили от Брессюира примерно в середине декабря 1370 года. Затем Дю Геклен направился на север, чтобы разобраться с гарнизоном Сен-Мора, который был основным источником нестабильности в западной Турени и ценным стратегическим активом для англичан, которые могли использовать брод для координации своих операций к северу и югу от Луары. В итоге Сен-Мор сдался почти не сопротивляясь. Гарнизон был ослаблен отъездом Калвли в ноябре и деморализован поражением своих товарищей. Сэр Джон Крессвелл, принявший командование в отсутствие Калвли, отбил один штурм, а затем сдал замок коннетаблю за деньги. Вся французская кампания от начала и до конца была экстраординарной демонстрацией нестандартных навыков Дю Геклена как полководца. Он прошел несколько сотен миль за две недели, передвигаясь по ночам под проливным дождем в середине зимы и силой своего характера побуждая своих людей равняться на него. Благодаря скорости своих передвижений, оперативности разведки, смелости своих решений и безжалостному упорству в их выполнении, он сорвал главное военное предприятие англичан 1370 года и не просто разгромил, а уничтожил армию в 4.000 человек. "Я говорю вам, — сказал бретонский рыцарь, который много лет спустя показывал Фруассару место этих событий, — этот коннетабль Бертран был выдающимся человеком, совершившим в свое время великие дела во имя чести Франции"[136].

Возвращение остатков армии с их противоречивыми рассказами о раздорах, некомпетентности и предательстве положило начало длительному периоду упреков в Англии. Королевский Совет приказал провести расследование. В отсутствие главных действующих лиц, которые либо служили во Франции, либо томились во французских тюрьмах, основным источником информации стал сэр Джон Минстерворт, который был ответственен за случившуюся катастрофу как никто другой. Его главной целью было оправдать себя. В июле 1372 года, более чем через восемнадцать месяцев после катастрофы, Совет пришел к выводу, что вина лежит на Ноллисе и в некоторой степени на Баксхалле, которые не смогли поддержать дисциплину в армии и отказались от предприятия без разрешения короля. Эдуард III наказал обоих. Он также конфисковал земли, которые Ноллис получил в качестве платы за организацию кампании. Этот решение вызвало большое возмущение среди многочисленных друзей Ноллиса в Англии. Принц Уэльский и Джон Гонт выразили протест. Ноллис и Баксхалл послали своих представителей из Франции, чтобы они отстаивали их интересы. Эдуард III в конце концов отступил, хотя Ноллис так и не вернул свой гонорар и был вынужден отказаться от 10.000 марок прибыли, которую, как считалось, он получил от кампании. Что касается Минстерворта, то он был арестован и обвинен Советом в клевете на Ноллиса. Его дальнейшая судьба, возможно, является самым странным постскриптумом к кампании 1370 года. Униженный королем и разочарованный в своих амбициях, Минстерворт бежал во Францию и начал новую карьеру на службе у Карла V[137].

Непосредственные последствия уничтожения армии Ноллиса были более серьезными, чем спасение репутации в Вестминстере. Это положило конец мифу о непобедимости англичан на поле боя, который долгие годы был одним из самых ценных военных и дипломатических английских активов. Особенно поразительной была неэффективность английских лучников, составлявших примерно половину армии. Они, конечно, не успевали занять подходящие позиции, но по крайней мере одного современника поразило то, что их стрелы не смогли пробить доспехи солдат Дю Геклена или расстроить их ряды. Эта катастрофа положила конец надеждам Эдуарда III на союз с Карлом Наваррским. 2 декабря 1370 года советники Эдуарда III поставили свои печати на проекте договора. По его условиям Карл Наваррский обязывался принести оммаж английскому королю как королю Франции и поддерживать его против Карла V способами, которые его хитрые послы постарались оставить в значительной степени неопределенными. Взамен Эдуард III предложил денежную субсидию, владение Сен-Совером, большие территориальные уступки в герцогстве Аквитания при условии согласия принца Уэльского, а также другие территории на севере Франции, если Эдуард III когда-нибудь их завоюет. Также Эдуард III обещал принять решительные меры против гарнизона Сен-Совера. Король отправил сэру Алану Баксхаллу резкие инструкции, требуя от него сократить гарнизон до минимума, необходимого для его обороны, и вывести гарнизоны из зданий аббатства за стенами и поместья Гарнетот за рекой. Разгром при Понваллене и Ваасе произошел тогда когда послы Карла ждали в Саутгемптоне попутного ветра, чтобы вернуться в Нормандию. На всю сделку в конечном итоге наложил вето принц Уэльский, который возражал против территориальных уступок, сделанных за его счет. Но к тому времени союзный договор был уже мертв. После уничтожения армии Ноллиса в нем не было смысла ни для одной из сторон[138].

Карл Наваррский быстро отреагировал на новую стратегическую обстановку. Он уволил многочисленных английских наемников, служивших в его гарнизонах в Котантене. Они ушли, чтобы пополнить гарнизон Сен-Совера. Со своей стороны Эдуард III не предпринимал больше никаких попыток сдержать действия гарнизона Сен-Совера, который стал агрессивным как никогда. Весной 1371 года, единственного периода, о котором сохранились сведения, гарнизон требовал выкуп в размере более 6.000 франков наличными и натурой с 273 деревень Котантена. Через несколько месяцев король Франции был вынужден отменить большую часть налоговых обязательств жителей региона из-за "несчастья и нищеты людей, которых грабили и обирали днем и ночью и которые постоянно жили под угрозой насильственной смерти". 25 марта 1371 года в замке Вернон, возвышающемся над Сеной к западу от Парижа, состоялась долго откладывавшаяся встреча Карла V и Карла Наваррского. Это была очень прохладная встреча. Они даже не обменялись поцелуем мира, а Карл Наваррский отказался от ужина со своим хозяином. В последующие дни они провели еще ряд личных встреч. Карл V практически ничего не уступил своему кузену, кроме обещания передать ему во владение Монпелье, на который он уже имел право по ранее заключенным соглашениям. 29 марта Карл Наваррский принес оммаж королю Франции и уехал[139].

* * *

Принц Уэльский был увезен из Лиможа на носилках, сопровождаемый всей его армией. В первую неделю октября 1370 года он прибыл в небольшой город Коньяк, где распустил свои гасконские войска. Кампания истощила остатки его физических сил и всем было очевидно, что он больше не в состоянии даже формально участвовать в управления герцогством. Врачи советовали ему вернуться в Англию, и после Лиможа он был склонен согласиться с ними. Склонность принца отказаться от управления своим герцогством вполне могла быть усилена давлением со стороны его отца и отцовских министров в Англии. Они начинали понимать некоторые политические просчеты, которые привели дела Аквитании к их нынешнему состоянию. Примерно в это время пресловутый фуаж, который уже с трудом собирался, был официально отменен, очевидно, по настоянию Эдуарда III, и объявлена амнистия для многих людей в Аквитании, которых принц отдалил от себя после возвращения из Кастилии. Без дальнейших обсуждений со своими придворными и капитанами принц объявил в Коньяке, что Джон Гонт возьмет на себя управление герцогством в качестве лейтенанта принца. Гонт неохотно согласился с этим временным назначением, что потребовало бы больших расходов и отдалило бы его от Англии. Поэтому он настаивал на договоре, который давал бы ему право освободиться от своих обязанностей и уехать, если жалование для его свиты будет задержано более чем на месяц и в любом случае до 24 июня 1371 года. Эти решения были официально утверждены примерно в конце ноября 1370 года на собрании в Бордо, на котором присутствовали бароны сохранившихся провинций Аквитании. Принц отплыл в Жиронду около Рождества в сопровождении своей супруги и графа Пембрука, который решил вернуться в Англию вместе с ним. Вскоре после Нового года они прибыли в Плимут. Долгое морское путешествие стало новым ударом для ослабленного организма принца. Прошло около трех месяцев, прежде чем он смог встать с постели в приорстве Плимута. 19 апреля 1371 года он въехал в Лондон, испытывая явное недомогание, на мосту Саутверк его встретили мэр и толпа горожан и высокопоставленных лиц и проводили в  Савойский дворец. Это был разительный контраст с тек, когда принц Уэльский въезжал в город при полном параде, в 1357 году после битвы при Пуатье. После официальных церемоний принц удалился в свое поместье в Беркхамстеде и оставался номинальным герцогом Аквитании в течение следующих восемнадцати месяцев. Даже тяжело больным он иногда председательствовал на заседаниях Совета и изредка появлялся на государственных мероприятиях, но на этом его государственная деятельность практически закончилась. Ему было сорок два года[140].

Первоочередной задачей Джона Гонта, когда он взял на себя управление герцогством, было возвращение захваченных французами земель в восточных горных районах. После взятия Лиможа и быстрого отхода принца и его армии англичане получили в свое распоряжение столицу провинции, в то время как большая часть остальной территории контролировалась местными дворянами, преданными королю Франции. Сэр Ричард Эббербери, сторонник принца, приехавший в Аквитанию вместе с графом Кембриджем, был назначен сенешалем Лимузена и получил в свое распоряжение рудиментарную администрацию. Вероятно, он базировался в Лиможе. Завоевание остальной части провинции было возложено на Эсташа д'Обресикура. Он был назначен лейтенантом в Лимузене и прилегающих частях Перигора, его помощником стал Уолтер Хьюитт, а под его командованием находилось несколько сотен английских солдат. К сожалению, этого было недостаточно, чтобы убедить жителей Лимузена в серьезности намерений английского правительства защищать провинцию, а без этого их задача оказалась безнадежной.

Вскоре после отъезда принца Обресикур и Хьюитт осадили замок Рошешуар, где располагался самый большой французский гарнизон в провинции. Капитаном Рошешуара был бретонский компаньон Бертрана Дю Геклена по имени Тибо дю Пон, который находился на севере с коннетаблем. Его заместитель, единокровный брат виконта Рошешуара, согласился сдать замок, если он не получит помощи в течение оговоренного времени. Карл V срочно отправил Тибо дю Пона обратно в Лимузен с отрядом помощи, которому удалось войти в замок и снять осаду, а бастард де Рошешуар, который, как считалось, слишком легко пошел на сделку с осаждающими, был обвинен в государственной измене.

Вскоре после этой неудачи карьера Обресикура в Лимузене резко оборвалась. Его обманом заманили во французский замок Пьер-Буфьер, расположенный к югу от Лиможа, в заранее устроенную там засаду. Обресикура выкупили за огромную сумму и заставили уехать из Аквитании. Вскоре после этого и Хьюитт покинул Лимузен. К весне 1371 года формальная структура английского правительства в Лимузене распалась. Жители Лиможа послали одного из своих представителей в Англию, чтобы выразить протест Эдуарду III по поводу того, как его представители бросили их на произвол судьбы. По их словам, нельзя будет ожидать от них повиновения, если они не получат какой-либо защиты. Эдуард III написал об этом в Эббербери, но очень скоро и сам Эббербери уехал из страны[141].

Как и в Керси и Руэрге, как только стало ясно, что Лимузен не удержать, англичане оставили его партизанам. Обресикура на посту лейтенанта сменил сэр Джон Деверо, английский капитан гарнизонов в Ла-Сутеррене и Сен-Севре на северной границе провинции. Деверо терроризировал северные районы Лимузена и заключил союзы с гасконскими компаниями, которые делали то же самое на юге. В начале 1371 года Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль стали проникать в Лимузен из Керси и Канталя. В начале года Перро де Галар, гасконский сторонник Бертуки, захватил и снабдил гарнизоном небольшой городок Уссель, расположенный на старой римской дороге из Клермона в Бордо. Многие небольшие города южной границы, подчинившиеся офицерам Карла V, были заняты небольшими группами солдат, набранных из гасконских и французских бандитов, которых здесь наверняка помнили по прежним временам. К лету 1371 года англо-гасконские компании удерживали кольцо фортов вокруг самого Лиможа, хотя это место все еще номинально оставалось владением принца Уэльского[142].

Перигор был для англичан более удобной провинцией, чем Лимузен. Он был более доступен из прибрежных регионов, где были сосредоточены основные их силы. Кроме того, в Перигоре у них было больше значимых союзов. В начале декабря 1370 года Джон Гонт и граф Кембридж осадили город Монпон с большой армией англичан, которых поддерживали многие сеньоры Аквитании. Монпон был небольшим обнесенным стеной городом с мощным замком, охранявшим мост через реку Иль всего в двадцати милях от Либурна. В начале года он был захвачен Бертраном Дю Гекленом, оставившим защищать его Сильвестра Будеса, своего кузена, который командовал одним из бретонских отрядов на службе герцога Анжуйского. Сравнительно небольшой гарнизон Будеса сковал силы Джона Гонта более чем на два месяца. Гонт, испытывая сильное раздражение, методично засыпал рвы замка бревнами и землей. Затем последовала серия штурмов со специально построенных передвижных укрытий и пандусов, в то время как английские лучники осыпали защитников стрелами. Но защитники все их отбили[143].

В январе 1371 года осада Монпона, казалось, могла перерасти в крупную операцию. Бертран Дю Геклен считал ее снятие делом своей чести. В декабре он начал собирать войска. Примерно в середине декабря герцог Анжуйский решил поднять ставки. Он не только вознамерился лично руководить спасением города, но и убедил своих братьев, герцогов Беррийского и Бургундского, присоединиться к нему со своими войсками. Сбор в кратчайшие сроки большой армии в нескольких частях Франции для участия в зимней кампании на юго-западе сильно ударил по финансам герцога, поскольку ему пришлось взять на себя обязательства по оплате не только своих войск, но и войск своих братьев. Огромный подымный налог, утвержденный Генеральными Штатами Лангедока в 1370 году, уже был направлен на погашение займов и задолженности по зарплате, оставшейся после летней кампании герцога. Вооруженные новостью о том, что три королевских принца и коннетабль Франции должны были прибыть в Монпон, советники герцога смогли добиться от представителей Лангедока еще два франка с каждого домохозяйства, доведя до более чем пяти франков общую сумму подымного налога, введенного за последний год[144].

Учитывая масштаб операции, расстояния и финансовые затруднения герцога Анжуйского, армия помощи была собрана с впечатляющей скоростью. Но она оказалась недостаточно быстрой. Коннетабль двинулся из Парижа на юг, объединив силы с герцогом Беррийским в Бурже и с Филиппом Бургундским в Клермоне в Оверни. Вся армия собралась в поле за городскими воротами 17 февраля 1371 года. Армия герцога Анжуйского начала сбор в Монтобане 19 февраля. Французский гарнизон Монпона знал, что помощь уже на подходе, но после одиннадцати недель осады он больше не могли держаться. Примерно 19 или 20 февраля 1371 года Джон Гонт начал самый ожесточенный штурм стен. Видя, что они не в состоянии оказать сопротивление, защитники послали герольда для переговоров с осаждающими. Штурм был ненадолго приостановлен, пока капитаны гарнизона торговались за свои жизни. Фруассар приводит подробный отчет о переговорах, который, вероятно, является выдуманным, но многое говорит формальностях, которые определяли ведение войны, по крайней мере, среди тех, кто сражался за принцев, а не за себя. Маршал Джона Гонта, Гишар д'Англе, сначала сказал защитникам, что герцог даже не собирается лишать их жизни после всех тех неприятностей, которые они ему доставили. Один из бретонских капитанов, выступавший в качестве представителя осажденных, ответил:

Сэр Гишар, мы солдаты на жалованье у короля Франции, и мы стремились выполнить свой долг перед нашим господином, как вы бы сделали это для своего. Мы призываем вас поступить с нами справедливо, в соответствии с законом войны, как должны поступать друг с другом рыцари и оруженосцы, и как, по вашему мнению, мы должны были бы поступить с вами, если бы вы находились в таком же положении.

В итоге было решено, что город и замок будут сданы сразу, а гарнизон взят в плен. Им обещали сохранить жизнь, за исключением сеньора этих мест, который в прошлом году открыл ворота войскам Дю Геклена. Однако он уже успел сбежать через ворота во время последнего штурма, и его нигде не могли найти[145].

Герцог Анжуйский отказался от участия в кампании, как только до него дошли новости о сдаче города. Это поставило его братьев в затруднительное положение. Они двигались из Оверни двумя разными путями. Герцог Беррийский и коннетабль выбрали северный путь по старой римской дороге в Бордо, а Филипп Бургундский прошел южнее, через долину Ло. Герцог Беррийский и Дю Геклен решили не отступать, а продолжить наступление и атаковать город Уссель, главный гарнизон рутьеров в южном Лимузене, который находился в нескольких милях впереди. Уссель энергично оборонялся. Французы начали штурм стен сразу же после прибытия, но когда он провалился, им пришлось организовать осаду, к которой они были плохо подготовлены. У них не было тяжелого осадного оборудования и очень ограниченные запасы продовольствия. К тому же, было жутко холодно. В первую же ночь началась снежная буря. "Бог-отец, царь небесный, был в ту ночь англичанином", — говорили французы, по словам биографа Дю Геклена. Через несколько дней к осаде присоединился Филипп Бургундский и его появление, возможно, спасло честь французов. Гарнизон Усселя держался не ради чести, а ради денег, и согласился продать это место, пока еще мог рассчитывать на разумные условия. Осажденные потребовали большую сумму денег и безопасный проход через весь Лимузен, чтобы присоединиться к сэру Джону Деверо в Сен-Севере. 4 марта французская армия ушла, а через несколько месяцев Уссель был вновь захвачен другой гасконской компанией[146].

* * *

24 февраля 1371 года английский Парламент собрался в Расписной Палате в Вестминстере под знаменитыми картинами, изображающими батальные сцены из войн Птолемея и Иуды Маккавея. Уильям Уайкхем произнес вступительную речь, как и в 1369 году. Это было мрачное послание. Со времени их последней встречи, сказал он собравшимся, когда они одобрили возобновление королем войны и претензий на трон Франции, Эдуард III, с огромными затратами, отправил своих капитанов на континент, чтобы восстановить свои права. Но король Франции стал настолько силен, что теперь он в состоянии вновь завоевать все континентальные владения Эдуарда III и собрать достаточно большой флот, чтобы уничтожить весь флот Англии и переправить армию вторжения через Ла-Манш для грабежа и завоевания королевства. Это было сильным преувеличением, о чем наверняка знали министры Эдуарда III, но истинная ситуация была на самом деле достаточно серьезной В течение двух лет Эдуард III пытался вести войну на нескольких фронтах, финансируя ее в основном за счет личных сбережений и займов. К этому времени стало ясно, что он имеет дело с гораздо более грозным и сильным врагом, чем Иоанн II. Война шла плохо, и значительное увеличение налогов было неизбежно. Королевский Совет сообщил Палате Общин, что правительству срочно требуется субсидия в размере 100.000 фунтов стерлингов, половина из которых должна была поступить от мирян, а половина — от духовенства, которое должно было собраться после роспуска Парламента. Это было исключительно большое требование. Оно почти вдвое превышало обычную сумму парламентской субсидии.

О последующих обсуждениях ничего не известно, кроме того, что они были ожесточенными и длились более месяца. Дело не в том, что существовала серьезная оппозиция самой войне, которая до сих пор велась лишь с ограниченными требованиями к кошелькам подданных короля. Если верить хронистам, было широко распространено недовольство тем, как французы отказались от договоров 1360 года. Неприязнь к Франции усугублялась нарушением торговли шерстью с Фландрией и угрозой, а иногда и реальностью морских набегов на побережье Англии. Это отразилось в яростной враждебности к французским подданным в Англии, чье присутствие в качестве купцов, монахов, супругов, домашних слуг или военнопленных было обычным на протяжении многих лет. Если бы Палата Общин добилась своего, все они были бы интернированы или изгнаны в 1371 году. Замечательный послужной список Эдуарда III как полководца все еще помнили, и он все еще внушал доверие. Но это также означало, что череда мелких поражений и постепенная потеря территорий были восприняты с дружным непониманием и слишком легко объяснялись коррупцией или некомпетентностью должностных лиц. Это было одной из причин, почему предложенный налог встретил такое сильное сопротивление. В Палате Общин его назвали "деспотичным выкупом". Королевский Совет ответил угрозами. Парламентарии в Палате Общин предположили, что доходы короля использовались на неблаговидные цели. Они подготовили петицию, которую им не разрешили представить, требуя, чтобы доходы от всех будущих налогов передавались уполномоченным, которые должны были расходовать их только на военные цели.

Когда стало ясно, что правительство не допустит отказа от своих требований, церковные пэры начали препираться с Палатой Общин по поводу увеличения доли, которую требовали от духовенства, — половину вместо трети. Они отказались обязать духовенство выплачивать субсидию до соборов церковных провинций. Это, в свою очередь, вызвало резкие вспышки антиклерикальных настроений и призывы из некоторых кругов к лишению Церкви собственности. К общему мнению, что духовенство не несет справедливую долю национального бремени, добавился необоснованный аргумент, что военных подвели жадные церковники и некомпетентные администраторы. Это мнение было достаточно распространено в военное время как в Англии, так и во Франции, и в будущем оно станет еще более распространенным. Мнение Дю Геклена о "меховых шапках" было широко распространено по обе стороны Ла-Манша. Рыцарь в знаменитом французском аллегорическом трактате Le songe du vergier отражал мнение многих, когда говорил, что духовенство "мирно почивает под паланкинами в тени, элегантно поглощая жирные деликатесы", в то время как он и ему подобные проливают свою кровь и растрачивают состояния, защищая их. Характерно, что в Вестминстере в 1371 году, молодой и вспыльчивый граф Пембрук, только что вернувшийся после неудачных и недостаточно профинансированных кампаний в юго-западной Франции, предложил увеличить долю духовенства в расходах на войну. Министры короля, среди которых были видные священнослужители, оказались атакованными со всех сторон. Стало достаточно ясно, что Палата Общин отказывалась предоставлять субсидии до тех пор, пока этих министров не уберут из правительства. Министры предпочли не провоцировать кризис в вопросе, который, как известно, был крайне чувствительным для короля. Таким образом, 24 марта 1371 года Уильям Уайкхем подал в отставку с поста канцлера. Через три дня за ним последовал казначей, компетентный и честный епископ Брантингем из Эксетера. Оба были заменены мирянами.

28 марта, на следующий день после отставки Брантингема, Палата Общин согласилась выделить свою половину субсидии. Оба собора церковных провинций, с крайней неохотой, последовали этому примеру. Прелаты южного церковного собора с каменными лицами выслушали в соборе Святого Павла призывы советников короля. Заседание пришлось перенести в Савойский дворец, где больной принц Уэльский, окруженный министрами и дворянами, лично уговаривал их, "сначала убедительно прося, а затем требуя" субсидии, прежде чем они согласились. В северной провинции тоже потребовалось два собрания и два месяца, чтобы убедить духовенство подчиниться. Парламент и церковные соборы 1371 года оказались первыми из череды собраний, на которых поражения и угроза безопасности страны вызвали раздоры и взаимные упреки среди англичан[147].

Правительство надеялось получить первую часть новых налогов в свою казну к Троице, а остальные — к середине лета. Но быстро стало ясно, что этого достичь не удастся. Первая проблема заключалась в том, что и светские, и церковные субсидии взимались на иной основе, чем раньше, что требовало новых оценок. Церковная субсидия распространялась на духовенство без льгот и на духовенство, которое ранее было освобождено от от уплаты налогов. Субсидия для мирян предоставлялась в виде единовременной суммы в 50.000 фунтов стерлингов, которая должна была быть собрана путем сбора с приходов по средней ставке 22 шиллинга 3 пенса с прихода. Эта схема была разработана для того, чтобы устранить последствия от чумы, миграции и освобождения от налогов для традиционных налоговых расчетов, которым было уже почти сорок лет. Но она предполагала, что в Англии существует 45.000 приходов — цифра, которую парламентарии, по-видимому, взяли из широко распространенной хроники Ранульфа Хигдена из Честера[148]. К сожалению, она не имела под собой никакой эмпирической основы. Уже через месяц после утверждения субсидии правительство осознало, что она не может быть получена и приказало срочно провести инспекцию приходов, призвав шерифов отправить на новое собрание по одному из двух членов Парламента от каждого города и по одному из двух представителей графства, которые проголосовали за первоначальную сумму субсидии. 8 июня этот полупарламент собрался в Уинчестере. Парламентариям были представлены доказательства того, что истинное число приходов в Англии составляет около 8.600, что меньше пятой части от ранее предполагаемого числа. Поэтому сумма налога с одной общины была увеличена с 22 шиллингов 3 пенсов до 116 шиллингов, что, вероятно, было больше, на что Палата Общин согласилась бы в первый раз, если бы парламентарии знали, что делают. Затем были назначены новые оценки, чтобы обеспечить правильное распределение налога. В конечном итоге, несмотря на сопротивление налогоплательщиков, из 100.000 фунтов стерлингов удалось собрать почти 92.000. Но это заняло много времени. Основная часть поступлений стала доступна только летом 1372 года, а сбор был завершен только в 1374 году, что исключало любые амбициозные военные авантюры в 1371 году[149].

К счастью для англичан, французское правительство, в 1371 году, также испытывало финансовые трудности. Усилия, связанные с проведением двух крупных кампаний в середине зимы, истощили французскую казну. В феврале 1371 года Совет Карла V приостановил выплату жалованья государственным служащим. Летом возникли непредвиденные трудности со сбором налога с продаж. Характер этих трудностей не раскрывается в довольно фрагментарных источниках, но ясно то, что в большинстве провинций Лангедойля проводилось масштабное расследование по поводу падения урожайности. Карл V был вынужден в ожидании налоговых поступлений, занять 100.000 франков у синдиката итальянских банкиров в Авиньоне. Но даже это не позволило ему регулярно выплачивать жалованье своим войскам. Зарплата армии, находившейся на границах с Кале, была просрочена. Некоторые из его капитанов все еще ждали жалованья за службу в кампаниях 1369 года. В результате французский король был не в состоянии осуществить ни одну из военных операций, которыми Уильям Уайкхем пытался напугать свою аудиторию в феврале в Расписной Палате. После стремительных операций последних двух лет на все основные театры военных действий опустился застойный штиль, порожденный усталостью и финансовым параличом[150].

Летний сезон французские войска был в основном заняты кропотливыми и непродуктивными осадами горстки крепостей на западе Франции, где английские гарнизоны и остатки Великой компании 1367–68 гг. продолжали удерживать французскую территорию. Замок Тюри-Аркур на реке Орн к юго-западу от Кана с лета 1370 года занимали два сторонника Карла Наваррского, кузены Жан Ле Муан и Эсташ Рифлар де Полле. Жан де Полле называл себя офицером короля Англии, которым он, конечно, не был, по крайней мере, в формально. Гарнизон, который, вероятно, был ответвлением гарнизона Сен-Совера, представлял собой смешанный сброд англичан, нормандцев и наваррских рутьеров, и, хотя он был невелик, он опустошал большую часть Нижней Нормандии с лета предыдущего года. Одним из первых публичных действий Карла Наваррского в качестве вассала короля Франции стали переговоры о его капитуляции 12 апреля 1371 года. Условия ясно показывали, что, хотя замок находился в осаде в течение нескольких месяцев, его возможности к обороне ни в коем случае не были исчерпаны. Англичане из гарнизона не соглашались на капитуляцию без безопасного прохода в Сен-Север или Бешерель и выплаты задолженности по patis и выкупам. Эту задолженность, составлявшую 14.000 франков, в конечном итоге пришлось погашать многострадальным налогоплательщикам пяти епархий Нижней Нормандии[151].

Примерно в апреле 1371 года Дю Геклен обратил свое внимание на замки-близнецы Конш и Бретей на окраине Па д'Ош. Эти места номинально принадлежали Карлу Наваррскому, но во время гражданских войн 1360-х годов были переданы им знаменитому гасконскому капитану Эдуарда III Жану де Грайи, капталю де Бюш и ими по-прежнему командовали его капитаны. Когда в начале апреля 1371 года их призвали к капитуляции, они ответили, что не будут выполнять ничьих приказов, кроме капталя. Им было предоставлено шестинедельное перемирие, в течение которого они могли получить указания своего господина. Французы надеялись, что капталь де Бюш сдаст замки, ведь ранее он попал в плен, командуя армией Карла Наваррского в битве при Кошереле в 1364 году, и был отпущен Карлом V без выкупа. При французском дворе существовало мнение, что это не позволит ему воевать непосредственно против короля. Капталь с этим не был согласен и отказался сдать ни одну из крепостей. Во второй половине мая у стен обеих крепостей произошла безрезультатная перестрелка. В начале июня коннетабль приступил к осаде Конша, выкопав траншеи вокруг его стен, построив в важных местах каменные бастиды, и укрепив церкви и другие здания по периметру замка. Более вялая осада велась вокруг замка Бретей. Обе осады прерывались частым отвлечением на другие фронты, и оба замка продержались до начала следующего года. Гарнизон Конша сдался в начале февраля 1372 года после того, как осаждавшие получили подкрепление и пороховую артиллерию. Осажденным были предоставлены почетные условия капитуляции и позволено уйти с миром. Гарнизон Бретея заключил еще более выгодную сделку. Им разрешили остаться в замке от имени капталя де Бюша при условии, что они обязуются не вести войну против короля Франции и его подданных. Это была весьма небольшая награда за почти год усилий[152].

* * *

Карл V ловко противостоял козням короля Наварры. Но трагедия его правления заключалась в том, что он так и не смог сделать то же самое с герцогом Иоанном IV Бретонским. Французский король жил в постоянном страхе, что Иоанн IV присоединится к своим старым покровителям и впустит английские армии во Францию через открытые границы герцогства. Опасения короля оказались в общем ошибочными. На самом деле главная цель герцога заключалась в том, чтобы не участвовать в войне и не мешать ни одной из сторон. У него не было никакого желания снова становиться английским клиентом, если только это не было необходимо. Карл V никогда не понимал этого и не осознавал, насколько сложным было положение Иоанна IV. Он был шокирован решением герцога позволить армии графов Кембриджа и Пембрука высадиться в Сен-Мало и пересечь Бретань на пути в Аквитанию весной 1369 года[153]. Он был в ярости от короткого романа Иоанна IV с королем Наварры. Эти действия заклеймили Иоанна IV при дворе короля Франции как врага до конца царствования Карла V. В результате произошло то, чего Карл V больше всего боялся. Это был серьезный просчет.

Во многом он объясняется присутствием при дворе Карла V и в его армии влиятельных бретонцев, людей, которые никогда не признавали законность герцогства Иоанна IV. Дело Карла Блуа было мертво, но пройдет еще много лет, прежде чем его сторонники будут готовы забыть об этом. Жанна де Пентьевр жила в Париже, но сохранила огромные владения своей семьи в северной Бретани. Она все еще была властью в герцогстве и центром притяжения для бывших сторонников ее мужа. Ее дочь была замужем за Людовиком Анжуйским, чьи владения граничили с Бретанью на юго-востоке и который при любой возможности создавал трудности для Иоанна IV. Именно Людовик и его теща, а также францисканцы из Гингама, в церкви которых был похоронен погибший герой, были главными движущими силами в попытке продвижения канонизации Карла Блуа в течении десятилетия после его смерти. Святость политических деятелей и военачальников была деликатным вопросом в эпоху, когда верили, что Бог вершит политические судьбы людей, как показали мифы вокруг Жанны д'Арк в следующем столетии. Иоанн IV рассматривал культ своего старого врага с сопутствующими ему восхвалениями и историями о чудесах как прямой вызов его авторитету.

Другие были готовы бросить ему более прямой вызов. Бертран Дю Геклен был сторонником Карла Блуа. Он всегда отказывался приносить оммаж Иоанну IV за свои земли в Бретани. В его свите и многочисленных бретонских компаниях, сражавшихся за Карла V в походах в Аквитанию, было много людей, воевавших за Карла Блуа и решивших сделать карьеру за пределами Бретани после его смерти. Иоанн IV мог бы попытаться лавировать между Англией и Францией, но ведущие дворянские дома Бретани, Лаваль, Бомануар, Роган и Ре, которые признали герцогом Карла Блуа при его жизни, никогда не были благосклонны к Иоанну IV, как его собственные сторонники. Все они отвергли нейтралитет и сражались в войсках короля. Карл V использовал эти естественные противоречия внутри бретонской аристократии. Он осыпал врагов Иоанна IV милостями, льстил олигархии городов, играл на традиционно роялистских настроениях епископов. Многие из них стали приближенными и друзьями короля. Возможно, именно они были настоящими авторами его бретонской политики[154]. Иоанн IV, со своей стороны, использовал оборонительную тактику и не мог позволить себе отказаться от остаточных связей с англичанами, пока его враги были так сильны при дворе короля Франции.

По иронии судьбы самым упорным и опасным из бретонских врагов герцога был человек, чей отец был казнен за измену Филиппом VI и чья семья была так же тесно связана с англичанами, как и сам Иоанн IV. Оливье де Клиссон, которому тогда было тридцать пять лет, был человеком буйного характера, которому было суждено стать одной из ключевых фигур во французской политике конца XIV века. Оливье был ведущим территориальным магнатом Нижнего Пуату, придатка герцогства Бретань, простиравшегося на юг от устья Луары до залива Бурнеф. Его наследственные владения включали большой замок Клиссон, который до сих пор стоит на дороге из Нанта в Пуатье, и крепость Шамптосо, охранявшую восточную границу герцогства на Луаре. После казни отца он воспитывался в Англии и получил свой первый опыт войны в английских войсках. Он потерял глаз, сражаясь вместе с сэром Джоном Чандосом при Оре, и служил под началом принца Уэльского при Нахере. В течение первого года войны Клиссон старался поддерживать обе стороны, что, возможно, было благоразумно для человека, чья владения лежали на границах расширенного герцогства Аквитания. Вся эта двусмысленность прекратилась в конце 1369 года, когда стало ясно, что англичане находятся в затруднительном положении. Оливье де Клиссон решил, что его амбициям лучше послужит союз с французским королевским домом. Карл V привлек его к себе на службу хорошо продуманными денежными выплатами и милостями и польстил его тщеславию рядом важных поручений и дипломатических миссий. По мере того, как Клиссон все теснее отождествлял себя с королем, его отношения с Иоанном IV ухудшались. Трудно сказать, что было причиной, а что следствием. Возможно, действовали и другие, более личные факторы: неясная ревность при бретонском дворе, усугубляемая буйным характером Клиссона и его известной вспыльчивостью. Еще ходили упорные слухи, что Клиссон ухаживал за супругой Иоанна IV. Очевидно лишь то, что эти два человека стали не только политическими противниками, но и злейшими личными врагами. Их длительная вражда, продолжавшаяся в той или иной форме на протяжении трех десятилетий, стала источником серьезной нестабильности в политике Бретани, а затем и Франции[155].

В 1370 году Клиссон приступил к созданию коалиции против Иоанна IV среди его врагов внутри герцогства. Первым его шагом было назначение его самого лейтенантом Жанны де Пентьевр в Бретани. Вскоре после этого он стал лейтенантом Карла V в Нижнем Пуату. Летом 1370 года он получил контроль над большой крепостью Жослен в центральных нагорьях Бретонского полуострова. Жослен недавно перешел как приданное супруги к графу Алансонскому. Карл V, заметив, что контроль над этим местом крайне необходим, заставил графа Алансонского обменять его на два королевских кастелянства в Нормандии и денежную ренту, а затем пожаловал эту крепость Оливье де Клиссону. Затем в октябре 1370 года Клиссон пошел еще дальше, заключив замечательный личный союз с Бертраном Дю Гекленом. Эти два человека договорились защищать интересы друг друга от всех других, кроме короля Франции, приходить друг другу на помощь в случае опасности и делить поровну все свои военные доходы. В соглашении не было упомянуто имя Иоанна IV, но оно было явно направлено против него и, похоже, спровоцировало окончательный разрыв между герцогом и Клиссоном. Иоанн IV вызвал Клиссона в свой суд для ответа за его грубую нелояльность, а когда тот не явился, постановил конфисковать все его владения в герцогстве. Офицерам герцога так и не удалось взять под контроль сам замок Клиссон, но они заняли Шамптосо и разместили в нем гарнизон. Клиссон подал апелляцию в Парижский Парламент, оспаривая тем самым молчаливо признанный иммунитет, которым Бретань долгое время пользовалась от юрисдикции судов короля Франции. Когда его адвокат попытался вручить вызов в суд Иоанну IV, герцог приказал утопить его в Луаре с этой повесткой на шее. После этого примирение стало невозможным[156].

Присутствие английских гарнизонов в Бретани дало Дю Геклену и Клиссону множество поводов для развязывания войны в герцогстве Иоанна IV. Этот процесс в конечном итоге разрушил хрупкий баланс, с помощью которого Иоанн IV стремился дистанцироваться от обеих сторон в большой войне. В декабре 1370 года Клиссон во главе французской армии прошел через весь Бретонский полуостров, преследуя бегущие остатки армии Роберта Ноллиса. Гарнизон Понторсона, которым непосредственно управлял Бертран Дю Геклен, перекрыл границы герцогства. Иоанн IV полностью потерял контроль над Нижним Пуату, который фактически стал частью французского пограничья напротив Аквитании. Прибрежная крепость Колле в заливе Бурнеф, единственное важное место в регионе, которое еще не находилось в руках союзников Карла V, была отбита у английского гарнизона французскими войсками и удерживалась от имени короля, несмотря на протесты Иоанна IV. Отступление англичан побудило многих бретонцев, до сих пор верных Иоанну IV, отождествить себя с возрождающейся властью французской короны и присоединиться к натиску на английские интересы в Бретани[157].

В начале 1371 года Оливье де Клиссон решил осадить английскую крепость Бешерель. Это был заранее продуманный ход. Гарнизон Бешереля доставлял всем огромные проблемы в Бретани. Поэтому предприятие Клиссона поддержали не только традиционные союзники короля Франции в герцогстве, но и многие из тех, кто был твердым сторонником Иоанна IV. Но Иоанн IV, хотя и возмущался поборами командира гарнизона Латимера с окружающих крепость земель, как никто другой, понимал, что настоящей целью Клиссона является он сам. Три года он избегал принятия какого-либо решения, но когда ему пришлось выбирать между оккупацией Бешереля французским гарнизоном под управлением Оливье де Клиссона и владением крепостью английским министром, он решил, что второе — меньшее зло. Герцог запретил операцию против Бешереля, но его возражения были отклонены. Осада Бешереля была больной темой в отношениях между Иоанном IV и Карлом V более года. Армия Оливье де Клиссона подошла к крепости примерно в апреле 1371 года. Ее защищал гарнизон из примерно 300 вольных разбойников под командованием заместителя Латимера, сэра Джона Перта. Позже его обвинили в жадности и коррупции в Палате Общин, и вполне возможно, что именно по его вине запасы в замке были на исходе, когда началась осада. Но какими бы ни были его недостатки, он искупил их умением защищаться. Перт неоднократно предпринимал вылазки на осадные линии и, как правило, выигрывал бой. Он, конечно, не получал помощи ни от Латимера, ни от кого-либо другого из Англии. В конце июля 1371 года все же была предпринята попытка создать армию помощи из других английских гарнизонов на западе Франции. Считается, что для этой затеи было собрано около 700 человек. Но план по оказанию помощи Бешерелю был сорван Дю Гекленом, который отвлек большое количество войск от осады Конша и Бретея, набрал еще больше в Нижней Нормандии, а затем вторгся в герцогство. На короткое время в первой половине августа 1371 года коннетабль лично принял командование осадой Бешереля. За неимением средств для вмешательства англичане были бессильными зрителями этих событий. Эмиссар из осажденного гарнизона проник сквозь осадные линии Клиссона и добрался до Англии в июне 1371 года во время сессии Парламента в Уинчестере. Он привез письма, адресованные лично королю и каждому из его советников, с мольбой о помощи. Но казна была пуста и они отказали ему наотрез и отослали прочь[158].

* * *

Большую часть 1371 года Джон Гонт провел в прибрежных провинциях герцогства своего брата, пытаясь навести хоть какой-то порядок в его управлении, и не предпринимал никаких крупных военных операций. Его относительная пассивность объяснялась тяжелыми финансовыми проблемами герцогства, всю глубину которых все еще не осознавали министры его отца в Вестминстере. Английский экспедиционный отряд, прибывший в Аквитанию вместе с Гонтом и Хьюиттом в 1370 году, получил жалование за первые шесть месяцев своей службы с июня 1370 года. С тех пор они ничего не получали. Обращения Джона Гонта к правительству, вероятно, были более вежливо рассмотрены в Англии, чем обращения капитана Бешереля, но он получил тот же ответ. К весне 1371 года он начал беспокоиться, что люди начнут содержать себя за счет грабежа владений принца, тем самым ускоряя темпы дезертирства среди местного дворянства. Чтобы выплатить им хотя бы часть причитающегося, он занял много денег за свой счет. Он требовал наличные деньги у своего казначея в Англии и собирал в герцогстве те доходы, которые мог. Штаты Пуату утвердили налог с продаж в размере 5% в год, но, судя по всему, собрано было не так много, и нет никаких свидетельств о подобных субсидиях в других частях герцогства. По условиям своего назначения принцем Уэльским Джон Гонт согласился служить лейтенантом своего брата в течение ограниченного периода времени и только при условии выплаты жалованья ему и его людям. Поэтому 21 июля 1371 года он созвал советников принца в Бордо и объявил о своей отставке. Затем он официально передал свои полномочия в руки офицеров принца. Эта акция в Бордо была задумана главным образом для того, чтобы произвести впечатление в Англии. Джон Гонт дал понять, что он будет продолжать делать все возможное для защиты герцогства, пока остается там. Но его основными заботами в течение лета стали его планы относительно короны Кастилии, о которых будет сказано в следующей главе, и его подготовка к возвращению в Англию[159].

Единственная заметная военная операция, проведенная англичанами в Аквитании в 1371 году, была связана с сенешалем Пуату, сэром Томасом Перси. Он, вероятно, был ближайшим преемником военных традиций Одли и Чандоса. Отпрыск знаменитого Нортумберлендского клана, он был единственным членом своей семьи, сделавшим карьеру, сражаясь во Франции. В августе 1371 года Перси осадил Монконтур, одно из нескольких мест на северной границе в Пуату, которые французские капитаны укрепили и снабдили гарнизоном, чтобы они служили передовыми базами для проникновения в Пуату. Монконтур был небольшим городком, над которым возвышалась массивная крепость, построенная великим строителем замков Фульком Нерра, графом Анжуйским, в XI веке. Перси прибыл к замку в начале августа с армией, набранной из близлежащих гарнизонов и свит пуатевинских баронов, а также с батареей камнеметов. Карл V и его командиры предприняли серьезные усилия для освобождения от осады этого места. Но их основная проблема, как и проблема Джона Гонта, заключалась в острой нехватке денег. Было подсчитано, что для операции потребуется 2.000 человек, а денег на их оплату не было. Коннетабль, который в это время находился под Бешерелем, оставил вокруг замка заслон из солдат и вместе с Оливье де Клиссоном и остальной армией двинулся на юг. Маршалы сняли людей из гарнизонов по Луаре и северного Пуату, чтобы подкрепить его. Но они опоздали. Примерно в середине сентября 1371 года Монконтур был взят штурмом войсками Перси. Весь французский гарнизон был перебит, кроме капитана и еще пяти или шести человек. Когда коннетабль достиг города через четыре дня после его падения, он обнаружил, что его защищает большой английский гарнизон. Дю Геклен приказал начать штурм, но его офицеры переубедили его. Так как у них не было с собой арбалетчиков, задача была безнадежной. Поэтому французы развернулись и ушли[160].

23 сентября 1371 года Джон Гонт прибыл в Ла-Рошель, чтобы отправиться домой, в сопровождении большей части армии, которую он привел с собой из Англии. Его отъезд должен был привести к выводу по крайней мере трети английских войск, служивших в то время на юге Франции. Гонт принял все возможные меры для обороны Аквитании в его отсутствие. В каждую провинцию герцогства были назначены лейтенанты, все они были видными местными дворянами, что заметно отличалось от практики принца назначать на такие должности англичан. Большая часть имеющихся ресурсов была сосредоточена на обороне Пуату. На северной границе было создано несколько полуавтономных капитанств под командованием наемников, которые согласились охранять границу в обмен на прибыль, которую они могли получить от окружающих земель. Компания в составе Томаса Перси, сенешаля Сентонжа Джона Харпедена и пуатевинского дворянина Рено де Вивонна взяла на себя ответственность за крепость Ла-Рош-сюр-Йон и большую часть северо-западной границы. Эти люди должны были покрывать все свои расходы и выплачивать ренту в размере 500 марок в год из конфискации имущества изменников в их области и прибыли от набегов на Анжу и Нижнее Пуату. Монконтур оборонялся за свой счет другой компанией, организованной Уолтером Хьюиттом. Остальные замки пограничья были переданы другим капитанам практически на тех же основаниях. Гарнизоны были оставлены в основных уцелевших крепостях Гаронны и Дордони. Остальная часть герцогства была оставлена на произвол судьбы[161].

С жителей Лиможа было достаточно. Пока Джон Гонт ждал в Ла-Рошели попутного ветра, делегация горожан явилась к Карлу V в Париж, чтобы убедить его овладеть их городом и восстановить порядок в регионе. Маршал Сансер собрал 200 человек и отправился в Лимож так быстро, что не было времени даже провести смотр отряда. 14 ноября 1371 года Лимож официально подчинился королю Франции. Однако прошлый опыт заставил горожан опасаться слишком полного подчинения и они не позволили Сансеру и его людям сразу же войти в ворота. Сначала маршал от имени короля должен был подтвердить все древние привилегии горожан и предоставить новые, а затем в течение зимних месяцев выбить англо-гасконских рутьеров из замков, блокировавших дороги и речные пути вокруг города. В результате маршал официально вступил во владение городом только 26 апреля 1372 года. Но даже тогда жители Лиможа не стали снимать герб принца Уэльского со своих ворот. Они просто поместили над ними герб короля Франции. В течение многих лет этот символ оставался последним свидетельством официального английского присутствия в Лимузене[162].

* * *

Тремя десятилетиями ранее, когда Эдуард III только начал свою великую авантюру во Франции, Бенедикт XII, самый проницательный из авиньонских Пап, в пророческих тонах предупредил его о ее конечном результате. Король Франции, сказал он, сражается в своей собственной стране в окружении своего собственного народа, он может проиграть множество сражений, не проиграв войну, понести огромные потери и все же оправиться. Но Эдуард III, сражаясь с экспедиционными армиями на чужой земле, мог выигрывать битву за битвой и в итоге потерять все, что имел во Франции[163]. Как и все авиньонские Папы, Бенедикт XII был связан с Францией крепкими узами чувств, политического расчета и финансовых интересов. Но была и более бескорыстная причина того внимания, которое они уделяли англо-французской войне. Несмотря на явную симпатию авиньонских Пап к Франции, папство оставалось единственной организацией с международным престижем, способной продвинуть крупную мирную инициативу. 1370-е годы были последним периодом европейской истории, в котором папству предстояло сыграть эту роль.

Когда в 1369 году война возобновилась, правящим Папой стал Урбан V. Урбан V был избран в Авиньоне, но вернулся в Италию в июне 1367 года в сопровождении некоторых кардиналов и костяка администрации. Эксперимент провалился по ряду причин: постоянные войны между крупными городами папского государства, растущая угроза со стороны Бернабо Висконти, амбициозного деспота Милана, нищета и анархия Рима и Витербо, где проживал Урбан V. Эти факторы могли бы побудить его покинуть Италию, даже если бы англо-французская война не разгорелась в его отсутствие. Но когда он все-таки объявил о своем намерении вернуться во Францию, хорошо информированные современники полагали, что главной причиной его решения было искреннее желание примирить Эдуарда III и Карла V и наивная вера в то, что он сможет это сделать. Французское правительство, которое было несказанно встревожено отъездом Урбана V и делало все возможное, чтобы отговорить его, было вне себя от радости. Они послали флот галер, чтобы сопроводить Папу обратно через Средиземное море в Марсель. В конце сентября 1370 года, когда Роберт Ноллис жег деревни к югу от Парижа, а принц Уэльский возвращался после разгрома Лиможа, Урбан V прибыл в Авиньон[164]. Сразу после приезда он начал планировать новый раунд миротворчества. Он написал письма двум королям и назначил посредников, но ему не удалось продвинуться в выполнении своей задачи. Переезд подорвал его и без того слабое здоровье. Он заболел в ноябре и умер 19 декабря 1370 года.

Преемником Урбана V, избранным 30 декабря 1370 года, стал Пьер Роже II де Бофор, принявший имя Григорий XI. Григорий XI был племянником предыдущего Папы Пьера Роже, который был канцлером Франции, а затем десять лет правил в качестве Папы Климента VI (1342–52). Новый Папа имел много общего с Климентом VI: умный, культурный, обаятельный, он производил впечатление даже на своих врагов своими благородными манерами. Канцлер Флоренции Салутати, недруг папства, назвал его "осторожным и мудрым, скромным, набожным, милосердным, очаровательным и, что подобает такому великолепному правителю, полностью заслуживающим доверия и надежным". Эти гениальные качества были засвидетельствованы другими людьми, и Григорий XI, несомненно, обладал ими. Но они не мешали ему быть решительным политиком и проницательным дипломатом. В политике Григория XI преобладали две главные навязчивые идеи. Первая — это непоколебимое стремление вернуть папство в Рим, как это пытался и не смог сделать его предшественник. Для этого ему необходимо было укрепить Папское государство в центральной Италии и защитить его от экспансивных устремлений миланских Висконти, а позже — от самоуправляющихся городов его собственных владений. Это означало, что в его время бюджет папства в значительной степени был направлен на ведение череды дорогостоящих войн в Италии.

Второй навязчивой идеей Григория XI была его семья. Роже когда-то были незначительным дворянским родом из региона Нижнего Лимузена, более или менее соответствующего современному департаменту Коррез. Его стремительный взлет в середине XIV века был полностью обусловлен покровительством Пьера Роже I, когда он был канцлером Франции и когда он стал Папой Римским. В 1350 году, в ходе одной из самых впечатляющих сделок с недвижимостью того периода, Климент VI организовал покупку своим племянником (старшим братом Григория XI) виконтства Тюренн у разорившегося дома Комменж. Тюренн был самым богатым и могущественным владением в Нижнем Лимузене. Оно включало в себя большую крепость Тюренн, многочисленные вспомогательные крепости, замки и поместья, а также обширные владения, простиравшиеся от Брив на реке Коррез до Болье на Дордони. На момент избрания Григория XI Гийом Роже, виконт де Тюренн, был верным, но неактивным вассалом принца Уэльского. В конце концов, он подчинился французской короне в январе 1373 года. Два младших брата Папы были убежденными сторонниками герцога Анжуйского. Николя де Бофор, который был женат на наследнице крупного владения Лимёй на Дордони, недавно разместил французские гарнизоны во всех своих замках. Роже де Бофор был одним из капитанов лиможского Сите, попавших в плен к принцу Уэльскому в сентябре 1370 года.

Эти события вызвали у Григория XI более личный интерес к ходу войны, чем у любого из его предшественников. Отчасти потому, что это отвечало его политическим амбициям, отчасти из личных пристрастий и семейных интересов, отчасти также из-за франкофильских настроений папского двора, где он провел свою взрослую жизнь, Григорий XI был привязан к интересам Франции. Во время своей коронационной процессии в январе 1371 года Папа предоставил почетное место герцогу Анжуйскому, который держал уздечку его коня. Часть жаркого лета на Роне он провел в поместье герцога в Вильнев-ле-Авиньоне. Григорий XI давал непрошеные советы Карлу V о важности сторожевой службы в его замках, писал напыщенные письма с поздравлениями французским полководцам по поводу их побед и выдал 200 флоринов гонцу, который принес ему известия о поражении англичан[165].

Григорий XI, как и Урбан V, считал, что не может покинуть Авиньон, пока продолжается англо-французская война. Для восстановления своей власти в Италии он также нуждался в политической поддержке Франции и финансовых ресурсах французской церкви, которые были ограничены, пока Франция была раздираема войной Одним из первых шагов Григория XI после коронации была отправка писем обоим королям, в которых он сообщил им о планах Урбана V провести мирную конференцию и заявил, что назначил посредников, которых выбрал еще его предшественник. Он также послал эмиссара, чтобы узнать, как дела у Людовика Анжуйского и Джона Гонта в Гаскони. Выбор подходящих посредников для переговоров всегда был непростым делом. Но выбор, сделанный Урбаном V и подтвержденный Григорием XI, был замечательным. Саймон Лэнгхем, единственный англичанин в коллегии кардиналов, был строгим и независимым бенедиктинцем, который ранее был архиепископом Кентерберийским и канцлером Англии. Отношения Лэнгхема с Эдуардом III были откровенно плохими. Похоже, что у прелата были сильные сомнения по поводу внешней политики Эдуарда III. Эдуард III же, со своей стороны, не доверял папству и не одобрял продвижение Лэнгхема в кардиналы. Несмотря на его английское происхождение, назначение Лэнгхема вряд ли было положительно воспринято в Вестминстере. Для сравнения, другой посредник, Жан де Дорман, "кардинал из Бове", был очень близок к Карлу V и был одним из его самых близких советников, когда тот был Дофином. Он участвовал в переговорах по заключению договора в Бретиньи и занимал должность канцлера Франции с 1361 года. Дорман принимал участие во всех делах Карла V с Англией и произнес вступительную речь на собрании в мае 1369 года в Париже, на котором было объявлено о возобновлении войны. Дорман получил должность кардинала в том же году, что и Лэнгхем, но, в отличие от Лэнгхема, он сохранил свое положение в правительстве Карла V после своего назначения и остался во Франции вместо того, чтобы уехать к папскому двору. Эти назначения можно объяснить только тем, что советники Папы считали, что Эдуард III потрясен результатом последних двух лет войны и готов пойти на компромисс на условиях выгодных Карлу V[166].

Если так, то это была серьезная ошибка. Среди министров английского короля, несомненно, были те, кто считал, что ради прочного мира Англии придется отдать часть завоеваний, закрепленных по договору в Бретиньи. Есть некоторые свидетельства того, что среди них были главные фигуры в правительстве Гаскони, Джон Гонт и сенешаль, сэр Томас Фельтон, которые защищали Аквитанию практически без денег и приветствовали назначение посредников[167]. Они четко видели, как не мог видеть сам король, что есть только одно направление, в котором могут развиваться события на юго-западе. В Англии, однако, политическое сообщество все еще находилось под влиянием побед 1346 и 1356 годов, а реальное положение Эдуарда III во Франции было для него малопонятным. Дальнейший ход событий позволяет предположить, что на этом этапе и Карл V был не более готов к компромиссу, чем его противник. Первая попытка Григория XI установить мир была обречена на провал еще до начала ее осуществления.

Кардинал Кентерберийский покинул Авиньон для выполнении миссии мира в конце марта 1371 года в сопровождении своего ученого секретаря Адама Истона. Примерно через месяц он встретился с Жаном де Дорманом в Мелёне. Карл V любезно принял обоих в Париже и заверил, что его Совет в принципе готов вести переговоры со своим противником. Но он не взял на себя никаких других обязательств. Английское правительство поначалу не согласно было даже на это. Оставив своего коллегу в Париже, Лэнгхем отправился в Кале, где провел несколько месяцев, тщетно пытаясь получить разрешение на посещение английского двора. Только в октябре ему разрешили пересечь Ла-Манш, а когда он прибыл в Англию, то получил унизительный отпор. Кардинал сделал ряд предложений о передаче конфликта с Францией на рассмотрение независимого арбитража. Согласно французскому хронисту, в качестве арбитра предлагался сам Папа, или трибунал христианских монархов, или, возможно, комиссия из сановников, набранных в равной степени в обеих странах. Но все это было совершенно нереально. Эдуард III никогда бы не отдал свою судьбу в руки Григория XI, чьи симпатии к  французам были хорошо известны, а идея арбитража со стороны Папы была неприемлема даже для Карла V. В ответ Папа предложил другой подход — дипломатическую конференцию, первую из многих, которые должны были решать проблемы суверенитета и территорий в течение 1370-х и 1380-х годов. В конце концов, на это было получено довольно неохотное согласие. Но перспективы были неважными. Проблема Лэнгхема заключалась в том, что в то время, когда он находился в Англии, стратегическая ситуация постоянно менялась и оба правительства планировали крупные кампании на 1372 год. В то же время географический диапазон боевых действий, похоже, неуклонно расширялся: впервые с 1369 года Бретань и Кастилия были втянуты в войну в качестве активных воюющих сторон. Обе стороны очень надеялись, что в наступающем году их судьба кардинально изменится, и были склонны откладывать серьезные переговоры до тех пор, пока военные действия не улучшат их положение на переговорах[168].

Глава IV.

Пуату, 1372 г.

Когда в конце 1370 года Джон Гонт возглавил Аквитанское герцогство, и принял на себя традиционную ответственность офицеров княжества за отношения Англии с королевствами Иберийского полуострова. С точки зрения Англии ситуация, в которой он оказался, вряд ли могла быть хуже. Эдуард III и принц Уэльский поддержали проигравшую сторону в гражданской войне в Кастилии, в результате которой самое богатое и могущественное из иберийских королевств стало французским протекторатом. Принц продолжал разжигать внутреннюю оппозицию правлению короля Энрике II Трастамарского в надежде вернуть часть своих финансовых затрат, но эта политика только ухудшила положение. Через два года после убийства своего соперника Педро I в Монтьеле в 1369 году Энрике II установил полный контроль над своим королевством. Его многочисленные враги, как внутри королевства, так и за его пределами, оказались неспособны действовать сообща, и он одержал верх над всеми ними по отдельности. Король Португалии также потерпел ряд унизительных поражений на суше и на море, после чего в марте 1371 года пошел на заключение мира. Король Арагона вышел из борьбы. В Кастилии враги Энрике II удерживали ряд крепостей, из которых они постепенно были вытеснены в течение 1371 года. Замора пала в феврале, Кармона в мае, а вместе с ней и большинство оставшихся в живых лидеров сопротивления.

У англичан был только один козырь в делах Кастилии. Они владели двумя дочерьми короля Педро I, Констанцией и Изабеллой, которые были переданы принцу пять лет назад в качестве залога за долги отца и в настоящее время проживали в Байонне. Эти две девочки были детьми Педро I от любовницы Марии де Падильи, и законность их рождения когда-то была спорным вопросом. Но в 1362 году Кортесы Кастилии официально приняли заявление Педро I о том, что он прошел через церемонию бракосочетания с их матерью и признал ее детей своими законными наследниками. В своем завещании Педро I объявил, что старшая из дочерей и ее муж, если таковой у нее будет, должны унаследовать его королевство. С точки зрения закона не могло быть сомнений в том, что если Педро I был законным королем Кастилии, то старшая из двух девочек, Констанция, имела право стать королевой. В то время ей было семнадцать лет, и она не имела политического опыта. Но уже одно ее рождение гарантировало, что она станет знаменем emperogilados, как называли сторонников короля Педро I. В какой-то момент в 1371 году Джон Гонт решил жениться на ней[169].

Когда и как этот план сформировался в его голове, сказать невозможно. Герцог Ланкастер был вдовцом с 1368 года, когда его первая супруга Бланка умерла в возрасте двадцати двух лет. Гонт был честолюбивым, ярким человеком, которого никогда не удовлетворяла второстепенная роль, отведенная младшим сыновьям королей. Как и Людовик Анжуйский, другой честолюбивый мечтатель, на которого он во многом походил, он хотел создать для себя государство и играть большую роль в политике Европы. Он мог бы стать королем Шотландии, если бы эта идея не была отвергнута шотландским Парламентом в 1364 году. Он уже вынашивал (как и Людовик) идею утвердить древние и довольно формальные притязания на графство Прованс. Для такого человека перспектива стать королем Кастилии по праву супруги была бесконечно заманчивой. Гонт наверняка посоветовался об этом с отцом, но совершенно не очевидно, что стратегические интересы Англии стояли у них на первом месте.

Что касается Констанции, то для нее брак не мог принести большого личного счастья, поскольку это был исключительно политический союз. Ее отношения с новым мужем всегда были отдаленными и формальными. Но этот брак дал бы ей то, чего она хотела больше всего — человека, который отомстил бы за смерть ее отца. Констанция была очень предана его памяти и окружена лишенными собственности кастильскими дворянами и священниками, которые поощряли ее стремление к мести. Ее брак вполне мог быть предложен одним из них, Хуаном Гутьерресом, деканом Сеговии, кастильским священником-заговорщиком, который был доверенным лицом короля Педро I и недолгое время его послом при английском дворе в 1369 году. Почти наверняка он был членом крошечного двора Констанции в Байонне в 1371 году. Со временем Гутьеррес станет секретарем и главным советником Джона Гонта по делам Иберийского полуострова. Констанция и Джон Гонт поженились, вероятно, в Рокфоре в южных Ландах, около 8 сентября 1371 года[170].

Стремление Джона Гонта стать королем Кастилии поглотило большую часть его энергии в течение следующих восемнадцати лет. Это был не такой уж нереальный проект, как кажется сейчас. Энрике II навязал свою волю почти всей Кастилии, но он отнюдь не был уверен в надежности своего положения на троне. Он узурпировал его даже без тени прав с помощью армии, состоявшей в основном из французских рутьеров. Несомненно, длительное пребывание на троне со временем принесло бы дому Трастамара легитимность и безопасность, но пока удержание Энрике II кастильского трона зависело от постоянного присутствия на его службе французских капитанов. Даже после отъезда Бертрана Дю Геклена со своей свитой в июне 1370 года считалось, что в Кастилии служило не менее 1.000 французских солдат, а истинное число могло быть и больше. Однако зависимость Энрике II от них была источником как слабости, так и силы. Большинство из них были независимыми капитанами с сомнительной преданностью, набранными Дю Гекленом из рядов Великих компаний. Энрике II сделал все возможное, чтобы привязать их интересы к своему делу. Он осыпал их богатствами и титулами. Пьер де Вильнев стал богатым человеком и графом Рибадео. Бернар Беарнский, профессиональный разбойник и внебрачный сын графа Фуа, стал графом Мединасели. Арно дю Солье, по прозвищу Лимузен, который в свое время возглавлял в Лангедоке печально известную банду разбойников, стал сеньором Вильяльпандо. Эти люди вряд ли остались бы с королем, если бы поток его щедрости иссяк. У Констанции, несомненно, не было союзников в Кастилии, способных сражаться с французами на равных, но она была символом оппозиции. Ее претензии пользовались большой скрытой поддержкой среди подданных Энрике II, и можно было ожидать, что перемены в его судьбе или уход его французских союзников помогут им победить. Кортесы Торо утверждали в 1371 году, что во многих городах королевства до сих пор ведутся жестокие распри, провоцируемые друзьями "тирана, называющего себя королем". Беспорядки происходили в Мурсии и, вероятно, в других городах, зачинщики которых были пойманы с письмами Джона Гонта на руках. Провинция Галисия на северо-западе поддерживала короля Педро I в самые трудные периоды его жизни и так и не приняла его преемника. В конце 1371 года новое восстание, разжигаемое emperogilados, базирующимися в Португалии, должно было свергнуть власть офицеров Энрике II и вернуть провинцию в руки сторонников покойного короля Педро I[171].

Энрике II был окружен внешними врагами, чья враждебность сдерживалась только страхом и удобными договорами. Королевство Арагон-Каталония с его мощным флотом было главным участником в большинстве антикастильских коалиций 1350-х и 1360-х годов. К 1371 году его осторожный король в частном порядке пришел к выводу, что Энрике II останется здесь навсегда. Но он был слишком хитрым, чтобы признать изменение политической ситуации перед внешним миром, и никто не сомневался, что он будет на подхвате, если правительство Энрике II рухнет. Наварра оставалась важнейшей частью испанской политической шахматной доски, поскольку контролировала все перевалы в западных Пиренеях и все еще занимала значительный кусок кастильской территории, захваченной ею в самый черный период гражданской войны. Однако самым опасным врагом Энрике II была Португалия, которая постепенно превращалась в значительную силу в делах полуострова.

С момента отвоевания Гибралтарского пролива у мусульман в середине XIII века Португалия стала важным перевалочным пунктом для торговли между Средиземноморьем и Атлантикой и базой для первых европейских исследований атлантического побережья Африки, что на короткое время сделало Португалию мировой державой в XV и XVI веках. Приморские общины португальской прибрежной полосы, где была сосредоточена большая часть населения, уже тогда начали богатеть. В 1360-х годах у Лиссабона можно было увидеть до 450 торговых судов одновременно, в городе проживали значительные общины итальянских, каталонских и южнофранцузских купцов. Лиссабон и Порто стали важными центрами судостроения. Как военно-морская держава Португалия уступала только Кастилии, имея флот из примерно двенадцати боевых галер, которыми командовали и, вероятно, строили генуэзские специалисты. Король Португалии Педру I Справедливый, умерший в 1367 году, по слухам, на момент своей смерти имел годовой доход около 240.000 добр (около 45.000 фунтов стерлингов) и оставил в сокровищнице в Лиссабоне запас из 800.000 золотых и 400.000 серебряных марок[172].

Хронист XV века Фернан Лопеш[173], который рассказывает нам обо всем этом, имел в виду другое. Португалия традиционно избегала международных связей других испанских королевств, и Педру I разбогател в основном за счет того, что не втягивал свою страну в кастильские гражданские войны. Его сын Фернанду I, который стал его преемником в возрасте двадцати двух лет, изменил политику своего отца и растратил свое состояние в ходе неудачных войн. Красивый, самоуверенный и амбициозный, Фернанду I был также импульсивен, легко управляем и совершенно лишен рассудительности. Его шестнадцатилетнее правление стало катастрофой для Португалии и возможностью для англичан, за которую они ухватились обеими руками. Будучи ближайшим оставшимся в живых родственником Педро I Кастильского, Фернанду I имел весомые претензии на кастильский трон. Его первое вмешательство в дела Кастилии в 1369 году обернулось катастрофой. Вначале он добился нескольких легких успехов на суше. Но ситуация быстро изменилась. Осенью 1370 года кастильцы рассеяли португальский флот у Санлукар-де-Баррамеда в устье реки Гвадалквивир. Королевство Фернанду I было частично оккупирована Энрике II и его французскими союзниками. По договору в Алкутиме в марте 1371 года Фернанду I публично отказался от своих претензий на Кастилию, бросил своих арагонских союзников и заключил мир с Энрике II, пообещав жениться на дочери кастильского короля. На некоторое время между Кастилией и ее главным соперником на Иберийском полуострове воцарился мир. Но Фернанду I не примирился с поражением и не отказался от надежд на кастильскую корону. У врагов Энрике II было много возможностей доставить ему неприятности при дворе импульсивного и легкомысленного молодого короля Португалии.

* * *

Когда в октябре 1371 года Джон Гонт отправился из Ла-Рошели в Англию, его первой целью было убедить правительство своего отца придать более высокий приоритет обороне Аквитании. Гонт, несомненно, искренне верил в это, но он также хорошо понимал ценность Аквитании как базы для вторжения в Кастилию. Прибыв в Англию, он с ужасом обнаружил, что Эдуарда III и его министров больше всего волнует не Аквитания и тем более не Кастилия, а Бретань. Вынужденный в результате действий Клиссона и Дю Геклена сделать выбор, которого он избегал с 1369 года, герцог Иоанн IV Бретонский наконец решился обратиться к англичанам. Осенью 1371 года он удалился в большой замок с видом на гавань Ванна, старую штаб-квартиру английских лейтенантов времен гражданской войны и оттуда отправил в Англию двух эмиссаров, на переговоры с Эдуардом III: казначея Томаса Мельбурна и адмирала Бретани Джона Фицникола. То, что он выбрал своими послами двух членов небольшой фракции англичан при своем дворе, многое говорит о его бедственном положении. Послы прибыли в Англию в октябре 1371 года, примерно за месяц до Джона Гонта[174].

Советники английского короля были не прочь вмешаться в дела Бретани. Но они также были полны решимости использовать политическую слабость Иоанна IV. Условия Эдуарда III были объявлены Мельбурну и Фицниколу его советниками в начале ноября 1371 года. По их словам, английский король был готов послать войска на помощь герцогу в следующем году, и когда гарнизон Бешереля будет избавлен от осады Оливье де Клиссона, этот замок будет передан Иоанну IV, что устранит главный предмет разногласий между герцогом и его подданными. Но взамен он должен был подчиниться Эдуарду III как королю Франции и поддержать его в войне с Карлом V. Кроме того, он должен был сдать двенадцать крупных крепостей герцогства офицерам Эдуарда III на время войны, включая три главные гавани западной Бретани — Брест, Морле и Энбон. Они должны были быть немедленно заняты гарнизоном, эвакуированным из Бешереля. Эдуард III назначил двух послов, которые должны были передать эти условия в Бретань и получить согласие герцога. Один из них, Роберт Невилл, был младшим братом видного барона с севера Джона Невилла, лорда Раби, близкого друга Латимера и набирающей политический вес фигуры при дворе. Он хорошо знал герцога, поскольку за несколько лет до этого недолго служил маршалом Бретани. Его коллега, Ральф Барри, был сквайром и ветераном многих тайных миссий к Карлу Наваррскому, одним из тех надежных слуг короля, которые так часто выступали в качестве исполнителей его тайной дипломатии[175].

6 ноября 1371 года Джон Гонт высадился в корнуольской гавани Фоуи. Вместе с ним прибыли две принцессы Кастилии, несколько видных гасконских и пуатевинских дворян, а также некоторые из ведущих английских капитанов, служивших с ним в Гаскони, включая сэра Хью Калвли и английского лейтенанта в Лимузене сэра Джона Деверо. Джона Гонта также сопровождала небольшая группа кастильских изгнанников. Среди них были два человека, которым предстояло стать видными создателями и исполнителями великого проекта Гонта: незаменимый декан Сеговии Хуан Гутьеррес и очаровательный и яркий авантюрист из Галисии Хуан Фернандес Андейро. Андейро обладал исключительным умением заискивать перед людьми, облеченными властью, в любой стране, где он жил. Он служил королю Педро I до его смерти, а затем бежал в Португалию, где быстро стал влиятельной персоной, а вскоре стал одинаково близок с Джоном Гонтом. Его присутствие в ближайшем окружении герцога свидетельствовало о новом интересе к тому, что Португалия может внести свой вклад в амбиции герцога[176].

Герцог Ланкастер прибыл в Лондон примерно через неделю после того, как Невилл и Барри отправились в Бретань. 25 ноября 1371 года у него была трудная встреча с королем. На встрече также присутствовали маршал Аквитании Гишар д'Англе и Жиро де Тарта, сеньор де Пуаянн, один из немногих значительных сеньоров Ландов, все еще верных принцу. Главной целью этой встречи было убедить Эдуарда III в необходимости срочно профинансировать оборону Аквитании, пока она не была полностью потеряна. Так как не было никакой возможности найти необходимые средства в самом герцогстве, они должны были прийти из Англии. Гасконцы также хотели, чтобы их защиту поручили какому-нибудь выдающемуся человеку, пользующемуся доверием короля, если не одному из его сыновей, то графу Пембруку, который, как известно, был близок к Эдуарду III и произвел благоприятное впечатление за те два года, что он провел в герцогстве. Гонт считал, что если герцогство будет должным образом защищено в следующем году, то есть шанс вернуть в английское подданство некоторых из тех, кто покинул его с 1368 года. Даже сеньор д'Альбре, который в последнее время был недоволен растущим сближением герцога Анжуйского с его давним врагом графом Фуа, может быть возвращен в лоно Англии. В письме, которое Эдуард III написал сеньору д'Альбре несколько дней спустя, есть довольно загадочный намек на это обсуждение, из которого следует, что Гонт уже делал ему предложения. Но было очевидно, что все зависело от резкого улучшения для Англии военной ситуации. Вполне вероятно, что Гонт обсудил с отцом и другой свой великий проект — вторжение в Кастилию и свержение Энрике II. Об этом известно лишь то, что Эдуард III не хотел торопиться с принятием решения. По его словам, это были "трудные вопросы" и для их рассмотрения в Вестминстер будет созвано расширенное заседание Совета с участием ведущих епископов и знати[177].

Большой Совет был традиционным собранием, на котором принимались основные решения по ведению войны. Он собрался в Вестминстере 13 января 1372 года и заседал около двух недель, что стало одним из самых продолжительных заседаний такого рода, которые когда-либо проводились. Ход заседания письменно не зафиксирован. Основные решения приходится выводить из приказов, которые были изданы после его закрытия. Главные военные операции в следующем году должны были проходить в Бретани. Большой флот должен был быть реквизирован во всех портах Англии и направлен в четыре пункта сбора в Соленте для посадки войск в начале мая. Планировалась армия численностью около 6.000 человек, которой король намеревался командовать лично. Первоначально предполагалось, что его будут сопровождать два его сына, принц Уэльский и граф Кембридж. Граф Пембрук был назначен лейтенантом короля и принца и получил приказ как можно скорее выехать в Аквитанию. Пембрук предложил отплыть в Ла-Рошель не более чем с небольшой личной свитой, но с достаточным количеством наличных денег и слитков драгоценного металла, чтобы набрать на месте армию из 3.000 человек. Обеспечив оборону Аквитании, он должен был отправиться на север и пересечь Луару, чтобы объединить силы с королем. Стратегия была очень похожа на стратегию 1356 года, когда принц и Генри Ланкастер пытались одновременно провести кампании в Бретани и Гаскони и объединить свои армии у Луары. Король приложил все усилия, чтобы сохранить эти решения в тайне. Гишар д'Англе и Жиро де Тарта, присутствовавшие на Совете, дали клятву хранить тайну и были уполномочены сообщать о планах короля только главным офицерам принца в герцогстве[178].

* * *

Большой Совет принял еще одно важное решение. Именно по "общему совету Англии" 29 января 1372 года Джон Гонт публично объявил себя королем Кастилии и Леона по праву своей супруги и соединил свой герб с гербами испанских королевств. Неясно, какие решения были приняты относительно того, как это заявление должно было быть реализовано, но было широко распространено мнение, как во Франции, так и в Испании, что Гонт намеревался вторгнуться в Кастилию позднее в этом году. Существует множество доказательств того, что он так и сделал. Его план, похоже, состоял в том, чтобы набрать собственную армию численностью около 1.200 человек, которая летом должна была отправиться в Плимут и высадиться в Гаскони. Гонт предложил поучаствовать в этом предприятии опытному военачальнику Уильяму Монтегю, графу Солсбери, и сэру Хью Калвли, ветерану испанских кампаний, который сражался по обе стороны кастильских гражданских войн 1360-х годов. Вместе они рассчитывали набрать дополнительные силы в Гаскони и вторгнуться в Кастилию через наваррские перевалы. Король Наварры, сотрудничество с которым было крайне необходимо, в то время возвращался в свое королевство из Нормандии и должен был проехать через Барселону. В Каталонию были отправлены агенты, чтобы встретить его там. У Джона Гонта были амбициозные планы по одновременному вторжению в Кастилию с востока и запада, когда он сам войдет в королевство с севера. Его представителям в Арагоне было поручено попытаться заинтересовать в этом плане арагонского короля Педро IV. Но западное направление этой стратегии, которое зависело от доброй воли короля Португалии, имело гораздо больше перспектив. Португалия, в отличие от Арагона, была легкодоступна по морю из Англии или Гаскони. Джон Гонт уже получил намек на поддержку от дона Фернанду I, который тайно написал своему старому другу Хуану Фернандесу Андейро в Англию, предлагая некую форму совместных военных действий против Кастилии. Большой Совет убедили одобрить отправку небольшого отряда вооруженных людей в Португалию для поощрения агрессивных замыслов Фернанду I. Гонт назначил послов, которые должны были как можно скорее отправиться в Португалию, а возглавил посольство не кто иной, как сам Андейро[179].

9 февраля 1372 года, через несколько дней после закрытия Большого Совета, Констанция Кастильская совершила торжественный въезд в Лондон в качестве королевы Кастилии в сопровождении принца Уэльского, экзотической смеси английских и кастильских фаворитов и большого эскорта городских сановников. Толпы людей выстроились на улицах, чтобы увидеть ее, когда она проезжала по Чипсайду и Стрэнду, чтобы быть принятой своим супругом в Савойском дворце. В течение следующих нескольких недель Джон Гонт стал вести себя как король. Отныне в английских официальных документах он именовался "королем Кастилии и Леона", а устно к нему обращались как к "Монсеньеру Испанскому". Он собрал вокруг себя небольшой двор кастильских рыцарей и дам, некоторые из которых сопровождали его из Гаскони. Другие присоединились к нему в последующие годы, когда сменяющие друг друга бедствия вынуждали их бежать из Кастилии и соседних королевств. При дворе Джона Гонта была создана небольшая кастильская Канцелярия под руководством Хуана Гутьерреса, которая составляла документы от его имени в традиционном стиле Канцелярии короля Педро I, скрепленные серебряной печатью с королевским гербом Кастилии и Англии и подписанные рукой Джона с традиционной формулой Yo El Rey, возможно, единственными словами испанского языка, которые он когда-либо знал[180].

Брак Джона Гонта и его планы на трон Кастилии оказались серьезной политической ошибкой со всех точек зрения, кроме его собственной. Он закрепил союз династии Трастамара с ее французскими покровителями и сделал Кастилию врагом Англии на целое поколение. Кастилия была грозным противником. Страна была относительно неплодородной, и она, как ни одна другая в Западной Европе, пострадала от экономических бедствий XIV века: чума и депопуляция, сокращение производства, постоянная инфляция, и все это сопровождалось острой социальной напряженностью. Но население страны было примерно в два раза больше, чем в Англии, а ее ресурсы, хотя и истощенные гражданскими войнами, были потенциально очень велики. Энрике II начал свое правление с тяжелым бременем долгов, которые он, как это обычно делали слабые правители, финансировал за счет щедрой распродажи имущества и обесценивания монеты. Но к тому времени, когда Джон Гонт решил повоевать с новой династией, кастильская корона уже была на пути к восстановлению и распоряжалась доходами, значительно превышающими доходы Англии. Кортесы, собравшиеся в северном городе Торо в сентябре 1371 года, возобновили периодическое введение прямых налогов на недворян (servicios) и вновь ввели постоянный налог с продаж (alcabala) по исторически высокой ставке в 10%. В последующие годы Кастилия, хотя и не имела такой всепроникающей бюрократии, как Англия и Франция, постепенно присоединилась к числу западноевропейских стран, которым война принесла интенсивное управление и сокрушительный уровень налогообложения. До начала гражданской войны налоговые поступления кастильской короны составляли 500.000 ― 600.000 добла (около 100.000 ― 120.000 фунтов стерлингов), что было примерно сопоставимо с годовыми доходами королей Англии в военное время. На пике своего развития в 1380-х годах они выросли более чем в два раза[181].

Кастилия была главной морской державой Атлантического побережья. Она была крупным экспортером сырьевых товаров, особенно шерсти и железа, с большим и растущим торговым флотом. Бискайские порты Сантандер, Бермео, Бильбао и Кастро-Урдьялес были значительной силой на атлантических торговых путях. Их корабли, построенные для перевозки насыпных грузов, были одними из самых больших грузовых судов, огромными парусниками, грузоподъемностью от 200 тонн и выше, которые высоко ценились как боевые корабли. Кроме того, Кастилия содержала самый большой постоянный военный флот среди всех атлантических держав. На пике своего развития, до гражданских войн 1360-х годов, он насчитывал не менее тридцати боевых галер, базировавшихся в Севилье, где для их обслуживания имелся большой военно-морской арсенал. Их проектированием, управлением и командованием занимались генуэзские специалисты, признанные мастера галерного боя в позднем средневековье. Эджидио Бокканегра по прозвищу Черная борода, адмирал Кастилии и младший брат генуэзского дожа, умерший в 1367 году после четверти века службы королям Кастилии, был одним из самых известных командиров галер своего времени а его сын и преемник Амбросио был предприимчивым и изобретательным флотоводцем следовавшим по стопам отца[182].

Энрике II заключил контракт на поставку своего галерного флота королю Франции после заключения военно-морского договора в 1368 году. Возможно, что он поступил бы так, даже если бы Джон Гонт не заявил публично о своих правах на кастильский трон, но это отнюдь не точно. Энрике II имел возможность направить военно-морскую помощь во Францию с момента заключения Алкутимского договора с Португалией в марте 1371 года, но сделал для этого очень мало. Летом того года между Парижем и кастильским двором велась активная дипломатическая переписка, которая не сохранилась, но военно-морской вопрос, несомненно, был ее частью. Однако Карл V был настолько не уверен в поддержке кастильцев, что обратился к Генуэзской республике с просьбой предоставить необходимые двадцать галер. Есть все основания полагать, что довольно прохладное отношение Энрике II к своим обязательствам вскоре изменилось, когда стало известно о женитьбе Джона Гонта на его племяннице. Это событие, очевидно, вызвало настоящее смятение среди его советников, которые не забыли опустошительное вторжение принца Уэльского в 1367 году и, как и вся Европа, имели преувеличенные представления о военных возможностях Англии. В сентябре 1371 года Энрике II сообщил Кортесам в Торо, что он решил послать флот для поддержки короля Франции в следующем году. Часть исключительно высоких налогов, санкционированных Кортесами, была необходима для оснащения и комплектования флота. К концу года к французскому двору прибыло торжественное посольство из Кастилии, чтобы подтвердить морской договор и заручиться поддержкой Франции против того, что, очевидно, считалось серьезной и неизбежной опасностью[183].

Это произошло в критический момент для Франции, чья военно-морская боеспособность в то время была на низком уровне. После унизительного отказа короля от проекта вторжения в Англию в 1369 году была предпринята попытка решить эту проблему с помощью новой программы строительства кораблей в королевском арсенале в Руане. Первоначально работы были сосредоточены на постройке нормандских баланжье — длинных клинкерных судов, похожих на скандинавские, с приподнятой кормой и форштевнем, приводимых в движение командой до 200 гребцов и вспомогательным парусным вооружением. Три из них были построены зимой 1369–70 гг. и еще два — следующей зимой. Это были традиционные рабочие лошадки французского королевского флота, но они были медленными и, как известно, недолговечными. В начале 1370 года был нанят генуэзский мастер-корабельщик, который руководил строительством настоящих средиземноморских галер, с гладкими бортами, более быстрых и прочных. Шесть таких судов были построены в 1370 году, а еще три — в 1371 году. Кроме того, было пять средиземноморских галер, нанятых у Гримальди из Монако, и около пяти старых руанских галер, вероятно, 1340-х и 1350-х годов, известных как galées huissières с более широкими корпусами и кормовыми портами для погрузки лошадей[184].

Это были значительные силы, но они не были использованы надлежащим образом. Первые два года войны были ничем не примечательным периодом для французских военно-морских операций. Единственным заметным подвигом было разрушение части Портсмута крейсерской эскадрой, выделенной из флота вторжения 1369 года. Это ничем не отвлекло англичан от их цели, а последующие события показали, что это был лишь точечный укол. Причины этого неясны. Отсутствие опытных капитанов и экипажей галер, безусловно, было частью проблемы. Эмери, виконт Нарбонский, который был назначен адмиралом Франции в конце 1369 года, был доблестным рыцарем, но совершенно не обладал специальными навыками флотоводца. Хотя он выходил в море со своим флотом, его функции командующего на практике, по-видимому, выполнял его заместитель, Жан де Куломбье, корабельный мастер из Монпелье, который был освобожден от своих обязанностей через год.

С размещением галер и других гребных судов было связано множество проблем, которые французское правительство так и не смогло решить. Они были идеальны для прибрежных рейдов из-за своей малой осадки, маневренности и большого вооруженного экипажа. Однако они требовали регулярного технического обслуживания и частых ремонтов. У них было ограниченное время использования, что означало, что они не могли долго находиться в море, не возвращаясь в порт, чтобы взять провизию и питьевую воду. Они были уязвимы для нападения парусных судов, которые, хотя и были менее маневренными, имели преимущество в высоте бортов и могли нести деревянные надстройки на носу и корме. Это было важным моментом в то время, когда луки и стрелы все еще были основным оружием морской войны. Величайшие морские капитаны средневековья сражались имея под своим командованием объединенные флота из гребных и парусных судов. Но французские усилия в этом направлении продолжали тормозиться из-за нехватки больших парусников.

В 1370 году французы ничего не предпринимали со своим флотом до середины июля, когда эскадра из двадцати четырех кораблей отплыла из устья Сены. Эскадра состояла из десяти из шестнадцати галер, находившихся на французской службе, а также тринадцати больших парусных судов и морской барки, зафрахтованной в Кастилии. Результаты всех этих усилий были скудными. В первые несколько дней своего плавания флот сжег деревню Госпорт возле Портсмута и захватил большой торговый корабль из Байонны. Но хотя они находились в море до начала ноября, остальная часть их плавания прошла без особых происшествий, если не считать точечных набегов на неохраняемые поселения. Им также не удалось перехватить короля Наварры во время его возвращения из Саутгемптона в Шербур. В 1371 году дела обстояли еще хуже. Французские галеры и гребные баланжье теперь насчитывали от двадцати до двадцати пяти судов, а вдоль южного и западного побережья англичане готовились к мощной кампании прибрежных набегов. На самом деле французские корабли весь год простояли на приколе, вероятно, потому, что их не обслуживали должным образом[185].

Кастильский военно-морской союз в сочетании с постепенным возрождением морской мощи Франции в течение следующего десятилетия изменил стратегический баланс в пользу Франции. Кастильцы не только угрожали способности Англии более или менее свободно перебрасывать армии в любую точку протяженного атлантического побережья Европы, как она это делала после битвы при Слейсе в 1340 году. Постоянная угроза приморским графствам Англии глубоко изменила отношение англичан к войне, заставив английские правительства сосредоточить больше своих финансовых и военных ресурсов на обороне страны и существенно ограничив их возможности по защите Аквитании или отправке больших экспедиционных армий во Францию.

* * *

Рождественские празднества при французском дворе в 1371 году были особенно пышными и более чем обычно значимыми в политическом плане. На них присутствовали все ближайшие советники короля, его брат герцог Беррийский, герцог Бурбонский, коннетабль Бертран Дю Геклен и большинство капитанов, вынесших на своих плечах все тяготы войны. Планы, сформулированные небольшими группами советников в течение последнего месяца, теперь были представлены тем, кто должен был их осуществить, что было частью формальных консультаций, от которых зависело средневековое правительство даже в эпоху самодержавия. Главной военной операцией, запланированной на 1372 год, должно было стать отвоевание Пуату, проект, который был близок сердцу короля с первых месяцев войны, так как Пуату имел древние связи с королевским домом. Он был официально добавлен к владениям герцога Беррийского еще в ноябре 1369 года, вместе с соседними провинциями Ангумуа и Сентонж, в надежде на их скорейшее отвоевание у англичан. Эти области составляли сердце английской Аквитании, где правительство принца держало значительные гарнизоны и пользовалось поддержкой почти всего дворянства. Пуату невозможно было захватить путем тайных переговоров с местными баронами и последующих ограниченных военных операций, как это было сделано в Керси, Руэрге или Лимузене. После затишья в последних трех лет налоговые поступления в казну короля теперь шли рекой. Предполагалось вторгнуться в Пуату с полевой армией численностью около 4.000 человек. Командовать ей должен был герцог Беррийский в знак уважения к его рангу и его положению номинального владыки региона, который предстояло завоевать. Но реальными лидерами должны были стать коннетабль, герцог Бурбонский и маршал Сансер[186].

Герцог Анжуйский не присутствовал на празднествах и не был участником этих решений. Но Карл V намеревался максимально усилить давление на английскую администрацию, добившись от герцога одновременного вторжения в Аквитанию из Лангедока — первой значительной операции с 1370 года. Король вел прямые переговоры с делегацией городов сенешальства Тулузы в Париже через голову своего брата и убедил делегатов санкционировать специальный военный налог в размере 350.000 турских ливров. В январе 1372 года эта договоренность была ратифицирована в присутствии герцога Анжуйского Генеральными Штатами Лангедока. Они предоставили герцогу подымный налог в размере трех франков с домохозяйства (позже увеличенный до четырех) сроком на год и габель на тот же срок при строгом условии, что доходы будут потрачены исключительно на ведение войны. Это было почти таким же тяжелым бременем для налогоплательщиков, как и в первые два года войны[187].

Армия в 4.000 человек была не слишком большой силой для повторного отвоевания Пуату даже при условии проведения крупной отвлекающей кампании в долине Гаронны. Успех зависел от того, чтобы не дать англичанам послать крупномасштабные подкрепления в Аквитанию или организовать крупное вторжение во Францию с севера. За последние несколько месяцев Карл V вернулся к проекту вторжения в Англию, хотя он уже не представлял себе, если вообще представлял, что эту страну можно завоевать, но он верил, что высадка десанта на английском побережье заставит английские войска завязнуть в обороне своей родины и помешает его противнику отправить экспедиционные армии на континент.

Первоначально французский король возлагал свои надежды на шотландцев. Король Шотландии Давид II неожиданно умер в возрасте сорока семи лет в феврале 1371 года, и его преемником стал дружелюбный, но не склонный к военным действиям племянник Роберт II Стюарт. Французский король сделал серьезную заявку на поддержку Шотландии в первые несколько месяцев нового правления. В июне 1371 года он принял в Венсене шотландское посольство, прибывшее известить его о вступлении Роберта II на престол и возобновить давний договор о дружбе между двумя странами. Посольство возглавлял опытный и преданный епископ Уордлоу из Глазго. В его состав входил Арчибальд Дуглас, давний друг Франции, сражавшийся в составе французской армии в битве при Пуатье. Вероятно, именно Дуглас был ответственен за тайное соглашение, заключенное с советниками Карла V в Венсене 30 июня 1371 года. В этом документе Карл V согласился организовать аннулирование англо-шотландского перемирия Папой Римским. И как только это будет достигнуто, французский король предоставит 100.000 ноблей (33.000 фунтов стерлингов), чтобы Роберт II мог заплатить выкуп за своего предшественника, прежде чем начать войну с Англией. Карл V был готов отправить в Шотландию на два года 1.000 французских воинов и выплатить жалование 1.000 шотландцам для их содержания. Уполномочил ли Роберт II Дугласа заключить такое соглашение, совершенно не ясно, но он точно не ратифицировал его, когда послы вернулись в Шотландию осенью. В итоге проект ни к чему не привел. Шотландский король согласился подтвердить союз с Францией, но только на самых общих условиях. Он не обещал воевать с англичанами, если только они не будут настолько глупы, что откажутся от перемирия[188].

Отвергнутый шотландцами, Карл V обратился к возможности разжигания восстания в Уэльсе, плану, который уже однажды потерпел неудачу в 1369 году. И снова орудием осуществления планов Карла V стали убедительный Оуэн Лаугох и его соратник по оружию Джек Уин. После фиаско 1369 года Оуэну удалось расширить свое влияние в Уэльсе. Периодические обвинительные акты свидетельствуют о существовании небольших ячеек сторонников Оуэна в северном Уэльсе, некоторые из которых посылали ему деньги и рекрутов. Многие другие, должно быть, ускользнули от внимания офицеров принца Уэльского. Оуэн содержал свою в основном валлийскую компанию из примерно 200 человек, нанимаясь на работу в качестве наемника везде, где мог ее найти. Осенью 1371 года он был одним из нескольких капитанов-наемников разных национальностей на службе у немецкого города Мец. Однако в конце 1371 года он был отозван во Францию. Вероятно, Оуэн был в числе советников короля на Рождество. В предстоящей кампании ему предстояло принять командование небольшой армией, которая должна была отплыть в Уэльс, как только для нее будут найдены суда. Когда кастильские послы прибыли в Париж, вероятно, в декабре, со своими опасениями английского вторжения и предложениями военно-морской помощи, Карл V воспользовался этой возможностью. Послы Энрике II получили быстрые и щедрые заверения в том, что Карл V в случае необходимости направит в Кастилию французскую армию, чтобы сорвать любое вторжение ланкастерцев. Взамен он получил обещание, что двенадцать кастильских галер и восемь парусных караков будут срочно отправлены на соединение с французским флотом в Арфлёре, и их первой задачей будет сопровождение армии Оуэна в Уэльс, возможно, уже в феврале или марте 1372 года[189].

Карл V был хорошо информирован о том, что происходит в Англии. "Знатные люди, расположенные к нам, которым мы полностью доверяем", которых король назвал источником своих сведений, могли быть людьми, приближенными к английскому двору, или просто англоязычными шпионами, посланными за информацией в Вестминстер. Каким бы ни был источник, через несколько дней после роспуска Большого Совета Эдуарда III французский король получил более или менее точные отчеты о его работе, несмотря на все предосторожности английского короля. К концу января 1372 года он знал о планах своего врага высадить армию в Бретани. Либо тогда же, либо вскоре после этого он узнал о миссии графа Пембрука в Аквитанию[190]. В результате его план отвлекающей высадки в Уэльсе стал более амбициозным. Примерно в марте 1372 года численность десанта была увеличена втрое, а план радикально изменен. Согласно новому плану, Оуэн должен был сначала отплыть со своим отрядом в северную Кастилию, где к нему присоединятся обещанные кастильские корабли и 1.000 солдат, набранных из числа французских наемников на службе Энрике II. Преимущество этого плана заключалось также в том, что флот мог подойти к архипелагу Силли на пути в Уэльс с юга с помощью преобладающих западных ветров вместо того, чтобы с трудом подходить в нему галсами с востока  с риском столкнуться с английским флотом.

Задача убедить Энрике II сотрудничать в реализации этих планов была возложена на посланного из Парижа эмиссара, бургундского рыцаря Жана де Рье. Он был ветераном кастильских войн, чьи знания о стране восходили к осаде Альхесираса в 1344 году. Жан хорошо знал Энрике II и присутствовал на переговорах по военно-морскому договору 1368 года. Это было как нельзя кстати, поскольку ему предстояло выполнить исключительно сложную миссию. Энрике II нужно было убедить расстаться с большинством иностранных наемников, с помощью которых он держался на троне. Самих наемников нужно было убедить покинуть страну, где они жили за счет подаренных им земель, и отправиться в опасное путешествие в один из беднейших регионов Европы. Если это окажется слишком сложной задачей, Жану де Рье было поручено настаивать на том, чтобы вместо этого отряд Оуэна усилили кастильскими войсками. В любом случае, в Кастилии пришлось бы потратить большие суммы денег на транспортировку, экипажи и солдат. Карл V надеялся, что Энрике II сможет сам покрыть эти расходы, при необходимости зачтя их в счет сумм, которые он задолжал Карлу V и Людовику Анжуйскому за их прошлую поддержку. Но если  Энрике II не захочет платить, Жан был уполномочен получить деньги у ростовщиков в качестве кредита французскому королю или, в крайнем случае, взять до 60.000 франков из доходов от кастильских владений Бертрана Дю Геклена, которые коннетабль собирался продать. Примерно в марте 1372 года Жан де Рье уехал из Парижа в Кастилию[191].

* * *

На фоне этой бесперспективной для установления мира ситуации, 1 марта 1372 года, кардиналы Кентерберийский и Бове открыли давно запланированную дипломатическую конференцию под стенами Гина. Ни одна из сторон не была представлена людьми, которые были особенно близки к Советам королей. Инструкции Карла V для его собственных представителей были рассчитаны на то, что ничего важного не произойдет. Им было велено маневрировать, чтобы заставить англичан пойти на сделку, и ограничиться простыми заявлениями о доброй воле, не выдвигая никаких собственных предложений. Любое предложение об арбитраже должно было быть отвергнуто. Если англичане пожалуются на отказ от договора в Бретиньи, французы должны были ответить теми же юридическими аргументами и контр-обвинениями, которые Карл V использовал во время язвительных дипломатических обменов, предшествовавших началу войны в 1369 году. Что касается английских послов, то они, по словам французского источника, говорили "более любезно, чем обычно", но маловероятно, что их инструкции были более сговорчивыми. Обе стороны сразу же обменялись несовместимыми взглядами на правовую основу притязаний Эдуарда III на французскую корону. Есть некоторые свидетельства того, что они договорились о предложении, которое должно было быть представлено королям, о приостановке войны на время жизни Эдуарда III, интересная идея, которую по крайней мере один, а возможно и оба короля отвергли. Конференция закрылась через пять недель в начале апреля[192].

* * *

Положение герцога Иоанна IV в Бретани быстро ухудшалось зимой 1371–72 года. Осада Бешереля все еще продолжалась. Между Парижем и Ванном произошла череда безрезультатных посольств, в которых каждая сторона высказывала претензии, накопившиеся за последние три года, а Иоанн IV пытался предотвратить вмешательство Франции в дела своего герцогства. Но как бы отчаянно он ни нуждался в военной помощи, герцог не был готов принять ее на унизительных условиях, предложенных министрами Эдуарда III. Сдача двенадцати крепостей англичанам дискредитировала бы его в глазах подданных. Иоанн IV также считал, как оказалось, справедливо, что англичане, по крайней мере, так же хотели закрепиться в Бретани, как и он хотел заручиться их поддержкой, и что ему предложат более выгодные условия, если он будет их сдерживать. Невилл и Барри, которые должны были прибыть в Ванн примерно в начале декабря 1371 года с предложениями английского Совета, были вынуждены обратиться за более удобными инструкциями. Общие черты соглашения наметились только в феврале 1372 года, после того как Большой Совет принял решение о вторжении в Бретань, а министры Эдуарда III стали согласовывать сроки. Послам Эдуарда III было разрешено отказаться от всех своих наиболее невыполнимых требований, а герцогу была обещана помощь из 600 человек для защиты герцогства от французов с полным контролем над их действиями. Требование о сдаче портов и замков было отменено. Вместо этого англичане согласились сдавать герцогу по первому его требованию любые места, которые они займут в ходе кампании. Более того, Иоанну IV пообещали вернуть графство Ричмонд и полностью освободить от долгов перед Эдуардом III. В обмен на все это герцог должен был разрешить английскому королю высадиться в герцогстве и использовать его как базу для вторжения во Францию. От самого Иоанна IV ожидалось, что он выделит для этого предприятия 1.000 своих солдат. После четырех месяцев пребывания в Бретани Невилл и Барри вернулись в Англию. Примерно 28 марта они отчитались перед Советом[193].

Министры Эдуарда III в это время были озабочены проблемами судоходства и береговой обороны. Островное положение Англии ставило ее в уникальную зависимость от возможности развернуть очень большой флот транспортных судов и кораблей сопровождения, которые должны были быть реквизированы у коммерческих судовладельцев. Ограничивающими факторами при планировании любой заморской экспедиции были наличие кораблей и моряков, а также продолжительность морского перехода. Доставка армии в Бретань на расстояние более чем 200 миль по морю была гораздо более сложной задачей, чем переход через Ла-Манш в Кале, о чем Эдуард III, возможно, помнил по своей первой кампании там за тридцать лет до этого. В 1342 году для перевозки армии численностью около 7.000 человек на полуостров было задействовано не менее 440 судов. Большинству кораблей пришлось совершить переход дважды, и даже в этом случае около 1.400 человек остались на английском берегу. Весь процесс занял три месяца с момента сбора кораблей. Армия 1346 года, численность которой, вероятно, составляла около 14.000 человек, переправилась на Котантен за один переход, но для этого ей потребовалось около 750 кораблей. Перевозка армий в Гасконь была еще более сложным делом. Англичанам никогда не удавалось переправить через Бискайский залив за один раз более 3.000 конных воинов, даже когда они контролировали все его побережье[194].

Согласно жалобам Палаты Общин в конце 1372 года, растущие трудности, с которыми англичане столкнулись при транспортировке своих армий на континент, были вызваны серьезным упадком торгового флота. Документальные свидетельства, хотя и неполные, подтверждают это. В 1347 году Эдуард III задействовал 737 кораблей для эпической осады Кале — самый большой английский флот, о котором имеются достоверные свидетельства за весь средневековый период. Из них 682 судна были реквизированными торговыми судами, а остальные либо принадлежали королю, либо были зафрахтованы за границей. Для сравнения, в начале 1370-х годов адмиралы, приложив немало усилий и поскребя по сусекам, смогли реквизировать примерно треть от этого числа, от 200 до 250 океанских судов. Более того, их средняя грузоподъемность, хотя и была больше, чем в первые годы правления Эдуарда III, все еще была слишком мала для эффективного использования в качестве военных транспортных судов. Судовладельцы Венеции, Генуи и бискайских портов Кастилии регулярно использовали для торговли суда в 300 тонн и выше. Но торговый флот, доставивший Джона Гонта в Кале в 1369 году, который при 255 судах был самым большим из всех, собранных англичанами в этот период, включал всего восемь судов грузоподъемностью более 200 тонн. 70% реквизированных торговых судов были грузоподъемностью менее 100 тонн[195]. Сравнительно небольшие размеры английских кораблей создавали особые проблемы в эпоху полностью конных армий. Необходимо было перевозить большое количество лошадей: как правило, одну на лучника и три на каждого латника[196]. Их приходилось размещать под палубой в разборные деревянные стойла. Английские корабли были предназначены для перевозки сыпучих грузов в глубоких трюмах и имели очень ограниченную площадь палубы, что делало их особенно непригодными для перевозки людей и лошадей. В первые годы правления Эдуарда III средняя вместимость английских кораблей составляла не более восемнадцати-двадцати человек с лошадьми на судно. В более поздние годы века она составляла от двадцати до тридцати человек с лошадьми, в зависимости от протяженности морского перехода. Это означало, что для перевозки одного человека и его лошадей требовалось от четырех до шести тонн грузоподъемности[197] и большая часть этой нагрузки приходилась на лошадей. Можно было перевозить в шесть раз больше людей, если лошади не требовались или их можно было найти в пункте назначения[198].

Наем экипажей оказалось столь же критичным, как и сбор кораблей. Средневековые торговые суда были трудоемкими в управлении и обслуживании. Из-за нехватки рабочей силы англичане были вынуждены отказаться от прежней практики отправлять корабли в море с двойными экипажами, работающими посменно. Но, если обобщить, даже при одном экипаже на каждые четыре тонны грузоподъемности требовался как минимум один человек. На небольших судах это соотношение было выше. В отличие от солдат, которые набирались почти полностью из добровольцев, моряки, служившие на реквизированных судах, были людьми мобилизованными. Их собирали специальными командами, двигавшимися вдоль побережья от порта к порту, и принудительно забиравшими людей на службу из прибрежных деревень и городов. Административные записи 1370-х годов полны проклятий в адрес измученных чиновников, жалующихся на медленные и неадекватные результаты, достигнутые этими командами. Несмотря на все их усилия, отдача уменьшалась вместе с состоянием английского торгового судоходства в целом. Более 13.300 английских моряков служили на флоте в 1347 году. Однако наибольшее число моряков, собранных единовременно, составило чуть более 5.000 человек в 1369 году[199].

Английские судовладельцы неоднократно обращались в Парламент с просьбой найти решение их бед, и почти на каждой сессии Палата Общин принимала их сторону. Судовладельцы указывали на реквизицию судов и принудительный наем экипажей как на главную причину разрушения их состояния. По их словам, это привело к упадку английского торгового флота и отказу от мореплавания все большего числа молодых людей. Эти утверждения слишком упростили сложную проблему, поскольку несомненно действовали и другие факторы, включая общее сокращение внешней торговли Англии и разрушительное воздействие Черной смерти на английские прибрежные общины. Однако диагноз Палаты Общин в Парламенте вполне правдоподобен. В среднем большой океанский торговый корабль представлял собой инвестицию в размере около 500 фунтов стерлингов, которые должны были окупиться за относительно короткий срок службы деревянного судна. Корабли забирались для службы королю без арендной платы или какой-либо другой формы компенсации, часто на длительный срок. В 1369 и 1370 годах они служили не менее четырех месяцев, а в 1372 году — шесть. Это было тяжелым ежегодным налогом для судовладельцев Англии, что в долгосрочной перспективе снижало их прибыль и препятствовало инвестициям в новые суда. Экипажам кораблей, в отличие от судовладельцев, платили, но ставка была низкой. Более того, пока система не была изменена в 1373 году, оплачиваемое время отсчитывалось только с даты отплытия. Недели, а иногда и месяцы, которые моряки проводили в порту в ожидании приказов, в принципе, не оплачивались. В 1372 году одна группа из 620 моряков западной Англии пожаловалась, что они простаивали без зарплаты с апреля по июль в ожидании приказов. Мы знаем об этом, потому что король сделал им выплату ex gratia (из милости), что отражено в счетах. Но такое отношение к морякам было довольно распространенным, и другие в их положении не получали и этого. Существует множество анекдотических свидетельств сопротивления военной службе среди моряков, которые все чаще сбегали из портов по мере приближения королевских сержантов и иногда пытались отбиться от них своими силами. В 1372 году офицеры адмиралов столкнулись с серьезным сопротивлением в портах. Хотя свидетельства скудны, кажется, что на западе Англии было что-то похожее на забастовку. К концу марта, после двухмесячных усилий, из портов от Темзы до Бристоля, похоже, было собрано менее пятидесяти кораблей. Сообщалось, что капитаны и экипажи самовольно уходили в море, чтобы ловить рыбу или перевести товары[200].

С предыдущего года предпринимались решительные усилия, чтобы получить полностью укомплектованные галеры из Генуэзской республики, единственного источника таких кораблей, который еще не был связан обязательствами с Францией. В начале 1371 года Эдуард III принял на службу итальянца по имени Якопо Прована, который предложил договориться с генуэзцами. Весной он покинул Англию, взяв с собой огромную сумму в 9.500 фунтов стерлингов, чтобы покрыть авансы корабельным мастерам. Прована был из тех темных авантюристов, к которым часто обращалось английское правительство, чтобы компенсировать свое невежество в итальянских делах. Но он был совсем не идеальным выбором, так как происходил из пьемонтских дворян и был чужаком в бурной и политике генуэзских кланов. Кроме того, он имел несчастье начать свою деятельность сразу после переворота, который привел к власти в городе новое плебейское правительство. А Прована поддерживал контакты с изгнанной патрицианской оппозицией. В декабре 1371 года он заключил во Флоренции договор с двумя видными патрицианскими политиками из Генуи, Антонио Фиески и Марко Гримальди, которые находились в состоянии войны с действующим правительством республики. Они обещали предоставить от восьми до десяти военных галер на четыре месяца летом 1372 года. Прована обещал им щедрые авансы и плату за мобилизацию в дополнение к значительной ежемесячной арендной плате, когда они достигнут Англии. Возможно, часть этой суммы даже была выплачена. Но соглашение так и не было реализовано, вероятно, из-за провала планов Фиески по захвату власти в Генуе. К марту 1372 года должно было стать ясно, что генуэзцы не придут. Англичане обратились за помощью в Байонну. В конце месяца туда был послан агент, чтобы срочно нанять для короля карраки и океанские барки[201].

Примерно в конце апреля 1372 года английскому правительству стало известно, что французы и их кастильские союзники готовят крупную военно-морскую кампанию. Точный характер их планов был еще неясен, но предполагалось, что будут проведены крупномасштабные рейды на побережье южной Англии. 26 апреля были разосланы приказы о наборе людей для службы в береговой охране и установке маяков на вершинах холмов, а корабли Пяти портов были отправлены патрулировать побережье Кента. Все это серьезно усугубляло трудности адмиралов в поиске судов для трех континентальных кампаний. 10 и 11 мая текущие требования к имеющимся судам были рассмотрены на двухдневном заседании Совета в Вестминстере, на котором присутствовали все главные советники короля. Специальные меры по обороне побережья, которые до сих пор ограничивались Кентом, были распространены на Суррей и Сассекс, также было решено попытаться сконцентрироваться на отправке меньших сил, запланированных для континента. Граф Пембрук сразу же отправился в Плимут. Его потребности в перевозках были весьма скромными, около пятнадцати судов, но они так и небыли удовлетворены до конца июня. Еще восемь или десять кораблей потребовались для перевозки небольшого отряда, предназначенного для Португалии. Авангард из 600 человек, обещанный Иоанну IV Бретонскому, собирался под командованием стюарда двора Эдуарда III, сэра Джона Невилла, старшего брата посла. Для их перевозки потребовалось бы от тридцати до сорока кораблей. К сожалению, кораблей не хватало даже для этих скромных задач, не говоря уже о 6.000 человек, которых король предполагал вести в Бретань. Было приказано провести новый раунд реквизиции и посланы агенты для найма кораблей на континенте в Голландии и Зеландии. Король все еще сохранял надежду, что основная экспедиция может отправиться в середине июня[202].

* * *

10 мая 1372 года Оуэн Лаугох опубликовал в Париже манифест, в котором объявил о своих амбициях собственному народу и, заодно, своим английским врагам:

В то время как короли Англии в прошлом, движимые невоздержанностью и жадностью, неправомерно и без причины вероломно убили или предали смерти моих предков королей Уэльса и изгнали их силой из их королевства и подчинили королевство, которое по праву принадлежит мне как их потомку и ближайшему кровному родственнику, я обратился к различным христианским государям, заявляя о своей правоте и смиренно умоляя их о помощи. Недавно я предстал перед моим самым могущественным и уважаемым господином Карлом, милостью Божьей королем Франции и дофином Вьенны, и доказал ему свое право, и он, сжалившись над моим достоянием и учитывая великую несправедливость, которую короли Англии причинили моим предкам и которую нынешний король по-прежнему причиняет мне… поддержал меня своими людьми и кораблями, чтобы вернуть мое королевство.

Французский король, по словам Оуэна, уже взял на себя обязательство потратить 300.000 франков на латников, лучников, корабли и снаряжение для поддержки его предприятия, которые должны были быть погашены из доходов Уэльса после завоевания. Но контраст между этим напыщенным заявлением и скудными силами, находившимися в распоряжении Оуэна, был разительным. В дополнение к своему собственному отряду, насчитывавшему 200 человек, Оуэну было придано французское подразделение из 165 человек под командованием одного из камергеров Карла V, Мореле де Монмора, и флот из восьми галер и четырех баланжье под командованием адмирала Ренье Гримальди из Монако[203].

В последнюю неделю мая 1372 года крошечный отряд людей Оуэна Лаугоха отплыл из Арфлёра в Кастилию. Они обогнули полуостров Котантен, повернули на юг и в конце месяца обрушились на остров Гернси, высадив все свои силы возле Сент-Питер-Порта. Гернси был плохо подготовлен к вторжению. Замок Корнет, самое значительное место на острове, находился в ужасающем состоянии, его башни обвалились, а ворота, порткулиса и подъемный мост были сломаны. Борегард был современным замком в юго-восточной части города, который недавно был построен в качестве цитадели. В 1372 году в обоих замках были номинальные гарнизоны. Пришлось обратиться за помощью к Джерси. Сэр Эдмунд Роуз только что стал капитаном замка Горей на Джерси, самого сильного укрепления на Нормандских островах. Он срочно переправился на Гернси со своим гарнизоном, а также привел с собой восемьдесят человек, взятых из гарнизона в Сен-Совере, который все чаще использовалась в качестве резерва солдат для поддержки военных авантюр Англии в западной Франции. Роуз повел свои войска против захватчиков, которых поддерживали около 800 островитян. Примерно в пяти милях от Сент-Питер-Порта Роуз потерпел кровавое поражение, а большая часть его отряда с Джерси была перебита. Сам Роуз бежал с поля боя вместе с оставшимися в живых и укрылся в руинах замка Корнет. Здесь он противостоял армии Оуэна, несмотря на полуразрушенные оборонительные сооружения, пока враги не ушли на свои корабли, чтобы продолжить плавание[204].

Тем временем на границах Пуату проводилась весьма эффективная операция французских сил. Бертран Дю Геклен и герцог Бурбонский с конца марта расположили свой штаб в крепости Шинон на северной границе Пуату. Они имели в своем распоряжении рейдовый отряд численностью около 1.000 человек и отряд генуэзских арбалетчиков. В их подчинении также находились большие французские гарнизоны в Шательро и Ла-Рош-Позе на северной границе. Дю Геклен стал совершать стремительные рейды на большие расстояния, которые стали характерными для его метода ведения войны. Первый из них, вверх по речным долинам восточной границы Пуату, был проведен с такой скоростью, что войска не смогли ни фуражироваться, ни питаться должным образом и потеряли много лошадей. В результате этой кампании французы контролировали все основные переправы через реки в Пуату с востока, за исключением Шовиньи. Цели Бертрана Дю Геклена были в равной степени дипломатическими и военными. Его агенты и агенты герцога Беррийского действовали в Пуату в течение нескольких месяцев, делая заманчивые предложения в обмен на обещания подчинения. Пуатевинская аристократия отвергла все их предложения, но города, которые никогда не были так преданы принцу, колебались. Пуатье становился все более уязвимым в результате французских завоеваний на восточном направлении. В городе враждовали две партии, относительная сила которых колебалась в зависимости от военной ситуации. Мэр Жан Рено, городские чиновники и самые богатые горожане были верны принцу, но большинство церковников и некоторые ведущие купцы открыто заявили о своем предпочтении королю Франции. И к этому времени их, вероятно, поддерживала большая часть населения[205].

До прибытия графа Пембрука из Англии оборона Аквитании находилась в руках Жана де Грайи, капталя де Бюша, и сенешаля Бордо, сэра Томаса Фельтона. Капталь, принявший на себя командование военной операцией, имел много преимуществ для выполнения этой задачи. Его семья никогда не отказывалась от поддержки английской династии даже в самые мрачные дни 1330-х годов. Он был мужественным и опытным полководцем с европейской репутацией. Но как военачальник он сформировался в период гасконских компаний 1350-х годов, как и многие его современники, и не был особенно искусным стратегом или полевым командиром. Кроме того, в его распоряжении было очень мало войск, не более нескольких сотен, да и те, скорее всего, были неоплачиваемыми. Главной же проблемой капталя была неопределенная лояльность городов, из-за чего приходилось отряжать большое количество людей для службы в четырех главных гарнизонах в Пуатье, Туаре, Ниоре и Ла-Рошели. Реакция капталя на французские набеги весной была, возможно, вполне понятной: отсидеться в обнесенных стенами городах и замках, пока из Англии не придут обещанные субсидии, и беречь силы для отражения главного французского вторжения, которое, как было известно, уже готовилось.

В июне 1372 года коннетабль послал Оливье де Клиссона осадить Монконтур, бывший единственным значительным английским гарнизоном к северу от Пуатье, в то время как он и герцог Беррийский провели мощную военную демонстрацию под стенами города. Монконтур удерживал сэр Джон Крессвелл с гарнизоном из шестидесяти человек, преимущественно англичан. Перспектива его потери была достаточно серьезной, чтобы спровоцировать англичан на попытку его освобождения. Поскольку Бертран Дю Геклен и Людовик Бурбонский рыскали возле Пуатье, помощь пришлось попытаться оказать из Ниора, единственного крупного гарнизона, который находился достаточно близко. Уолтер Спридлингтон, капитан Ниора, сумел собрать полевую армию в несколько сотен человек и на короткое время организовал контр-осаду Монконтура. Вскоре после этого французы начали яростный штурм замка. После того, как они захватили внешний двор, Крессвелл попросил условия для капитуляции. Его людям разрешили уйти с оружием (но не с имуществом) в Пуатье. Захват Монконтура стал известен благодаря знаменитому инциденту, который проиллюстрировал пресловутую щепетильность низкородного коннетабля в отношении своей рыцарской чести. Один человек из гарнизона насмехался над ним во время осады за то, что он сражался против принца, когда (как ошибочно утверждалось) его выкуп за пленение при Нахере остался неоплаченным. Этот человек опозорил герб Бертрана, вывесив его перевернутым на крепостной стене. Когда он попал в руки коннетабля после захвата внешнего двора замка, его повесили на стенах со шлемом на шее[206].

Примерно на второй неделе июня 1372 года граф Пембрук отплыл из Плимута в Ла-Рошель. Его сопровождали сэр Джон Деверо и несколько гасконских сеньоров. Они везли с собой казну с 12.000 фунтов стерлингов наличными, которых хватило бы на оплату армии в 3.000 человек в течение более чем четырех месяцев. Учитывая важность миссии Пембрука и информацию, которой располагало английское правительство о силе вражеских сил на море, войска Пембрука были чрезвычайно уязвимы. Фруассар говорит, что кораблей было около четырнадцати, что согласуется с другими свидетельствами. Большинство из них были совсем небольшими. В приказе о реквизиции было указано, что суда, выделенные Пембруку, не должны превышать пятидесяти тонн грузоподъемности. Эскорт состоял всего из трех больших боевых кораблей с боевыми башнями. Для защиты этих судов у Пембрука было восемьдесят английских латников и восемьдесят лучников, плюс свиты гасконских сеньоров, а также небольшая компания, которой было поручено охранять наличность, — всего менее 200 человек. Очевидно, он не ожидал встретить на своем пути больше, чем простых пиратов[207].

Гавань Ла-Рошель расположена в глубоком заливе, выходящем в океан между островами Ре и Олерон. Подходы к порту были сужены песчаными отмелями вблизи берега, которые становились опасными во время отлива, создавая трудности для тяжело груженых английских коггов с их глубокой осадкой и невозможностью маневрировать. Эскадра Пембрука вошла в залив во второй половине дня 22 июня 1372 года. Когда корабли проходили к югу от острова Ре, они увидели весь кастильский флот, стоящий на якоре у устья гавани: двенадцать галер и по меньшей мере восемь карраков. Амбросио Бокканегра привел их через Бискайский залив, чтобы блокировать гасконские порты от флота Пембрука, как только стало известно о его планах. Они ждали его в течение нескольких недель. Когда Пембрук прибыл, прилив был еще высок, но начинал спадать, и кастильские корабли стояли поперек гавани.

Несмотря на недостаточность своих сил, Пембрук, похоже, решил попытаться прорваться мимо кастильской эскадры в безопасную гавань. Солдаты вооружились, а несколько оруженосцев из свиты Пембрука были посвящены в рыцари на палубе его флагманского корабля. Латники были распределены по бортам больших кораблях, лучники же расположились на носах. Когда они подплыли к входу в гавань, кастильцы построились в боевой порядок, подняли на мачтах свои знамена и вышли навстречу. Вероятное место сражения находится примерно в двух милях к западу от гавани, у мыса, на котором сейчас стоит современный порт Ла-Паллис. Англичане оказались между противником и песчаными отмелями и были атакованы кастильцами в лоб. Кастильские корабли возвышались над гораздо меньшими английскими судами. Их верхние палубы были заполнены арбалетчиками, и дождь стрел обрушился на незащищенных английских солдат и моряков. Кастильские галеры были оснащены тяжелыми стационарными арбалетами и камнеметами, которые стреляли свинцовыми пулями и бросали огромные каменные ядра, чтобы проломить доски палуб английских кораблей. Английские лучники, со своей стороны, не произвели особого впечатления на кастильских арбалетчиков и экипажи, которые находились выше них и были хорошо защищены деревянными укреплениями и большими щитами-павезами. После нескольких часов ожесточенного боя англичане потеряли два своих корабля. Наступила ночь, и кастильцы отошли. Английская эскадра встала на якорь в неудобном месте на ночь, отрезанная от открытого моря окружавшим их кастильским флотом. В Ла-Рошели старшим английским офицером был английский сенешаль Сентонжа сэр Джон Харпеден. Он предпринимал отчаянные усилия, чтобы найти подкрепление для крошечной армии Пембрука до того, как утром возобновится сражение. Он умолял жителей города предоставить ему людей и корабли. Но у английского правительства было мало друзей в Ла-Рошели. Владельцы кораблей не хотели рисковать своими судами и жизнями против опытного кастильского военного флота. В конце концов, Харпедену удалось собрать отряд гасконских воинов из близлежащих гарнизонов. Они захватили четыре барки и вскоре после рассвета сумели добраться до кораблей Пембрука. Тем временем были срочно отправлены гонцы к капталю де Бюшу и сэру Томасу Фельтону с просьбой привести подкрепление из дальних мест.

С восходом солнца 23 июня англичане оказались прижатыми ветром и поднимающимся приливом к песчаной отмели, не имея возможности двигаться, а кастильцы находились с подветренной стороны от них. Утром кастильцы снова сомкнули ряды и пошли в атаку. И снова, похоже, преимущество было на стороне карраков, а не галер. Пембрук поставил свои самые большие корабли и недавно прибывшие из города барки перед своей линией и разместил на них всех своих лучников. Кастильцы сосредоточили всю силу своей атаки на этих судах. По меньшей мере четыре кастильских судна прицепились крючьями к флагманскому кораблю Пембрука и осыпали стрелами ряды защитников. В конце концов им удалось залить палубы английских кораблей маслом и поджечь его горящими стрелами. Пембрук отбивался в течение нескольких часов с горсткой латников и несколькими лучниками, но по мере распространения пламени их сопротивление стало ослабевать. Лошади в трюмах начали биться в агонии, вырываясь из стойлов, в которых они находились, и ломая переборки трюмов. Люди бросались в море, спасаясь от огня. Пембрук сдался и был переправлен на кастильское судно. Все знатные гасконцы также были захвачены в плен. Другие большие английские корабли постигла та же участь. Сэр Джон Харпеден, находившийся на одной из барок из Ла-Рошели, был захвачен вместе с несколькими рыцарями, вышедшими с ним из города. Как только большие и лучше вооруженные английские корабли были захвачены, кастильцы быстро расправились с теми, что поменьше. К середине дня все было кончено. Кастильцы завладели уцелевшими английскими кораблями, укомплектовали экипажами те, которые могли быть использованы, а остальные сожгли. Казна Пембрука была захвачена в целости и сохранности. В общей сложности было взято в плен около 160 человек, в том числе семьдесят рыцарей. Лишь горстке людей удалось сбежать после битвы, и среди них был находчивый Джон Деверо. Но кроме них в живых почти никто не остался. Корабли Бокканегро оставались на якоре всю следующую ночь, и звуки веселья разносились по заливу. А на следующий день они отчалили с приливом и поплыли в Кастилию, чтобы соединиться с Оуэном Лаугохом[208].

Морское сражение у Ла-Рошели иногда рассматривается с точки зрения преимущества боевой галеры над парусным кораблем как орудием войны. Есть некоторые свидетельства того, что и сами англичане придерживались такого мнения. Но это мнение трудно обосновать. Главную роль в сражении с обеих сторон сыграли парусные корабли, и именно высота их бортов и численность победили. Англичане потерпели поражение главным образом потому, что решили послать в Гасконь небольшую, слабо защищенную эскадру, рассчитывая на удачу, благодаря которой их корабли уже не раз пересекали Бискайский залив без потерь. Глупость этого решения должна была быть очевидна. Настоящими уроками битвы стали важность хорошей разведки и превосходство опытных профессиональных адмиралов. Стратегическое суждение Бокканегро было безупречным. Его корабли оказались в нужном месте в нужное время, чего почти никогда не удавалось достичь французским и английским адмиралам.

Вечером 24 июня 1372 года, сэр Томас Фельтон и капталь де Бюш прибыли в Ла-Рошель с большим количеством войск, которые они набрали с удивительной быстротой в Сентонже и Борделе. Они нашли город в полном смятении. Кастильский флот ушел. Никто, казалось, не понимал, что произошло. В конце концов явился один из гасконских соратников Джона Харпедена, который сумел убедить своего пленителя дать ему условно-досрочное освобождение и вернулся в город. От него все и узнали о самом серьезном стратегическом поражении, которое англичане потерпели в войне[209].

Французский флот Оуэна Лаугоха и Ренье Гримальди прибыл в баскский порт Сантандер в конце июня 1372 года, незадолго до триумфального возвращения Амбросио Бокканегро из Ла-Рошели. Вежливые условности, которые обычно преобладали между английскими и французскими дворянами, не понравились кастильцам. Французы были потрясены, увидев знаменитых рыцарей, таких как граф Пембрук и его спутники, с цепями на шее, "как собаки на поводке". "Они не знают элементарной вежливости, — заметил Фруассар, — совсем как немцы". Пленников отвезли в Бургос, чтобы показать Энрике II. Он был таким же грубым человеком, как и его адмирал, и не собирался отпускать пленных даже за выкуп, пока их удержание было выгодно с политической точки зрения. Гасконский рыцарь Флоримон де Леспарр был освобожден довольно быстро благодаря просьбам Мэтью Гурнея, который, сражался на стороне Энрике II в 1360-х годах. Большинству других пришлось ждать много лет.

Судьба графа Пембрука была особенно плачевной. Его отправили в мрачную крепость Куриэль над рекой Дуэро, к востоку от Вальядолида. Там он содержался в ужасных условиях в течение шести месяцев, которые подорвали его здоровье. В конце концов, в 1374 году он был передан Бертрану Дю Геклену вместе с двадцатью шестью другими пленниками, в счет частичного погашения долга перед ним кастильского короля. Пембрук согласился заплатить коннетаблю выкуп в размере 130.000 франков (около 22.000 фунтов стерлингов). Его английские друзья договорились, что большая сумма наличными и векселями будет передана на хранение итальянскому банкиру в Брюгге и выдана агентам коннетабля при условии, что граф будет доставлен в Кале к Пасхе 1375 года. Но граф уже явно находился при смерти. Его везли на север в носилках "короткими переходами, как только можно было", но он умер за шесть дней до Пасхи, когда кортеж достиг Амьена. Дю Геклен так и не получил своих денег.

Пуатевский дворянин Гишар д'Англе освободился из Кастилии по другой сложной коммерческой сделке. Он был обменян Энрике II на кастильские владения французского кондотьера Оливье де Мони, печально известного с подачи Чосера как Mau Nid (Гнездовье Зла), которого поэт обвинил в том, что он заманил короля Педро I на смерть. Оливье обменял Гишара на Матье, сеньора де Руайе, одного из заложников по договору в Бретиньи, который все еще находился в Англии. Друзья де Руайе вошли в соглашение с Оливье де Мони, по которому, если тот смог бы по обмену освободить из неволи сеньора де Руайе, то получил бы в супруги его дочь. Де Мони удалось договориться с англичанами об обмене и он сочетался браком с представительницей богатого и знатного рода. Что касается сэра Джона Харпедена, то он оставался в плену до 1378 года. Согласно распространенной в Англии легенде, которая, безусловно, является апокрифической, он заслужил свободу, вызвавшись отстаивать божественность Христа в единоборстве с двумя эфиопскими язычниками. Люди более скромного происхождения умерли в плену или были освобождены много лет спустя, когда стало очевидно, что они больше не стоят своего содержания. Через восемь лет после битвы при Ла-Рошели все еще оставались пленные моряки из западной Англии, которые, по мнению их друзей и семей, гнили в кастильских тюрьмах[210].

В Аквитании битва при Ла-Рошели оказала сокрушительное воздействие на офицеров принца и их союзников. Без казны Пембрука или полководца его политического статуса было далеко не ясно, удастся ли собрать армию для сопротивления грядущему вторжению. Сэр Джон Деверо, единственный заметный дворянин выживший в битве, был назначен капитаном Ла-Рошели с таким большим гарнизоном, какой только можно было собрать. Сэр Джон Крессвелл и сэр Томас Перси приняли командование в Пуатье. Капталь де Бюш остался в поле, сохранив преимущества мобильности, но какие силы были под его командованием, неясно. Признаки дезертирства среди доселе верных подданных принца теперь зловеще множились. 9 июля 1372 года Бертран Дю Геклен и Оливье де Клиссон встретились с видными церковниками и дворянами провинции в Лудуне, чтобы обсудить условия, которые будут им предложены в случае перехода на сторону короля Франции. Два французских полководца увидели перспективу бескровного завоевания провинции и заключили перемирие со всеми пуатевинцами. Условия перемирия не сохранились, но, похоже, им была предоставлена защита от конфискации, если они обещали не браться за оружие в интересах принца. На юго-восточной границе Аквитании последствия уничтожения флота Пембрука были столь же драматичными. Людовик Анжуйский ускорил свои приготовления, чтобы воспользоваться замешательством защитников герцогства. Собрав относительно скромные силы в Муассаке и Ажене, он вторгся в долину Гаронны в начале июля, не встретив никакого сопротивления. Эгийон, расположенный в месте слияния Гаронны и Ло, и Порт-Сент-Мари, речной порт на Гаронне ниже Ажена, оказывали ему сопротивление в 1369 и 1370 годах, но сдались в 1372 году, очевидно, без боя. По меньшей мере, шесть других мест последовали их примеру[211].

* * *

В Вестминстере английская политика претерпела ряд обескураживающих изменений, когда Эдуард III и его министры, не имея точной и свежей информации о планах своих врагов, пытались найти ответ на эти события. Они очень быстро узнали, что французский флот отплыл из устья Сены, но, похоже, не поняли, насколько он был мал и что он направлялся в Кастилию, а не в Англию. До появления первых сообщений о нападение на Гернси английское правительство, похоже, даже не знало об участии в этой экспедиции Оуэна Лаугоха. Имевшиеся обрывки информации, выглядевшие более угрожающими из-за своей неполноты, вызвали в Англии панику, совершенно несоразмерную с непосредственной угрозой. Начиная с 9 июня королевским чиновникам в Хэмпшире, на острове Уайт и в западной Англии посыпались приказы. Их предупреждали, что французы и их союзники вскоре обрушатся на них "большим флотом из кораблей и галер, набитых воинами", чтобы вторгнуться в королевство и искоренить английский язык. Во всех приморских графствах южной Англии были созданы береговые караулы. Приказ организовать людей для службы в береговой охране и подготовить сигнальные костры на вершинах холмов, который до этого распространялся только на юго-восток Англии, был распространен на все южное и западное побережье вплоть до Бристольского канала. Уэльс был признан целью французской экспедиции, как только стало известно об участии в ней Оуэна, и все укрепленные места там было приказано укомплектовать и оборудовать для отпора десанту[212].

22 июня, когда Оуэн Лаугох повернул на юг к Бискайскому заливу, а кастильский флот вступил в двухдневное сражение с эскадрой графа Пембрука, Эдуард III решил собрать все суда, которые готовились для его перехода в Бретань, в Даунсе у Сэндвича. Он решил отложить свою континентальную кампанию и вместо этого использовать корабли для прочесывания Ла-Манша с целью обнаружения и уничтожения вражеского флота. Основные войска, готовившиеся к вторжению во Францию, включая свиты принца и графа Кембриджа, были вызваны в Сэндвич, с провизией на четыре месяца, но без своих лошадей. Многие другие, готовившиеся к посадке на корабли в Саутгемптоне для перехода в Бретань вслед за авангардом, были перенаправлены к королю. Джон Гонт, граф Солсбери и сэр Хью Калвли были отвлечены от своих иберийских фантазий и получили те же приказы. Из арсенала в Тауэре было вывезено не менее двадцати девяти железных ручных пушек (gonne или handgonne), стреляющих свинцовыми пулями, для установки на палубах кораблей. Возросший масштаб операции, необходимость передислокации кораблей и топорное мышление английской административной машины вынудили Эдуарда III к обычным досадным задержкам. Лучшее, что можно было сделать, это подготовить людей в Сэндвиче к новому предприятию на второй неделе августа[213].

Хуан Фернандес Андейро, не обращая внимания на катастрофу при Ла-Рошели и нарастающую истерию в Вестминстере, прибыл к португальскому двору в соборный город Брага в начале июля 1372 года в сопровождении одного из оруженосцев Джона Гонта. Ситуация, в которой они оказались, была бы чрезвычайно многообещающей, если бы у Англии были успехи в войне. Мирный договор Португалии с Кастилией, хотя ему едва исполнился год, уже выглядел плохо выполнимым. В течение шести месяцев после его подписания Фернанду I отказался от своего обещания жениться на дочери Энрике II Элеаноре и тайно вступил в брак со своей любовницей, Леонорой Телеш де Менезеш, распутной и властной разведенной женщиной, чей дядя Жуан Афонсу был главным советником короля. Этот неравный брак был плохо воспринят в Португалии и вызвал враждебность со стороны знати и беспорядки на улицах Лиссабона. Но брак Леоноры с первым мужем был должным образом аннулирован королевским указом в конце 1371 года, и вскоре после этого Фернанду I официально провозгласил свой брак. Новая королева Португалии и ее престарелый и властолюбивый дядя теперь стали самыми влиятельными фигурами в португальской политике. Они заполнили двор, королевский Совет, а также главные замки короны своими родственниками и друзьями и проводили активную антикастильскую политику. Эта придворная камарилья проявляла особую благосклонность к изгнанным сторонникам короля Педро I Кастильского, которые теперь все чаще собирались на задворках португальского двора. 10 июля 1372 года два английских посла заключили официальный военный союз с Португалией, который предусматривал совместное вторжение в Кастилию[214].

Примерно в середине июля в Вестминстер поступило сообщение о том, что гарнизон Бешереля заключил соглашение об условной капитуляции. Сэр Джон Перт выполнял свой долг до конца, а его люди были вынуждены есть своих лошадей и охотиться на крыс в подвалах замка. В конце концов, Перт согласился сдаться, если король или один из его сыновей не явится с отрядом помощи к назначенному сроку. Эта новость вызвала очередную панику в Вестминстере и возвращение к планам, которые были отброшены во время предыдущей паники всего за три недели до этого. Армия все-таки должна была высадиться в Бретани. Король призвал своих министров к новым усилиям в надежде успеть вовремя освободить осажденный гарнизон. Договор между Эдуардом III и герцогом Бретани, который так долго готовился, был скреплен в часовне Святого Стефана в Вестминстере 19 июля. 25 июля состоялось спешно созванное заседание Совета в Вестминстере, на котором были утверждены последние планы. Сэр Джон Невилл, который должен был командовать передовым отрядом, был немедленно отправлен в Саутгемптон. Там начался отчаянный поиск кораблей для него. Флот из барок, который готовился в Плимуте и Дартмуте, был направлен в Солент. Туда же была направлена эскадра зафрахтованных торговых судов, которые недавно прибыли в Сэндвич из Голландии и Зеландии. Когда этих сил оказалось недостаточно, адмиральские клерки были снова отправлены в порты западной Англии для поиска судов, которые ускользнули от предыдущих реквизиций. Сам король собирался последовать за Невиллом, как только флот и армия, собравшиеся в Сэндвиче, будут готовы[215].

* * *

Герцог Бурбонский вышел в поле вместе с Бертраном Дю Гекленом и маршалом Сансером в первой половине июля 1372 года, вероятно, из Буржа. К концу месяца к ним присоединился герцог Беррийский. Общая численность их армии оценивалась примерно в 3.000 латников и 800 арбалетчиков. Первой задачей армии перед вторжением в Пуату было взятие города-крепости Сен-Север на реке Адур в южной части Берри, который был занозой для герцогов Беррийского и Бурбонского и их подданных в течение нескольких лет и представлял серьезную угрозу в тылу армии. Французы подошли к городу примерно в середине июля. Вспомогательные силы были направлены для блокады Ла-Сутеррен, расположенного в тридцати пяти милях от Сен-Севера в Нижнем Берри. Капитан обеих крепостей, сэр Джон Деверо, в это время находился в Ла-Рошели. В его отсутствие командование Сен-Севером принял Джон Фотерингей, печально известная личность из прошлого, добившаяся краткой славы и значительного состояния в качестве капитана гарнизона рутьеров Крей в конце 1350-х годов. На этот раз он командовал гарнизоном из 140 рутьеров разных национальностей, включая многих местных жителей. Примерно 30 июля 1372 года, после двухнедельной осады, Сен-Север был взят штурмом в ходе операции, которая надолго запомнилась как образец подобного рода действий. Французы сначала подкопались под внешнюю стену в нескольких местах, затем они разделили линию стен на три сектора и, по мере обрушения минных подкопов, начали одновременный штурм всех трех секторов с помощью штурмовых лестниц. Защитники внешней стены были подавлены слишком быстро, чтобы успеть отступить в цитадель. Почти половина из них погибла в бою, еще больше было перебито при попытке бегства в поля. Остальные были брошены на милость завоевателей в соответствии с безжалостными законами войны. Отношение французов к рутьерам ужесточилось с 1350-х годов. Они вешали каждого из них, кроме тех, кого считали солдатами на службе Эдуарда III, а не вольными разбойниками. Статус Фотерингея был, в общем-то двусмыслен, но он ранее перешел дорогу маршалу Сансеру и был предан смерти вместе с остальными. Еще один английский разбойник был пощажен только по приказу герцога Бурбонского, который узнал в нем человека, служившего ему в Англии во время его пребывания там в качестве заложника в 1360-х годах. Вспоминая об этих событиях много лет спустя, будучи уже стариком, знаменосец герцога Бурбонского считал, что только четверо из защитников Сен-Севера ушли оттуда живыми[216].

4. Завоевание Пуату, апрель-сентябрь 1372 года

Капталь де Бюш находился в Сен-Жан-д'Анжели на севере Сентонжа. Как только он узнал, что французская армия покинула Бурж, он созвал военный Совет. Кризисный момент явно наступил. Собравшиеся капитаны решили созвать всех имеющихся в наличии людей из Пуату и Сентонжа, чтобы противостоять захватчикам. Впечатляет, что даже в это время и не имея больших шансов на успех, капталю удалось собрать под свои знамена большинство самых известных представителей пуатевинской знати. Но многие все же постарались остаться в стороне. К концу июля под командованием капталя находилось около 900 латников и 500 лучников, многие из которых были вызваны из гарнизонов. Фруассар говорит, что армия капталя планировала атаковать французские осадные линии под Сен-Севром. Сэр Джон Деверо, чей гарнизон удерживал это место, и сэр Томас Перси, один из кузенов которого находился там, были главными сторонниками этого плана. Этот план отвечал решительному характеру самого капталя, и он согласился с ним. Но эта попытка стоила ему всей кампании. Армия капталя была собрана в бенедиктинском аббатстве Шарру на юге Пуату. Пока она там находилась, французские командиры отказались от осады Ла-Сутеррен и двинулись прямо в Пуату. Поход возглавили коннетабль и герцог Бурбонский. Около 1 августа 1372 года они прибыли в Шовиньи, город-крепость, охранявший мост через реку Вьенну. Расположенный на возвышенности над мостом и защищенный обводом стен и не менее чем пятью замками, Шовиньи был одним из самых укрепленных мест на восточной границе Пуату. Но его гарнизон, после непродолжительного сопротивления, сдался около 5 августа, когда французы уже готовились к штурму. После того как французы захватили мост в Шовиньи, они смогли разместить основную часть своих сил между армией капталя в Шарру и столицей провинции Пуатье[217].

Пуатье находился в состоянии брожения, а его гарнизон был слишком мал для обороны. Последние остатки администрации принца рухнули. Сборщик налогов принца собрал содержимое провинциальной казны, 30.000 флоринов золотом  и драгоценностями в сундук и скрылся. Профранцузски настроенные горожане, которых теперь, должно быть, было значительное большинство, передали Бертрану Дю Геклену, что они готовы открыть ему ворота, если он прибудет не мешкая. Дю Геклен собрал кавалерию численностью около 300 человек и быстрым маршем отправился в Пуатье, проскакав всю ночь. Мэр города Жан Рено и другие руководители делали все возможное, чтобы остановить волну дезертирства. Они срочно обратились за помощью к капталю. Но тот не хотел ослаблять свою небольшую полевую армию и смог выделить не более ста человек. Они поскакали на север под командованием внебрачного сына Гишара д'Англе Жана. Это была неравная гонка. Дю Геклен прибыл к воротам Пуатье, вероятно, утром 6 августа, когда Жану д'Англе до них оставалось еще несколько миль. Дю Геклен начал переговоры с представителями горожан стоящими на стенах. В эпической поэме о жизни Бертрана Дю Геклена, этой любопытной смеси фактов, вымысла и впечатляющих образов, описывается, как коннетабль стоит под стенами с горсткой сопровождающих, а один из его пажей держит шлем, показывая готовность к штурму, и предлагает городу выбор между капитуляцией и ужасами разграбления. Горожане попросили время на размышление. К этому времени даже мэр Жан Рено и его коллеги признали поражение. Осторожничая до конца, они решили не сдаваться столь малым силам, опасаясь, что город будет отбит капталем до прибытия основной французской армии и сказали констеблю, что откроют ворота, как только увидят на горизонте знамена герцога Беррийского. Они также поставили условие, что французы не должны уходить, не разобравшись с английским гарнизоном. Как только это решение было принято, горстка английских солдат, находившихся в городе, бежала в цитадель. Тех, кто не успел, схватили и вывели за ворота. 7 августа 1372 года герцог Беррийский, выехав из Шовиньи и с большей, чем обычно, скоростью, прибыл в город. Он торжественно принял ключи у мэра, после чего проехал по улицам под крики "Монжуа!" собравшейся толпы. Вскоре после этого цитадель была атакована с улиц и после полуторадневного сопротивления сдалась на капитуляцию. Внутри французы нашли всего восемнадцать человек, великолепный церемониальный меч и печати герцогства Аквитания. В Париже Карл V приказал отслужить мессу в Нотр-Дам[218].

Известие о падении Пуатье вызвало смятение в армии капталя. Командиры провели еще один военный совет. Они решили разделить армию на две небольшие группы и держаться за оставшееся небольшое количество укрепленных мест, пока к ним не придет помощь из Англии. Пуатевинские отряды отошли на северную границу и заперлись в городе-крепости Туар. Остальная часть армии капталя, состоящая из англичан и гасконцев, отошла на запад к Сентонжу и побережью. Эти действия, по-видимому, были предприняты с целью удержания территории, через которую в Пуату могли бы прибыть подкрепления по суше из Бретани или по морю из Англии. Но на западе англичане встретили значительное сопротивление. Жители обнесенных стенами городов не хотели, чтобы их дома превратились в поле боя. Они хотели сдаться превосходящей армии, которой, несомненно, была армия Дю Геклена. Жители Ла-Рошели сразу же объявили бы себя сторонниками Карла V, если бы им не угрожал англо-гасконский гарнизон в цитадели. Уолтер Хьюитт, прибывший к Ниору с передовым отрядом из 200 человек, обнаружил, что цитадель на берегу Севра удерживает гарнизон Уолтера Спридлингтона. Но ворота самого города были закрыты у него перед его носом. Горожане, по их словам, намеревались принять французов, как это сделал Пуатье. Капталь, прибывший к Ниору вскоре после Хьюитта, был не в настроении вести переговоры. Он со своими людьми смог войти в цитадель с внешней стороны через калитку и ворвался в город, убив большое количество жителей на улицах и приказав казнить главарей. Большой гарнизон был оставлен для удержания Ниора и дороги из Пуатье, в то время как остальная армия заняла окрестные крепости. Сэр Томас Перси направился в Ла-Рошель. Капталь занял Сен-Жан-д'Анжели. Хьюитт отправился на юг залива Ла-Рошель и занял крепость Субиз в устье Шаранты[219].

* * *

Оуэн Лаугох и валлийские и французские войска, отплывшие с ним из Арфлёра, все еще стояли в Сантандере, пока предпринимались попытки найти деньги для их оплаты и подкрепления для вторжения в Уэльс. Уполномоченный французского правительства Жан де Райе набрал значительную сумму, собрав различные долги, с короля Кастилии задолжавшего Людовику Анжуйскому, и продав оставшуюся часть кастильских владений Бертрана Дю Геклена. Но главным препятствием на пути этого предприятия оказался Энрике II. Он был встревожен интригами Андейро в Португалии и отправил туда своего посла, якобы для подтверждения мирного договора, но на самом деле, чтобы выяснить, что происходит. Посол, Диего Лопес де Пачеко, был почтенным человеком, португальцем по происхождению, который до того, как сделать карьеру в Кастилии, служил министром у деда Фернанду I. Он должен был находиться там в то время, когда Андейро завершал свои дела в Браге. Вдобавок к слухам из Португалии пришли первые сообщения о наращивании военно-морских сил Эдуарда III в южной Англии, которые достигли Парижа к последней неделе июля, а Бургоса — к началу августа. При обоих королевских дворах считали, что целью Эдуарда III является Ла-Рошель. В сложившейся ситуации Энрике II не хотел отпускать свой галерный флот и французские вспомогательные войска в Уэльс в экспедицию сомнительной стратегической ценности. Что касается его подданных, то никто из них не хотел ехать в какой-то Уэльс. По их словам, они предпочли бы сражаться в Гранаде "или Персии", чем в Уэльсе. В начале августа 1372 года Энрике II лично отправился в Сантандер, чтобы посоветоваться с Оуэном Лаугохом и французским флотоводцем Мореле де Монмором. Он сказал им, что выполнит свои обязательства перед Карлом V и предоставит в их распоряжение флот из сорока кастильских парусников, но их целью будет Ла-Рошель, а не Уэльс. Вскоре после этого Энрике II перенес свою штаб-квартиру поближе к португальской границе в Замору, чтобы подождать развития событий[220].

Вынужденные отказаться от своего валлийского проекта, Мореле де Монмор и Оуэн Лаугох отплыли из Сантандера в Ла-Рошель примерно в середине августа 1372 года. Их флот был усилен кастильскими торговыми судами, набитыми солдатами. Вскоре корабли бросили якорь в водах между островом Олерон и материком и высадили десант возле небольшой гавани Маренн. Коннетабль и герцог Бурбонский все еще находились почти в сотне миль от Пуатье, подавляя очаги сопротивления, которые могли угрожать недавно завоеванной столице. Узнав о высадке Оуэна на побережье, Дю Геклен отрядил около 300 человек и отдав их под командование бретонского капитана Тибо дю Пона и Рено, сеньора де Понса отправил на побережье для поддержки Оуэна. На третьей неделе августа объединенные силы французов, валлийцев и кастильцев осадили гарнизон Хьюитта в замке Субиз[221].

Капталь де Бюш был обеспокоен тем, чтобы его небольшая армия не оказалась между двумя французскими. Он решил уничтожить этот второй фронт до того, как он успеет еще больше разрастись. Поэтому он собрал столько войск, сколько можно было снять из гарнизонов Сентонжа и западного Пуату. С этими людьми капталь отправился вечером 22 августа в смелую ночную атаку на французские осадные линии вокруг Субиза. Это была темная ночь в фазе убывающей луны и по мере приближения к вражеским осадным линиям люди капталя затягивали ремни своих доспехов, чтобы те не звенели в тишине. Таким образом они достигли полной внезапности. Вскоре после полуночи англо-гасконские войска, которыми командовал лично капталь, неожиданно обрушились на французские лагеря, в то время как Хьюитт возглавил вылазку из замка с примерно тридцатью людьми. Первым лагерем, на который наткнулись англичане и гасконцы, был лагерь Тибо дю Пона и сеньора де Понса, которые расположились в строениях монастыря недалеко от города. Капталь ворвался в монастырь, рассеял французские войска, спавшие во дворе, и взял в плен обоих командиров. Оставшиеся в живых бежали в лагерь Мореле де Монмора и Оуэна Лаугоха, который находился неподалеку в группе пригородных зданий.

Оуэн и Мореле были предупреждены шумом сражения и успели организовать своих людей. Когда англо-гасконцы атаковали, их встретили залпами арбалетного болтов, в то время как Оуэн и Мореле во главе латников обошли и атаковали нападавших с тыла. Сражение происходило врукопашную в темноте, лишь кличи "Нотр-Дам" и "Святой Георгий" были единственным средством идентификации. Англо-гасконцы были отброшены назад, а затем были загнаны в тупик в деревне Субиз. Сэр Томас Перси был захвачен в плен каким-то валлийцем. Гасконец сеньор де Марей сдался вместе с ним. Английские сенешали Сентонжа и Ангумуа тоже были пленены. Но капталь не сдавался, он разил французов направо и налево своим топором, рубя всех, кто приближался к нему, пока и его все-таки не одолели. Как и король Иоанн II в битве при Пуатье, капталь, говорят, потребовал сказать, был ли его пленитель джентльменом, "ибо я отказываюсь сдаваться не джентльмену, даже если умру от этого". На самом деле его пленитель был крайне бедным человеком, но он мог правдиво сказать, что "благородно рожден, от рыцаря и дамы". После пленения капталя остальная часть его армии рассеялась и бежала. Хьюитт, который лучше знал местность, пробрался обратно через ров в замок. Сэр Джон Крессвелл, сэр Джон Деверо и еще несколько человек сумели последовать за ним. Когда французы приготовились к штурму стен замка, Хьюитт и его соратники выторговали у врага безопасный выход. Они были единственными капитанами англо-гасконской армии, которым удалось спастись. С наступлением дня ворота замка были открыты, и французы овладели им[222].

Хотя в битве при Субизе участвовало очень мало людей, возможно, 600 или 800 с каждой стороны, она ознаменовала конец последней надежды англичан на спасение Пуату и Сентонжа. Поскольку города не могли противостоять осаде, у капталя не было никакой реальной альтернативы, кроме как сделать ставку на внезапное нападение на врага в поле. И эта авантюра почти удалась. Но в результате поражения англичане лишились почти всех своих командиров и, вероятно, около половины надежных войск на юго-западе. В Бордо все управление находилось в руках сенешаля, сэра Томаса Фельтона. Но теперь он был не более чем зрителем. К северу от Жиронды оставалась горстка гарнизонов, но их сократили до минимума, чтобы усилить армию капталя. Но и этим людям из гарнизонов нечем было платить. Деньги, вывезенные из казны в Пуатье, которыми можно было бы заплатить 1.000 человек за квартал, были потеряны, когда сборщик налогов Пуату был убит грабителями, когда пытался добраться до Ла-Рошели. На западе острова и прибрежные районы Сентонжа сдались Мореле де Монмору и Жану де Рье сразу после битвы. Затем объединенный французский и кастильский флот отправился на север, чтобы блокировать Ла-Рошель. 30 августа 1372 года основная часть французской армии во главе с герцогами Беррийским, Бургундским, Бурбонским и коннетаблем двинулась из Пуатье на запад, чтобы разобраться уцелевшими частями английских и гасконских войск. В тот же день герцог Анжуйский собрал армию Лангедока в Ажене и приготовился к походу по долине Гаронны. "Увы, Гиень, теперь ты действительно потеряна", — сказал пленный капталь Мореле де Монмору. "Что вы такое говорите? — ответил Мореле, — Гиень завоевана"[223].

В Англии все усилия Эдуарда III терялись в хаосе противоречивых целей и административного беспорядка. Поток ужасных новостей из Аквитании дошел до Вестминстера через две недели. Министры короля к тому времени уже поняли, что страх перед вторжением в июне и июле был обманом и что вся Аквитания может быть потеряна, если не будут приняты решительные меры по ее укреплению. Вероятно, на второй неделе августа они разработали еще один стратегический план, четвертый с начала года. На побережье Кента у Даунса ждала очень большая армия, около 6.000 латников и лучников. Новый план, по-видимому, состоял в том, чтобы высадить их на северном побережье Бретани и, освободив Бешерель, двинуться по суше в Пуату, предположительно перейдя Луару по мосту в Нанте. 11 августа 1372 года король выехал из Виндзора на побережье. Он сообщил двум архиепископам, что решил вести войну с врагом manu forti (сильной рукой). К сожалению, из-за частой смены планов Эдуарда III у него не было возможности сделать это. Многие из людей, ожидавших отправки у Даунса, не имели лошадей, поскольку считали, что им предстоит сражаться на море. У побережья ждал большой флот — 376 кораблей, согласно отчетам, дошедшим до хорошо информированной итальянской общины в Авиньоне. Но они находились в неподходящем месте для похода на Бретань. Эдуард III прибыл в Сэндвич 27 августа и взошел на борт своего флагманского корабля Grace Dieu. Но его корабли были прижаты к якорной стоянке в Даунсе сильными встречными ветрами, которые продолжались в течение месяца. С другой стороны, Джон Невилл, который ждал в Саутгемптоне со своими людьми, находился в подходящем месте, чтобы достичь Бретани, но у него не было кораблей. Ни одна из назначенных ему барок из Западной Англии не прибыла. Зафрахтованных судов в Голландии и Зеландии было достаточно, чтобы перевезти лошадей отряда Невилла и их отправили вперед. Невилл и его люди были вынуждены без дела околачиваться в полях около Саутгемптона из-за "полного дефолта военно-морского флота", как он объяснил, когда много лет спустя мстительный Парламент обвинил его в неправомерных действиях[224].

* * *

5 сентября 1372 года французская армия подошла к Ла-Рошели. Горожане уже приняли решение о капитуляции. Они захватили город и арестовали английский гарнизон, который упрятали в камеры городской тюрьмы. Фруассар рассказывает красивую историю о том, что капитан Ла-Рошели, англичанин Филипп Мэнсел ("не очень умный человек"), был приглашен мэром на обед и обманом принужден к организации смотра гарнизона. Смотр состоялся на равнине перед воротами замка на следующее утро, в то время как горожане ворвались в замок за спиной застигнутого врасплох гарнизона. Правда, вероятно, была более прозаичной: потерявшие бдительность дозорные и ночная атака. Несомненно то, что когда подошли французы, горожане яростно занялись разрушением цитадели, чтобы их больше никогда не контролировали гарнизонные войска обеих сторон. Только 8 сентября, когда они выполнили эту задачу, они открыли ворота, чтобы впустить французскую армию. Английский капитан был передан герцогу Беррийскому, а войска герцога с триумфом прошли через город.

В остальной части Пуату сопротивление быстро прекратилось. Как и после сдачи Пуатье, французы занялись захватом всех небольших гарнизонов вокруг Ла-Рошели, которые в противном случае могли бы сделать жизнь только что сдавшегося города невыносимой. Изолированный замок Бенон, расположенный к востоку от Ла-Рошели, был взят штурмом, а весь гарнизон предан мечу. Маранс, расположенный к северу от города, удерживался гарнизоном брабантских наемников, которые сдали его и перешли к французам, чтобы не подвергнуться той же участи. Этот урок не прошел даром для дворян Пуату, которые все еще держались в Туаре. Герцог Беррийский написал их предводителям письмо с предложением договориться. Пуатевинцы хоть и не сдались, но старались не терять связи с герцогом. В середине сентября большинство из них решило подать в суд. Несколько несогласных покинули крепость и присоединились к английскому гарнизону в Ниоре. Остальные, епископы Лусона и Майлезе и двадцать три ведущих светских барона Пуату, назначили полномочных представителей для ведения переговоров. Они предстали перед герцогами Беррийским и Бургундским в их лагере под Сюжером, небольшим обнесенным стеной городком к востоку от Ла-Рошели, где французская армия вела осаду англо-гасконского гарнизона. 18 сентября 1372 года было заключено перемирие для всей провинции Пуату до 30 ноября, при условии, что если Эдуард III или принц Уэльский лично не помогут Туару до этой даты, подписавшие соглашение подчинятся Карлу V. Лейтенанты Карла V обязались, что все перешедшие на их сторону сохранят свои владения и будут жить в мире как вассалы короля. В то же время их лидер Луи д'Аркур, добившись обещания на возврат своих владений в Пуату, заключил частную сделку, по которой лейтенанты французского короля обещали ему вернуть все его конфискованные владения в Турени и доходы от его баронства Сен-Совер в Котантене, как только оно будет отвоевано у англичан[225].

На следующий день, 19 сентября 1372 года, Сюржер капитулировал, и французы вторглись в Сентонж и Ангумуа. Завоевание этих провинций было еще более быстрым, чем завоевание Пуату. Сен-Жан-д'Анжели, который защищали остатки гарнизона капталя, сдался, как только французская армия подошла к его стенам. В Сенте исполняющий обязанности сенешаля Уильям Фаррингдон решил сопротивляться. Его люди оказали ожесточенное сопротивление на укрепленном мосте через Шаранту. Но ночью горожане схватили капитана и заставили его сдаться. Завоевание Ангумуа было возложено на младших командиров с небольшими отрядами, но этого было достаточно. Ангулем, старая столица принца, которая, как никакой другой южный город, была свидетелем великолепия двора принца в период его расцвета, сдался примерно в то же время, что и Ла-Рошель. Понс был вновь занят его сеньором, Рено де Понсом, после более чем года, в течение которого его удерживала его отлученная супруга. Единственным примечательным городом, который все еще был верен принцу, был Коньяк. Его жители с радостью сдались бы, как и жители многих других южных городов, и в какой-то момент согласились это сделать. Но англичане вовремя восстановили контроль над городом и гарнизон продолжал оказывать сопротивление, находясь в изоляции, до 1375 года. Далее на юг, в долине Гаронны, другой корпус французских войск под командованием герцога Анжуйского приблизился к Бордо, захватив большую пограничную крепость Ле Мас д'Ажене на западе Ажене. Все оставшиеся владения англичан в Ажене были захвачены к концу сентября 1372 года, за единственным исключением — крепости Пенне на левом берегу Ло, где продолжал держаться изолированный англо-гасконский гарнизон. В конечном итоге Пенне сдался по соглашению сторон в день Нового года[226].

К этому времени всякая надежда на помощь из Англии исчезла. В день, когда бароны Пуату объявили о своей капитуляции на условиях герцогу Беррийскому, флагманский корабль Эдуарда III Grace Dieu достиг Уинчелси, пройдя едва ли пятьдесят миль после двух недель борьбы с ветром. Через девять месяцев после того, как они были представлены Большому Совету в Вестминстере, амбициозные планы короля на этот год оказались безрезультатными. Более 60.000 фунтов стерлингов было потрачено на флот и армии вторжения, но ни один отряд не покинула Англию, кроме компаньонов графа Пембрука и небольшого подкрепления для гарнизона Кале. Время было упущено. Реквизированные торговые суда, которые обеспечивали большую часть перевозок Эдуарда III, срочно требовались для ежегодного винного флота в Бордо. Если бы король не отпустил их, то, вероятно, получил бы мятеж. Большинство кораблей и людей, служивших на них, были освобождены 6 октября. Но сам Эдуард III отказывался сдаваться. Он настаивал на том, что кампания еще не закончена, и заявил, что рассчитывает пробыть в море еще три недели. Только 14 октября он согласился сойти с Grace Dieu после семи недель пребывания на борту.

Принц признал поражение раньше, чем его отец. 5 октября он предстал перед собравшимся Советом в Вестминстере с хартией, передающей ему герцогство Аквитания. Он объявил собравшимся прелатам, пэрам и королевским чиновникам, что передает все свои континентальные титулы и владения в руки Эдуарда III. Один из членов совета, Гай Бриан, уважаемый ветеран войн Эдуарда III, чья служба королю восходила к шотландским кампаниям 1330-х годов, спросил принца, действительно ли это его желание. Принц ответил, что да. Менее пятой части той огромной территории, которой он управлял в 1364 году, теперь оставалась под английским контролем[227].

Единственные континентальные союзники Англии, Бретань и Португалия, были быстро вовлечены в катастрофу. 16 октября 1372 года, с шестимесячным опозданием, Невилл наконец отплыл из Саутгемптона с винным флотом в сопровождении военных кораблей Англии и Байонны. Он высадился в Сен-Матье на западной оконечности Финистера с менее чем 1.000 человек. Отсюда он быстро овладел Брестом и рядом других укрепленных мест на крайнем западе. Хорошо обученные войска даже такого скромного размера могли бы существенно изменить судьбу герцога Иоанна IV Бретонского летом, но в октябре было уже слишком поздно. Бешерель капитулировал. Напрасно Иоанн IV умолял осаждавших овладеть городом от его имени. Они потребовали его для короля Франции. Известие о прибытии Невилла довершило гибель дела герцога. Среди прелатов и ведущих дворян Бретани начались волнения, когда они узнали об этом. Французский король поспешил воспользоваться их недовольством. В его распоряжении была большая армия в северо-западном Пуату, которая ждала 1 декабря, даты, назначенной для сдачи Туара. 22 октября 1372 года эти силы были переброшены на север. 28 октября коннетабль, герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский, а также маршал Луи де Сансер вторглись в Бретань. 30 октября они были перед Ренном. Их подозрения относительно Иоанна IV вскоре подтвердились. Марш-бросок был настолько быстрым, что супруга герцога, которая находилась в Ренне, когда стало известно об их приближении, только и успела, что бежать. Но она была поймана в нескольких милях к югу от города на дороге в Ванн солдатами герцога Бурбонского. Много лет спустя, будучи уже пожилым человеком, знаменосец герцога Бурбонского вспоминал, что при обыске ее багажа нашли копию договора ее мужа с Эдуардом III, которую Невилл привез с собой из Англии. "Я пленница?" — спросила герцогиня у герцога Бурбонского, когда ее привели к нему. "Нет, мадам, ― ответил он, ― мы не ведем войны против женщин". "Но ваш муж, ―  добавил он, прежде чем отпустить ее, ― играет в глупую игру, из которой ему будет нелегко выпутаться"[228].

Иоанн IV, все же попытался выкрутиться, но, как и предвидел герцог Бурбонский, это было нелегко. Он написал королю Франции письмо, в котором признал, что пригласил англичан, но сказал, что сделал это только для того, чтобы поддержать свою власть против Оливье де Клиссона и других мятежных баронов. Он вступил в прямые переговоры с командирами французской армии под Ренном, заявив о своей доброй воле. В итоге был достигнут компромисс, согласно которому Иоанн IV согласился изгнать иностранцев из своего герцогства, а французы согласились отвести свою армию от Ренна. Но Иоанн IV не собирался выполнять свои обязательства. Вместо этого он направился в крепость Брест, где встретился с Невиллом и его офицерами и тайно ратифицировал договор с Эдуардом III. Посланец Карла V, Гийом Мовине, прибывший к герцогу, чтобы передать протест короля против этого предательства, стал свидетелем представления, во время которого Иоанн IV вызвал к себе английских капитанов и приказал им покинуть Бретань. Единственная причина, объяснил герцог, по которой они медлили с выполнением приказа, заключалась в том, что не было найдено кораблей, которые могли бы доставить их обратно в Англию. На самом деле Иоанн IV не сделал ничего, чтобы удалить людей Невилла, и, согласно сообщениям, дошедшим до Парижа, даже обратился к Эдуарду III с просьбой прислать еще.

Французы воспользовались своей находкой подтверждавшей тайную дипломатию Иоанн IV. Текст англо-бретонского договора был широко распространен в Бретани и вызвал массовое дезертирство среди бретонской знати. Некоторые из них поклялись никогда больше не служить герцогу. К концу года администрация Иоанна IV все еще действовала в Финистере, вокруг Ванна и на полуострове Геранд к западу от Нанта, но почти нигде больше. Невиллу удалось занять несколько герцогских замков на крайнем западе, но его гарнизоны были окружены стеной местной враждебности[229].

Вскоре после этого Фернанду I Португальский столкнулся со своим заклятым врагом. Возможно, он не знал о битве при Ла-Рошели, когда подписывал договор в Браге с эмиссарами Джона Гонта в июле. Но, похоже, его не потрясли ни новости об этой битве, которые, должно быть, достигли его вскоре после этого, ни череда поражений, которые англичане потерпели в юго-западной Франции в августе и сентябре, ни даже растущие признаки беспорядков в его собственном королевстве. Его женитьба и последовавшие за ней масштабные кадровые перестановки при дворе оставались глубоко непопулярными среди португальской знати. Агрессивная внешняя политика короля была столь же нежелательна для меркантильных олигархий городов. Диего Пачеко доложил Энрике II о своей миссии в Португалию в Заморе примерно в конце августа 1372 года и посоветовал королю немедленно вторгнуться в Португалию. Фернанду I был слишком слаб у себя дома, чтобы оказать серьезное сопротивление вторжению извне. Он считал, что недовольство в Лиссабоне настолько сильно, что пятая колонна в португальской столице может восстать при приближении Энрике II. Совет Пачеко вызвал бурные дебаты в Совете кастильского короля. В конце концов Энрике II принял решение о вторжении в Португалию. Он имел такое же преувеличенное мнение о способности короля Англии перебросить армию за тысячу миль через океан, как и Фернанду I, и был полон решимости разрушить англо-португальский союз до прибытия англичан. В конце ноября 1372 года Фернанду I начал осознавать всю серьезность своего положения. Хуан Фернандес Андейро, который все еще находился при португальском дворе, был срочно отправлен в Англию за помощью.

Примерно в середине декабря 1372 года Энрике II пересек португальскую границу к западу от Сьюдад-Родриго со смешанной армией, состоящей из его кастильских вассалов и французских наемников. Оценка Пачеко оборонительных сооружений страны оказалась верной. Французы и кастильцы преодолели сопротивление пограничной крепости Алмейда, захватили город Визеу, а затем повернули на юг. Вторая кастильская армия, набранная в основном в Андалусии и под командованием магистров военных орденов Сантьяго и Калатравы, одновременно вторглась в Португалию через долину Тежу у Алькантары. В конце года обе армии соединились у Коимбры и стали готовиться к наступлению на Лиссабон. В Севилье, где кастильский флот достраивался и пополнялся после летних походов, готовились двенадцать галер для нападения на португальскую столицу с моря. Фернанду I мог лишь беспомощно смотреть на это со стороны[230].

В Пуату наступил конец. В последние дни ноября 1372 года французская армия начала собираться у стен Туара. Внутри крепости лидеры местной знати ждали 1 декабря — дня, назначенного для того, чтобы подчиниться короне Франции, если Эдуард III или принц не прорвутся к ним с отрядом помощи. В герцогстве уже знали об отказе Эдуарда III от морской экспедиции. В Бордо сэр Томас Фельтон отчаянно пытался собрать силы помощи из сократившихся остатков герцогстве, которые все еще находились под его контролем. Ему удалось собрать небольшую армию из верных дворян Борделе и южного Перигора. Когда до истечения срока оставалось совсем немного времени, Фельтон отправился на север к Ниору. Там он нашел оставшихся английских капитанов, ожидавших его: сэр Дигори Сэй, сэр Джон Деверо и сэр Джон Крессвелл. С ними была горстка пуатевинских лоялистов. Общая численность англичан и их союзников составляла около 1.200 человек. Фельтон и его коллеги послали герольда к пуатевинцам в Туар. По его словам, он знал, что они обязались сдать город, если их не освободит король или принц лично, но только "морская удача" помешала им прийти на помощь пуатевинцам. Он призвал их совершить вылазку за стены и объединиться с ним, чтобы сразиться с французами в бою. Эти предложения вызвали мучительные дебаты в цитадели Туара, где настроения пуатевинцев все еще были на стороне Эдуарда III. Сеньор де Парфене решительно высказался за принятие предложения Фельтона и привел различные доводы, почему оно соответствует клятве, которую они принесли французам. Но никто больше не придерживался этой точки зрения. Герольд вернулся в Ниор с их оправданиями и копией договора с французскими командирами. Фельтон подумывал о том, чтобы в одиночку бросить вызов французской армии. Но его разведчики доложили, что на равнине к югу от Туара в боевом порядке стоят более 3.000 французских войск с развернутыми знаменами. Люди Фельтона отказались вступать в безнадежное сражение, и он был вынужден отступить. 1 декабря 1372 года пуатевинцы вышли из ворот Туара без оружия и отправились во французский лагерь. Позже, в тот же день, во францисканской церкви в Лудуне, они принесли оммаж герцогу Беррийскому как графу Пуатье. 11 декабря три королевских герцога и коннетабль вошли в Париж, сопровождаемые ведущими баронами Пуату и ведя за собой пленников из Субиза. На следующий день в большом зале Лувра состоялась великолепная церемония. Герцог Беррийский принес оммаж как граф Пуату своему брату-королю. Со своей стороны пуатевинцы принесли клятву верности короне, пообещав защищать ее права перед всеми, "особенно перед королем Англии и его детьми"[231].

После капитуляции Туара у англичан осталось всего пять крепостей в Пуату, представляющих военную ценность: Ла-Рош-сюр-Йон и Мортань-сюр-Севр в Вандее; Люзиньян и Гензе, к югу от Пуатье; и обнесенный стеной город Ниор на западе. Фельтон оставил сэра Джона Деверо командовать этими крепостями, а сам вернулся в Бордо в декабре. Судя по всему, общая численность гарнизонов этих крепостей составляла от 1.000 до 1.200 человек. Деверо сделал все возможное, чтобы удержать эти разрозненные анклавы. Он основал свой штаб в Ниоре и еще четыре месяца вел активную партизанскую войну, но он оказался в невыносимом положении. Из-за враждебности жителей Ниора город было трудно оборонять. Разрозненность его сил затрудняло ведение боевых действий. В феврале 1373 года Бертран Дю Геклен вернулся в провинцию с армией, состоящей в основном из бретонцев и новообращенных из числа местной знати, чтобы уничтожить гарнизоны Деверо. Оливье де Клиссон осадил Мортань-сюр-Севр и Ла-Рош-сюр-Йон. Французский сенешаль Пуату осадил Люзиньян. Сам коннетабль рыскал возле Ниора с полевыми войсками численностью около 500 человек[232].

Выведя людей из своих гарнизонов, Деверо сумел собрать в поле армию численностью около 800 человек, что было достаточно для достижения тактического превосходства над разрозненными французскими отрядами. С этими людьми он начал кампанию быстрых разрушительных рейдов против французских осадных операций в стиле, напоминающем стиль Дю Геклена. В начале марта он напал на отряд Клиссона и отогнал его от Мортань. Клиссон был вынужден бежать в разгар ужина. Примерно в конце месяца Деверо почти добился того же против коннетабля, но на этот раз все закончилось катастрофой. Это произошло в Шизе, небольшом обнесенном стеной городке в пятнадцати милях к югу от Ниора на берегу реки Бутонна, где изолированный английский гарнизон противостоял со стен гораздо более многочисленным силам коннетабля. Армия Деверо превосходила по численности армию коннетабля и поначалу одерживала верх, но французы сумели сплотиться и отбросили англичан назад и в конце концов обратили в бегство. В этой битве Деверо потерял почти всех своих людей, а сам попал в плен вместе с большинством своих капитанов. Жители Ниора открыли ворота города, как только до них дошла весть о судьбе Деверо. Ла-Рош-сюр-Йон сдался Оливье де Клиссону летом после пятимесячной осады. Мортань был возвращена французами примерно в то же время, после того как Деверо выторговал сокращение своего выкупа на 10.000 золотых франков в обмен на приказ о сдаче гарнизона.

Люзиньян продержался дольше благодаря своему хорошим укреплениям, но гарнизон понес тяжелые потери при Шизе и был блокирован за стенами бастидами, которые французы построили на подступах. Когда-то Люзиньян был одним из самых прибыльных центров разбойничьего промысла на юге Франции. Его удачное расположение и огромные стены и рвы стали предметом легенд уже через поколение после этих событий. Но к весне 1374 года гарнизон был не в состоянии совершать набеги и заготавливать фураж, и после 1372 года эта крепость оставалась в руках англичан только благодаря помощи из Бордо. Но даже этого было недостаточно и в сентябре 1374 года крепость открыла ворота перед герцогом Беррийским. В свои последние годы герцог рассказывал историю о том, что старый жестокий вольный разбойник сэр Джон Крессвелл решил сдать крепость, когда, лежа в постели со своей любовницей, увидел призрак ее мифической создательницы — чародейки Мелюзины. Правда более прозаична. Крессвелл был захвачен маршалом Сансером при попытке устроить засаду на кортеж герцогини Беррийской. Его убедили сдать Люзиньян в обмен на собственную свободу и свободу сэра Томаса Перси, одного из главных пленников битвы при Субизе.

Таким образом в Пуату сохранился только один заметный англо-гасконский гарнизон — в Жансе, большой треугольной крепости, руины которой до сих пор стоят на скалистом выступе над рекой Клоер к югу от Пуатье. Генсай принадлежал валлийскому рыцарю сэру Дигори Сэю и его пуатевинской супруге и падчерице. Они втроем защищали его почти два года после битвы при Шизе с помощью гарнизона из англичан и гасконцев. Генсай окончательно капитулировал только в феврале 1375 года[233].

Англичане пустили более глубокие корни в Пуату, чем в любой другой части Франции, и для них потеря провинции оказалась очень болезненной. Известные англичане приобрели земли в Пуату и тесно сблизились с местной знатью, чего не произошло даже после двух столетий владения гасконским центром герцогства с его гордостью, замкнутыми кланами, неудобным диалектом и репутацией трудных друзей. Сэр Дигори Сэй владел тремя значительными владениями в Пуату либо через свою супругу, либо по пожалованию принца. Сэр Саймон Берли, будущий воспитатель Ричарда II, был еще одним англичанином, который женился на богатой пуатевинской вдове и благополучно обосновался в провинции. Уолтер Спридлингтон, который был капитаном Пуатье с 1361 года, был скромным сквайром, но женился на местной вдове с большим состоянием и через десять лет стал одним из самых богатых английских поселенцев с землями, разбросанными по всей провинции. Роберт Грантон, один из клерков принца, служивший его приемником в Пуату, разбогател на пожалованиях, сделанных принцем из конфискованных земель тех, кто перешел на сторону французов. Эти люди потеряли все в 1372 году[234].

Их потери, возможно, были обычными военными неудачами, которые такие люди должны были принимать как риск своей профессии. Положение коренного дворянства Пуату было более сложным. После сдачи Туара они сохранили свои земли, и почти все они служили Карлу V и герцогу Беррийскому так же преданно, как раньше служили принцу. Среди пуатевинцев, сражавшихся с Бертраном Дю Гекленом при Шизе, выделялись Луи д'Аркур и сеньор де Партене. Один пуатевинец из придворных Джона Гонта в Англии, узнав о падении Пуатье, решил присоединиться к его следующей кампании во Франции с явной целью дезертировать при первой же возможности. Лишь несколько человек последовали за англичанами в изгнание, и большинство из них были скромными людьми, которым было нечего терять и которые были сильно привязаны к английским покровителям. Но несколько человек были значительными фигурами, которые могли сделать другой выбор. Гишар д'Англе, возможно, самый близкий из пуатевинских доверенных лиц принца, так и не вернулся в Пуату после освобождения из плена в Кастилии. Он закончил свои дни в Англии в качестве графа Хантингдона — любопытная эволюция для человека, который всю свою взрослую жизнь до 1360 года провел в борьбе против англичан. Даже великий англофоб, поэт Эсташ Дешан, нашел время написать о нем плач после его смерти в 1380 году, назвав его лучшим солдатом Пуату, которого не в чем было упрекнуть. Внебрачный сын Гишара Жан, как и его отец, до конца своих дней оставался верен англичанам, а его племянник Уильям, вероятно, также сопровождал его в Англию. Но его законные дочери и их мужья быстро перешли на сторону Карла V и получили в дар его конфискованные земли.

Еще более сложными были дилеммы семей английских поселенцев, которые оказались в незнакомом мире, не являющемся ни английским, ни полностью французским. Сэр Джон Харпеден, сенешаль принца в Сентонже в 1372 году, женился на сестре Оливье де Клиссона в 1360-х годах, когда Клиссон был приближенным принца Уэльского. Его сын, Жана д'Арпедан воспитывался в семье Клиссона, стал французом и основал выдающуюся династию. Когда Джон Харпеден вернулся в Аквитанию в качестве сенешаля Ричарда II в 1385 году, Жана д'Арпедан был заметной фигурой при дворе Карла VI, пользовался конфискованными поместьями отца в Пуату, являлся французским сенешалем в провинции Перигор и служил во французских армиях, что его потомки продолжали делать вплоть до XX века. Насколько нам известно, отец и сын больше не встречались после 1372 года.

Пуатевинские женщины, выходившие замуж за английских военачальников и администраторов, остро ощущали эти дилеммы, особенно если у них была собственность и родня в провинции. Супруга Гишара д'Англе держалась в замке своего мужа в Шато-Ларше во время его плена в Кастилии и смогла договориться о личном перемирии с герцогом Беррийским, так как Гишар, по словам Фруассара, "хотя и был верным сторонником англичан, не был слишком ненавистным французам". Похоже, она осталась во Франции после того, как ее муж был освобожден из плена. Супруга Саймона Берли также, по-видимому, осталась, когда тот вернулся в Англию. Второй супруге старшего Харпедена, Екатерине Сенешал, было только около двадцати лет, когда ее муж попал в плен в морском сражении при Ла-Рошели. Она командовала обороной цитадели Фонтене-ле-Конт против герцога Бургундского в октябре 1372 года после того, как город, расположенный ниже, был сдан его жителями. Ее мать вышла замуж за сэра Дигори Сэя. Мать и дочь сыграли выдающуюся роль в обороне Жансе от французов. А когда пришлось капитулировать, обе последовали за своими мужьями в Англию. Екатерина позже утверждала, что в душе всегда была француженкой, что вполне могло быть правдой, поскольку она вернулась во Францию, как только умер ее муж, и вышла замуж за фаворита герцога Беррийского. Но ее мать после смерти сэра Дигори осталась в Англии, где вела уютное хозяйство и дожила до следующего века. У женщин более скромного происхождения дела шли не так хорошо. Агнесса Форже, вдова из Фонтене-ле-Конт, вышла замуж за английского солдата из гарнизона и родила от него сына. Когда город пал, ее муж исчез. Ее сограждане с ликованием конфисковали ее имущество и выгнали из города, чтобы она просила милостыню на улицах Парижа. Мы не можем знать, какие скрытые обиды накопились за десятилетие, в течение которого англичане занимали Фонтене-ле-Конт и подобные места, но история Агнессы, вероятно, не была единственной[235].

* * *

После отвоевания Пуату и Сентонжа Карлу V и его капитанам удалось вернуть практически всю территорию, уступленную Англии по договорам в Бретиньи и Кале. Не имея возможности по материально-техническим и финансовым причинам провести контрнаступление, англичане все чаще прибегали к иррегулярным боевым действиям, которые от их имени вели вольные отряды гасконцев. Их операции проходили по последовательной географической схеме, которая отражала упадок английского герцогства. Они были сосредоточены в массиве Оверни, который никогда не был под властью англичан, и в провинциях Аквитании, из которых офицеры английского короля постепенно изгонялись с 1369 года. Овернь все еще оставалась естественной крепостью, какой она была, когда племена арвернов противостояли римлянам. Несмотря на относительную бедность, изолированные долины и сложный рельеф местности делали ее идеальным естественным оборонительным сооружением. Расположение Оверни в верховьях всех великих речных долин западной Франции позволяло компаниям совершать рейды в окрестные низины на значительные расстояния от своих баз.

В отвоеванных провинциях главными факторами были политические. Французская реоккупация Керси, Руэрга, Лимузена и Перигора была достигнута в основном за счет заключения союзов с видными местными дворянами и ведущими фигурами в городах. Эти люди рассчитывали занять главенствующее положение в политике своих регионов, что, в общем, и произошло. Но то, что они приобретали в процессе, теряли их местные враги и соперники. Массовое нарушение местных структур власти, которое обычно следовало за восстановлением французской администрации, как правило, создавало слой проигравших, которые обеспечивали необходимую поддержку операциям гасконских компаний на местах. Только в Пуату возникла другая картина, и то потому, что это была единственная провинция Аквитании, которую французы вернули только силой оружия. Ее дворянство и города оставались полностью лояльными принцу до конца; а когда наступил конец, все политическое сообщество приняло новый режим а старые узы солидарности сохранились. Поэтому последствия перемен в Пуату были менее значительными, чем где-либо еще, и компании так и не смогли добиться там значительных успехов.

В начале 1370-х годов главной фигурой среди капитанов, действовавших на юго-западе Франции, был Бертука д'Альбре. Он был одним из немногих независимых капитанов с четким стратегическим видением. Сила его личности позволяла ему навязывать свою волю другим капитанам так, как никто другой не делал со времен Арно де Серволя и Сегена де Бадефоля. Как и многие другие ведущие гасконские рутьеры, Бертука был признанным бастардом благородного отца. Но, несмотря на благородное происхождение и воспитание в в духе рыцарства, он был лишен права на долю в земельном богатстве своей семьи. Бертука был настоящим беспризорником, профессиональным капитаном, живущим на доходы от своей компании. Его положение было очень похоже на положение многих других капитанов в иррегулярной войне, которые были либо внебрачными, либо младшими сыновьями в регионах, где первородство было правилом наследования. Филипп де Мезьер, проницательный наблюдатель привычек своего сословия, уловил их дилемму. Это были люди, которые

по обычаю страны не имеют практически никакой доли наследства своих отцов и часто вынуждены из-за бедности вести несправедливые и тиранические войны, чтобы поддержать свое дворянское достоинство, поскольку не знают другого ремесла, кроме военного. Таким образом они причиняют столько вреда, что я не осмеливаюсь описать все грабежи и насилия, которыми они угнетают бедняков[236].

После падения английского господства в Керси эта провинция оставалась главным центром операций Бертуки в течение следующих четырех лет. В 1371 году общая численность его компании и компании Бернара де Ла Салля составляла около 160 человек пехоты и около 500 конных пехотинцев — весьма значительные силы по меркам армий XIV века. Известно, что в этот период под их контролем находилось по меньшей мере одиннадцать гарнизонов в Керси, а также важный город Эспальон с мостом через реку Ло в западной части Руэрга. Этот список, конечно, неполный. По мере постепенного отступления англичан из восточных провинций Аквитании рутьеры расширяли диапазон и масштаб своих операций, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Свободная федерация гасконских компаний заняла крепости, расположенные по широкой дуге, простирающейся от Тарна на юге до Вьенны на севере. Их методы были классическими методами иррегулярных солдат на протяжении всей Столетней войны. Они разведывали оборону замков и небольших городов, подкупали защитников или внедряли в город своих людей в базарные дни, замаскированными под купцов или крестьян. Они перелезали через неохраняемые участки стен по приставным лестницам в темное время суток или пробирались через ворота, открытые для них изнутри. Они размещали небольшие группы людей в хорошо укрепленных замках на небольшом расстоянии друг от друга. Их гарнизоны имели своих капитанов и действовали более или менее автономно. Но они действовали сообща, разделив регион на районы, которые они делили между собой, и объединяя силы для дальних набегов или для отражения атак армий лейтенантов короля. Они душили торговлю больших торговых городов, охотясь на купцов, требуя выкупы за путешественников и похищали горожан, работавших на виноградниках и огородах у стен. Затем, когда условия становились трудными, они продавали занятые замки, забирали свою прибыль и вновь обосновывались в других местах[237].

14 октября 1371 года, незадолго до рассвета, Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль захватили Фижак. Фижак был важным рыночным городом на западной границе Керси с мощными стенами, богатым бенедиктинским аббатством и укрепленным мостом через реку Селе. Его процветание измерялось награбленным добром. Непосредственная добыча в виде драгоценностей, посуды и других ценностей оценивалась в 50.000 франков плюс продовольствие на 4.000 флоринов. В память об этом событии Бернар де Ла Салль был возведен в рыцари своим соратником на городской площади (современная площадь Карно). У рутьеров были все основания быть довольными своей работой. Они перенесли в город свою штаб-квартиру, набрали новые банды авантюристов со всей Гаскони и использовали это место как базу для дальних рейдов. Для жителей окрестностей это было катастрофой. Большая часть населения города оставила его завоевателям и временно поселилась в городке на холме в пяти милях от него. Остальная часть северного Керси была разделена на выкупные районы и поделена между капитанами Бертуки. Документы небольшого городка Мартель в северном Керси рассказывают нам о том, что значило жить в этом регионе во время оккупации его рутьерами: дозорные, стоявшие день и ночь на стенах и башнях; постоянные сообщения о кавалькадах, выезжавших из Фижака по две, три или пять сотен человек; предположения о направлении их движения; тревожная переписка между городами региона с просьбой сообщить новости; делегации, отправленные с мешками денег, чтобы выкупить своих друзей из подвалов замков Бертуки; и постоянный страх перед шпионами и предателями в собственных стенах, готовыми впустить банды Бертуки в обмен на долю добычи. В других местах угроза была более спорадической. Но в последующие месяцы конные отряды налетчиков из Фижака проникли глубоко в южную часть Керси. Доходы кафедрального капитула Каора упали до менее чем шестой части от довоенного уровня.

Ответ Франции прекрасно проиллюстрировал бессилие королевских офицеров перед лицом хорошо организованных партизанских операций вдали от основных театров военных действий. Падение Фижака не было неожиданностью. Известно, что это место было уязвимым: город расположенный в низменной долине без профессионального гарнизона, население которого сильно сократилось из-за чумы и военных потерь. Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль больше года рыскали вокруг стен города, прежде чем наконец взяли его. Тем не менее, офицеры французского короля в регионе не сделали ничего, чтобы спасти или отвоевать это место после его захвата. Вероятно, это было рациональное решение. Для осады города размером с Фижак потребовалась бы большая армия. Ни король, ни его лейтенант в Лангедоке не хотели отвлекать ресурсы от других задач, имеющих большую стратегическую ценность. Они рассматривали ликвидацию гарнизонов рутьеров в бывших английских провинциях как проблему для местных общин, которая должна была финансироваться из местных доходов в дополнение к обычному бремени военного налогообложения. Со своей стороны местные общины обычно предпочитали откупаться рутьеров, что было дешевле и надежнее, чем крупная осада, даже если в результате прибыль налетчиков возрастала и они вынуждены были переселяться в другие места[238].

5. Основные гарнизоны Гасконского пограничья, 1370–1373 гг.

В случае с Фижаком даже на организацию выкупа ушло более восемнадцати месяцев. В нем участвовали представители как минимум пяти провинций, расположенных в зоне досягаемости из Фижака: Керси, Руэрга, Оверни, Лимузена и Жеводана, и ни одна из них не могла прийти к согласию относительно суммы, которую необходимо выплатить, или ее распределения между плательщиками. Они обратились за помощью к королю, который направил их к герцогу Анжуйскому, который в свою очередь направил их к графу Арманьяку и его сыну. Последовала череда напряженных встреч и по меньшей мере два неудачных договора с компаниями в Фижаке, прежде чем граф Арманьяк в мае 1373 года наконец заключил с ними приемлемое соглашение. Согласно условиям, Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль должны были вывести войска из Фижака и всех других мест между Ло и Дордонью. Они согласились больше не воевать в этом регионе, кроме как в составе армии под командованием сына или лейтенанта Эдуарда III. За это им должны были заплатить 120.000 франков (около 20.000 фунтов стерлингов). Это была самая большая сумма, когда-либо выплаченная за эвакуацию крепости, более чем в три раза превышающая сумму, выплаченную за освобождение Бриуда или Анс в 1360-х годах, которые сами по себе установили рекорды в свое время. Дополнительные деньги должны были быть выплачены за эвакуацию компаний Бернара де Ла Салля из Лимузена, которая была согласована между ним и представителями Папы примерно в то же время. Еще три месяца ушло на то, чтобы собрать деньги у налогоплательщиков и ростовщиков региона и разобраться с вкладами различных участников. В итоге половина огромного бремени легла на провинцию Руэрг, а другая часть — на соседнюю провинцию Керси. В обоих регионах львиную долю выплачивали города, церковь настаивала на своем статусе, а дворянство — на своей военной службе. Вклад остальной южной Франции был ограничен милостивой помощью в размере 4.000 франков от герцога Анжуйского. И даже эта сумма была уменьшена за счет вознаграждения, выплаченного посреднику, который вел переговоры. 3 августа 1373 года гасконцы наконец-то вышли из ворот Фижака, оставив жителей осматривать руины своего города: 500 домов сгорели или были разрушены до неузнаваемости, обе приходские церкви лежали в руинах, а торговля горожан была уничтожена на целое поколение[239].

Как и большинство подобных договоров, это просто перенесло проблему в другое место. Бернар де Ла Салль повел свои отряды на юг, в Лангедок, как только был заключен договор с Арманьяком. В июле и августе он действовал в окрестностях Безье и Монпелье и вдоль торговых путей средиземноморского побережья, традиционных охотничьих угодий компаний 1360-х годов, в которых Бернар учился своему ремеслу. Что касается Бертуки, то он нанялся в город Каор для участия в жестокой частной войне против непокорного французского дворянина Филиппа де Жана. Осенью 1373 года он попал в руки Филиппа, который продал его герцогу Анжуйскому. Герцог потребовал за него огромный выкуп и держал его в цепях в крепости Рокмор на Роне, пока он не заплатил его. Больше его не видели до начала 1377 года[240].

Провансальский юрист Оноре Боне был не единственным современником, который задавался вопросом, почему простые крестьяне и горожане должны страдать из-за ссор своих государей. Он также был не единственным, кто заметил, что плодами своего труда они дают своим правителям средства для ведения войн. Из этого следовало, что "если с обеих сторон война решена и начата Советами двух королей, солдаты могут брать добычу из королевства по своему усмотрению и свободно вести войну". В глазах современников люди, ответственные за эти действия, были англичанами, хотя, как заметил добрый рыцарь Бонн-Ланс у Фруассара, они были "не англичанами по национальности, а гасконцами, ведущими войну англичан". На самом деле многие из них были даже не гасконцами, а беарнцами или даже бретонцами. Тем не менее, этот ярлык был в значительной степени оправдан. Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль, как и почти все капитаны рутьеров, действовавших на юго-западе, объявили себя капитанами Эдуарда III, провозгласив свою верность английскому королю на своих знаменах и в договорах. Они нуждались в легитимности, которую эти символы придавали чинимому ими насилию. Законная война в глазах средневековых людей означала войну, какой бы ни была жестокость или невинны жертвы, которая велась под властью суверенного государя. Если капитан-рутьер попадал в плен, его верность могла стать решающим фактором между выкупом в качестве военнопленного, повешением или утоплением как разбойника. Не зря Карл из Артуа, французский дворянин, который вел долгую партизанскую войну против монархии Валуа в низовьях Луары со смешанным отрядом английских и французских солдат, явился к Роберту Ноллису во время кампании 1370 года, чтобы попросить знамя и тунику с гербом короля Англии. Много лет спустя, когда в Париже состоялся суд над лимузенским рутьером Мериго Марше, его защита состояла из ряда инцидентов, призванных доказать, что его войны были санкционированы Джоном Гонтом и королем Ричардом II Английским[241].

Такие утверждения часто были обоснованными, как, впрочем, и в случае с Мериго. Военный статус ведущих гасконских рутьеров был молчаливо, а иногда и открыто признан в Вестминстере и Бордо, что было симптомом все более тесных отношений между английским правительством и компаниями. Небольшое количество гарнизонов рутьеров, которые считались важными для обороны Борделе, субсидировались из доходов герцогства. Известных рутьеров назначали королевскими капитанами в дальних провинциях, как это делал сэр Джон Деверо в Лимузене и Бернар де Ла Салль после него. Они выступали в качестве представителей английского короля в совместных комиссиях, которые обеспечивали соблюдение перемирия  и регулярно общались с Советом английского короля в Бордо. Бертука д'Альбре закончил свою карьеру в 1380-х годах в качестве одного из них. Некоторые даже посещали Англию и поддерживали прямые отношения с двором в Вестминстере. В свою очередь, министры английского короля, хотя и не могли контролировать деятельность компаний, пользовались определенным влиянием на многие из них. Активное сотрудничество между офицерами английского короля и вольными компаниями, которое раньше было редкостью, в 1370-х и 1380-х годах стало нормальным и даже необходимым. Английские и гасконские капитаны координировали свои военные предприятия с действиями английских армий в поле. Бертука д'Альбре сражался вместе с сэром Джоном Чандосом в Керси. Бернар де Ла Салль поддерживал операции Джона Гонта в Центральном массиве в конце 1373 года. Компании в Сен-Совере ничего не получали от английского казначейства, и не все из них были англичанами. Но они приняли капитанов, назначенных Эдуардом III, и в 1370 году даже подчинились указаниям короля умерить свои грабежи, когда это ненадолго стало дипломатическим кризисом. Это было, пожалуй, самым серьезным испытанием для гарнизонов, главной целью которых был грабеж. Однако это отнюдь не было редкостью. В 1372 году Бернар де Ла Салль получил приказ от представителей принца в Гаскони покинуть замок Мерль в Нижнем Лимузене, который он захватил у родственника Папы. В конце концов, очень неохотно но он это сделал[242].

Глава V.

Джон Гонт во Франции, 1373–1374 гг.

Когда в начале ноября 1372 года в Вестминстере открылся Парламент, барону Ги де Бриану, опытному и известному военачальнику, не несущему личною ответственности за бедствия прошедшего лета, было поручено объяснить, что пошло не так. На самом деле причин поражения англичан было много, включая несчастья и просчеты, неизбежные во время войны. Но главными темами доклада Бриана, который длился большую часть двух заседаний, были недостаток средств для защиты Аквитании и бедность военно-морских ресурсов Англии. Парламент заседал в течение трех недель. Большая часть этого времени, должно быть, была посвящена длительному анализу событий лета и планам на следующий год[243].

Диагноз Ги Бриана относительно проблем Аквитании подтверждается многочисленными записями, составленными в ходе английских военных действий. Потеря Пуату и Сентонжа лишило герцогство наиболее продуктивных провинций, а то, что осталось, было неспособно финансировать оборону. Клерки, отчитывавшиеся о доходах Аквитании после отставки принца, обнаружили, что они составляют менее 1.500 фунтов стерлингов в год, что составляло едва ли двадцатую часть доходов принца в 1368–69 годах. Только Борделе по-прежнему приносил доход казначею герцогства. Таможенные сборы на вывоз вина, на которые приходилась большая часть поступлений герцогства, катастрофически упали. Бордоский ливр, традиционно стоивший 4 фунта стерлингов, к этому времени обесценился до 2 фунтов 8 пенсов, то есть упал на треть. Возможно, это была самая низкая точка в финансовом падении герцогства, но она так и не улучшилась. В течение следующих двух десятилетий доходы никогда не превышали 2.500 фунтов стерлингов в год, чего едва хватало на расходы по внутреннему управлению, не говоря уже об обороне. В период с октября 1372 года по апрель 1374 года сенешаль, сэр Томас Фельтон, лично финансировал правительство Аквитании на сумму более 8.000 фунтов стерлингов, предположительно за счет займов и из собственного кармана — необычный вклад для рыцаря из Норфолка с обширными землями и богатыми покровителями, но без большого состояния. Теперь герцогство зависело от Англии больше, чем когда-либо за три века своей истории. Огромный дефицит Фельтона в конечном итоге был погашен за счет английской таможни. В долгосрочной перспективе субсидии Казначейства должны были покрывать большую часть текущих расходов на управление герцогством.

Зависимость Гаскони от Англии не была только финансовой. Почти все знаменитые гасконские капитаны были мертвы, находились в тюрьме или перешли на сторону французов. В последующие годы английские короли стали нанимать англичан не только в качестве провинциальных сенешалей и сборщиков налогов, как это делал принц, но и в качестве капитанов большинства значительных гарнизонов. Защита региона от любого крупного французского наступления зависела от отправки войск из Англии. Даже снабжение герцогства продовольствием в трудные годы зависело от экспорта зерна из Англии, поскольку зерноводческие районы были потеряны, а движение по речным долинам нарушено войной[244].

Другая тема доклада Ги де Бриана, упадок английского морского могущества, вероятно, задел более чувствительный нерв, чем судьба Аквитании. Главный вывод, который английские министры сделали из поражения 1372 года, заключался в том, что их военно-морские силы были совершенно недостаточны для противостояния французскому и кастильскому галерным флотам, которые теперь были направлены против них. Это была более неразрешимая проблема. Вернее, это были две проблемы: одна касалась защиты английской морской торговли, другая — обороны длинного, незащищенного английского побережья. Купец из произведения Чосера был не единственным англичанином, который "хотел бы, чтобы в Мидделбурге и Оревелле сохранялся вид на любую вещь". К 1372 году, а возможно и раньше, вооруженные конвои ходили как по Северному морю, так и через Бискайский залив. Расходы на содержание сопровождающих военных кораблей и солдат покрывались специальным сбором (tunnage and poundage ― тоннаж и фунт) с грузов, который сразу же перекладывался на грузоотправителей в виде более высоких фрахтовых сборов вместе с расходами на усиленные экипажи, необходимые торговым судам в военное время. Результатом стал рост затрат, который в конечном итоге лег на плечи производителей, снизив их маржу в и без того сложных условиях для торговли. Набеги французов на побережье усугубляли их проблемы. В 1369 году было одно разрушительное нападение французских галер и баланжье на Солент, а в 1370 году — еще одно, менее разрушительное. В следующем году произошла короткая но ожесточенная морская война с Фландрией, спровоцированная несколькими инцидентами пиратства, между английскими и фламандскими моряками. Эскадры фламандских торговых судов высаживали в Йоркшире и Дорсете рейдерские десанты численностью в несколько сотен человек и безнаказанно уходили, нанеся значительный ущерб близлежащим поселениям. Политический ущерб даже от эпизодических набегов на побережье или потерь на море было совершенно непропорционален фактически нанесенному[245].

Наиболее эффективной защитой было нападение на корабли противника в его портах. Англичане часто пытались сделать это, но добились успеха лишь однажды, в январе 1340 года, когда они уничтожили почти весь французский галерный флот, стоявший на приколе в гавани Булони. Больше французов так поймать не удавалось. В конце XIV века их военный флот был хорошо защищен в арсенале в Руане или в гавани Арфлёра. Как правило, английские адмиралы были вынуждены проводить нерегулярные разведывательные экспедиции на быстроходных кораблях и прочесывать Ла-Манш небольшими флотилиями реквизированных торговых судов в надежде на случайную встречу с врагом в море. Эти кампании были исключительно дорогими и почти всегда безрезультатными, так как были рассчитаны на беспечность противника, точные разведданные и флот, вооруженный и готовый действовать быстро — идеальные условия, которых редко удавалось достичь. Поэтому во время опасности береговая охрана день за днем ждала появления французских рейдеров у незажженных костров на вершинах скал. Служба в береговой охране была скучной, непопулярной и от нее часто уклонялись. Общины тоже часто жаловались на это. Тем не менее, результаты стольких усилий, как известно, были неравномерными. Солент был хорошо защищен после 1370 года. В других местах на сбор местных войск уходило до двадцати четырех часов, а на доставку подкреплений из глубины страны — еще больше. К моменту их прибытия налетчики обычно исчезали с добычей[246].

После катастрофы 1372 года английское правительство направляло все большую часть своих скудных ресурсов на военно-морские операции. По мнению министров Эдуарда III, решением было создание специализированного флота гребных судов по образцу других атлантических держав. Возможно, они были бы менее впечатлены потенциалом этих судов, если бы знали о трудностях, с которыми столкнулись Франция и Кастилия при их эксплуатации в северных водах. Но одно преимущество, которым они, несомненно, обладали, заключалось в том, что они меньше зависели от капризов ветра. Ги де Бриан обвинил contrariouseté de vent (неблагоприятные ветра) в морских катастрофах 1372 года, и это удовлетворило Совет Эдуарда III. В Англии уже имелось около двадцати относительно небольших гребных баланжье, большинство из которых принадлежало Пяти портам или различным частным предпринимателям. В первые дни работы нового Парламента король получил разрешение отдать приказ о строительстве пятнадцати новых больших баланжье в определенных портах восточной и южной Англии за счет самих портов. Несколько министров и придворных, включая Латимера, Баксхалла и Уильяма Невилла, также построили и снарядили баланжье за свой счет. Некоторые из них были весьма солидными судами. Paul of London, о котором у нас есть особенно полное описание, должен был быть длиной восемьдесят футов, иметь восемьдесят весел, снаряжение для шестидесяти лучников, большую мачту и три боевых башни. В то же время король приступил к строительству новой галеры на 180 весел в гавани на реке Стоур возле Кентербери. Это судно, позже названное Katherine, было сравнимо по размерам со стандартными средиземноморскими галерами Генуи и Кастилии. В течение нескольких лет она была гордостью королевского флота[247].

Правительство надеялось на большее, заключив союз с Генуей, главной галерной державой Средиземноморья, которая, как надеялись министры Эдуарда III, могла сыграть для Англии ту же роль, что Кастилия для Франции. Несмотря на неудачные интриги с генуэзскими изгнанниками в начале года, отношения с республикой были достаточно теплыми. Генуэзские купцы имели важные коммерческие интересы в Брюгге и Нидерландах, которые зависели от свободного прохода их торгового флота через Ла-Манш. Республика была чувствительна к этому факту теперь, когда англичане контролировали обе стороны пролива. Новый дож, Доменико ди Кампофрегозо, уже обязался не поддерживать в военном плане Францию или Кастилию, и есть некоторые свидетельства активной поддержки генуэзцами английского дела. Мартин Катанео, член известной генуэзской купеческой семьи, зимой 1372–73 гг. завербовал для английского правительства более 450 арбалетчиков и гребцов. Большинство из них, по-видимому, были найдены во Франции и Нидерландах среди генуэзских наемных компаний на французской службе. Антонио Дориа, который привел в Англию компанию из девяноста человек, за два года до этого был капитаном арбалетчиков герцога Анжуйского во время похода в Гасконь. Осенью 1372 года брат генуэзского дожа Пьетро, адмирал Генуи, дал понять, что готов привести в Англию целую эскадру боевых галер на приемлемых условиях. Было решено принять его предложение. Якопо Прована был отправлен обратно в Италию, на этот раз в сопровождении видного генуэзского купца, лояльного генуэзскому правительству, и поэта Джеффри Чосера, который в то время был оруженосцем при королевском дворе. О том, что морской войне теперь уделяется первостепенное внимание, стало известно в начале 1373 года, когда Уильям Монтегю, граф Солсбери, был назначен командовать увеличившемся флотом в Ла-Манше в течение 1373 года, а оба адмирала находились под его началом. Солсбери был одним из самых опытных военачальников Англии с выдающейся военной карьерой, восходящей к кампании при Креси 1346 года. Он также имел определенный опыт морских сражений, командуя эскадрами в Ла-Манше в 1370 и 1372 годах и был гораздо более значительной фигурой, чем люди, которым обычно поручались чисто морские операции[248].

Амбициозные планы английского правительства по ведению боевых действий на море в 1373 году сочетались с новыми проектами завоеваний на континенте. В последние дни осеннего Парламента было принято решение одобрить отправку большого экспедиционного отряда, первоначально предполагавшего численность около 4.000 человек, под командованием Джона Гонта. Судя по всему, план состоял в том, чтобы высадить эту армию в Бретани и восстановить позиции Иоанна IV в его герцогстве. Затем Гонт должен был пересечь Луару у Нанта и вторгнуться в Аквитанию через Нижнее Пуату. По сути, это была новая попытка повторить стратегию 1369 и 1372 годов[249]. По мысли самого Гонта, это, вероятно, должно было стать прелюдией к еще более грандиозному предприятию, а именно к вторжению в Кастилию через пиренейские перевалы из Гаскони.

Слабость этих грандиозных замыслов, как всегда, заключалась в механизмах их финансирования. Палата Общин по-прежнему с большим подозрением относилась к финансовому управлению правительства и была склонна искать более дешевые победы. Парламентарии продлили налог на шерсть еще на два года и нехотя добавили субсидию на светские нужды в размере одной десятой и пятнадцатой с недвижимого имущества, когда им объявили, что этого будет недостаточно. Несмотря на это, можно было ожидать, что в течение 1373 года налоговые поступления и таможенные сборы вместе взятые принесут едва ли 100.000 фунтов стерлингов, из которых около двух третей, исходя из прошлого опыта, можно было бы использовать на военные расходы. Показательно сравнение с планами французского правительства по расходам. Хотя 1373 год должен был стать скудным для финансов французского правительства после невероятных усилий 1372 года, Совет Карла V, заседавший одновременно с английским Парламентом, принял решение о бюджете на следующий год, в котором 600.000 франков (около 100.000 фунтов стерлингов) были выделены из королевской казны только на полевые и морские операции, помимо расходов на содержание около пятидесяти гарнизонов. Грубая оценка французских военных расходов в этот период, а это все, на что можно положиться, позволяет предположить, что они были по крайней мере вдвое выше, чем в Англии[250].

* * *

Насколько сам Эдуард III участвовал в составлении военных планов на 1373 год, сказать трудно. Возможно, его участие было невелико. Королю было уже шестьдесят лет. Отказ от великой морской экспедиции 1372 года ознаменовал начало его увядания, приведшего к изнуряющей дряхлости, что должно было иметь пагубные последствия для ведения войны и стабильности английской политики в последующие годы. Номинально главными должностными лицами Совета теперь были канцлер, сэр Джон Найвет, и казначей, Ричард, лорд Скроуп из Болтона. Найвет был бывшим королевским судьей, неэффективной посредственностью, который был обязан своим назначением необходимости найти мирянина, чтобы умиротворить антиклерикальный Парламент 1371 года. Скроуп, получивший повышение по тому же случаю, был гораздо более способным человеком, но либо не смог, либо не захотел взять в свои руки управление финансами правительства. Доступ к королю жестко контролировался небольшой группой влиятельных советников, взявших на себя ответственность за ведение войны, прежде всего, камергером Уильямом Латимером, стюардом сэром Джоном Невиллом и давним дипломатическим советником короля сэром Ричардом Стэри, familiarissimus (злым духом) Эдуарда III, как назвал его ехидный хронист[251]. Все эти люди происходили из рядов низшего дворянства, откуда традиционно набирались административные служащие короля. К ним присоединились две менее традиционные для правительства фигуры — Ричард Лайонс и Элис Перрерс.

Лайонс был лондонским виноторговцем неясного происхождения, сколотившим состояние на торговле  и ростовщичестве. Есть некоторые свидетельства того, что он мог быть фламандцем. Своим влиянием Лайонс был обязан способности быстро находить крупные займы в городе, изобретательности в обращении с деньгами и благосклонности Латимера. Он был вовлечен в большинство аспектов королевских финансов и занимался сбором части таможенных доходов. Лайонс был крупнейшим из коммерческих кредиторов короны, получал хорошие проценты за привлеченные займы и выступал в качестве агента короны по стимулированию деятельности итальянского купечества в Лондоне. Он контролировал систему продажи лицензий на экспорт товаров без прохождения через таможню в Кале, а также занимался долговым брокерским бизнесом, в ходе которого зарабатывал большие суммы, скупая старые неоплаченные долги короны. Эти долги приобретались со скидками до 95 или 99%, а затем полностью погашались Лайонсу, предположительно по указанию Латимера. Большая часть доходов от этих операций, не подвергаясь аудиторскому контролю со стороны Казначейства переходила под прямой контроль Латимера. Но часть из этих сумм почти наверняка оседала в кармане самого Лайонса[252].

Как правило большая часть финансовых операций Лайонса осуществлялась скрытно. Элис Перрерс, напротив, пользовалась своей властью с наглостью, которая шокировала ее современников. Изначально она попала в поле зрения короля как фрейлина королевы Филиппы и в начале 1360-х годов стала его любовницей, родив ему троих детей в последующие годы. Увлечение Эдуарда III Элис, до сих пор бывшее сравнительно сдержанным, стало скандально известно в последние пять лет его жизни. Отчасти это произошло потому, что она стала принимать заметное участие в публичных церемониях королевского двора, что было бестактно, но само по себе не было чем-то исключительным. Что было исключительным по меркам прошлых королевских любовниц, так это решительность, с которой эта умная и жадная женщина использовала свой доступ к королю, чтобы добиться благосклонности для своих протеже, накопить богатство для себя и продвинуть свои собственные политические цели. В 1376 году в Парламенте утверждалось, что Элис ежегодно облегчает королевскую казну на 2–3 тысячи фунтов стерлингов. Присутствие Элис Перрерс рядом с королем больше, чем что-либо другое, дискредитировало его в глазах подданных. Это также напрямую связывалось с неудачами Англии в войне, поскольку король постепенно отстранялся от принятия повседневных решений и, по словам поэта Джона Гауэра, "бросил свой меч, чтобы наслаждаться сражениями в постели". Это было несправедливо. Но правда была в том, что частичный отход Эдуарда III от общественной жизни нанес глубокий ущерб интересам Англии. На пике своего могущества умение короля управлять собственным покровительством людям было ключом к его близким отношениям с дворянством и к его способности заручиться поддержкой для обременительной войны. Его недоступность в 1370-х годах и переключение королевской благосклонности на небольшую группу заинтересованных министров и приближенных подорвали политический порядок примерно так же, как это сделало всевластие Пирса Гавестона в предыдущее правление и Саймона Берли в следующее. Более того, это означало, что отсутствовал решающий голос для разрешения сомнений и склок тех, кто занимался повседневным ведением дел[253].

* * *

Примерно в конце 1372 года Хуан Фернандес де Андейро вернулся в Англию в сопровождении португальского королевского клерка Васко Домингеша, прецентора собора в Браге. Они привезли с собой текст договора с португальским королем и известие о том, что союзнику Гонта грозит опасность быть завоеванным Энрике II до того, как он сможет его выполнить. Эти сообщения поставили английское правительство перед новыми дилеммами. Необходимо было найти какой-то способ укрепить португальское королевство, пока Джон Гонт будет пробиваться через Францию. В Вестминстере министров Эдуарда III убедили пообещать, что армия будет отправлена на помощь Фернанду I как можно скорее. Это решение было принято быстро, вероятно, под давлением Джона Гонта, и без каких-либо реальных обсуждений связанных с этим логистических проблем. Первоначально численность армии составляла 1.600 человек, и командование ею было поручено одному из приближенных Гонта, сэру Николасу Тамворту. Это был надежный капитан, который начал свою карьеру в качестве вольного разбойника в Бургундии в 1350-х годах и был капитаном Кале с 1370 года. Его армия, возможно, позволила бы Фернанду I сравниться с французскими наемниками Энрике II, если бы она прибыла вовремя. Но шансов на это было мало. Зимние шторма и проблемы с рекрутированием солдат в Англии, скорее всего, отсрочили бы любую попытку переправить войска через Бискайский залив не раньше мая. В середине января 1373 года Гонт отправил двух эмиссаров в Португалию, чтобы призвать своего союзника к терпению и выдержке[254].

К сожалению, ни Фернанду I, ни Джон Гонт не ожидали ни масштаба, ни скорости упреждающего удара Кастилии. Когда в декабре 1372 года кастильцы пересекли португальскую границу, португальский король не предпринял никаких серьезных приготовлений для защиты своей страны. Затем он провел кампанию с максимальной неумелостью. Первоначально решив противостоять захватчикам под Коимброй, он быстро передумал, бросил супругу в цитадели и поспешно отступил на юг. Там он заперся в королевском замке старой мавританской столицы Сантарем с видом на обширную равнину Рибатежу к северу от Лиссабона, в то время как его враги свободно прошли мимо него, чтобы атаковать столицу. К тому времени, когда Тамворт получил приказ, Энрике II уже был у Лиссабона. Этот город, безусловно, самый значительный в Португалии, главенствовал в экономике страны благодаря вновь обретенному богатству от морской торговли и растущему населению. Но его обороноспособность не поспевала за его процветанием. Город был построен на террасах на северном берегу реки Тежу вокруг укрепленного собора и старого мавританского замка Святого Георгия, но разрушающиеся стены защищали только верхнюю часть города. Остальная часть была полностью открыта для нападения. 23 февраля 1373 года кастильский король без труда занял нижний город. Две недели спустя его адмирал, Амбросио Бокканегра, появился в реке Тежу с кастильским галерным флотом, чтобы завершить захват города с моря. Население Лиссабона ушло в верхнюю часть города и оказало неожиданно упорное сопротивление. Фернанду I послал в столицу в качестве подкрепления горстку рыцарей из Сантарема и скромный флот из четырех галер и пятнадцати парусных судов под командованием адмирала Португалии. Но силы были явно неравны. Кастильцы бросили штурмовые отряды на хрупкие ворота. Они установили камнеметы, которые бросали огромные каменные ядра на деревянные дома и узкие улочки. Португальский адмирал запаниковал и отказался подчиниться приказу атаковать корабли Бокканегро до того, как они сосредоточатся под городом, потерял в бою половину своих галер, а затем оставил свой парусный флот у берега почти без охраны, так что большая его часть была захвачена врагом. К началу марта 1373 года Лиссабон для Фернанду I был практически потерян[255].

Энрике II не хотел надолго увязнуть в Португалии. С первых дней кампании он искал способ нейтрализовать Португалию, чтобы вывести свои войска и направить силы против Англии. В Авиньоне его послы убеждали Папу Римского вмешаться. Как и его предшественник, Григорий XI всегда поддерживал  Трастамарскую династию против ее внутренних врагов и поощрял союз Энрике II с Францией. Он, как и Карл V, был обеспокоен тем, что продолжающиеся военные действия между пиренейскими королевствами могут закончиться вторжением англичан на полуостров. У Григория XI был легат при кастильском дворе, французский аристократ, кардинал Ги Булонский, хитрый дипломат, состоявший в родстве с королем Франции и имевший хорошие связи с его министрами. 1 марта 1373 года Ги внезапно прибыл в замок Сантарем, где Фернанду I все еще трусливо прятался вместе со своими советниками. Он произнес перед королевским двором цветистую речь об ужасах войны и бедственном положении святого отца и предложил свои услуги в качестве посредника. Но португальский король и его советники пришли к соглашению, руководствуясь более мирскими соображениями. Фернанду I уже, должно быть, сообщили, что помощь из Англии придет к нему не раньше весны. Его королевство было не в состоянии продолжать войну в одиночку, а его столица, скорее всего, вскоре падет. Затем последовали две недели напряженных переговоров между кардиналом и представителями обоих королей во францисканском монастыре под Лиссабоном, где Энрике II устроил свою штаб-квартиру. Капитуляция Фернанду I, когда она наступила, не могла быть более полной. По договору, заключенному в Сантареме 19 марта 1373 года, он согласился заключить мир с Кастилией и присоединиться к кастильскому королю в союзе против Эдуарда III и Джона Гонта. Он должен был изгнать из своего королевства двадцать восемь названных сторонников покойного короля Педро I Кастильского и Джона Гонта, включая Андейро. Он также должен был передать в качестве гарантии исполнения договора большое количество заложников и семь главных пограничных крепостей Португалии. Любые английские войска, прибывающие в Португалию, должны были рассматриваться как враги и изгоняться, при необходимости с кастильской военной помощью[256].

За этим ударом по испанским амбициям Джона Гонта быстро последовал другой. Не распуская свою армию, Энрике II вернулся в свое королевство и двинулся в поход на Наварру. Карл Наваррский все еще удерживал ряд пограничных городов и замков, захваченных у кастильцев в ходе кампании принца Уэльского 1367 года. В их число входили город-крепость Логроньо на реке Эбро, а также обнесенные стенами города Витория и Сальватьерра, которые контролировали подступы к Наваррскому королевству с запада. Пришло время разобраться с этой постоянной головной болью. Энрике II расположил своих людей лагерем в большом дубовом лесу Баньярес возле монастырского городка Санто-Доминго-де-ла-Кальсада на дороге паломников, где шесть лет назад у него был штаб перед катастрофической битвой при Нахере. Отсюда он предъявил королю Наварры ультиматум: тот должен был отказаться от своих завоеваний и заключить постоянный мир со своим более крупным соседом или получить негативные последствия. Карл был не в состоянии сопротивляться. Он покорился почти так же полностью, как и Фернанду I. И снова именно кардинал Ги Булонский способствовал заключению окончательной сделки. После нескольких месяцев терпеливой дипломатии Карлу Наваррскому пришлось сдать спорные пограничные крепости и согласиться на брачный союз. Оба пути вторжения Джона Гонта в Кастилию теперь были перекрыты[257].

Результатом нового Сантаремского договора стало высвобождение кастильского галерного флота для войны против Англии. К маю 1373 года было решено, что Кастилия отправит не менее шести военных галер на соединение с французским флотом в северных водах в течение следующих трех летних сезонов. В итоге Энрике II решил послать пятнадцать. Король Португалии пообещал ежегодно добавлять еще две свои галеры, которые должны были содержаться за счет Энрике II. К несчастью для англичан, практически в то же время попытки Якопо Прована нанять галерный флот в Генуе закончились неудачей. Когда агенты английского короля добрались до Италии, они обнаружили, что между Генуэзской республикой и королевством Кипр началась война. Это был абсурдный конфликт, возникший из-за спора о порядке старшинства между генуэзской и венецианской делегациями на коронации короля Кипра. Но он закончился бунтом, смертью нескольких генуэзцев и крахом планов Эдуарда III по использованию галерного флота в Ла-Манше в 1373 году. Генуэзскому адмиралу было приказано отправиться в восточное Средиземноморье со всеми имеющимися боевыми кораблями[258].

* * *

В течение нескольких недель после заключения Сантаремского договора Бретань тоже была закрыта для англичан. О планах Джона Гонта высадиться там стало известно в Париже, по крайней мере, в общих чертах, к Рождеству 1372 года. Советники Карла V не питали иллюзий относительно отношений герцога Иоанна IV с англичанами. За два месяца после прибытия войск Невилла в герцогство герцог так и не смог представить ни приемлемого объяснения их присутствия на его территории, ни убедительного обещания избавиться от них. На Новый год, традиционный сезон для планирования военных операций, было решено окончательно покончить с ним. Герцог Бретани прислал королю Франции в феврале 1373 года письмо вместе с подарком из свежей рыбы и лицемерными заверениями в преданности. Англичане, по его словам, должны были уйти, как только погода позволит им отправиться в путь. В марте 1373 года король принял решение о немедленной оккупации Бретани[259].

В итоге первые английские войска и французская армия вторжения прибыли в Бретань почти одновременно. Англичане решили высадить свою армию в Сен-Мало, где граф Кембридж уже высаживался в 1369 году. Этот порт на острове имел очевидные преимущества для целей Гонта. Он был более доступен из Англии, чем Брест и обладал единственной первоклассной гаванью на скалистом северном побережье полуострова. Но он никогда не находился под твердым контролем герцога. Жители города, которым помогало их географическое положение, в течение многих лет отказывались признавать Иоанна IV и принимать его офицеров. В ответ на это Иоанна IV начал с ними открытую войну опираясь гарнизон крепости, которую он построил в Солидоре в устье реки Ранс. В 1373 году его лейтенанты построили там линию временных фортов вдоль берега. Эти меры, скорее всего, были согласованы с англичанами. Ведь примерно в середине апреля 1373 года в бухте появился английский флот под командованием графа Солсбери в сопровождении обоих адмиралов. Под их командованием было сорок пять кораблей и баланжье, на борту которых находилось более 1.700 английских солдат, а также около 2.000 моряков и несколько отрядов недавно нанятых королем генуэзских арбалетчиков. В гавани Сен-Мало англичане обнаружили семь кастильских торговых судов, которые они взяли на абордаж, убили их экипажи и захватили грузы. Затем они высадились на остров. Отсюда они высадили рейдовые отряды на материк, чтобы добыть припасы и разведать местность. Их задачей было обезопасить место высадки Джона Гонта, который должен был вскоре прибыть с основной частью армии в мае[260].

Французская армия Бретани уже собиралась в Анжере, когда Солсбери высадился в Сен-Мало. Основная часть ее была набрана из союзников Карла V среди бретонской знати и из сторонников герцога Бурбонского, который был назначен командовать ею. Когда пришло известие о высадке, Бертран Дю Геклен был спешно отозван из Пуату, чтобы присоединиться к ним. Вся армия, должно быть, насчитывала около 3.000 человек. Она вторглась в герцогство в последнюю неделю апреля. Коннетабль направился прямо в Ренн, который был главным городом франкоязычной Бретани и центром дорожной системы региона. Герцог Бурбонский направился к северному побережью, чтобы сдержать силы Солсбери. Виконт де Роган двинулся на Ванн, где находился Иоанн IV. Они не встретили никакого сопротивления. Для большинства бретонцев известие о прибытии второй английской армии и в перспективе третьей стало решающим. Почти все замки дворян и даже крепости с гарнизонами герцога открыли ворота при приближении французов. Власть Иоанна IV была отвергнута повсюду, а сам он забрал казну и документы Канцелярии бежал, оставив свое личное имущество на разграбление врагам. Прежде чем его настигли, Иоанн IV успел добраться до Бреста. В цитадели герцога принял сэр Джон Невилл. Иоанн IV назначил англичанина своим лейтенантом в Бретани и поручил ему удерживать Брест от его имени до тех пор, пока он не получит помощь. Он оставил свою казну, более 20.000 франков наличными (около 3.300 фунтов стерлингов), в руках Невилла в качестве подтверждения своего возвращения. Затем, 28 апреля 1373 года, он отплыл на корабле в Англию[261].

Как только Иоанн IV уехал, последние его сторонники разбежались. Те крепости, которые не сдались сразу, обычно делали это после того, как им показывали копии договора герцога с Эдуардом III. Нант, похоже, признал французов до конца мая, положив тем самым конец надеждам Гонта на беспрепятственную переправу через Луару. На севере полуострова люди Солсбери в Сен-Мало обнаружили, что вся береговая линия напротив них занята врагом. Только небольшие и разрозненные английские силы на полуострове продолжали сражаться на стороне опального герцога. В Энбоне английский гарнизон был вынужден сдаться жителям города после того, как стены и цитадель были обрушены подкопами. Конкарно был взят штурмом, а его английский капитан попал в плен. Любимая резиденция герцога, замок Сусиньо, защищался до последнего человека одним из бретонских оруженосцев Иоанн IV и группой английских солдат. Только в трех местах в конце июня еще развевалось знамя герцога. Большой и хорошо снабженный гарнизон рутьеров защищал крепость сэра Роберта Ноллиса в Дервале на восточной окраине Бретани. Супруга герцога, дочь Эдуарда III, Мария Английская командовала небольшим, верным гарнизоном в Оре в заливе Морбиан. А Невилл сосредоточил то, что осталось от его армии, за стенами Бреста на крайнем западе. Ноллис, хотя и не был самым старшим английским офицером в провинции, практически принял на себя командование всеми английскими силами там. Позаботившись об обороне Дерваля и Оре, он вместе с английским казначеем герцога Томасом Мельбурном направился к Бресту и присоединился к Невиллу в крепости. 1 июня 1373 года Бертран Дю Геклен осадил Брест. Примерно в то же время сеньор де Лаваль осадил Дерваль с отрядами бретонской знати[262].

* * *

Все эти страшные вести достигли Вестминстера примерно в одно и то же время в середине мая 1373 года. Иоанн IV, должно быть, прибыл в Англию в начале мая. Через несколько дней за ним последовали Провано и Чосер, вернувшиеся из Италии с пустыми руками, и первые сообщения об отказе Португалии от союза с Англией. Внезапно политическая ситуация в мире стал совсем другой. Примерно 20 мая планы Джона Гонта высадиться в Бретани были отменены. Вскоре после этого войска графа Солсбери были отозваны из Сен-Мало. Португальская армия сэра Николаса Тамворта, которая уже начала собираться в Саутгемптоне, была распущена. Только португальские послы, Хуан Фернандес Андейро и его коллега, отказывались признать реальность. Они настаивали на заключении англо-португальского союза даже после того, как узнали, что Фернанду I заключил союз с королем Кастилии и что Андейро было запрещено возвращаться в Португалию. Они просто предлагали удалить из проекта договора пункт, который предусматривал действия английских экспедиционных сил в Португалии. В таком виде договор был торжественно оформлен в соборе Святого Павла в июне. Но с момента скрепления печатью он стал просто бумагой, так как и не был ратифицирован[263].

При ограниченном количестве и малом тоннаже имеющихся кораблей не могло быть и речи об отправке армии Джона Гонта в Гасконь через Бискайский залив. Теперь ему пришлось бы войти во Францию через Кале. Это означало, что до Аквитании нужно было добираться обходя  Париж с севера и востока и двигаться через Центральный массив, единственный регион, где английская армия могла пересечь Луару. Это также потребовало изменения порта посадки на корабли с Плимута на Сэндвич и Дувр. Эти изменения плана привели к хаосу. Для перехода Гонта было реквизировано не менее 200 транспортных судов, более восьмидесяти из которых уже стояли в Плимуте. Еще больше находились на пути туда. Корабли простаивали в Саунде, в то время как остальной реквизированный флот был отправлен в Даунс. Почти 4.500 человек направлялись в Плимут со всей Англии. Их останавливали на дорогах и перенаправляли в Кент. Дату отправки Гонта, и без того задержанную на три недели, пришлось перенести на середину июня. В конце концов, армия была перевезена в Кале с помощью меньшего флота, реквизированного в портах восточного побережья, и около сотни судов, зафрахтованных агентами английского правительства в Голландии, Зеландии и Фландрии. За ним следовали корабли с оборудованием и припасами: обоз повозок, большое количество палаток, передвижные зерновые мельницы и печи, а также материалы для ремонта мостов[264].

Самым сложным вопросом для министров Эдуарда III было то, что делать с Иоанном IV после того, как Бретонская кампания была прекращена. Он горел желанием вернуться в свое герцогство, чтобы поддержать все еще верные ему гарнизоны. Он также обещал Невиллу сменить его в Бресте. Иоанн IV решил собрать собственную армию. Его план состоял в том, чтобы посадить людей в Плимуте и Дартмуте на корабли, которые были реквизированы для Джона Гонта. Восстановление его в титуле графа Ричмонда в предыдущем году означало, что у него было потенциально ценное имущество в Англии, под которое он мог взять кредит для финансирования этого проекта. Поначалу правительство Эдуарда III было готово поддержать его. Оно согласилось позволить ему набрать в Англии 600 человек латников и 400 лучников, выделило большую сумму на его расходы и одолжило ему 9.000 фунтов стерлингов. Невилл одолжил еще 2.000 фунтов из своего кармана. Затем внезапно, примерно 10 июня 1373 года, весь проект был отменен. Причина не установлена, но, скорее всего, английское правительство не смогло договориться с герцогом об условиях повторной оккупации его герцогства. Ведь на самом деле их интересы были прямо противоположны. Иоанн IV хотел примирения со своими подданными, в то время как министры Эдуарда III хотели получить военный контроль над полуостровом. Поэтому Иоанн IV был вынужден отказаться от своих планов вернуться в Брест, а собранные им силы были добавлены к армии Джона Гонта, вероятно, против желания герцога. Иоанну IV было суждено провести следующие несколько месяцев, маршируя по Франции в тени Джона Гонта. Освобождение от осады Бреста было поручено графу Солсбери[265].

В Брестском замке Невилл и Ноллис практически ничего не знали о том, что происходило в Англии. Они не знали, что герцог Бретани был отвлечен в Кале или что флот графа Солсбери готовился в Саутгемптоне, чтобы освободить их. Их люди истощили свои запасы и надежды. К июлю 1373 года они были вынуждены питаться своими лошадьми. 6 июля гарнизон заключил с Бертраном Дю Гекленом соглашение об условной капитуляции в форме, которая к этому времени стала обычной. Для окрестностей Бреста было заключено перемирие, что позволило бы гарнизону пополнить свои запасы. Крепость должна была быть оставлена через месяц, 6 августа, если к тому времени герцог Бретани не явится лично с достаточным количеством людей, чтобы противостоять французской армии в поле за воротами города. Бретонцы из гарнизона должны были быть помилованы и получить возможность сохранить свои земли, а англичане должны были получить возможность безопасно уйти, куда пожелают, со всем, что у них есть. Чтобы обеспечить выполнение этих обещаний, английские командиры выдали шесть заложников и взяли с шести других обязательство сдаться, если их вызовут[266].

В ожидании окончания срока перемирия Бертран Дю Геклен занял своих людей набегом на Нормандские острова. Он захватил и некоторое время удерживал нижний двор прибрежной крепости Гори на острове Джерси, пока гарнизон удерживал цитадель. Затем он напал на Гернси, который практически не оборонялся, и захватил полуразрушенные укрепления замка Корнет. Жители были вынуждены заключить соглашение о выплате откупных коннетаблю. Посевы, деревни и фермерские постройки были настолько полностью опустошены, что доходы короля там почти ничего не приносили в течение нескольких лет после этого[267].

Граф Солсбери отплыл из Саутгемптона с отрядом помощи для Бреста в конце июля 1373 года. После соединения с кораблями западного Адмиралтейства в море его флот состоял из более чем пятидесяти судов с почти 3.000 солдат на борту и несколькими судами с запасами. Когда флот вошел на большой рейд Бреста, гарнизон встретил его с восторженной радостью. Радость самого Солсбери, должно быть, утихла, когда он увидел условия договора об условной капитуляции. Брест не был освобожден так, как требовалось, потому что с графом не было Иоанна IV. Столкнувшись с этой неожиданной трудностью, англичане решили отказаться от своего соглашения с коннетаблем. Предлогом послужил ряд мелких споров о перемирии вокруг города, которое, по их словам, французы не соблюдали. 4 августа 1373 года Невилл обратился к французским командирам от имени трех капитанов, скрепивших соглашение, с письмом, в котором заявлял, что поскольку они не получили удовлетворительного ответа по этим вопросам, то считают, что больше не обязаны сдаваться. Они потребовали возвращения заложников, находившихся в руках французов. Тем временем велись приготовления к обороне Бреста. С кораблей выгружали запасы. Артиллерия была распределена по стенам, а луки, стрелы и тетивы — среди лучников. Французы были возмущены. 6 августа, в день, назначенный для капитуляции, Бертран Дю Геклен, после своих завоеваний на Нормандских островах, явился к стенам города со всей французской армией в Бретани, около 3.000 человек и обнаружили гарнизон Невилла и армию помощи Солсбери, выстроившихся в линию перед воротами. Численность каждой стороны была примерно равной. Но ни одна из сторон не хотела ввязываться в сражение. Большинство англичан были снаряжены для службы на море и не имели лошадей. Что касается французов, то они не хотели атаковать противника стоявшего на подготовленных позициях со стенами города за спиной. Через несколько дней французская армия отступила. Люди графа Солсбери сели на корабли на второй неделе августа и вернулись в Англию, оставив Невилла защищать город с обычным гарнизоном военного времени, вероятно, не более 200 человек, который периодически пополнялся из Англии. Шесть английских заложников, находившихся в руках французов, были брошены на произвол судьбы, стали военнопленными и содержались в тяжелых условиях в течение четырех лет, пока Невилла в конце концов не убедили заплатить за их освобождение 4.500 фунтов стерлингов из собственного кармана. Для Иоанна IV и Эдуарда III вся эта история, вероятно, стоила многих усилий. Иоанн IV так и не выплатил свой долг Невиллу, и Бресту суждено было оставаться под английской оккупацией почти четверть века[268].

1373 год был одним из лучших для английских военно-морских операций в период правления Эдуарда III. Английский флот, как сообщил канцлер Парламенту в ноябре 1373 года, "противостоял врагу с мастерством и предприимчивостью". Во многом это было заслугой графа Солсбери. Самым примечательным было то, что его операции проводились практически теми же силами, которые потерпели полный провал годом ранее. Ни один из новых баланжье, заказанных в ноябре предыдущего года, не был готов вовремя, чтобы принять участие во взятии Сен-Мало, и только три были готовы к освобождению от осады Бреста. Остальные были доставлены с опозданием, а в некоторых случаях в неполном комплекте и без снастей. Трудности с экипажами были серьезным препятствием для использования этих судов, даже когда они были доставлены. Адмиралы не располагали достаточным количеством генуэзских гребцов для их укомплектования. Большинство экипажей составляли люди, набранные из небольшого числа английских моряков, которые еще не были задействованы на реквизированных торговых судах[269].

Основной причиной успеха Англии на море в 1373 году была странная пассивность их французских и кастильских противников. В начале года одна только угроза их появления опустошала морские пути вдоль южного побережья Англии. Однако галеры не сделали ничего, чтобы оправдать свою грозную репутацию. Французские баланжье провели большую часть лета на своих базах в Сене, поскольку в арсенале в Руане накопилось много работы по техническому обслуживанию. Есть некоторые свидетельства того, что они также испытывали те же трудности с набором гребцов, что и англичане. В конце концов, кораблям удалось выйти в море в середине июля, но к тому времени было уже слишком поздно, чтобы помешать английской экспедиции к Сен-Мало. Не было даже попыток нарушить затянувшийся процесс транспортировки армии Джона Гонта в Кале. Не было зафиксировано ни одного набега на английское побережье. Когда в начале августа морская армия вернулась в Арфлёр для восстановления, многие из приписанных к ней войск были отозваны для укрепления обороны севера против Джона Гонта. Монакский адмирал Ренье Гримальди предпринял еще одно короткое плавание в середине месяца с шестью галерами своей собственной эскадры. Но уже через три недели они вернулись в порт, готовиться к зимней стоянке. Что касается кастильцев, то их галерный флот прибыл в Сену в июне в сопровождении нескольких парусных судов. Кастильцы, вероятно, участвовали в двух крейсерских рейдах Гримальди. По крайней мере, было одно прямое столкновение с флотом Солсбери, в результате которого были захвачены три кастильских парусника. В остальном они, похоже, почти ничего не сделали. Отсутствие Амбросио Бокканегры с его агрессивной тактикой и умением управлять большими флотами на море, возможно, имело к этому какое-то отношение. Он ушел с кастильской службы после осады Лиссабона. Флотом, отправленным в Ла-Манш, командовал его преемник Фернан Санчес де Товар. Санчес был солдатом, а не моряком, и коренным кастильцем на посту, который ранее традиционно монополизировали генуэзцы. Позже он проявит себя как компетентный практик морской партизанской войны и мастер прибрежных рейдов в стиле "ударил и убежал", но в этой первой кампании ни то, ни другое не было особенно заметно[270].

Тем не менее, при всей своей неэффективности на море, французский и кастильский флоты достигли своих целей самим фактом своего существования. В долгосрочной перспективе их влияние будет измеряться не в горящих деревнях, захваченных кораблях или раздутых трупах, выброшенных на пляжи южной Англии, а в деньгах. Если не принимать во внимание транспортные расходы, связанные с экспедицией Джона Гонта, английские военно-морские операции в 1373 году обошлись правительству Эдуарда III более чем в 40.000 фунтов стерлингов[271]. Это было больше, чем весь доход от парламентской субсидии за год и составляло почти половину среднегодовых расходов правительства на ведение войны. Вес военно-морских расходов в счетах правительства значительно вырос с 1369 года, и эта тенденция сохранялась в течение многих лет, не сопровождаясь увеличением ресурсов правительства, что серьезно затрудняло ведение военных действий во Франции.

* * *

Джон Гонт пересек Ла-Манш примерно в середине июля 1373 года, за ним вскоре последовал герцог Бретани. К армии присоединились три английских графа, а также Генри, лорд Перси, главный лорд на шотландской границе, который имел статус графа. Там же находились несколько великих капитанов прошлых кампаний, включая Калвли и Хьюитта. Вся армия насчитывала около 6.000 латников и лучников, что в два раза меньше, чем первоначально планировалось в ноябре. Вместе с массой пажей, слуг, клерков и ремесленников, в общей сложности должно было быть около 9.000 всадников. Процесс отправки всего войска через Ла-Манш со всеми его лошадьми, снаряжением и запасами был завершен только 9 августа. На следующий день армия сформировалась в две колонны. Одна, под командованием герцога Бретонского, двинулась прямо на юг к Эдену, а затем повернула на юго-восток, обогнув Амьен и достигнув Соммы к востоку от города. Другая, под командованием самого Джона Гонта, следовала примерно параллельным маршрутом примерно в сорока милях к востоку от первой колонны через Сент-Омер и Аррас. Армия проходила около десяти миль в день, оставляя за собой пылающие деревни и фермы. Гонт стремился попасть на юго-запад и не предпринимал в ходе продвижения никаких попыток атаковать города или замки, обнесенные стенами. Примерно 19 августа две колонны встретились на Сомме[272].

Высадка английской армии в Кале поставила министров французского короля в тупик, так как они все еще ожидали высадки в Бретани. В результате почти все имеющиеся войска находились на полуострове, связанные осадой Бреста и Дерваля. На границе с Кале было едва 600 человек. Только в первую неделю июля французский король, предупрежденный масштабными перемещениями английских войск в проливе Ла-Манш, понял, что происходит. Вторая французская армия была созвана в Амьене в августе. Герцог Бургундский, который направлялся в Бретань, был внезапно отозван и назначен ее командующим. 14 июля 1373 года герцог Филипп вошел в Амьен с примерно 700 воинами. Он был вынужден более месяца бездействовать в городе, пока шел трудоемкий процесс набора войск, и люди пробирались через северную Францию, чтобы присоединиться к нему. Когда Джон Гонт выступил из Кале, под командованием Филиппа было всего около 4.000 человек[273].

Англичане перешли Сомму вброд недалеко от обнесенного стеной города Бре. В нескольких милях к югу они сожгли город Руа, перепуганные жители которого собрались в здании укрепленной церкви. Затем они остановились на неделю на берегу реки Авр на равнине Вермандуа, ожидая нападения герцога Бургундского. Пока они ждали, герцог Бретани направил письмо Карлу V с формальным отказом от оммажа, который закон требовал от любого человека, намеревающегося воевать против своего господина. Но письмо Иоанна IV было не просто формальностью. Это было гневное и самодовольное обличение французского короля за вторжение в его герцогство, захват его городов и замков, заключение в тюрьму и убийство его сторонников и совершение всех других "непоправимых злодеяний". "Я считаю вас своим врагом, — писал Иоанн IV, — не удивляйтесь, если я приду сейчас, чтобы нанести вред вам и вашим сторонникам и отомстить за обиды, которые вы мне причинили"[274].

Французская армия покинула Амьен 17 августа 1373 года и направилась на юго-восток, достигнув Суассона 22 числа. Филипп Бургундский следовал ставшей уже традиционной французской стратегии избегания сражений. Он держался на расстоянии от англичан, перемещаясь от одного обнесенного стеной города к другому, всегда держа основную часть своей армии между врагом и Парижем. Население из сельской местности было согнано в города и замки. Гарнизоны были размещены во всех наиболее значимых местах, обнесенных стенами, а не укрепленные мосты были разрушены. В столице Франции король и его советники срочно собирали подкрепления. Северным городам было приказано мобилизовать пехоту и арбалетчиков, а войска морской армии были срочно отозваны из Арфлёра. Новый корпус был сформирован из опоздавших к сбору в Амьене и передан под командование молодого и бездарного дяди Карла V, Филиппа, герцога Орлеанского[275].

Все указывает на то, что французские командиры думали, что Джон Гонт и Иоанн IV направляются в Бретань. Поэтому перед ними встала сложная дилемма. Армия коннетабля в Бретани была крайне необходима, чтобы не пустить англичан к Парижу. Но отвод ее мог послужить сигналом к нападению на крупные города герцогства. С некоторыми сомнениями Карл V решил в конце августа все-таки отозвать ее. Оливье де Клиссон перед уходом заключил перемирие с гарнизоном Ноллиса в Дервале. Сам Ноллис находился далеко в Бресте, а его лейтенанты потеряли всякую надежду на помощь. Они не могли знать, как сильно ограничены французские ресурсы и поэтому согласились сдать замок 29 сентября, если к тому времени не появится помощь. Клиссон взял заложников для выполнения этих обязательств, но после событий в Бресте он, должно быть, сомневался, много ли они стоят. В начале сентября он тоже был на пути в Париж. Виконт де Роган остался защищать интересы короны в Бретани со свитой всего в 300 человек. Чтобы восполнить этот пробел, Карл V предпринял замечательный шаг — вызвал из Лангедока герцога Анжуйского. Герцогу Анжуйскому было приказано немедленно отправиться в Бретань, взяв с собой всех свободных людей. Он получил этот приказ в конце августа в долине Дордони, а к началу сентября он был уже в пути, имея с собой 2.500 человек[276].

6. Шевоше Джона Гонта, август-декабрь 1373 года

Примерно 23 августа 1373 года Джон Гонт начала движение на восток из Вермандуа. Он пересек Уазу к югу от Сен-Кантена, пройдя далеко к северу от штаб-квартиры Филиппа Бургундского в Суассоне. Затем он направился к Лаону и Реймсу, оставляя за собой широкую полосу разграбленных амбаров и горящих ферм и деревень. Примерно 3 сентября Гонт прошел мимо Лаона, а через несколько дней пересек реку Эна по мосту в Вайи и двинулся на юг в направлении Эперне. Местность была весьма легкой для прохода большой армии. Единственным серьезным препятствием были многочисленные переправы через реки. Корпус армейских плотников оказался искусным в наведении мостов через разрушенные пролеты каменной кладки, которые французы оставили позади себя. Но снабжение было более сложной проблемой. Чтобы прокормить армию такого размера за пределами страны, необходимо было распределить ее движение по широкому фронту и отправлять вооруженные фуражирские отряды на некоторое расстояние от основного корпуса. Эти отряды оказались очень уязвимыми для нападения врага. По мере продвижения англичан в Шампань они стали встречать все большее сопротивление и несли большие потери в людях и лошадях. Французы сформировали отряды преследования из нескольких сотен конных людей, чтобы уничтожать отставших и фуражиров одного за другим. В начале сентября Жан де Бюэй застал врасплох отряд англичан к северу от Лаона и взял большое количество пленных. 9 сентября другой английский отряд под командованием Уолтера Хьюитта попал в засаду возле Ульши-ле-Шато, к югу от Суассона. В этой схватке Хьюитт был убит, а более тридцати его боевых товарищей попали в плен. Прятавшиеся в лесах отряды крестьян нападали на всех, кто носил крест Святого Георгия или говорил по-английски ("или на любом другом странном и ужасном языке"), забивали их до смерти, топили или перерезали им горло. И это стало отличительной чертой кампании[277].

В середине сентября 1373 года французским войскам на севере было приказано сосредоточиться в Труа, кафедральном городе на левом берегу Сены в южной Шампани. Стратегия, по-видимому, заключалась в том, чтобы помешать английской армии повернуть на запад и подойти к Парижу через Гатине, как это сделал Эдуард III в 1359 году, или уйти в Бретань, как это сделал Ноллис в 1370 году. Приказ короля гласил, что войска должны были задерживать, преследовать и изматывать врага, но ни в коем случае не давать сражения. И снова эта политика вызвала осуждение, особенно среди крестьян северной Франции, чей ропот становился слишком громким, чтобы его можно было игнорировать. На военном Совете в Париже коннетаблю пришлось напомнить своим коллегам о Креси и Пуатье и о многочисленных сражениях, которые французы проиграли англичанам. Оливье де Клиссон, который "воспитывался с англичанами и знает их лучше, чем любой из вас", поддержал бы его, сказал он. Согласно значительно приукрашенному рассказу Фруассара об этой встрече, король заявил, что "не станет рисковать жизнями своих рыцарей и судьбой своего королевства ради клочка земли". Герцог Бургундский покинул Суассон 10 сентября, вскоре после завершения военного Совета, и в течение следующих нескольких дней объединил свои войска с другими французскими корпусами. 15 сентября объединенная французская армия вошла в Труа[278].

Через несколько дней после прибытия французов в Труа, англичане начали переправляться через реку Об, к северу от города. Примерно 22 сентября авангард армии Джона Гонта проник в незащищенные пригороды Труа, ворвался в богатые пригородные монастыри и особняки и бросился на укрепления, которые французы построили для обороны плацдарма на правом берегу реки. Тут англичане жестоко поплатились за свою недисциплинированность. Внезапная вылазка французов из города застала их врасплох. Англичане потеряли 120 человек убитыми и 80 пленными. Среди пленных были три бретонца, предположительно сторонники Иоанна IV, которых казнили как предателей. Джон Гонт попытался спровоцировать французов на битву у Труа и встал с основной частью своей армии на равнине к северу от города. С городских стен английский лагерь был виден сквозь дым, поднимавшийся от сожженных пригородов. Три дня подряд англичане стояли в строю и ожидали атаки французов. Но французы твердо решили не вступать в сражение. Около 25 сентября англичане двинулись вверх по долине Сены и примерно в конце месяца пересекли реку под стенами крепости Жье-сюр-Сен, в тридцати милях выше по течению. Но Гонт не попытался повернуть на запад, как, должно быть, ожидали французы. Вместо этого он пошел на юг, в Ниверне и вдоль верхнего течения Луары к Оверни, преследуемый на расстоянии герцогом Бургундским. К первым числам октября стало ясно, что Джон Гонт ищет переправу через Луару и что он направляется не в Бретань, а в Гасконь[279].

К этому времени герцог Анжуйский достиг Бретани. Он прибыл в Дерваль незадолго до назначенной даты его сдачи. Там к нему присоединился Оливье де Клиссон. Долгий поход герцога из Лангедока, как оказалось, был ошибкой, так как регион, который он пришел защищать, больше не подвергался угрозе. Гарнизон Дерваля усугубил его разочарование, отказавшись сдаться согласно договоренности. Ноллис прибыл в крепость и отказался от договора, который заключили его лейтенанты. По его словам, они действовали без его полномочий. Герцог Анжуйский приказал вывести заложников и обезглавить их под стенами на виду у защитников. По закону он был в своем праве, хотя в его армии было много людей, которые протестовали против его действий. По сообщениям, именно Клиссон настоял на их казни. "Если они не умрут, я не надену на голову шлем для вашей войны", — сказал он герцогу. В ответ Ноллис приказал соорудить импровизированный эшафот на стене крепости, где четверо французских пленных были быстро обезглавлены и брошены в крепостной ров. Это был второй раз за несколько месяцев, когда Ноллис нарушил договоренности, на которых основывалась война между дворянами[280].

7. Переправа через реку Алье, октябрь 1373 года

Примерно 10 октября 1373 года армия Джона Гонта, оставив за собой след из пожаров и опустошения в Шароле, перешла Луару по мосту в Марсиньи, примерно в двадцати милях к северу от Роана, а затем взяла курс на запад, в Бурбонне. Это был трудный участок, в северных предгорьях Центрального массива, для движения измученной английской армии, где реки, текущие с севера на юг и разбухшие от осенних дождей, представляли собой последовательные препятствия. Главным же из них была Алье, река с быстрым течением, небольшим количеством мостов и отсутствием бродов. Джон Гонт решил попытаться навести переправу в Мулене, где находился каменный мост, единственный в регионе, пересекавший реку в нескольких сотнях ярдов от стен города. Здесь Гонт едва избежал ловушки. Восточный берег реки защищал гарнизон герцога Бурбонского. Сам герцог удерживал западный берег находясь со своим штабом в Сувиньи, в нескольких милях за мостом. Другие французские войска приближались со всех сторон. Бертран Дю Геклен провел свои войска вверх по долине вслед за англичанами, и вошел в Мулен. Герцог Бургундский пересек Луару у Роана и подошел с юго-востока. 18 октября его армия достигла Сен-Пурсен. Герцог Анжуйский совещался со своим братом в Париже, когда пришло известие, что англичане движутся на юг. Он поспешил со своей армией на юг и теперь приближался к Мулену с севера. За ним на расстоянии нескольких дней пути следовала большая часть пехоты и арбалетчиков из северных городов. Территория между стенами Мулена и мостом представляла собой густую сеть болот и ручьев. Джон Гонт сумел добраться до моста по этой сложной местности и переправить всю свою армию через Алье до того, как французам удалось сконцентрировать все свои силы. Но это стоило ему самых тяжелых потерь за всю кампанию, и он был вынужден бросить свой обоз на восточном берегу[281].

В начале ноября 1373 года французы пересмотрели свои планы. Филипп Бургундский распустил большую часть своих войск и приготовился вернуться в свои владения. Ополчение пехоты из северных городов также было отправлено по домам. Герцог Анжуйский вернулся в Лангедок, чтобы разработать планы по сдерживанию Джона Гонта в Аквитании. Преследование англичан было поручена небольшому отряду кавалерии под командованием коннетабля и маршала Сансера. Англичане вполне могли подумать, что худшее уже позади. На самом деле все только начиналось. Они двинулись на юго-запад от Мулена, направляясь в Лимузен. Пройде через Комбрай и высокое плато Лимузена, солдаты английской армии оказались в одном из самых негостеприимных районов Франции в зимнее время: холодный, мрачный и малонаселенный, это был регион густых лесов, в которых не было пищи ни для людей, ни для лошадей. Дождь лил не переставая, превращая дороги в болота и наполняя ручьи грязной грязью. Добывать пищу стало невозможно.  К тому же у армии больше не было обоза, а солдатам было строго запрещено отходить от основных сил. Кавалерийские отряды коннетабля нападали и убивали тех, кто игнорировал эти приказ. Везде, где проходили англичане, французы находили дорогу, отмеченную трупами их изголодавшихся лошадей[282].

Джона Гонта нигде не видели до начала декабря 1373 года, когда, достигнув долины реки Коррез в Нижнем Лимузене, его армия вошла в район провинции, последним принявший французское правление. В этих отдаленных местах все еще оставались люди лояльные англичанам. Здесь Гонт, примерно на три недели, смог прервать поход, пока его люди отдыхали, а рейдовые отряды рыскали по соседним районам Канталя и северного Керси. Город Тюль оказал не более чем формальное сопротивление, а Брив с готовностью открыл ворота и принял английский гарнизон. Несколько дворян приняли Гонта в своих замках. Но это были единственные (и, как оказалось, недолговременные) успехи его кампании. "Почетно для их оружия, но губительно для их интересов", — таков был взвешенный вердикт официального хрониста французского королевского дома.

Армия, вошедшая в Бордо в конце декабря 1373 года, была тенью той, что покинула Кале пять месяцев назад. Хотя ей не удалось вступить в серьезное сражение с врагом, она выглядела как побежденная. Более половины из 30.000 лошадей, с которыми они отправились из Кале, были потеряны. Большая часть армии, включая 300 опоясанных рыцарей, вошла в город пешком. Другие были без доспехов, которые они сбросили по дороге, чтобы облегчить свою ношу. Одежда была грязной и рваной, а лица исхудали от голода. Невозможно точно сказать о масштабах человеческих потерь. Сотни людей умерли от ран или болезней во время похода или были убиты в стычках с французами. Какое-то количество попало в плен и большинство из них оставались пленниками и три года спустя.

Бордо был не в состоянии взять на себя бремя прокормить массу людей, примерно равную его обычному населению. Город находился во власти новой эпидемии бубонной чумы, от которой многие солдаты умерли в последующие недели. На юге Франции был неурожай и цены на продовольствие выросли до астрономического уровня, который люди из армии Гонта были не в состоянии оплатить. Они уже давно израсходовали свои авансы, и им было запрещено совершать набеги и воровать на дружественной территории. В следующие несколько недель знаменитых рыцарей, богатых людей с обширными земельными владениями в Англии, можно было увидеть просящими еду на улицах столицы герцогства[283].

* * *

Плачевное состояние армии Джона Гонта, хотя и было очевидно для ее командиров, стало общеизвестным лишь спустя некоторое время. Тогдашнее мнение, как в Англии, так и на континенте, предполагало, что с армией почти в 10.000 англичан и при поддержке агрессивной гасконской знати Джон Гонт держал в своей власти весь юго-запад. 22 ноября 1373 года, когда армия Гонта двигалась по плато Лимузена, залечивая раны, полученные при переправе через Алье, терзаемая дождем и сильным ветром, канцлер Эдуарда III говорил Парламенту в Вестминстере, что выдающиеся полководческие качества герцога Ланкастера и прекрасные подвиги его солдат нанесли французам серьезный урон. Король, по его словам, намеревался сделать армию Гонта центром военных операций на континенте в 1374 году. Он попросил парламентскую субсидию, чтобы сохранить ее до ноября следующего года, то есть на шесть месяцев дольше срока службы, указанного в контрактах о найме[284].

Канцлер не сообщил Парламенту, что главной целью на 1374 год было вторжение в Кастилию. Но это уже становилось очевидным. При папском дворе это считалось само собой разумеющимся. В Кастилии в городах бушевали сторонники убитого короля Педро I. В начале 1374 года в Мурсии были казнены пять человек за организацию демонстраций в поддержку Джона Гонта. Есть некоторые свидетельства подобных волнений и в других местах. Военный губернатор Энрике II в Логроньо уже оценил шансы своего господина на выживание как минимальные и договорился с Карлом Наваррским о переходе своих войск на сторону врага, когда начнется вторжение. Примерно в конце года Энрике II короновал своего юного наследника, будущего Хуана I, как своего преемника — традиционное решение правителей, которые чувствовали себя неуверенно на своем троне. Примерно в то же время кастильский король созвал самую большую армию, которую он мог собрать для защиты своего королевства, и отправил послов к герцогу Анжуйскому в Тулузу с призывами о помощи. В феврале 1374 года около 6.200 кастильских кавалеристов и 5.000 пехотинцев собрались вокруг Бургоса и двинулись к реке Эбро, где Энрике II мог прикрыть подступы к своему королевству с севера и востока[285].

Педро IV Арагонский с напряженным интересом следил за продвижением армии Джона Гонта. В отличие от королей Португалии и Наварры, он сопротивлялся нажиму со стороны папского двора договориться с Энрике II. Он был полон решимости удержать пограничные районы Кастилии, которые он захватил во время кастильских гражданских войн конца 1360-х годов. В данный момент Педро IV колебался, не зная, стоит ли рисковать безопасностью своего королевства, вставая на сторону англичан, которые, возможно, никогда не появятся в Испании, или остаться в стороне и потерять шанс укрепить свои завоевания в Кастилии. Но даже этот мастер проволочек, похоже, решил, что дни Энрике II, возможно, действительно сочтены. В ноябре 1373 года все три главных чиновника герцогства Аквитанского, сенешаль сэр Томас Фельтон, коннетабль и мэр Бордо, вели переговоры с представителями Педро IV в пиренейском городе Хака, планируя завоевание и раздел Кастилии. Представители Педро IV предварительно пообещали корпус из 1.500 кавалерии для поддержки английского вторжения при условии, что ему не придется вступать в бой, пока Джон Гонт не достигнет реки Эбро. Педро IV, очевидно, предполагал, что герцог Ланкастер планирует вторгнуться в Кастилию через Наварру. И почти наверняка он был прав. Одним из первых действий Джона Гонта после прибытия в Бордо было отправление пяти своих советников для решения вопросов с королем Арагона. Некоторым членам этой миссии, по-видимому, было поручено провести переговоры и с королем Наварры[286].

Однако осуществление всех этих планов зависело от английской армии в Бордо, которая была больна, деморализована и склонна к мятежу. Началось массовое дезертирство. Те, кто мог себе это позволить, перебирались на корабли, направлявшиеся в Англию и вскоре беженцы из армии Гонта стали появляться на улицах Лондона. Герцог Бретонский отплыл в Бретань в начале февраля 1374 года, забрав с собой по крайней мере часть своей свиты в 1.000 человек. Многие из оставшихся были неспособны сражаться, даже если они были здоровы и не возражали, из-за отсутствия лошадей и снаряжения. Но самой серьезной проблемой герцога было отсутствие денег для выплаты жалованья. Согласно контрактам, люди должны были служить в течение года до конца июня 1374 года. Перед отъездом из Англии им выплатили четверть жалованья наличными и еще четверть — в виде ассигнаций из государственных доходов. Теперь им причиталось жалованье за третий квартал и значительная часть солдат не желала служить, пока им не заплатят. Король пообещал Джону Гонту приободрить армию, отправив 12.000 фунтов стерлингов наличными в качестве оплаты за оставшуюся часть их службы. Но его министры ничего не предприняли. Они сказали, что это произошло потому, что они не знали, куда отправить деньги. На самом деле очевидно, что у них их просто не было. Такой поворот событий глубоко смутил Джона Гонта. Он не был склонен вести жесткую перепалку по поводу жалования со своими капитанами, даже если бы имел такую возможность. Его собственные претензии к правительству составляли почти 25.000 фунтов стерлингов, большая часть которых все еще оставалась непогашенной после предыдущей экспедиции в Аквитанию[287].

В Вестминстере Совет не имел представления о состоянии армии Джона Гонта, пока в середине января 1374 года в Англию не прибыл гонец с письмами герцога, содержащими его отчет о положении дел в Гаскони. Они были поспешно отправлены королю в Лэнгли, к северу от Лондона, и зачитаны перед ним 17 января 1374 года. Их содержание привело короля в замешательство. Герцог писал своему отцу, что он не может даже гарантировать, что войска отслужат то, что осталось по контракту, не говоря уже о дополнительных шести месяцах. Совет обдумывал варианты в течение последних десяти дней января и в конце концов решил отправить комиссию из трех рыцарей в Бордо, чтобы вразумить герцога и его капитанов. Лидер этой группы, сэр Николас Дагворт, был известным военачальником и тонким дипломатом. Но самым убедительным его аргументом были недостающие 12.000 фунтов стерлингов, которые он должен был взять с собой в Гасконь и выплатить капитанам Джона Гонта при строгом условии, что они обязуются служить по крайней мере до июня. Кроме того, он должен был взять с собой еще 2.000 марок, которые должны были быть распределены между людьми по усмотрению Джона Гонта. Дагворт и его коллеги получили свои инструкции 1 февраля 1374 года. Но найти 12.000 фунтов стерлингов оказалось делом невозможным и 24 февраля их миссия была отменена[288].

Конечная стоимость экспедиции Джона Гонта составила не менее 100.000 фунтов стерлингов, из которых, вероятно, около половины было выплачено наличными или ассигнациями в течение 1373 года. Все пошлины и субсидии, которые были выделены на военные нужды, были потрачены, в результате чего расходы на оплату армии Гонта в 1374 году остались без финансирования. Как намекнул канцлер в своем вступительном обращении к Парламенту в ноябре 1373 года, налоговых поступлений было просто недостаточно для покрытия расходов на войну, и они были совершенно неравнозначны объединенным ресурсам Франции и Кастилии. Столкнувшись с этими мрачными фактами, Парламент отреагировал, разрешив выделение субсидий на 1374 год и еще на 1375 год, если война будет продолжаться. Духовенство ответило на это в следующем месяце, предоставив свою десятину. С этими субсидиями правительство могло рассчитывать на поступления в размере около 120.000 фунтов стерлингов в течение 1374 года, из которых, по прошлым подсчетам, около 80.000 фунтов стерлингов могли быть использованы на военные расходы. Поскольку содержание армии Джона Гонта обходилось в 8.000 – 9.000 фунтов стерлингов в месяц, это позволило бы ей продержаться до ноября, при условии отсутствия других военных расходов. Но это, конечно, было невозможным предположением, и никто в Вестминстере его не делал. Оставались прошлые долги и займы, которые необходимо было погасить. На оборону Кале постоянно уходили деньги (около 20.000 фунтов стерлингов в год). Возникли новые проблемы в Ирландии (еще более 11.000 фунтов стерлингов).

В дополнение ко всему этому Парламент потребовал от короля принять надлежащие меры для "поддержания порядка на море". Незадолго до начала заседания Парламента в ноябре 1373 года до Англии дошли сообщения о том, что король Кастилии недавно договорился с Карлом V об отправке еще одного галерного флота в Ла-Манш в 1374 году. Эта новость, которая была в основном верной, вызвала обычную панику среди общин, когда она была им сообщена. В начале февраля 1374 года адмиралы готовили то, что, по мнению Совета, было самым большим флотом из баланжье и больших кораблей, когда-либо собранном для обороны побережья, кроме тех случаев, когда король или принц командовал им лично. В результате деньги, поступавшие в Казначейство, сразу же потребовались для моряков и солдат, набранных для флота, которые в противном случае дезертировали бы. В феврале им было выплачено более 10.000 фунтов стерлингов в виде авансов. К моменту выхода адмиралов в море во второй половине марта флот получил из Казначейства почти 29.000 фунтов стерлингов. Трудности, возникшие с оплатой армии в Аквитании, отражали постоянный дефицит в военных счетах правительства, наиболее важной причиной которого были расходы на финансирование военно-морских операций для обороны Англии[289].

В Бордо Джон Гонт не обращал внимания на проблемы Казначейства в Вестминстере. Он полагал, что деньги уже в пути, и в ожидании их поступления умело разыгрывал свои карты. Он убедил своих капитанов проявить терпение и сумел сформировать несколько эффективных подразделений из солдат, которые все еще могли и хотели сражаться. С ними примерно в середине февраля он предпринял демонстрацию силы против замков сторонников французов в пределах досягаемости из Бордо. Эта короткая кампания завершилась к концу февраля в результате временного перемирия с коннетаблем и герцогом Анжуйским. По условиям, перемирие должно было распространяться на весь юго-западный театр военных действий, включая Кастилию, до Троицы, 21 мая 1374 года. Оба герцога обещали явиться со всеми своими армиями для назначенного сражение у Муассака в пасхальный понедельник, 3 апреля, на лугах у слияния рек Тарн и Гаронна.

Перемирие по разным причинам было в интересах обеих сторон. Джон Гонт, чьи позиции были слабее, чем предполагали Людовик Анжуйский и Бертран Дю Геклен, получил передышку более чем на месяц для отдыха и снабжения своей армии и решения финансовых проблем, и почти три месяца для завершения подготовки к вторжению в Кастилию. Назначенное сражение, традиционный инструмент английской военной дипломатии, вряд ли было предпочтительным для герцога Анжуйского, так как у него практически не было оплаченных войск. Отсроченное сражение, вероятно, было платой Джона Гонта за перемирие. Но несомненно, герцог Анжуйский серьезно отнесся к этому и верил, что битву можно выиграть. Его финансовые чиновники провели большую часть марта в переговорах о займах и авансах под налоговые поступления Лангедока. Его маршалы набирали войска по всему Лангедоку. Домены Людовика в Анжу и Мэне были обследованы в поисках рекрутов. Тысяча человек была нанята из бретонских компаний, действовавших на юге и в центре Франции. Герцог Бургундский обещал присоединиться к нему еще с несколькими сотнями, а граф Савойский прибыл из-за Роны. К концу марта для армии герцога было выделено около 3.500 человек. Но главной силой, с которой он предполагал противостоять англичанам у Муассака, была большая кастильская армия Энрике II, которая уже была собрана у южной границы Наварры в ожидании английского вторжения. Герцог Анжуйский уговорил Энрике II переправить ее через Пиренеи по наваррским перевалам. Карл Наваррский, столкнувшись с угрозой кастильского вторжения, неохотно согласился пропустить кастильцев небольшими группами по 300 человек за раз, при условии хорошего поведения и предоставления подходящих заложников[290].

Соглашение Джона Гонта с Людовиком Анжуйским в конечном счете не увенчалось успехом из-за возражений короля Франции, с которым забыли посоветоваться, а когда ему сообщили об этом, он выразил резкое неодобрение. Сражение, хоть и отсроченное, противоречило его твердой политике избегать любых крупных столкновений с английскими армиями. Что касается перемирия, Карл V посовещался со своими советниками и юристами Парижского Парламента и объявил его необязательным и нецелесообразным, главным образом на том основании, что оно не соответствовало его договорным обязательствам перед Кастилией. Герцог Анжуйский, должно быть, узнал о реакции своего брата примерно в середине марта[291].

На третьей неделе марта Джон Гонт в сопровождении сэра Томаса Фельтона и нескольких главных капитанов своей армии отправился через продуваемые ветрами пустоши Ландов к южной границе английского герцогства. В соборном городе Дакс на реке Адур он встретился с Гастоном Фебом, графом Фуа, и Карлом, королем Наварры, двумя главными территориальными владыками западных Пиренеев, чья поддержка была незаменима для успешного вторжения в Кастилию. На встрече также присутствовали незваные гости, три советника герцога Анжуйского во главе с маркизом Кардайяком, которые выступали от имени своего господина. Они должны были попросить Гастона Феба использовать свое влияние при дворе Джона Гонта, чтобы отменить или хотя бы отложить назначенное сражение, до которого оставалось всего две недели. Им также было поручено обсудить определенные "секретные дела" с графом Фуа и королем Наварры, которые могли касаться только предполагаемого вторжения в Кастилию. Похоже, что они добились некоторого успеха в вопросе переноса битвы, которая становилась неудобной для всех сторон. Джон Гонт, должно быть, начал опасаться, что под Муассаком он окажется в меньшинстве. Людовик Анжуйский, со своей стороны, несомненно, недооценил время, необходимое для доставки войск из Анжу и Бурбонне, и, очевидно, не представлял себе логистических трудностей, связанных с переходом кастильской армии через пиренейские перевалы ранней весной. Поэтому сражение было отменено, а Людовик Анжуйский отозвал свою просьбу кастильцам о подкреплении. Условия нового соглашения неясны, но ясно, что, несмотря на отказ французского короля от перемирия, было решено его соблюдать[292].

Однако по поводу предполагаемого вторжения в Кастилию посланники Людовика Анжуйского ничего не добились. Условия соглашения Джона Гонта с королем Наварры не сохранились, и было бы характерно для политики Карла, если бы они никогда не были записаны. Но в общих чертах они были раскрыты четыре года спустя его камергером, Жаком де Рю, на допросе, дознавателем парижской тюрьмы Шатле. Джону Гонту было позволено пройти через пиренейские перевалы и использовать Наварру в качестве базы для вторжения в Кастилию в обмен на помощь в возвращении Логроньо и некоторых других пограничных городов, которые Карл был вынужден вернуть Энрике II в предыдущем году. Договор Джона Гонта с богатым, могущественным и печально известным, независимым графом Фуа в некотором смысле был еще более яркой демонстрацией уважения, которым пользовалась английская армия в регионе, несмотря на ее внутренние разногласия и потрепанное состояние. Гастон Феб открыл свои сундуки, чтобы одолжить герцогу денег. Он согласился на брак между своим старшим сыном и дочерью Джона Гонта Филиппой со сравнительно скромным приданым и предложил предоставить свою мощную армию в распоряжение Джона Гонта для кампании против Энрике II в обмен на плату в 12.000 добла (около 2.300 фунтов стерлингов) плюс жалованье его людей. В соглашении было записано, что вторжение в Кастилию должно было начаться в течение двух месяцев после Пасхи, то есть в конце мая, когда истечет срок перемирия с герцогом Анжуйским. Что касается короля Арагона, то формально он все еще не был привержен делу Джона Гонта. Но к тому времени, когда эмиссары Гонта покинули Барселону 10 марта 1374 года, Педро IV достаточно ясно дал понять, что он, скорее всего, поддержит английское вторжение. В Барселоне решался вопрос не "поддержит ли", а "как поддержит": сила военного вклада Педро IV, размер его территориальных приобретений в восточной Кастилии, деликатный вопрос времени. Все дипломатические договоренности Гонта о вторжении в Кастилию, казалось, встали на свои места[293].

Однако они рассыпались в течение недели. К 26 марта Джон Гонт вернулся в Бордо. Там он резко отказался от всех своих планов по проведению кампании в южной Франции и Испании и решил немедленно вернуться со своей армией в Англию. Единственное возможное объяснение этой удивительной перемены заключается в том, что теперь он узнал, что средства для выплаты военного жалованья его армии не были доставлены из Англии. Посол Педро IV уже собирался отправиться в Бордо с согласием своего господина присоединиться к вторжению, если потребуется, на условиях Гонта, когда первые сообщения о решении Гонта достигли Барселоны. Арагонский король отказался поверить в это и все равно отправил посла с бессмысленной миссией. Но уже через несколько дней стало очевидно, что он зря теряет время. В Бургосе Энрике II распустил часть армии, которую он набрал для противостояния вторжению англичан. Через некоторое время после 8 апреля 1374 года Джон Гонт сел на корабль в Жиронде. Сэр Томас Фельтон отправился вместе с ним, очевидно, для того, чтобы набрать в Англии войска для укрепления обороны герцогства. 25 апреля они высадились в Дартмуте[294].

Пройдет немало времени, прежде чем репутация Англии оправится от этого унижения. Граф Фуа отказался от договора с Гонтом. Король Наварры жаловался на предательство и смирился с соблюдением ненавистного договора с Кастилией. Его старший сын, будущий Карл III Добрый, женился на дочери Энрике II Леоноре в кастильском городе Сория в мае следующего года. Арагонский король отменил свое посольство и в конце концов, под угрозой неминуемого вторжения из Кастилии, он тоже заключил соглашение с Энрике II, сдав все кастильские пограничные крепости, которые он занимал с 1369 года. Через месяц после свадьбы Леоноры с наследником Наварры в Сории состоялась еще одна королевская свадьба между наследником кастильского короля и дочерью короля Арагона. Эти договоры отражали растущую военную мощь Трастамарской Кастилии на Пиренейском полуострове, так же как и большое приданое, которое Энрике II заплатил за брак своей дочери, означало постепенное финансовое восстановление страны после бедствий гражданской войны. Но примирение с Наваррой и Арагоном, которое было достигнуто лишь с помощью договоров, не устраивало никого, кроме Энрике II. Карл Наваррский мечтал о мести. Педро IV не скрывал своего недовольства. В письме своему официальному биографу арагонский король заявил, что никогда не доверял Энрике II и выдал свою дочь замуж за сына Энрике II только потому, что обнищание королевства не оставило ему выбора. Что касается Джона Гонта, то его кастильские проекты были практически заброшены. В следующем году английское правительство осторожно обратилось к кастильскому королю через короля Наварры, предложив ему отказ Джона Гонта от претензий на трон Кастилии в обмен на выход Энрике II из союза с французами и выплату денег, которые еще король Педро I задолжал принцу Уэльскому. Несомненно, эти предложения можно было бы обсудить, если бы Энрике II проявил к ним хоть какой-то интерес, но он этого не сделал. Согласно кастильскому источнику, который сообщает нам об этом, он ответил, что пока Англия и Франция остаются в состоянии войны, он "не откажется от французского союза ни за что на свете"[295].

* * *

Как только известие об отъезде Джона Гонта было подтверждено, герцог Анжуйский послал своих агентов в Кастилию, чтобы навязать Энрике II новый проект совместного вторжения в Гасконь. Герцог хотел воспользоваться беспорядком в английском герцогстве и присутствием большой кастильской армии в южных предгорьях Пиренеев. Идея заключалась в том, чтобы кастильцы вторглись в герцогство через горы с юга, а Людовик Анжуйский атаковал со своей армией через долину реки Адур и соединился с ними у Байонны[296]. Байонна была бы большим призом для обоих. Это был главный морской город Гаскони и главный торговый соперник баскских портов. Ее галеры и торговые суда представляли главную угрозу кастильскому господству над морскими путями в Бискайском заливе. Ее захват, вероятно, привел бы к потере всей долины Адура, ослабил бы английский контроль на юге герцогства и сделал бы исключительно трудной попытку нового вторжения в Кастилию.

Но если план был хорошо продуман, то его исполнение было не таким. Первыми начали кастильцы, флотом из восьми галер из арсенала в Севилье, которые направлялись на соединение с французским флотом в Ла-Манше. Они прибыли к Байонне примерно в середине июня 1374 года под командованием адмирала Кастилии Фернана Санчеса де Товаро. Вскоре за ними последовал Энрике II со своей армией. Он двинулся по прибрежной дороге из Сан-Себастьяна, по труднопроходимой местности, где предгорья баскских гор круто спускаются к морю. В 1374 году погодные условия были особенно плохими. Была поздняя весна. Таяние снегов превратило реки в потоки, которые, достигнув побережья, превратились в непроходимые приливные болота. Кастильский король не позаботился о снабжении своей армии ни по суше, ни по морю. В результате, когда войска переправились через реку Бидасоа, они уже находились в плачевном состоянии. Байонна никогда ранее не подвергалась прямому нападению и обычно не имела гарнизона. Некоторые видные жители города, включая епископа, решили, что все потеряно, и бежали, когда кастильцы появились под стенами города. Но они недооценили стойкость английского правительства в регионе, который всегда принадлежал ему, даже в самые мрачные времена Гасконского герцогства. В Бордо правительство находилось в руках двух временных лейтенантов, мэра Бордо сэра Роберта Рооса и гасконского ветерана Флоримона де Леспарра. Они были извещены о готовящемся наступлении, и успели организовать оборону. Пригороды Байонны были сровнены с землей, горожане организованы в отряды под командованием своих капитанов, а артиллерия распределена между ними. Из Бордо было послано подкрепление под командованием сэра Уильяма Элмхэма, доверенного лица Джона Гонта, который был одним из небольшой группы солдат, оставленных герцогом для усиления обороны герцогства. Другой из этой группы, сэр Мэтью Гурней, был послан в Дакс, чтобы удерживать долину Адура против герцога Анжуйского. Флоримон де Леспарр занял территорию Маренсена вокруг Сустона, чей сеньор, виконт Кастельбон, выбрал этот момент, чтобы бросить вызов герцогу Анжуйскому. Когда 21 июня Энрике II прибыл под стены Байонны, он обнаружил, что весь регион хорошо подготовлен к обороне и полностью очищен от припасов[297].

Герцога Анжуйского, который должен был отправиться с подмогой и припасами, нигде не было видно. В мае он был отвлечен от своих планов, занявшись причудливым проектом вторжения в Арагон конфедерации арагонских изгнанников и рутьеров, который предсказуемо провалился из-за хаоса и склок, оставив большую часть долины Роны на милость компаний разочарованных разбойников. Герцог Анжуйский был вынужден провести несколько недель в крупномасштабных полицейских операциях в восточном Лангедоке. В результате он отсутствовал в Тулузе до 22 июня 1374 года. И не успел он вернуться в город, как его вновь отвлекли от цели новые сообщения о деятельности разбойников, на этот раз в окрестностях Монтобана. Посланники короля Кастилии потребовали сообщить, что случилось с его планами встретиться с Энрике II под Байонной. Правда заключалась в том, что Людовик потерял интерес к Байонне. Он послал свои извинения Энрике II и повернул на север, чтобы противостоять новой угрозе в Керси. Кастильский король отказался ждать и свернув свой лагерь с негодованием отправился домой[298].

Эти отвлекающие факторы не позволили французам начать какие-либо серьезные военные действия против англичан на юго-западе до конца июля 1374 года. К этому времени возможность получения военной помощи из Кастилии исчезла. Примерно 22 июля герцог Бурбонский прибыл к городу Брив, единственному заметному завоеванию, которое Джон Гонт совершил во время своего шевоше по Франции. Это место защищали только его жители и небольшой английский гарнизон из пятидесяти человек. Войска герцога Бурбонского атаковали стены сразу с двух сторон и пробились на улицы. Гарнизон бежал в церковь, где попытался выторговать себе жизнь с вершины колокольни, но церковь была взята штурмом, и все англичане были перебиты. Английские лейтенанты выслали из Бордо отряд помощи, но он был еще в тридцати милях, когда город пал. Консулы, впустившие врага, были обезглавлены рядом с воротами, через которые восемь месяцев назад вошли англичане. Их тела были выставлены на стенах в качестве предупреждения для тех, кто мог принять мимолетное появление английских войск за возрождение постоянного английского владычества. Примерно через неделю герцог Бурбонский объединил свои силы с Людовиком Анжуйским в Тулузе. Два герцога выступили из города 1 августа в сопровождении коннетабля и ведущих магнатов юго-запада с примерно 4.000 солдат. Армия двинулась на запад по долине Гаронны и примерно в середине месяца появилась у Ла-Реоля[299].

Ла-Реоль был сильнейшей английской крепостью в долине Гаронны и главным форпостом на восточной границе герцогства. Над городом, защищенным тремя кольцами стен, на его западной оконечности, на скале, возвышалась большая квадратная цитадель с четырьмя башнями, когда-то построенная Ричардом I Львиное Сердце и постоянно укрепляемая его преемниками для защиты подступов к Бордо. Поскольку любая французская армия, действующая в этом регионе, должна была снабжаться по реке, захват Ла-Реоля был необходимым предварительным условием любого французского вторжения в Борделе. Как и в Байонне, у англичан было достаточно времени для подготовки обороны. Цитадель была отремонтирована и снабжена артиллерией. В ней был размещен большой гарнизон под командованием незабвенного сэра Хью Калвли. Но результат оказался обескураживающим. Вскоре после начала осады англичане предприняли вылазку против лагеря герцога Бурбонского. Их отбили, а когда они попытались вернуться через ворота, через которые вышли, то не смогли остановить французов, ворвавшихся вслед за ними. Внешние стены был потеряны вместе с некоторыми из самых богатых кварталов города и большим количеством запасов. Калвли не имел той поддержки со стороны горожан, которой пользовался Элмхем в Байонне. Ведущие горожане отправились на переговоры с французскими командирами и согласились открыть ворота. 21 августа 1374 года герцог Анжуйский вошел в город. Взятие цитадели было лишь вопросом времени. Как выяснили французы, со стороны города цитадель была слабее, чем со стороны реки, и на нее выходила колокольня церкви Сен-Пьер. 28 августа Калвли решил, что цитадель больше невозможно оборонять. Были согласованы условия капитуляции, согласно которым гарнизон обязался сдаться 8 сентября, если Эдуард III или один из его сыновей не придут на помощь крепости. Это было чистое сохранение лица. Калвли прекрасно знал, что в течение десяти дней не удастся организовать отряд помощи, даже без Эдуарда III или одного из его сыновей. 8 сентября 1374 года герцог Анжуйский стал хозяином Ла-Реоля[300].

Таким образом, единственными реальными препятствиями на пути французского наступления на Бордо оставались крепости-близнецы Сен-Макер и Лангон, расположенные по обе стороны Гаронны, примерно в тридцати милях от города. Англичане приняли срочные меры по укреплению обеих крепостей, а Флоримон де Леспарр занялся организацией обороны столицы. Через несколько дней после капитуляции Калвли в Ла-Реоле французское войско прибыло к стенам Сен-Макера. Лучше спланированная и более упорная кампания могла бы привести французов в предместья Бордо. Но совершенно неожиданно, ближе к концу сентября, французы отступили. Причина такого внезапного изменения плана далеко не ясна. Сен-Макер не был сильно укреплен, а английские силы в регионе были разбросаны неравномерно. Герцог Анжуйский также не испытывал недостатка в деньгах. Лангедок был буквально выдоен для получения средств на войну. Казначеи герцога были заняты отправкой денег в армию с самого начала кампании. Объяснение, вероятно, кроется в нежелании герцога тратить деньги. Он был по характеру накопителем сокровищ и имел свои собственные амбиции, а также амбиции своего брата, которые нужно было удовлетворить. К началу октября он вернулся в Тулузу, где расплатился с войсками, осыпав их командиров щедрыми подарками. Английские лейтенанты, должно быть, почувствовали огромное облегчение. Но исчезла только непосредственная угроза. Хорошо информированным наблюдателям будущее англичан в Гаскони должно было казаться мрачным[301].

* * *

Согласно сообщениям, дошедшим до французского двора, Джон Гонт вернувшись в Англию встретил ледяной прием при дворе. Король и принц Уэльский считали, что он бездарно растратил прекрасную армию, предоставленную в его распоряжение. Они были возмущены его отказом продолжать войну на юго-западе летом. Распространялись грязные слухи о запланированном сражении при Муассаке, от которого, по общему мнению, Гонт уклонился, оставив герцогу Анжуйскому всю славу. Тем не менее, для большинства тех в Англии, кто знал факты, неудача кампании поднимала более важные вопросы, чем качества Джона Гонта как полководца. Легкомысленное предположение 1369 года о том, что англичане смогут повторить свои триумфы 1350-х годов, исчезло. В конечном итоге опыт Гонта должен был оказать глубокое влияние на его собственное стратегическое мышление и мышление его современников. Главным следствием этого стал фактический отказ от любых попыток проведения крупных военных операций в юго-западной Франции. Сам Гонт был полностью привержен идее сохранения французских владений своей семьи. Но он был потрясен тем беспорядком, в котором оказались дела герцогства, и отчаялся найти средства для его защиты от постоянного и изнуряющего давления Франции на его границы. Эдуард III пообещал, что отправит в герцогство сэра Томаса Фельтона с подкреплением, и попытался это сделать, но вмешались обычные административные и финансовые проблемы, и приоритет получили другие проекты. На самом деле Фельтон вернулся в Бордо только летом 1375 года, более чем через год после своего отъезда, и то с очень небольшим количеством войск. В течение последующих лет Гасконь будет испытывать нехватку средств и подкреплений для финансирования из-за кампаний на севере Франции, в Бретани и на море. Гасконские бароны, посещавшие Англию, были приняты, по словам одного наблюдателя, со смущенным молчанием и признаниями в бессилии и отправлены домой, не получив ничего более полезного, чем улыбка и ободряющее словоблудие. Время от времени для укрепления обороны английского герцогства в критические моменты посылались отряды в несколько сотен человек. Но после отъезда Джона Гонта весной 1374 года ни одна крупная английская экспедиционная армия больше не ступала туда до прибытия Томаса, герцога Кларенса, в 1412 году[302].

Главным результатом такого невнимания к Гаскони стала новая глава в деятельности гасконских вольных компаний. Когда Джон Гонт прибыл в Аквитанию в декабре 1373 года, регион был недавно умиротворен соглашениями, которые граф Арманьяк и Папа заключили с двумя главными капитанами, Бертукой д'Альбре и Бернаром де Ла Саллем. Они оставили за собой право сражаться в составе любой армией, возглавляемой королем Англии или одним из его сыновей. Поэтому прибытие Джона Гонта фактически освободило их от обязательств. Бернар де Ла Салль покинул Средиземноморье и вернулся на гасконскую границу. К началу декабря 1373 года его компания и остатки компании Бертуки соединились с английской армией в Лимузене. Сам он находился вместе с Джоном Гонтом в Бриве. Гонт проводил целенаправленную политику, пытаясь удержать области, лежащие к востоку от сократившихся границ герцогства, с помощью таких гасконских компаний, как его. Он назначил Бернара капитаном короля Англии в Лимузене и, похоже, дал ему общее поручение действовать от имени Эдуарда III в соседних провинциях центральной Франции. В середине декабря 1373 года Бернар, взяв свою компанию и несколько отрядов английской армии, отправился на юг в Канталь, регион горных долин и густых лесов, испещренный древними крепостями, где западные предгорья гор Оверни постепенно снижались и переходили в мрачные кюссы Керси. Здесь он занял ряд опорных пунктов, которые стали главным центром деятельности рутьеров на юге Франции почти на двадцать лет[303].

Самым важным из этих мест был Карла, замечательная природная крепость, построенная на вершине отвесной базальтовой скалы, возвышающейся на 130 футов над долиной, примерно в десяти милях к востоку от Орийяка. Замок был планомерно разрушен в 1604 году инженерами Генриха IV, и от него почти ничего не осталось. Но в конце XIV века он, должно быть, представлял собой впечатляющее зрелище: его защищали каменные стены, протянувшиеся на 300 ярдов вдоль вершин скал с каждой стороны. Карла уже занимали гасконские компании в 1369 году, а в 1371 году он был выкуплен за большие деньги администрацией Оверни. Его повторный захват в декабре 1373 года, а также около дюжины других мест вокруг Орийяка, дал гасконцам грозную базу на перекрестке дорог и речных путей между Овернью, Лимузеном и Керси. Командовать этими местами в 1373 году был назначен Гарси-Арно, бастард де Каупен, соратник Бернара де Ла Салля, пришедший с пиренейских границ Гаскони. Его семья на протяжении многих поколений была связана с английским правительством в Бордо.

8. Основные гарнизоны рутьеров в Оверни, Керси и Лимузене, 1374–1377 гг.

Сохранившиеся рассказы об оккупации Карла Гарси-Арно позволяют предположить, что в этом деле было нечто большее, чем беспорядочная погоня за грабежом, которая была характерна для предыдущих операций гасконских компаний. Гарнизоны Канталя, как и все гарнизоны рутьеров, поддерживали себя за счет сбора patis с окрестностей. Но теперь их рейдерские операции были направлены на достижение откровенно политических целей. Их основными жертвами были известные сторонники дела французского короля в регионе. Эти люди становились целью набегов, часто в результате доносов соседей и врагов. Их земли опустошались, а когда они бежали, никто не осмеливался открыть ворота, чтобы дать им убежище, если только это не означало схватить и передать их врагу, который назначал выкупы, калечил или вешал их[304].

Бернар де Ла Салль оставил Канталь в руках бастарда Каупена и сосредоточил свои усилия на попытке установить эффективное английское присутствие в Лимузене. Но эта провинция оказалась негостеприимным местом для его операций, бедной, с небольшим количеством замков, не имеющая ресурсов и основных торговых путей для содержания большого количества гарнизонов. Гасконцам удалось продержаться в Ла-Сутеррене еще семь лет. На юге провинции они удерживали около шести небольших фортов, но в течение следующих двух лет были постепенно вытеснены из всех них. Доходы Бернара были настолько низкими, что он всерьез подумывал оставить свою деятельность во Франции и поступить на службу к Папе в Италии. В итоге он остался, но перенес главный центр своих операций на восток, в Овернь, где было больше добычи и более благоприятные географические условия. Отсюда он начал частые грабительские набеги с угоном скота, на запад в Лимузен и на север по реке Алье в Бурбонне и Берри, проникая вплоть до Бургундской границы. Те сведения, которые мы имеем о доходах рутьеров Оверни, говорят о том, что это были прибыльные операции. Изолированный замок Траскрос удерживали всего шестнадцать человек, но когда его вернули в июне 1375 года, в их сундуках нашли двести марок серебра, половина которых находилась в виде церковных потиров. Это было эквивалентно примерно восьмимесячному жалованью для аналогичного отряда английской армии[305].

Из Борделе постоянно прибывали новые искатели наживы. В течение 1374 года гасконские компании распространились по горным районам Оверни, пока не заняли линию крепостей, простирающуюся от холмов Канталь через северо-западный склон Мон-Доре и Мон-Дом и до равнины Лимань. К ним присоединилось небольшое число английских авантюристов, движимых примерно теми же мотивами. Их крупнейшим гарнизоном в Ла-Рош-Сенадуар к западу от Клермона командовал сэр Роберт Чейн, профессиональный солдат, который служил в армии принца Уэльского в Кастилии в 1367 году, затем возглавил подразделение Великой компании 1368 года, а затем вернулся на службу к принцу в Керси и Руэрге, когда в 1369 году война возобновилась. Чейн был типичным представителем растущего класса английских профессиональных солдат, идущих по следам более известных командиров, таких как Ноллис, Калвли, Хьюитт, Деверо и Крессвелл, людей, которые свободно сочетали платную службу короне и вольный разбой в компаниях. Одним из лейтенантов Чейна в Ла-Рош-Сенадуар был Ричард Крэддок, молодой человек, чья карьера развивалась по тому же сценарию в следующем поколении. Его отец был лейтенантом-сенешалем принца в Руэрге в последние месяцы английского правления там и в конце концов стал мэром Бордо. Сам Ричард нашел выгоду и азарт в Оверни, но большую часть своего времени он проведет на королевской службе в Англии и в Бордо. В условиях все более изменчивой войны различие между образом жизни свободных компаний и оплачиваемых королем солдат было менее определенным, чем это казалось предыдущему поколению.

К концу 1374 года в Оверни находилось несколько тысяч рутьеров, преимущественно гасконцев, действовавших в английских интересах. Ситуация настолько ухудшилась, что весной следующего года пришлось отправить герцога Бурбонского с еще одной армией против вторгшихся в страну захватчиков. В мае и июне 1375 года герцог прошел через горы Оверни, захватив шесть главных крепостей рутьеров на северной стороне массива менее чем за два месяца. Чейн, по-видимому, закончил свою карьеру в тюрьме герцога Беррийского в Тур-де-ла-Монне в Клермоне. Но большинство замков и крепостей сдавались на условиях, обычно после номинального сопротивления. В последней крепости, которую удалось взять до того, как герцог Бурбонский расплатился со своей армией, капитан открыл ворота при приближении герцога и вывел свою компанию без единого слова[306]. Эти люди были там ради прибыли, а не ради славы. У них были лучшие варианты заниматься своим ремеслом в другом месте, чем вести безнадежные бои с превосходящими силами. Герцог Бурбонский принес некоторое облегчение истерзанным провинциям региона, но он так и не выбил гасконцев в Карла, и в течение нескольких месяцев после его отъезда рутьеры устремились обратно в горы Оверни, как будто герцога там никогда и не было.

Глава VI.

Брюггский конгресс, 1374–1377 гг.

"Война в начале своем имеет столь великий вход и столь обширна, что каждый рыцарь может войти в нее по своему желанию и легко найти войну, — писал Чосер, — но чем она закончится, знать нелегко". С 1369 года было предпринято несколько попыток договориться о прекращении войны, и ни одна из них не оказалась результативной. Две короткие конференции, в Гине в марте 1372 года и Брюгге в январе 1373 года, были всем, чего удалось добиться дипломатии, и они состояли в основном из повторного обмена официальными позициями двух правительств. Год спустя растущий пессимизм в отношении способности Англии защитить свои владения в Аквитании, естественно, подтолкнул к мысли об урегулировании путем переговоров.

У Джона Гонта был свой интерес в продвижении мира с Францией. Становилось все более очевидным, что пока война продолжается, у французского правительства будут самые веские причины поддерживать Энрике II деньгами и живой силой. В последующие годы герцог Ланкастер стал главным сторонником мира с Францией в Англии, к раздражению многих своих более воинственных соотечественников. Примерно в начале декабря 1373 года, когда он находился в Бриве во время своего шевоше по Франции, он вступил в контакт с местными представителями Гийома Роже, виконта Тюренна, брата Папы и его главного политического советника. Гонт хотел, чтобы в Авиньоне знали, что он заинтересован в идее проведения новой дипломатической конференции под эгидой Папы. Такой окольный метод взаимодействия с папским двором, вероятно, был продиктован ограниченными полномочиями герцога, но он вполне годился для этой цели. Послание достигло Григория XI примерно на Рождество. Его реакция была крайне настороженной. Он обсудил это с герцогом Анжуйским и в конце концов послал в Бордо своего агента с осторожным ответом. По его словам, не было ни малейшей перспективы того, что французский король пойдет на компромисс в своем притязании на окончательный суверенитет над Аквитанией, на чем и споткнулись предыдущие англо-французские конференции. Людовик Анжуйский ясно дал это понять. Поэтому, если бы еще одна попытка имела хоть какой-то шанс на успех, Джон Гонт должен был бы оказать давление на Эдуарда III и его министров, чтобы те пошли на уступки. Был ли герцог готов к этому, задавался вопросом Папа[307].

После возвращения в Англию в апреле 1374 года Джон Гонт стал играть более решительную и настойчивую роль в определении направления английской внешней политики, чем когда-либо прежде. После отдыха в западной Англии он, в начале мая, сразу же отправился в Лондон и провел там большую часть следующих трех месяцев. Хотя нет прямых свидетельств о его роли в Совете Эдуарда III, последующие события в некоторой степени говорят сами за себя. Архиепископ Равенны Пьетро Пилео ди Прата, проницательный итальянский прелат из Венето, служивший одним из папских легатов во Франции, в мае, прибыл в Лондон. Он привез с собой предложения о длительном перемирии и дипломатической конференции, на которой Эдуард III и Карл V будут представлены одним из своих сыновей. Этот план, вероятно, отражал обсуждения Гонта с представителями Папы в Бордо в начале года, и предположительно именно Гонта Папа имел в виду в качестве королевского принца, который возглавит английскую делегацию. Пилео ди Прата оказался искусным дипломатом. По завершении визита Эдуард III сообщил ему, что готов согласиться на общее перемирие до Пасхи 1375 года, чтобы можно было созвать дипломатическую конференцию в Брюгге во Фландрии. Он предложил назначить выдающееся посольство с полными полномочиями для его проведения и обещал назначить герцога Ланкастера его главой. Его единственным условием было то, что король Франции даст аналогичное обязательство[308].

Непосредственным препятствием на пути к дипломатическому решению была Бретань. Герцог Иоанн IV прибыл в Бретань морем из Бордо примерно в середине февраля 1374 года, чтобы попытаться возродить свою поддержку в герцогстве, из которого он бежал почти год назад. Этот визит лишь подтвердил крушение его власти. Он высадился в Оре, городе-крепости в заливе Морбиан, который его супруга защищала с помощью английского гарнизона. Там он созвал Штаты Бретани. Однако никто не явился без разрешения короля Франции и Карл V не был заинтересован в том, чтобы дать его. Бретонское герцогство формально не было конфисковано, но король отказался признать Иоанна IV герцогом после его письма с отказом от повиновения в прошлом году и на практике рассматривал герцогство как вакантное. Не позволив бретонцам встретиться с Иоанном IV в Оре, он, в апреле, послал Бертрана Дю Геклена и Оливье де Клиссона в Бретань с большими подкреплениями, чтобы напомнить им об их долге. Примерно в это же время Иоанн IV удалился в Англию, решив вернуться во главе английской армии. В мае, пока Пилео ди Прата вел переговоры с министрами английского короля, Иоанн IV торговался за поддержку Совета Эдуарда III. Вряд ли Джон Гонт благосклонно отнесся к этому проекту, который перечеркивал все его планы по проведению дипломатической конференции. Но в английском правительстве, похоже, были разногласия по этому вопросу. Иоанн IV оставался фаворитом короля и у него также были союзники в Совете, включая двух самых главных его членов, Невилла и Латимера, которые были погружены в дела Бретани и не желали бросать герцога на произвол судьбы[309].

История формирования внешней политики в этот период во Франции еще более туманна, чем в Англии. Папские легаты заранее проконсультировались с Карлом V по поводу предложенной ими конференции, и он дал свое благословение, по крайней мере, внешне. Карл V пересматривал свои военные цели. Вернув себе почти всю территорию, уступленную по договору в Бретиньи, он в принципе был готов пойти на компромисс с англичанами ради установления мира. Франция пережила пять лет почти непрерывных военных действий. Война была дорогостоящей и разрушительной для местного населения. Налоги, которые поддерживали ее, были непопулярны. Возобновившиеся эпидемии бубонной чумы обезлюдили деревни и города, что затруднило сбор подымного налога. В 1373 и 1374 годах произошло резкое сокращение налогов, которые взимались с продаж товаров и они продолжали тенденцию к снижению в периоды депрессии, после чего не восстанавливались в течение нескольких лет. Несмотря на неудачи английского оружия с 1369 года, англичан по-прежнему опасались за ущерб, который они могли нанести Франции и хрупкому равновесию ее внутренней политики. Карл V, хотя ему было всего тридцать шесть лет, был больным человеком. Страдая подагрой в течение многих лет, он был поражен летом 1374 года неясным, но, по-видимому, серьезным недугом. Король тревожился о политической ситуации в стране, которую он оставит своему шестилетнему сыну в случае своей преждевременной смерти, и уже готовил большую серию ордонансов, которые должны были попытаться контролировать соперничество трех его братьев во время, возможно, длительного регентства[310].

Эти изменения настроения в отеле Сен-Поль совпали с возникновением напряженности в самой королевской семье Франции. Людовик Анжуйский оставался таким же бескомпромиссным в своей враждебности к Англии, но он был оттеснен на второй план из-за своей удаленности от Парижа, из-за сомнений советников Карла V в его политических суждениях и из-за его умения наживать влиятельных врагов. Более значительным фактором в формировании французского мнения о войне и мире была личность и амбиции его младшего брата Филиппа, герцога Бургундского. Филипп постепенно стал самым влиятельным из королевских принцев. Он находился рядом с королем большую часть июня и июля 1374 года, когда рассматривался ответ Франции на планы папских легатов. Его основной интерес к мирному процессу был связан с его браком с Маргаритой Фландрской, дочерью и единственной наследницей Людовика Мальского. Он был в хороших отношениях со своим тестем и прислушивался к его мнению. Как наследник владений Людовика, он был также наследником многих его политических интересов. Филипп также был тонким дипломатом, сторонником компромиссов с пониманием политических дилемм англичан. Он познакомился с большинством ведущих фигур при дворе Эдуарда III во время своего долгого плена в Англии после битвы при Пуатье. Он один, среди советников Карла V, сохранил уже забытое представление о том, что королевские принцы Англии и Франции являются друг другу кузенами. Филипп Бургундский, при французском дворе, стал самым настойчивым защитником урегулирования с Англией путем переговоров, в точности как Джон Гонт по другую сторону Ла-Манша, но по совершенно иным причинам[311].

Для французского короля главная проблема конференции заключалась в сроках ее проведения и в требовании англичан о всеобщем перемирии на время ее организации. Французское правительство хотело вести переговоры с позиции силы. В частности, если предстояли переговоры о заключении постоянного мира, важно было ликвидировать сохранившиеся английские позиции за пределами центра Гасконского герцогства и Кале. На севере это означало крепость Сен-Совер-ле-Виконт на полуострове Котантен и сохранившиеся английские гарнизоны в Бресте и Оре в Бретани. На юго-западе военная ситуация была еще более тонкой. Герцог Анжуйский готовился к вторжению в долину Гаронны. Гарнизон Люзиньяна, самого опасного из сохранившихся английских анклавов к северу от гасконской границы, вел переговоры о капитуляции. Сэр Дигори Сэй все еще держался в замке Генсай в сердце Пуату. Так же как и важный, обнесенный стеной,  город Коньяк, на реке Шаранта к востоку от Сента. Все эти незавершенные дела делали время заключения перемирия критически важным вопросом. Когда король, примерно в конце июня 1374 года, снова принял легатов, он явно тянул время, сказав им, что ему нужно подумать. Тем временем он начал подготовку к новой военной кампании[312].

Примерно 12 июля 1374 года в Вестминстер прибыли письма Пилео ди Прата, в которых сообщалось, что следует подождать, пока французский король примет решение. Советники английского короля ничего не знали о планах французского правительства, но они совершенно правильно предположили, что Карл V не заинтересован в замораживании текущего положения, и, естественно, обратились к своим собственным проектам. Сдержанный ответ Франции склонил чашу весов в Совете короля в пользу проекта герцога Иоанна IV и он получил добро на вторжение в Бретань менее чем через неделю после того, как гонец Пилео ди Прата покинул Англию. 17 июля были отданы первые приказы о реквизиции судов для людей герцога. Экспедиция была задумана с амбициозным размахом. Армия должна была состоять из 4.000 человек под совместным командованием самого Иоанна IV и сына короля Эдмунда Лэнгли, графа Кембриджа. Их личные свиты составляли около двух третей от численности всей армии. Остальное обеспечивали 22-летний Эдмунд Мортимер, граф Марч, и Эдуард, лорд Диспенсер, искусный придворный и покровитель Фруассара, который называл Диспенсера "лучшим рыцарем и самым галантным и обходительным человеком в Англии". Это была грубая лесть, но Диспенсер, безусловно, был опытным капитаном, сражавшимся во всех крупных английских кампаниях на континенте с 1356 года. Четыре командира заключили контракт на службу на целый год, первые шесть месяцев за счет короля. После этого они должны были содержать себя за счет грабежей и выкупов в Бретани и Франции — отголосок катастрофической кампании Ноллиса в 1370 году, который, скорее всего, уничтожил бы все, что осталось хорошего в отношении подданных к Иоанну IV. Но английское правительство было заинтересовано не столько в восстановлении власти Иоанна IV в его герцогстве, сколько в улучшении своих позиций на переговорах в Брюгге за счет решающего удара по Франции. Кампания всегда рассматривалась как дополнение к долгой дипломатической игре. В контрактах командиров армии было четко оговорено, что в случае заключения перемирия или мира армия будет отозвана. Поэтому, когда в середине августа 1374 года легаты наконец доложили Совету короля Англии, что Карл V готов обсуждать общее перемирие и конференцию, настал черед Эдуарда III тянуть время. Легатам было сказано, что королю понадобится совет ведущих людей королевства, но к сожалению, они разъехались по стране на каникулы и ответа не будет до начала октября. С оптимизмом, ставшим привычным для английских военных планов, можно было надеяться, что к началу октября экспедиция Иоанна IV уже отплывет[313].

Эти решения были приняты в исключительно трудное время для английского правительства, которое переживало кризис финансирования, ставший уже привычным для измученных чиновников Казначейства. Военно-морские операции в Ла-Манше были свернуты на три месяца раньше, чем в июле 1374 года, и флоты обоих Адмиралтейств прекратили свое существование, оставив для защиты побережья только корабли и баланжье короля и Пяти портов. Поскольку угроза со стороны французского и кастильского флотов в то время была на пике, вероятно, только сильные финансовые затруднения продиктовали это решение. Бретонская кампания создала для Казначейства еще одну серьезную финансовую проблему. Большая часть расходов должна была быть оплачена заранее. В ближайшие несколько недель необходимо было выплатить войскам более 32.000 фунтов стерлингов в дополнение к зарплате экипажам двухсот или около того кораблей, которые должны были перевезти их через Ла-Манш. В августе, когда капитаны набирали свои свиты в графствах, в Вестминстере начались поиски наличных денег. Синдикат лондонских купцов, имеющих коммерческий интерес в торговле через Кале, предложил королю помощь в виде беспроцентного займа в размере 10.000 фунтов стерлингов, если правительство согласится ввести теоретическую монополию Кале на английскую экспортную торговлю. Эта уступка показалась слишком дорогой, и в итоге был предоставлен еще более крупный кредит, якобы другим лондонским купцом, Джоном Пайлом, в партнерстве с финансистом Ричардом Лайонсом. Вместе они одолжили правительству 20.000 фунтов стерлингов для выплаты аванса, причитающегося Иоанну IV. Это была типично мутная сделка. Участие Лайонса в предоставлении кредита короне было достаточно реальным, но Пайл был просто прикрытием для Латимера. Более того, только две трети займа были фактически получены наличными от двух кредиторов. Остальная сумма была зачтена в номинальную стоимость погашения какого-то старого королевского долга, который кредиторы выкупили, предположительно с большой скидкой, у банка Барди и других кредиторов короны. Это представляло собой скрытую процентную ставку в размере около 50% годовых. Хотя, на первый взгляд, эта ставка была чрезмерной, она, вероятно, была приемлемой для правительства, чей кредит был слабым, а военная удача — низкой. Более спорным был источник денег. Часть денег, безусловно, поступила из личных состояний Латимера и Лайонса, которые были очень богатыми людьми. Но большая часть денег, по-видимому, была взята Латимером из остатков кассы королевской Палаты, так что король фактически одалживал деньги самому себе для выгоды своих министров. В общей сложности около 46.500 фунтов стерлингов, включая проценты, было одолжено на бретонскую кампанию у различных министров, придворных и профессиональных финансистов в период с августа по декабрь 1374 года, из которых около 8.800 фунтов стерлингов представляли собой очень краткосрочное финансирование (несколько дней), а около 9.300 фунтов стерлингов так и не были получены, но были направлены на погашения старого долга. Остаток, около 28.400 фунтов стерлингов, был деньгами, которые фактически авансировались под налоговые поступления следующего года[314].

* * *

Первой военной целью французского правительства был Сен-Совер, который был занозой в течение многих лет. В прошлом было три попытки захватить крепость: одна в августе 1369 года, которая сорвалась из-за склок менее чем через месяц; другая в 1372 году, когда гораздо меньшие французские силы попытались захватить крепость врасплох, но были обнаружены на подходе и уничтожены; и третья в начале 1373 года, когда была проведена тщательная подготовка к осаде, но она была прекращена в результате политического кризиса в Бретани. Эти неудачи, по крайней мере, позволили понять, какого масштаба операции потребуются. Сен-Совер занимал сильную позицию. Он располагал обширными кладовыми, большим запасом воды и достаточно многочисленным гарнизоном, чтобы совершать успешные вылазки против осаждающей армии. В конце 1372 года Карлу V было сообщено, что для осады Сен-Совера потребуется 3.000 латников и 600 арбалетчиков, а также огромное количество рабочих и мастеров, необходимых для строительства полевых укреплений и установки артиллерии. Стоимость осады оценивалась в 40.000 франков (около 6.700 фунтов стерлингов), и даже эта сумма была сильно занижена. Стоимость осады, вероятно, объясняет, почему в течение долгого времени после этого французское правительство отказывалось от этой идеи, несмотря на громкие и настойчивые жалобы нормандцев[315].

В июле 1374 года Карл V приказал своим офицерам приступить к осаде Сен-Совера. Они должны были захватить его как можно скорее и продолжать выполнять задачу день за днем, пока он не будет взят. Ответственным за эту операцию был назначен Жан де Вьенн, бургундский рыцарь, который еще в молодости завоевал свою военную репутацию в гражданских войнах 1360-х годов и с 1369 года практически постоянно служил капитаном во французских армиях. Примерно в декабре 1373 года он был назначен адмиралом Франции. Жан де Вьенн получил в качестве лейтенантов ряд видных нормандских баронов и видную фигуру в королевской бюрократии, Жана ле Мерсье, который считался главным чиновником по управлению финансами короля. Карл V не собирался оплачивать операцию из собственных средств, если бы мог этого избежать. Он предложил возложить все бремя осады на ту часть западной Франции, которая больше всего пострадала от бесчинств английского гарнизона, как будто его ликвидация никому больше не принесет пользы. Ожидалось, что осадные работы будут стоить около 15.000 франков (около 2.500 фунтов стерлингов) в месяц. 24 августа представители шести епархий Нижней Нормандии собрались перед уполномоченными короля в королевском замке в Кане и после недельного обсуждения согласились санкционировать сбор этой суммы в сентябре и октябре сверх обычных налогов. Они и представить себе не могли, что эта операция продлится почти год[316].

Основной причиной того, что операция длилась так долго, было то, что Карл V проигнорировал полученные советы и попытался взять крепость с недостаточными ресурсами. Жан де Вьенн прибыл на полуостров Котантен примерно в середине августа 1374 года с несколькими сотнями человек. Он основал свой штаб в деревне Пон-л'Аббе на берегу реки Дув, примерно в пяти милях к востоку от Сен-Совера. Рабочие начали строить там большую бастиду под защитой его войск. Другая бастида была построена в Безвиле, немного дальше на восток, руины которой до сих пор можно увидеть в полях; а третья — в Сен-Совер-де-Пьерпон, примерно в пяти милях к югу от крепости. Гарнизоны были размещены в главных сеньориальных замках региона. Кастильские галеры, которые прибыли в Ла-Манш в июле, были направлены к Котантену, чтобы перехватить любую попытку англичан поддержать Сен-Совер по морю. Подобная не плотная осада часто использовалась для ограничения грабежей вражеского гарнизона и препятствования его фуражирским и мародерским экспедициям. Но вряд ли удалось бы таким способом заставить сдаться крепость, гарнизон которой был настроен на решительное сопротивление. В итоге осада даже не смогла существенно ограничить активность гарнизона в поле[317].

Оборона Сен-Совера в 1374 году номинально была возложена на его капитана, сэра Алана Баксхалла, придворного, который взял его в аренду у Эдуарда III за 1.000 марок в год в обмен на доходы от войны. Но за несколько лет до этого Баксхалл вернулся в Англию, оставив оборону Сен-Совера на попечение своего заместителя Томаса Каттертона. Каттертон был малоизвестным английским сквайром, который в 1370 году был отправлен Латимером в Сен-Совер, чтобы взять под контроль прибыльные доходы гарнизона, и с тех пор оставался там. По словам язвительного английского хрониста, его работа заключалась в том, чтобы выполнять приказы министра "в мире и войне, в справедливости и несправедливости, в истинном и ложном". Ему помогали рыцарь из Сомерсета сэр Томас Тривет и бретонец по имени Эннекен Валлебретон. О Валлебретоне ничего не известно, но Тривет был значительной фигурой. Он был профессиональным солдатом примерно с шестнадцати лет и сражался вместе с принцем при Нахере и с Ноллисом при Понваллене. Он также имел некоторый опыт осадной войны, принимая участие в длительной обороне Бешереля и получив там посвящение в рыцари. Эти три человека командовали разношерстной группой искателей приключений: родовитыми охотниками за удачей с периферии двора Эдуарда III, людьми из бывшего гарнизона Бешереля и выжившими разбойниками из Великих компаний 1360-х годов. Общая численность гарнизона составляла около 300 человек. В последующие несколько месяцев эти трое подверглись резкому осуждению за свою роль в событиях, но правда заключается в том, что они держали оборону Сен-Совера с удивительным мужеством и выносливостью.

9. Осада Сен-Совер-ле-Виконт, август 1374 — июль 1375 гг.

В любой средневековой осаде самым сильным оружием осаждающих было психологическое: постоянная угроза штурма, который сулил защитникам плен, разорение или смерть в случае успеха. Большинство гарнизонов в этот период сдавались после в основном символического сопротивления при столкновении с подавляющей силой, выторговывая себе жизнь, прежде чем открыть ворота. Но к тому времени, когда защитники Сен-Совера были призваны Жаном де Вьеном к сдаче, они были готовы к долгой борьбе. Они уже разрушили все здания, находившиеся на расстоянии выстрела из лука от стен и разобрали близлежащее бенедиктинское аббатство, чтобы помешать французам занять его, и забрали обтесанные камни в замок, чтобы они служили снарядами для их мангонелей. Защитники крепости совершали дерзкие набеги на французские позиции и линии снабжения и захватили несколько важных пленников под самым носом у Жана де Вьенна. Они даже продолжали захватывать добычу, угоняя скот из окрестностей и сжигая пригороды Сен-Ло и Байе. В осажденном городе было "много прекрасных воинов и рыцарских подвигов", согласно сообщениям, дошедшим до Англии[318].

Министры Эдуарда III рассчитывали, что экспедиция Иоанна IV и Эдмунда Кембриджа отвлечет большую часть французских войск от крепости. Но англичане, как обычно, недооценили логистические трудности. Адмиралы, похоже, намеревались реквизировать ежегодный винный конвой в Гасконь, который обычно покидал Англию с пустыми трюмами в начале октября и по пути заходил на мыс Сен-Матье на полуострове Финистер в Бретани. Но офицеры-реквизиторы, похоже, встретили неожиданное сопротивление со стороны капитанов судов. У многих из них уже реквизировали их корабли в том году для береговой обороны. Многие, похоже, уплыли, пока была возможность. Другие взяли авансы и скрылись. Требовалось около двухсот крупных кораблей, но к концу сентября, после двух месяцев интенсивной реквизиции во всех приморских графствах, офицерам адмиралов удалось найти всего шестьдесят[319].

Долгожданный Большой Совет собрался в Вестминстере 6 октября 1374 года, чтобы рассмотреть предложения папских легатов о мирной конференции. Пилео ди Прата находился в английской столице в октябре и, вероятно, присутствовал на нем. Решения Большого Совета, несомненно, были тщательно подготовлены министрами короля. В итоге английские магнаты согласились вести переговоры с Францией в Брюгге. Они также согласились на повторное назначение Джона Гонта главным переговорщиком Эдуарда III. Однако теперь они не хотели соглашаться на общее перемирие. Вместо этого предлагалось заключить лишь локальное перемирие на границе в Пикардии, чтобы представители обеих сторон могли без помех добраться до Брюгге. Эта оговорка, должно быть, встревожила легатов. Она означала, что конференция будет проходить на фоне шаткой стратегической ситуации. Но у обеих сторон сейчас на носу были масштабные военные предприятия, от которых они не желали отказываться. В конце ноября 1374 года французский король все же дал свое официальное согласие на проведение конференции на этих условиях. Но обе стороны опять явно тянули время. Тщательная предварительная подготовка, переговоры о перемирии и выдача охранных грамот на безопасный проезд были завершены только в новом году. До самого последнего момента французы сомневались в том, насколько серьезно настроены англичане. В итоге открытие конференции было назначено на 11 марта 1375 года[320].

По мере того, как осень переходила в зиму и приближалась дата начала конференции, в обеих столицах ощущалось чувство разочарования. Под Сен-Совером французские командиры не добились никакого прогресса. К октябрю Жан де Вьенн сумел убедить короля, что у него недостаточно войск для выполнения задачи, а бастиды вокруг крепости слишком малы и, возможно, находятся слишком далеко, чтобы сдержать английский гарнизон. Во второй половине октября начали прибывать свежие войска, но их количество все еще не соответствовало требуемому. 16 октября представители Нижней Нормандии предстали перед Жаном де Вьеном в Сен-Ло, главном городе Котантена, чтобы получить разрешение на продолжение сбора 15.000 франков в месяц с их провинции до конца декабря. Однако конец декабря наступил, а гарнизон Сен-Совера, находившийся в осаде уже пятый месяц, не проявлял признаков истощения. В январе 1375 года французский король направил Жану де Вьенну раздраженное послание, в котором приказал ему усилить давление на крепость и ускорить кампанию. Королевский Совет решил увеличить численность армии до 2.000 человек в дополнение к толпе рабочих, занятых на осадных работах. Вместо стратегии свободного окружения, которой придерживались с предыдущего лета, должна была быть предпринята тесная осада (siège fermée). Планировалось широко использовать пороховые пушки в дополнение к более привычным механическим камнеметам, которые уже использовались. Королевские большие пушки, хранившиеся в Лувре, были погружены на баржи, перевезены вниз по Сене и протащены по неровным дорогам южной Нормандии. Был нанят специалист из Лангедока, который организовал в Сен-Ло чугунолитейную мастерскую для изготовления большего количества этих грубых предков современной полевой артиллерии. Одна из них была рассчитана на стрельбу каменными ядрами весом в 100 фунтов (45 кг). Еще две литейные мастерские, одна для литья из чугуна, другая из латуни, были созданы в Кане для отливки артиллерийских орудий под руководством другого пушечного мастера, который, судя по всему, был итальянцем. Все это по стоимости было эквивалентно крупной кампании. Многострадальные Штаты Нижней Нормандии в третий раз собрались в Байе в конце января 1375 года, чтобы санкционировать еще два месяца чрезвычайных денежных выплат. Подобные налоги впервые взимались с остальной Нормандии к северу от Сены. Король даже открыл свои собственные сундуки и разрешил делать взносы из центральных фондов[321].

А в Англии Иоанн IV и его спутники все еще не отплыли в Бретань. Возможно, зимняя погода способствовала задержке, но главной причиной была нехватка судов. К концу года в гавани стояло 115 кораблей, что составляло едва ли половину от необходимого, и многие из них имели на борту только минимум экипажа. Иоанн IV и граф Кембридж, которые слонялись по Лондону со своими свитами, пока подыскивались транспортные суда, наконец, после Рождества отправились в Плимут с приказом посадить на любые доступные корабли столько людей, сколько смогут. Двум старшим рыцарям двора, Гаю Брайану и Ральфу Феррерсу, было поручено поторопить их и поступить к ним на службу, когда они будут садиться на корабли. Ситуация с кораблями улучшилась в январе с возвращением винного флота из Жиронды и активной вербовкой уполномоченными в портах южной Англии. К концу января в Плимуте находилось уже около 170 судов, большинство из которых теперь имели полные экипажи. Но теперь настала очередь войск вызывать задержки. Через месяц после прибытия командиров в Плимут отставших солдат из их свит все еще вывозили из Лондона и отправляли к своим товарищам. Люди из отряда Диспенсера начала прибывать только через несколько недель. Скучающие и бездельничающие солдаты, ожидающие на побережье, с готовностью занялись угоном скота и взломом домов. Задержки значительно усугубляли и без того серьезные финансовые проблемы правительства, поскольку за бесполезное сидение в Лондоне и на западе страны солдатам приходилось платить. Некоторые из займов, которые министры короля оформили осенью, были уже просрочены. У правительства не было выбора, кроме как заплатить тем, кто был уже собран в поход, и оставить остальных без средств к существованию. Гарнизону в Ирландии, например, сообщили, что из-за огромного оттока денег, вызванного Бретонской кампанией, их счета не могут быть оплачены. В начале марта в Вестминстере произошел взрыв негодования. В письме, адресованном Гаю Брайану и Ральфу Феррерсу, которое очень похоже было составлено самим Эдуардом III, король выразил свое удивление их бездельем и пригрозил расправой, если ситуация не улучшится. Аналогичные письма были направлены и самим командирам бретонской армии[322].

За пределами Сен-Совера меры, принятые французским королевским Советом в январе, начали приносить свои плоды. К концу февраля осаждающая армия достигла своей полной численности и заняла позиции вблизи стен крепости, среди руин города. Масса рабочих, набранных в городах Нормандии, рыла окопы и строила убежища. В развалинах аббатства, примерно в 500 ярдах от стен с южной стороны, была построена новая бастида. Несколько больших пушек, привезенных из Парижа, были установлены на позиции. Вскоре они начали наносить серьезный ущерб стенам и башням крепости. Защитникам пришлось оставить главный замок из-за его уязвимости для артиллерийского огня. Большая часть гарнизона укрылась в башенках на стенах, которые считались более прочными[323].

Мы не можем знать, понимали ли люди, наблюдавшие эти артиллерийские обстрелы, значение того, что они видели. С момента своего первого значительного появления на полях сражений в Европе, при Креси в 1346 году, пороховая артиллерия использовалась в основном как оружие пехоты, против людей, а не каменной кладки. При осадах она служила орудием обороны, использовалась для обстрела осаждающей армии небольшими железными ядрами со стен и, чуть позже, круглыми каменными ядрами по хлипким деревянным полевым укреплениям. Одно артиллерийское орудие, которое французы установили перед замком Пюигильем в 1338 году и два орудия, использованные против Мелёна в 1359 году, были предназначены для стрельбы металлическими ядрами по деревянным воротам и калиткам для вылазок, а не для разрушения каменных стен. Пороховая артиллерия имела мрачную репутацию. Один английский писатель того времени назвал ее "дьявольским орудием войны". Однако зафиксированные случаи ее использования более интересны тем, что они предвещают последующие события, а не тем, какой эффект они имели в то время. Использование пушек против каменной кладки было более поздним и потенциально более плодотворным развитием артиллерии, для которого требовались гораздо более крупные и мощные орудия, сделанные из железа, а не из латуни. Они требовали высокого литейного мастерства, а также огромных затрат на селитру, редкий и дорогостоящий товар. Их установка была сопряжена со многими трудностями. Осадные пушки были тяжелыми, трудно транспортируемыми, относительно неточными, с медленным темпом стрельбы и горизонтальной траекторией полета ядра, что снижало дальность стрельбы. Их стволы редко были абсолютно правильными, а снаряды, как правило, каменные ядра, плохо подходили для стрельбы. Порох и ядро приходилось закладывать в дуло, вставляя между ними газонепроницаемые пыжи из земли. Но именно при Сен-Совере новое оружие впервые сыграло решающую роль в осадных операциях. Началось развитие осадной тактики и конструкции крепостей, которое должно было стать главным вкладом следующего столетия в технологию ведения войны[324].

* * *

Великая каролингская церковь Сент-Донатьен в Брюгге уже давно снесена. Самая большая и величественная из шестидесяти церквей города, она стояла рядом с ратушей на площади, известной как Бург. Дипломатическая конференция, которая готовилась в течение последнего года, открылась в ней с опозданием на две недели 27 марта 1375 года. Оба правительства направили внушительные посольства. Французскую делегацию возглавляли герцог Бургундский и Жан де Ла Гранж, политик-бенедиктинец, епископ Амьенский. Англичан представляли герцог Ланкастер и епископ Лондона Саймон Садбери. Садбери был способным юристом с более широким взглядом на европейскую политику, чем большинство его коллег. Он был одним из последних английских епископов средневековья, получивших ученую степень в Парижском Университете, и одним из немногих англичан, сделавших карьеру в преимущественно французской бюрократии авиньонского папства. Третьим важным членом английской команды был Латимер, который, хотя формально и не был назван послом, присутствовал среди английских представителей и служил главным связующим звеном между участниками переговоров и Советом в Англии. Оба посольства сопровождали небольшие армии советников, военачальников, юристов, клерков и обслуживающего персонала, что увеличивало количество людей присутствовавших в церкви и заполнило все съемные дома в Брюгге. Французские послы, чьи охранные грамоты безопасный проезд позволяли иметь с собой до 500 человек, явились во всем великолепии. Герцог Бургундский получал на свои расходы пособие в размере 5.000 франков в месяц. Для его свиты, в которую входила вся его администрация с герольдами, трубачами, менестрелями и арфистами, была разработана специальная ливрея. Для его гардероба и гобеленов потребовалось три повозки, запряженные пятнадцатью лошадьми. Пособие Джона Гонта было меньше, но все равно в Англии ходили раздражающие слухи о его "огромной" свите и ее "ужасной, невероятной стоимости". Папские легаты приложили немало усилий для того, чтобы срежиссировать процесс так, чтобы удовлетворить гордость этих великолепных персон. Они встретили соперничающие делегации в один и тот же день на одинаковом расстоянии от ворот Брюгге и устроили так, чтобы они вошли в церковь в один и тот же момент с разных сторон. Они отказались выносить решение по вопросу о том, какая команда должна сидеть на правой стороне церкви на пленарных заседаниях, определив обеим находиться поочередно справа и слева, пока они сами не разберутся в этом вопросе. Архиепископ Равенны произнес вступительную проповедь. Епископы Амьенский и Лондонский также выступили с величественными проповедями. Два королевских герцога произнесли "самые красноречивые" речи, в которых заявили о своей преданности делу мира[325].

На таких конференциях существовала установленная процедура, которая в основном основывалась на методах судов общей юрисдикции. В этом и заключалась проблема. Обе стороны воспринимали процесс как средство установления справедливости, а не как поиск благодатного компромисса, который может не оправдать ожиданий обеих сторон. Много энергии было потрачено на обсуждения вопросов по процедуре. Это значительно удлинило официальные заседания, в то время как более продуктивные обмены мнениями происходили в других местах. Настоящие дебаты начались на второй день, 29 марта, когда представители двух посольств изложили свои позиции перед всем собранием. Англичане требовали, чтобы либо Эдуард III был признан королем Франции, либо был соблюден договор Бретиньи и им были возвращены все их территориальные потери с 1369 года. Епископ Амьенский ответил, что Карл V является единственным законным королем Франции и что не может быть и речи о возвращении к договору в Бретиньи, от которого англичане отказались, продолжая воевать во Франции в 1360-х годах. Все знали, что эти заявления были сделаны для проформы. Саймон Садбери в своем ответном выступлении легкомысленно обошел претензии на корону Франции, прежде чем перейти к другим, более сложным вопросам. Легаты предложили обсудить общие контуры будущего мира, прежде чем посольства перейдут к деталям, и на следующий день они представили ассамблее два предложения. Первое заключалось в том, что англичане должны были просто продать Карлу V свои оставшиеся территории на юго-западе Франции за наличные. Второе заключалось в том, что провинции, которые были уступлены Эдуарду III в 1361 году, должны быть разделены между Англией и Францией. Последний вариант, который был единственным, способным заинтересовать англичан, оставлял открытым важнейший вопрос о том, должны ли те части Аквитании, которые должны были остаться у англичан, принадлежать французской короне в качестве фьефов в обмен на оммаж и службу или находиться под полным суверенитетом короля Англии. Легаты рассмотрели эту проблему два дня спустя на следующем пленарном заседании. Они прекрасно понимали, что двойной статус английской династии как королей в Англии и вассалов во Франции послужил причиной войны. Очевидно, что требовалось чисто юридическое разделение прав между коронами. По их мнению, существовало две возможности. Одна из них заключалась в том, что за англичанами должны быть сохранены только сокращенные территории на юго-западе, которые они все еще занимали, в основном прибрежную полосу от Бордо до Байонны и долину по нижнему течению реки Дордонь, но с полным суверенитетом. Альтернативой было более спорное предложение, которое было предложено впервые: герцогство Аквитания должно быть расширено за счет восстановления, по крайней мере, некоторых территорий, отвоеванных французами, но оно должно быть закреплено за герцогом Ланкастером. Затем он должен был принести оммаж за герцогство королю Франции и отказаться от всех своих владений в Англии — решение, которое, как можно ожидать, на протяжении многих поколений превратило бы дом Ланкастеров в истинно французских принцев.

Легаты провели ряд встреч с каждой стороной по отдельности, чтобы получить первоначальную реакцию послов. Она оказалась совершенно несовместимой. Герцог Бургундский настаивал на том, что все территории в пределах традиционных границ Франции должны были иметь статус фьефов французского короля. Англичане, со своей стороны, отказывались рассматривать любой вид зависимого статуса для герцогства Аквитания. По их мнению, главный вопрос заключался в том, какими должны быть территориальные границы английского суверенного государства на юго-западе Франции. В последующие дни обе стороны смягчили свои позиции. Французы заявили, что они рассмотрят возможность разделения расширенного герцогства Аквитания, созданного по договору Бретиньи, на три части, одна из которых будет уступлена французской короне, другая будет находиться под полным суверенитетом англичан, а третья будет закреплена за английским принцем (сыном или племянником Эдуарда III) как фьеф Франции. В ответ англичане предложили разделить ее на две части: территория, которой они по-прежнему владели, должна была остаться под полным суверенитетом, а остальные обширные владения, которыми когда-то управлял принц Уэльский, должны были перейти к английскому принцу как фьеф Франции. Легаты предложили на рассмотрение несколько вариантов. В качестве альтернативы, если вопрос о суверенитете не может быть решен, стороны могли бы рассмотреть возможность сорокалетнего перемирия, в течение которого каждая сторона удерживала бы территорию, находящуюся под ее контролем, а французы делали бы ежегодные выплаты английскому королю в качестве компенсации за его территориальные потери.

Стоит остановиться на этих переговорах, поскольку в них отражены военные цели обеих сторон, а также сложность поиска решения, которое не привело бы к полной победе одной из них. Предложения, выдвинутые папскими легатами в Брюгге, возможно, не сразу нашли поддержку, но они послужили темой для всех англо-французских переговоров до конца XIV века. Однако непосредственная проблема заключалась в том, что все они выходили за рамки текущих полномочий послов. Поэтому 8 апреля 1375 года конференция прервалась, чтобы дать возможность послам проконсультироваться со своими правительствами. Руководители должны были остаться в Брюгге, в то время как их подчиненные вернулись в Париж и Вестминстер. Уехавшие дали клятву честно изложить предложения своим господам, а оставшиеся — непредвзято рассмотреть их на следующем заседании. В Авиньоне слухи о скором заключении мира начали циркулировать среди торгового и дипломатического сообщества. Датой следующего заседания конференции было назначено 6 мая 1375 года[326].

Однако к тому времени, когда делегации собрались вновь, политическая ситуация изменилась, и предзнаменования стали гораздо менее благоприятными. Латимер вернулся в Вестминстер из Брюгге, как только конференция закрылась, в сопровождении одного из юристов английской делегации. В середине апреля они отчитались перед Эдуардом III и его Советом. Ответ Совета соответствовал той линии, которую англичане занимали на протяжении многих лет. Они не были готовы отделить герцогство Аквитания от английской короны. Они также не соглашались, чтобы английский король держал его в качестве вассала Франции. Но они были готовы принять существенное сокращение его географических размеров по сравнению с огромными территориями, которыми владел принц Уэльский по договору в Бретиньи. Их заинтересовало предложенное французской делегацией о разделение герцогства на три части, при котором часть, находящаяся под полным суверенитетом короля Англии, была бы ограничена областью юго-запада, которую в настоящее время контролировали англичане.

К сожалению, в Париже была принята более жесткая линия. Совет французского короля, в состав которого вошли видные деятели не только королевского двора, получил отчет о конференции от епископа Амьенского. Предварительные компромиссы Филиппа Бургундского были восприняты весьма кисло, что, вероятно, было связано с присутствием при дворе его брата, Людовика Анжуйского. Но каким бы ни был ход обсуждения, результат не мог вызывать сомнений. Единодушно Совет отверг любое решение, которое оставляло часть французской территории в руках английской короны, свободной от оммажа королю Франции. Это фактически означало отказ от разделения герцогства на три части, которое выдвинула сама французская делегация. Это был не первый и не последний случай, когда желание Филиппа Бургундского положить конец войне не нашло понимания в Париже,. Возможно, англичане более серьезно рассмотрели бы идею передачи Аквитании сыну или племяннику Эдуарда III, если бы их не побуждали надеяться на лучшее. Как бы то ни было, конференция была обречена на провал, когда она вновь собралась в мае. К тому времени, однако, события на местах добавили свежих причин для споров[327].

* * *

В начале апреля 1375 года армия для Бретани наконец погрузилась на корабли в Плимуте. Через несколько дней она высадилась на Сен-Матье в Финистере. Если Иоанн IV ожидал найти сторонников, готовых сплотиться под его флагом, то он быстро разуверился в этом. Его прибытие в герцогство с иностранной армией было угрюмо встречено даже среди его старых сторонников. Но организованной оппозиции герцогу не было. Оборона Бретани была возложена на Оливье де Клиссона с небольшим войском из трех или четырех сотен человек, сформированным из свит ведущих роялистских домов Бретани: Роган, Бомануар, Рошфор и Лаваль. Единственные крупные силы французских королевских войск в поле находились вокруг Сен-Совера, где под командованием Жана де Вьена было около 2.000 человек, и на границе в Гаскони, где действовала другая армия, вероятно, меньшая, под командованием Бертрана Дю Геклена. Во время высадки англичан у Дю Геклена было полно дел. Он только что принял капитуляцию замка Гензей сэра Дигори Сэя, последнего уцелевшего английского анклава в Пуату, и взял штурмом Монтрей-Боннен, обнесенный стеной город к западу от Пуатье, который английская компания захватила несколькими неделями ранее. В середине марта Бертран Дю Геклен прибыл к Коньяку, который к тому времени оставался единственным английским оплотом к северу от Жиронды[328].

Вторжение Иоанна IV произошло на шесть месяцев позже, чем планировалось. Но с 4.000 человек за спиной и несколькими сотнями солдат из английских гарнизонов в Бресте и Оре он мог бы добиться больших успехов даже сейчас. Проблема заключалась в том, что у него были более ограниченные стратегические планы, чем у английского правительства. Его целью было подтверждение своей власти в пределах герцогства. Он и не думал использовать самую большую армию, действующую в настоящее время во Франции, для более широких целей. Возможно, большего можно было ожидать от его коллег-командиров. Но граф Кембридж был не из тех, кто настаивает на своем мнении, даже если оно у него было. Армия начала с вторжения в северную часть полуострова, где традиционно была сосредоточена оппозиция правлению Иоанна IV. Граф Кембридж взял штурмом небольшой портовый городок Сен-Поль-де-Леон, перебив большую часть населения. Затем он двинулся вдоль скалистого северного побережья, опустошая землю по мере продвижения. Примерно на второй неделе мая, после шести недель пребывания в своем герцогстве, Иоанн IV прибыл в Сен-Брие, небольшой епископский город на северном побережье, жители которого закрыли перед ним ворота. Сен-Брие был местом не сильно важным. Но герцог не мог потерять лицо, игнорировав его сопротивление. Поэтому он осадил город. Несмотря на огромную численность своей армии, он не смог произвести на его защитников никакого впечатления. Через две недели после начала осады Иоанн IV все еще терпеливо продвигал подкопы по труднопроходимой местности к стенам, в то время как его армия бездействовала [329].

В церкви Сент-Донатьен в Брюгге папские легаты почувствовали перемену настроения, как только на второй неделе мая дипломатическая конференция вновь открылась. Делегации выглядели "гораздо более жесткими и упрямыми, чем раньше", — писали они в своем отчете Григорию XI. Они быстро зашли в тупик в вопросе о суверенитете. Все компромиссы, рассмотренные до перерыва, были отвергнуты одной или другой стороной, и ни у одной из них не было никаких новых предложений. Единственным вариантом, который оставался открытым, было длительное перемирие, по крайней мере, на сорок лет, по сути, временный мирный договор с французским правительством, которое должно было выплачивать ежегодную ренту за отвоеванные части герцогства Аквитания. На самом деле это было основание для установления мира, оставляя неразрешимые вопросы нерешенными. Реакция англичан также не была обнадеживающей. Они приехали обсудить мирный договор, сказали они, и были сыты по горло тем, как развивались события, и подумывали о возвращении домой. 15 мая 1375 года конференция была прервана на три дня празднеств и поединков на рынке Брюгге, организованных Филиппом Бургундским, — повод для рыцарей продемонстрировать свое мастерство, а для герцога — поразить зрителей и противников великолепием королевского принца. 16 мая, пока шли эти торжества, в Англии собрался Большой Совет, чтобы выслушать, должно быть, довольно мрачный отчет о том, что происходит во фламандском городе. Ход заседания не записан, но результат, скорее всего, отражал истинные намерения правительства, подкрепленные сообщениями Джона Гонта из Брюгге. Никто, похоже, не считал, что пришло время покупать мир по цене, которую требовали французы, но и не хотел, чтобы конференция распалась после многообещающего начала. Было решено уполномочить Джона Гонта вести переговоры о перемирии на один год, что, по крайней мере, позволило бы конференции продержаться до новой сессии, на которой французское правительство могло бы оказаться более сговорчивым. Можно было также ожидать, что это позволит спасти от осады Сен-Совер и, возможно, Коньяк[330].

Даже это скромное предложение вызвало новые споры, когда несколько дней спустя оно обсуждалось в Брюгге. Проблема заключалась в том, что переговоры велись на переменчивом военном фоне, и каждый курьер из Парижа, Вестминстера или Бретани менял позиции сторон. Осада Сен-Совера приближалась к своему критическому моменту. Большая английская армия действовала в Бретани под командованием человека, движимого собственными политическими целями, который не был представлен в Брюгге. На юго-западе мужества гарнизона Коньяка хватило всего на два месяца. Отбив несколько штурмов и наблюдая за тем, как инженеры коннетабля собирают камнеметы на равнине под своими стенами, они примерно в середине мая согласились сдать город Бертрану Дю Геклену 1 июня, если к тому времени не прибудет помощь. Таким образом, ответственность за его судьбу перекладывалась на английское правительство в Бордо. Во второй половине мая, когда в Брюгге возобновились переговоры, коннетабль и маршал Сансер набирали значительные силы в долине Луары и по всей центральной Франции, чтобы пресечь любые попытки помощи Коньяку[331].

Неделя ожесточенных споров в Брюгге, наконец, завершилась принятием исключительно туманного документа. Судя по всему, произошло то, что две национальные делегации, не сумев договориться между собой об условиях перемирия, согласились оставить их на временное решение самих легатов. Легаты опубликовали свое решение 26 мая 1375 года в форме арбитражного решения. Этот документ был смелой, но безнадежной попыткой заморозить военную ситуацию в том виде, в каком она была, прежде чем новые события вновь подорвали их усилия. Легаты объявили перемирие сроком на один год, которое должно было вступить в силу немедленно. Но оно должно было быть подтверждено двумя королями, когда у них будет возможность его рассмотреть. Послы каждой стороны пообещали отправить некоторых сотрудников домой для решения этого вопроса. Они должны были вернуться с инструкциями своих правительств к 17 июня. Тем временем документ содержал подробные положения об осаде Коньяка и Сен-Совера. Коньяк должен был быть передан в руки Папы и его легатов на время перемирия. В Сен-Совере французская осада должна была быть снята. Осадные работы вокруг стен крепости должны были быть прекращены, но оставлены нетронутыми, и французам разрешалось вновь занять их по истечении срока перемирия. Бастиды к востоку и югу от города оставались в руках французских гарнизонов, но им запрещалось вести какие-либо военные действия[332].

Переговорщики в Брюгге не знали, что эти положения уже были излишними. Было слишком поздно останавливать сдачу Коньяка, и нет никаких свидетельств того, что французское правительство даже пыталось это сделать. Герцог Беррийский, в чье владение входил город, уже был на пути туда. Цитадель была сдана ее гарнизоном в назначенный день, 1 июня, в соответствии с достигнутой договоренностью. Что касается Сен-Совера, то Каттертон и его соратники заключили соглашение об капитуляции на условиях за пять дней до оглашения легатами договора. После девяти месяцев осады они достигли предела своей выносливости. Физическое истощение, пустые кладовые и непрекращающиеся бомбардировки — все это сказалось. Первая из больших железных пушек, заказанных в начале года, была доставлена на место в развалины аббатства 4 мая и установлена на подготовленном месте из дерева и земли. Она сразу же начала стрелять. Еще одно такое чудовище было установлено на Мон-де-ла-Плас, к востоку от крепости, несколько дней спустя. Таким образом, число крупных артиллерийских орудий и механических камнеметов у крепости достигло восьми. Высокие стены Сен-Совера не были рассчитаны на такой мощный обстрел и начали получать серьезные повреждения. Согласно отчетам, представленным впоследствии королю Франции, стены, крыши, мосты и башни были сильно разрушены артиллерией. Томас Каттертон едва не погиб, когда большое пушечное ядро попало в окно комнаты в башне, в которой он спал.

Почти столь же серьезным, как и ущерб от артиллерии, был прогресс, достигнутый французскими саперами, которые теперь могли подводить свои подкопы находясь на расстоянии полета стрелы от стен. Примерно в это время им удалось обрушить одну из башен и открыв пролом. Вскоре после этого гарнизон послал герольда во французский лагерь, чтобы сообщить офицерам французского короля о своем желании заключить договор о капитуляции. Условия были окончательно согласованы 21 мая 1375 года. Если к 2 июля крепость не будет освобождена английской армией, то она будет сдана на следующее утро, 3 июля. Восемь видных членов гарнизона, включая сэра Томаса Тривета, должны были быть переданы в качестве заложников для обеспечения своевременного выполнения этого обязательства. В то же время у крепости должно было быть заключено перемирие.

Более того, соглашение предусматривало крупные выплаты защитникам после капитуляции. Гарнизон должен был получить 40.000 франков (около 6.700 фунтов стерлингов), которые Жан де Вьенн и ведущие люди Нормандии поклялись выплатить им "по вере, которой мы обязаны Богу, Богоматери, воинскому ремеслу и узам чести и рыцарства". Кроме того, 12.000 франков (около 2.000 фунтов стерлингов) должны были быть выплачены лично Каттертону, 2.000 франков (около 330 фунтов стерлингов) — Тривету и 1.000 франков (около 170 фунтов стерлингов) — Валлебретону. Гарнизону также должны были выплатить выкуп за некоторых наиболее известных пленных, который, по слухам, составлял еще 4.500 франков. И наконец, они должны были получить безопасную доставку домой с предоставлением транспорта.

Выплаты гарнизонам за сдачу крепостей не были редкостью в эпоху позднего средневековья. Однако выплаты Каттертону и его коллегам были необычайно велики и, естественно, вызвали обвинения в сговоре, когда о них стало известно. Однако обвинители Каттертона игнорировали обстоятельства, при которых было заключено соглашение. Гарнизон ничего не знал о переговорах в Брюгге. Для них было важно то, что они получили шестинедельную передышку от артиллерийского обстрела и подкопов, а также от постоянной угрозы штурма. Они знали, что Иоанн IV и граф Кембридж находятся в Бретани с армией, вдвое превосходящей по численности армию Жана де Вьенна; и они вполне ожидали, что получат помощь до назначенной даты капитуляции. Одним из первых действий Каттертона после заключения соглашения было отправка гонца к этим двум командующим с сообщением об условиях и призывом прийти ему на помощь. Конечно, Иоанн IV мог проигнорировать их призыв или пойти к Сен-Соверу и потерпеть поражение под стенами. Но в этом случае крепость все равно была обречена[333].

Что касается французов, то соглашение имело очевидные преимущества, несмотря на его высокую стоимость и успехи, достигнутые ими при осаде. "То, что можно купить, не должно покупаться кровью людей", — говорил Карл V тем, кто считал зазорным выкупать крепости у врага. Договор с Каттертоном и его людьми предвосхитил переговоры в Брюгге. Можно было ожидать, что это выманит англичан из Бретани и заставит их противостоять французской армии на выбранной ею самой местности. Командиры Карла V были так же, как и Каттертон, убеждены, что Иоанн IV и граф Кембридж атакуют их осадные линии под Сен-Совером и готовились к бою. Первым ответным шагом со стороны французского правительства было решение перебросить армию коннетабля на север из Гаскони. Король приказал ему присоединиться к Жану де Вьену в Нормандии, как только Коньяк окажется в его руках. Таким образом, численность французской армии под Сен-Совером должна была составить не менее 4.000 человек. Еще три больших артиллерийских орудия были заказаны в литейных мастерских Кана и не менее двадцати девяти малых артиллерийских орудий, стреляющих свинцовой картечью. Последние были орудиями, предназначенными для усиления стационарных позиций армии против сил помощи крепости. Вероятно, предполагалось создать двойную линию обороны вокруг крепости: одна была направлена внутрь, чтобы сдержать вылазку гарнизона, другая — наружу, навстречу войскам, пытающимся оказать осажденным помощь[334].

Новость о соглашении Каттертона с Жаном де Вьеном достигла Вестминстера и Брюгге примерно в одно и то же время, в последних числах мая. Она вызвала оцепенение в обоих городах. Для французского правительства главным вопросом было, ратифицировать ли сделку, изложенную в решении легатов. Если они это сделают, то потеряют плоды девяти месяцев дорогостоящих усилий в тот момент, когда Сен-Совер вот-вот должен был перейти в их руки. Если нет, то, вероятно, будет предпринята попытка освободить это место, что могло привести только к масштабному сражению между английской и французской армиями в Нормандии и прекращению любых перспектив мира. Но если у французов была трудная дилемма, то у англичан она была еще хуже. В Вестминстере Совет немедленно отреагировал на это, организовав силы помощи Сен-Соверу. Точные планы неизвестны, но они должны были предусматривать использование английской армии в Бретани. Другого способа своевременно доставить достаточно крупные силы в Сен-Совер не существовало. Совет также предложил направить дополнительные войска из Англии. 31 мая был отдан приказ организовать небольшой экспедиционный отряд, который должен был отплыть из Саутгемптона к середине июня. Офицеры-реквизиторы действовали быстро. В течение недели было реквизировано по меньшей мере пятнадцать кораблей, и все время находились новые[335]. Это была лучшая возможность, которая была у англичан с 1369 года, навязать своим врагам решающее сражение. Однако, к несчастью для них, их лидеры не воспользовались этой возможностью. И пока они колебались, французы смогли обойти их.

Посланники Джона Гонта прибыли в Англию в первых числах июня с текстом перемирия, заключенного легатами. Было очевидно, что продолжение операции по оказанию помощи Сен-Соверу сейчас было бы равносильно отказу от него. Кроме того, это было бы совершенно излишне, если бы перемирие соблюдалось французами, как, очевидно, предполагал Джон Гонт. Поэтому Совет пересмотрел свое решение. 5 июня 1375 года его приказы были отменены. Офицерам, которым было поручено найти людей и корабли, было приказано немедленно вернуться в Вестминстер "из-за перемирия с Францией". Но что, если французы откажутся от перемирия? Этот вопрос уже возник у папских легатов. В начале июня они покинули Брюгге и направились в Париж, куда прибыли без предупреждения 6 июня и потребовали немедленной аудиенции у короля. Там они узнали, что их худшие опасения вот-вот оправдаются. Карл V не собирался ратифицировать условия легатов. Осада Сен-Совера не будет снята. Бастиды не будут эвакуированы. Литейщики в Кане и Сен-Ло продолжали работать по сменам день и ночь. Примерно 15 июня 1375 года французский король объявил арьер-бан для всех военнообязанных в провинциях Лангедойля, собраться под стенами Сен-Совера к 2 июля[336].

Весть о перемирии легатов была принесена Иоанну IV и его соратникам в Бретани в первых числах июня герольдом, посланным Джоном Гонтом из Брюгге. Герольд застал их все еще занятыми осадой Сен-Брие. Иоанн IV не был заинтересован в освобождении Сен-Совера, а графу Кембриджу не хватало ни воли, ни силы духа, чтобы настоять на своем. После некоторых дебатов командиры армии решили отложить принятие решения до завершения осады Сен-Брие, который, как они полагали (как оказалось, ошибочно), был на грани сдачи. В итоге им не удалось сделать даже этого.

В начале июня Оливье де Клиссон решил предпринять эффектную диверсию. В это время капитаном английского гарнизона Бреста был тот самый находчивый сэр Джон Деверо. Он построил бастиду, известную как Новый форт, примерно в пяти милях к северу от города Кемперле на южном побережье. Здесь он разместил вспомогательный гарнизон для охоты на жителей города и поддержания связи между Брестом и другим крупным английским гарнизоном в Бретани в Оре. Клиссон отрядил около 200 человек из крошечной французской армии в Бретани. В их число входили ведущие бретонские сеньоры, которые были с ним. Они прошли около семидесяти миль до южного побережья, чтобы застать врасплох и захватить Деверо в его логове. Иоанн IV увидел в этом возможность одним махом захватить всех своих главных противников-аристократов. Поэтому, оставив малую часть войск для осады Сен-Брие, он внезапно ушел с основной частью своей армии на юг в погоне за Клиссоном. Когда герцог приблизился к Новому форту, Клиссон и его соратники бежали и укрылись за стенами Кемперле. Они только успели закрыть ворота и поднять мост, как англичане бросились на стены. Иоанн IV методично окружил город, который был не намного важнее Сен-Брие, и принялся морить врагов голодом. Бретонские бароны, находившиеся внутри города, не слишком верили в свои шансы отстоять его с их небольшим отрядом и неуверенной помощью жителей. Но Иоанн IV не оставил им выбора. Когда они послали в его лагерь герольда с требованием выкупа, герцог отослал его с ответом, что не возьмет пленных, если они не сдадутся на его милость. "Это кажется очень жестоким, — ответил герольд, — так поступать с людьми, которые лишь верно служат своему господину". "Их господину? — спросил герцог, — у них нет господина, кроме меня, и когда я возложу на них руки, они это узнают"[337].

Вскоре после 17 июня 1375 года члены посольств вернулись в Брюгге, из Вестминстера и Парижа, с инструкциями правительств. Делегации сразу же вступили в ожесточенный спор, едва отмеченный в документах, в которых зафиксирован конечный результат. 27 июня 1375 года Джон Гонт и Филипп Бургундский заключили перемирие сроком на год. Отдельный документ содержал условия, касающиеся текущих военных действий в Нормандии и Бретани. Эти условия означали полное поражение англичан. Эдуард III должен был немедленно отозвать свою армию в Англию, тем самым решив судьбу Сен-Совера и лишив Иоанна IV всех его сил. Иоанну IV было разрешено оставить всего 200 человек, бретонцев или англичан, для гарнизонов в горстке мест, находящихся под его контролем, и небольшую личную свиту для поддержания его достоинства, но это было все. Дипломаты придумали для Сен-Совера выход, позволяющий сохранить лицо. Было решено, что сбор французской армии под Сен-Совером 2 июля будет отменен. Выплаты гарнизону и его командирам должны были быть произведены в назначенный день в соответствии с соглашением, заключенным с Каттертоном в мае. Однако крепость должна была быть передана двум папским легатам для временного удержания от имени Папы. Папа должен был удерживать это место в качестве заинтересованной стороны. В случае заключения постоянного мира его условия определяли бы судьбу Сен-Совера. Если же мир не будет заключен до 1 июня 1376 года, то место будет передано папским хранителем королю Франции после уплаты 40.000 франков Эдуарду III. Реальным результатом этого соглашения стало то, что англичане продали Сен-Совер Карлу V за 40.000 франков с годичной рассрочкой оплаты. Чтобы подчеркнуть это, было решено, что хранителем Сен-Совера от лица Папы будет не кто иной, как Бюро де Ла Ривьер, главный камергер французского короля[338].

Мучительный процесс извлечения из налогоплательщиков средств для оплаты гарнизона Сен-Совера был уже почти завершен. 4 июня 1375 года Штаты Нижней Нормандии собрались перед уполномоченными короля в кафедральном соборе города Байе — это была их пятая встреча с начала осады. Они признали себя неспособными собрать требуемые 60.000 франков. Вместо этого они предложили треть этой суммы, которую они предложили взять из королевской казны и погасить в течение определенного времени путем принудительного займа у более богатых жителей. Остальную сумму, причитающуюся Каттертону и его людям, а также огромные расходы на набор войск для осады Сен-Совера, внес король. Общую стоимость осады, выплат за капитуляцию и оплаты праздника по этому поводу, можно только предполагать. Но сумма, которая выпала на долю шести епархий Нижней Нормандии, составила 150.000 франков (около 25.000 фунтов стерлингов) в виде дополнительных налогов и принудительных займов в дополнение к обычному бремени военного налогообложения. Это примерно в четыре раза превышало обычное бремя подымного налога в провинции, а также налога, взимаемого с продаж[339].

Перемирие вступило в силу в Нормандии 2 июля 1375 года, в день, к которому Сен-Совер должен был быть освобожден, чтобы не быть сданным. Игнорируя условия перемирия, французы собрали на полях вокруг крепости огромную армию численностью от 6.000 до 10.000 человек. Гарнизон был в замешательстве. Гонец, посланный из Англии с указаниями короля, не прибыл. Люди, находившиеся в крепости, по-видимому, имели мало информации о перемирии и ничего о дополнительных декларациях, которые определяли судьбу крепости. По словам Фруассара, они стали спорить о том, заменило ли перемирие соглашение о капитуляции или более раннее соглашение превалировало над более поздним. Но Бертран Дю Геклен прервал спор, заявив гарнизону, что если они не сдадутся, то он убьет всех заложников и начнет немедленный штурм стен, после которого никому не будет пощады. На следующее утро Сен-Совер был сдан в назначенное время. Обещанные деньги были пересчитаны в монеты и выплачены гарнизону. Любопытным жестом соучастия Томас Каттертон вручил Жану ле Мерсье, одному из французских комиссаров, заключивших соглашение о капитуляции в мае, чаевые в размере 2.000 франков, как бы показывая, какую хорошую сделку заключил ле Мерсье для защитников. Он принял эти деньги с достойным смущением и перечислил их в фонд провинции Нижняя Нормандия. Багаж и трофеи, накопленные за годы успешных грабительских операций, были погружены на несколько десятков открытых повозок с вымпелами, украшенными гербом Франции, и под конвоем доставлены в близлежащую гавань Картерет для погрузки на корабли в Англию[340].

В Бретани похожая сцена разыгралась несколькими днями позже перед воротами Кемперле, но с совершенно иным исходом. Примерно 30 июня Оливье де Клиссон и его соратники заключили с герцогом Бретонским соглашение о капитуляции на определенных условиях. Они приняли тяжелые условия, которые он предложил в самом начале осады, и согласились сдаться на его милость. Но они попросили отсрочки на две недели, чтобы поддержать свою честь и дать возможность королю Франции прислать отряд помощи. Иоанн IV предложил им восемь дней, и так было решено. Ни одна из сторон еще ничего не знала о перемирии, которое должно было вступить в силу в Бретани 7 июля. К несчастью для Иоанна IV, это произошло незадолго до согласованной даты сдачи Кемперле. Вскоре после заключения соглашения с Оливье де Клиссоном два английских рыцаря прибыли из Брюгге с эскортом французских сержантов. Они преодолели около 450 миль за пять дней, чтобы привезти копию договора о перемирии. Они также привезли приказ герцога Ланкастера о том, что армия должна немедленно отправиться в Англию. Вскоре за ними последовал сэр Мэтью Редмэйн, прибывший из Англии с аналогичным посланием от Эдуарда III.

Иоанн IV потерял дар речи от разочарования и ярости. Если бы он не заключил соглашение с защитниками Кемперле, город и его главные враги в герцогстве были бы в его руках. После долгого молчания он сказал эмиссарам Гонта: "Будь проклят тот час, когда я дал эту передышку моим врагам". Возможно, ему пришла в голову мысль проигнорировать перемирие, которое не было для него обязательным, и продолжить борьбу с помощью тех своих людей, которые были готовы присоединиться к нему в его неповиновении. Эдуард III был вынужден 20 июля направить скрепленный своей личной печатью прямой приказ, в котором английским капитанам предписывалось прекратить боевые действия. Примерно в середине августа сэр Филипп Куртене прибыл из Бретани с кораблями западного Адмиралтейства, чтобы вернуть армию домой. Лишенный своей армии, Иоанн IV вынужденно согласился на перемирие. Но он не подкрепил его публичной клятвой и оставил при себе гораздо больше, чем 200 человек гарнизонных войск, разрешенных условиями перемирия. Он даже попытался сформировать новую армию совместно с бывшим английским капитаном Люзиньяна, сэром Джоном Крессвеллом.

Эти попытки продолжить сопротивление были пресечены Бертраном Дю Гекленом и Оливье де Клиссоном, которые прибыли в герцогство со значительными силами в конце августа 1375 года. Герцогство Иоанна IV теперь практически было ограничено стенами Оре и Бреста. О замке Ноллиса в Дервале больше ничего не было слышно, вероятно, он был заброшен. Единственным завоеванием, которым Иоанн IV должен был удовлетвориться в течение трех месяцев, был небольшой прибрежный форт в Сен-Матье. В начале следующего года герцог покинул Бретань и удалился ко двору графа Фландрии. Прошло два года, прежде чем он вернулся в свое герцогство[341].

Перемирие было воспринято в Англии с сильным недовольством. По общему мнению, конференция была фикцией, в которой английские послы слишком сблизились со своими французскими коллегами. Ходили сплетни, что их дни были наполнены "шутками и весельем", а ночи — "весельем и танцами". Замысловатые формулы, скрывающие капитуляцию Сен-Совера, никого не обманули, а отказ в поддержке Иоанну IV был воспринят как позорная потеря прекрасной возможности. Одни говорили, что герцог Ланкастер был обманут, другие — что Латимер был подкуплен. И ни у кого не нашлось хороших слов для гарнизона Сен-Совера, чья мужественная оборона крепости в течение десяти месяцев была забыта. Сам Каттертон подвергся особым оскорблениям, поскольку был протеже Латимера и заработал на капитуляции больше, чем кто-либо другой. Ему суждено было провести остаток жизни в тюрьме и на свободе, прежде чем он был убит на дуэли одним из своих обидчиков[342].

* * *

В июле и августе 1375 года герольды проехали через зоны военных действий на западе Франции, провозглашая Брюггское перемирие под звуки труб на рыночных площадях провинциальных городов и перед закрытыми воротами бесчисленных крепостей с гарнизонами. В результате последовательных продлений официальные военные действия между Англией и Францией должны были быть приостановлены почти ровно на два года. Задуманное как вынужденный компромисс, Брюггское перемирие рассматривалось в Англии как триумф французской дипломатической хитрости. Однако в итоге оно разочаровало даже французские ожидания.

Первая проблема, связанная с перемирием, стала очевидной почти сразу. Хотя перемирие теоретически распространялось на Кастилию, Энрике II не был представлен в Брюгге и никогда не считал его обязательным для себя. Едва успели высохнуть чернила на документе, как из бискайских портов Кастилии под командованием кастильского адмирала отплыла флотилия из восьмидесяти галер и карраков, чтобы напасть на английские суда. 10 августа 1375 года они заметили большой английский конвой, который зашел в залив Бурньеф, чтобы принять груз соли на обратном пути из Гаскони. Тяжело груженые английские корабли, загнанные в замкнутое пространство бухты, были легкой мишенью для галер. Тридцать девять из них были захвачены, в том числе двадцать два более чем 100-тонных судна, потеря которых будет ощущаться офицерами-реквизиторами еще долгие годы. В другом случае, несколько недель спустя, два корабля, направлявшиеся в Англию, были захвачены в Бискайском заливе вооруженными кастильскими торговыми судами. На борту одного из них находился Флоримон де Леспарр, бывший исполняющий обязанности сенешаля Эдуарда III в Бордо, который направлялся в Англию для переговоров с Советом. Он тщетно взывал к перемирию. Его отвезли в Кастилию в качестве пленника. Король Кастилии не раскаялся за свои действия на море и заявил, что до тех пор, пока Джон Гонт продолжает претендовать на его корону, он будет вести свою собственную войну с Англией, что бы там Карл V ни решил. В конце года он сообщил послам короля Франции и герцога Анжуйского, что считает себя по-прежнему в состоянии войны с англичанами[343].

Более постоянная угроза перемирию исходила от продолжающих действовать гасконских компаний в центральной и южной Франции. Условия перемирия не требовали от них сдачи захваченных крепостей на французской территории, но ограничивали их деятельность. Помимо принудительного взыскания задолженности по выплате patis по существующим соглашениям, компаниям было запрещено налагать выкупы на окружающую их страну или участвовать в актах насилия против подданных французского короля. Это стало серьезным испытанием для их довольно двусмысленных отношений с советниками короля в Вестминстере и Бордо. Проблема, как справедливо заметил Фруассар, заключалась в том, что эти профессиональные разбойники "не знали, как перестать драться". В начале 1376 года, когда перемирие действовало уже шесть месяцев, французы жаловались, что война все еще продолжается в юго-западных провинциях Сентонж, Перигор, Керси, Лимузен и Овернь[344].

Политически наиболее чувствительным из этих регионов был Перигор, который находился недалеко от Бордо и основных дорог и речных путей между Гасконью и Центральным массивом. Перемирие там почти не было замечено. Англичане по-прежнему надежно удерживали долину Дордони ниже Лалинда. Дальше на север их дело поддерживал большой англо-гасконский гарнизон в Брантоме на реке Дронна и Раймон де Монто, сеньор Мюсидана. Раймон был грозным партизанским лидером, который был одним из ближайших соратников принца Уэльского и оставался верен его преемникам еще долгое время после того, как большинство людей в его положении сменили политическую ориентацию. Его партизаны действовали в долинах рек Иль и Везер на протяжении всего перемирия. Их главной целью была столица провинции, Периге, богатая по меркам бедной провинции, имеющая в качестве защиты лишь полуразрушенные стены и сократившееся из-за несчастий прошлых войн, до 500 семей, население. С наступлением осенних вечеров горожане были вынуждены выставлять дозоры на стенах, как во время войны, и разводить костры во рвах за стенами, чтобы вовремя заметить приближение врага со штурмовыми лестницами в безлунные ночи. Уже через несколько недель после объявления перемирия в Перигоре маршал Сансер был вынужден направить в этот регион войска для его соблюдения. К сожалению, имевшиеся в его распоряжении силы не соответствовали поставленной задаче, и он так и не смог произвести особого впечатления на партизан, за исключением территорий в непосредственной близости, от которых он действовал. Французы выразили горький протест сэру Томасу Фельтону в Бордо и попытались привести в действие бюрократический механизм для обеспечения перемирия. Совместная комиссия хранителей перемирия собралась в конце ноября 1375 года в маленькой деревушке Каудро, на полпути между Ла-Реолем и Лангоном, где проходила граница между английской и французской территориями, насколько это вообще было возможно определить. Юристы обещали внести поправки и возместить ущерб. Рейды продолжались. В течение трех недель последовали новые жалобы[345].

Французское правительство непреклонно настаивало на том, что расходы на защиту от компаний должны покрываться за счет специальных взносов из непосредственно затронутых грабежами регионов. Эта политика применялась как в Перигоре, так и в других местах. В декабре 1375 года Карл V отозвал маршала Сансера и объявил, что в новом году коннетабль будет отправлен на юго-запад с гораздо большей армией. Но когда Дю Геклен прибыл в феврале 1376 года, его первым делом был денежный торг. Он сказал консулам Периге, что в принципе готов сосредоточить свои усилия в их области, но все будет зависеть от того, что они смогут ему предложить, ведь соседняя провинция Сентонж также попросила его вмешаться и предложила ему привлекательную плату. Сколько это стоило? В конечном счете, это стоило обещания бесплатного снабжения для его армии и сбора налога в один франк на жалованье войскам.

Получили ли налогоплательщики Периге соотношение цены и качества — вопрос сложный. Коннетабль осадил Брантом в начале марта 1376 года, и англо-гасконский гарнизон ушел за откуп шесть недель спустя. Но многострадальные жители региона должны были оплатить стоимость этой операции сверх расходов на его армию. Более того, операции коннетабля разожгли столько же новых пожаров, сколько и потушили старых. Пока его люди стояли лагерем в окрестностях Брантома, он сформировал рейдовые отряды, чтобы спуститься в долину Дордони, точно так же, как это сделал Раймон де Монто с противоположной стороны. Дю Геклен отрицал, что он нарушает перемирие, и, возможно, он был прав. Провести различие между оскорблением и возмездием было практически невозможно. Однако результатом стало распространение боевых действий на Бержерак и юг Перигора, где в течение нескольких месяцев будут происходить постоянные стычки между англичанами и французами. Без войск и денег представители Эдуарда III в Бордо были бессильны вмешаться. "Я думаю, что коннетабль причинит много зла, прежде чем уйдет", — смиренно писал мэр Бордо архиепископу Садбери, как будто речь шла о какой-то другой стране[346].

Перигор легко отделался по сравнению с провинциями Центрального массива, где перемирие было нарушено с жестокостью и упорством, сравнимыми с худшими годами правления короля Иоанна II. В долинах верхнего течения Дордони, реки Сер и их притоков господствовали гарнизоны Гарси-Арно де Каупена в Карла и других местах. Перемирие было публично провозглашено во всем регионе 6 июля 1375 года. Однако расследование, проведенное по поручению французского сенешаля Руэрга, показало, что в течение следующих трех месяцев только в его провинции было совершено восемь крупных набегов. За этим сухим документом, полным словесных юридических формул и заумных расчетов, скрывались тысячи загубленных жизней. Конные разбойники появлялись в маленьких деревнях практически внезапно в количестве до 500 человек, забирали лошадей и скот, врывались в дома, чтобы найти деньги или драгоценности, захватывали телеги и увозили их, набитые всем, что попадалось под руку. Солома, зерно, хлеба, сыры, бочки с уксусом, дрова, сапоги, одеяла и скатерти, подсвечники, посуда, одежда — все это упоминается в списках потерянного имущества. В нескольких милях от деревни налетчики разбивали свой лагерь, сортировали добычу и решали, сколько из нее им нужно оставить себе. Затем со всей округи приходили жители деревни, чтобы забрать остальное, платя выкуп за свое имущество в соответствии с приблизительной оценкой его стоимости. Скрытые сбережения более богатых крестьян и деревенских батраков выкапывались из земли их владельцами, чтобы выкупить скот: сорок золотых флоринов в одном случае, чтобы вернуть одиннадцать голов крупного рогатого скота и шесть лошадей, пять флоринов в другом — за ценного плужного вола. Две соседние деревни, не выплатившие patis, потеряли более ста голов скота, пять сгоревших домов и большую часть запасов ржи и соломы в результате одного набега. Их потери были оценены в 1.193 золотых флорина — немалое состояние. Один ограбленный фермер сказал следователям, что, хотя восемь коров и два плуга, которых он потерял, стоили 50 флоринов, он не мог оценить свои реальные потери. Без полной упряжки плугов он не мог обрабатывать свою землю и поэтому потерял и урожай. Однако его положение было далеко не самым худшим. Некоторые крестьяне, пытавшиеся сопротивляться налетчикам, были зарублены насмерть. Всех, кто выглядел достаточно состоятельным, схватили и увезли, связав ноги под брюхом лошади, а затем оставили в ножных кандалах в подвале, пока за них не нашли их выкуп. Некоторые из этих людей стоили не более 25 франков, что едва ли превышало стоимость их пропитания. Но даже в маленьких фермерских деревнях были богатые крестьяне, которых можно было продать их семьям за 1.000 франков.

Те же сцены, должно быть, повторялись на большей части Жеводана и Оверни. Примерно в августе или сентябре 1375 года бастард Каупен сразился в битве под Сен-Флур с армией, собранной Овернскими Штатами. В ходе этого сражения он захватил в плен командующего овернцами и нескольких видных местных дворян. Некоторые из этих людей оставались в плену в течение восемнадцати месяцев, пока гарнизон совершал набеги на их земли, чтобы заставить их выкупиться на разорительных условиях. Других заставили работать, чтобы добыть припасы, лошадей и медицинские услуги для нужд гарнизона. О процветании гарнизона Карла в этот период свидетельствует тот факт, что часть patis, взимаемой с города Сен-Флур, требовалась в тюках шелка, который жителям приходилось покупать у оптового торговца из Монпелье, и в декоративных серебряных изделиях, специально заказанных у ювелиров из Ле-Пюи[347].

Весной 1376 года рейдовые отряды из Карла начали проникать в Керси, провинцию, которая была более или менее оставлена в покое гасконскими компаниями после договора с Бертукой д'Альбре в 1373 году. Бернар Дуа, молодой протеже Бертуки, находившийся тогда в самом начале своей карьеры профессионального рутьера, захватил замок маркиза Кардайяка в Балагье на левом берегу реки Ло недалеко от Фижака. Известно, что Дуа действовал в Оверни, и есть некоторые свидетельства того, что его люди пришли из Карла. В течение трех месяцев в Балагье, по сообщениям, находилось более 500 человек, и это место стало базой для новых завоеваний. Летом был захвачен Белькастель, замок XIII века, чьи руины до сих пор возвышаются над Авероном между Родезом и Вильфраншем, благодаря чему весь Руэрг оказался в зоне досягаемости сателлитов Карла. В течение последующих недель люди Бернара Дуа создали в Руэрге по меньшей мере шесть гарнизонов сателлитов.

Провинциальные Штаты напрягли все силы, чтобы собрать постоянную армию из 100 человек для патрулирования провинции. Предварительный проект осады Белькастель был заброшен, очевидно, из-за отсутствия денег. Королевские власти в регионе почти ничего не предпринимали. В ноябре 1376 года герцог Анжуйский заверил делегатов Штатов Керси, прибывших к нему в Тулузу, что он готов наказать нарушителей перемирия, "чтобы они никогда не вытворяли подобного". Но, как и клиентам Дю Геклена в Перигоре, им придется за это заплатить. Он не хотел, по его словам, субсидировать оборону Керси из налоговых поступлений остального Лангедока. Его чиновники добавили, что им придется собрать с населения провинции сумму, эквивалентную подымному налогу в размере двух франков с домохозяйства и пятипроцентному налогу с продаж товаров. Это было бы дешевле, заметили они, чем платить patis врагу. Но когда делегаты удалились в близлежащий монастырь кармелитов, чтобы обсудить эту идею, они сразу же вступили в ожесточенные споры о распределении налогового бремени. Каор, самая богатая община в Керси, но удаленная от налетчиков и хорошо защищенная своими стенами, отказалась сделать более чем скромный финансовый вклад. Несмотря на то, что со всех сторон их называли fous et buzes (жадными безумцами), они оставались при своем мнении. В итоге Людовик Анжуйский получил не больше, чем налог с продаж. Обещанная кампания против компаний в Керси так и не состоялась. Большинство мест в Керси, занятых гасконцами в 1376 и 1377 годах, все еще оставались в их руках десятилетие спустя[348].

* * *

Для министров французского короля гасконские компании были лишь частью более широкой проблемы, в решение которой их собственные войска внесли не меньший вклад. Растущая зависимость обоих правительств от профессионалов, занятых в их войнах, означала, что любой длительный период перемирия должен был привести к тому, что большое количество вооруженных людей начнет бездельничать и совершать преступления. С французской стороны наиболее проблемной группой были бретонцы. Бретань была бедным и густонаселенным регионом с многочисленным дворянством, серьезным ущербом от войны и глубокими политическими разногласиями. Эти факторы создали большую военную диаспору, поскольку бретонские солдаты объединялись в самоуправляющиеся компании, чтобы воевать на службе короля Франции. Они были заняты на всех фронтах: в походах по самой Бретани, на гарнизонной службе в провинциях Луары, в личных свитах Дю Геклена и Клиссона. После отвоевания Пуату большинство из них нашли работу в войсках Людовика Анжуйского в Лангедоке. Опустошения чинимые бретонскими компаниями имели меньше дипломатических последствий, чем опустошения англичан и гасконцев, поскольку их жертвами обычно становились другие подданные короля Франции. Но здравомыслящие судьи, такие как поэт Эсташ Дешан, считали, что они были худшими из всех[349].

Людовик Анжуйский в течение 1374 года распустил почти все профессиональные компании, находившиеся у него на службе. Большинство из них были бретонцами. Некоторые из них перешли Пиренеи, чтобы поддержать безнадежное восстание против Педро IV в Арагоне, а затем весной следующего года вернулись в Лангедок. Некоторые пробирались в Берри, Лимузен и Овернь, традиционные охотничьи угодья гасконских компаний. Большинство в конце концов переправились через Рону, чтобы разграбить папские владения под руководством Оливье Дю Геклена и Сильвестра Будеса, брата и кузена коннетабля. К моменту заключения Брюггского перемирия бретонские компании на юге уже несколько месяцев были безработными и становились серьезной проблемой. "Они шли, ― говорит Фруассар, ― служить тем сеньорам, от которых они ожидали наибольшей прибыли". Но правда заключалась в том, что во Франции не было ни одного сеньора, который мог бы дать работу им или сотням других, с которыми расплатились после объявления Брюггского перемирия[350].

Французское правительство отреагировало так же, как и в 1350-х и 1360-х годах. Оно попыталось вытеснить компании из Франции, чтобы они творили свои злодеяния в других местах. Людовик Анжуйский заплатил ведущим бретонским компаниям, действовавшим за Роной, чтобы они не возвращались во Францию, и предпринял шаги, чтобы затруднить переправу через реку, если они попытаются это сделать. Сенешаль королевы Неаполя в Провансе успешно блокировал переправы через Дюранс, чтобы предотвратить их продвижение на юг. Папа заплатил им выкуп, чтобы они ушли, но затем обнаружил, что уйти им невозможно. Весной следующего года большинство из них были расквартированы в папских владениях вокруг Карпантра и на восточном берегу Роны в Пон-Сен-Эспри. Тем временем приходили известия о новых группах солдат, спускавшихся по долине Роны к Авиньону, очевидно, в надежде найти работу в Испании. Большинство из них, вероятно, были уволены из гарнизонов на севере Франции[351].

Примерно в мае 1375 года Карл V выдвинул план по зачислению нескольких тысяч безработных солдат в частную армию и отправке их в Германию под командованием Ангеррана де Куси. Ангерран был одним из самых выдающихся и беспринципных авантюристов того времени. По происхождению он был одним из ведущих баронов Шампани, и был обязан своей славой и состоянием благосклонности Эдуарда III. Он прибыл в Англию в возрасте двадцати одного года в 1360 году в качестве одного из заложников по гарантии выполнения договора в Бретиньи и произвел большое впечатление при дворе Эдуарда III, который в то время был самым роскошным. Фруассар, который встретил его там, описал его как изящного придворного, который прекрасно пел и танцевал и наполнял серебром руку нуждающегося историка. В 1365 году, все еще якобы будучи пленником, он женился на старшей дочери Эдуарда III Изабелле, был принят в Орден Подвязки и в следующем году стал графом Бедфордом. Не довольствуясь тем, что Ангерран стал одним из ведущих баронов Англии, Эдуард III купил своему зятю богатое графство Суассон на севере Франции. Начало войны между страной его рождения и страной его усыновления стало жестоким ударом для Ангеррана де Куси. В ответ на это он заявил, что не будет сражаться ни за одного из королей. Вместо этого он вел бродячую жизнь в Богемии и Италии, а затем, примерно в середине 1374 года, вернулся во Францию.

Куси унаследовал от своей матери довольно спорные притязания на группу территорий за восточной границей Франции, в Брайсгау, Эльзасе и немецкоязычных районах Швейцарии, которые были заняты австрийскими герцогами Габсбургами. Очевидно, два советника Карла V, Бюро де Ла Ривьер и Жан ле Мерсье, предложили королю принять участие в расходах по найму бретонской и гасконской компаний для возвращения этих мест силой. План заключался в том, чтобы Куси взял на службу как можно больше компаний, действующих в центральной Франции и долине Роны. К ним должна была добавиться вторая армия численностью около 1.500 человек, большинство из которых были взяты из войск, сосредоточенных в Нормандии для осады Сен-Совера. В их число входили около 500 бургундских воинов под командованием лейтенанта Карла V в Нормандии Жана де Вьенна и 400 человек из валлийской компании Оуэна Лаугоха. "Французскому королю, как нам сообщают, было все равно, каковы будут условия, лишь бы его королевство избавилось от них"[352].

В начале июня 1375 года бретонские компании, расквартированные в долине Роны, стали двигаться на север. Папа заплатил им 5.000 франков, чтобы ускорить их уход, а затем нанял гасконские компании Бернара де Ла Салля для охраны северных границ своих владений и предотвращения возвращения бретонцев. Первоначально их численность составляла около 2.000 человек, но по мере продвижения к бретонцам присоединялись другие отряды безработных солдат. К тому времени, когда они прошли Лион в начале июля, их численность оценивалась примерно в 4.000 человек, помимо 800 генуэзцев и огромной толпы пажей, "мародеров" и прихлебателей, которые всегда следовали за армиями рутьеров. В июле и августе они пронеслись через Домб и графство Бургундия. Виноград уже созревал, и сбор урожая вот-вот должен был начаться, когда бретонцы ворвались в Барруа в начале сентября. Везде, где они проходили, они оставляли за собой шлейф из горящих зданий и выкорчеванных виноградных лоз. 31 августа 1375 года Ангерран де Куси издал из Парижа многословный манифест, в котором излагал свои претензии к герцогам Австрии и заявлял о намерении с Божьей помощью вернуть свои владения. Затем, в первых числах сентября, он совершил марш через Шампань на большую равнину Сундгау к западу от Базеля и ждал, когда к нему присоединятся компании рутьеров[353].

Результат был почти точным повторением катастрофы, которая постигла попытку Арно де Серволя вести французские компании в Германию в 1365 году. Вместо того чтобы присоединиться к Ангеррану де Куси в Сундгау, рутьеры разделились на двадцать пять отдельных групп и бесчинствовали в Эльзасе и Лотарингии, сжигая и грабя сельскую местность, шантажируя города и вымогая patis у тех, кого они не трогали. Население бежало в обнесенные стенами города и замки со всем, что могло унести. Своих мучителей они называли англичанами. Само это слово стало синонимом насилия и грабежа, хотя мало кто из налетчиков когда-либо состоял на английской службе, большинство из них были "бретонцами из Бретани".

Потребовалось почти два месяца, чтобы собрать эти непокорные отряды под знаменем Куси. К тому времени в регион прибыл герцог Леопольд Австрийский, чтобы руководить обороной своих владений. Во всех крупных городах на Рейне были размещены большие гарнизоны. Все переправы через реку были блокированы. Поменяв свои первоначальные планы, Куси был вынужден вести свою разношерстую армию дальше на юг через перевалы гор Юра и через долину реки Ааре в швейцарский кантон Берн. Защитники очистили деревни от людей и припасов и уничтожили то, что не смогли спасти, поступив так, как люди научились делать во Франции. В результате армия Куси осталась бродить по региону, не имея ни врага, с которым можно сразиться, ни добычи, которую можно взять, ни еды, которую можно съесть. Рутьеры разбились на небольшие группы, пробуя на прочность оборону небольших городов, сжигая деревни, врываясь в заброшенные дома и монастыри и устраивая шумные демонстрации силы у закрытых ворот обнесенных стенами городов. В конце декабря 1375 года бернцы предприняли ряд яростных внезапных нападений на отряды армии Куси и уничтожили большое их количество. Оуэн Лаугох попал в плен со своим отрядом и значительной частью бретонского контингента, расположившегося лагерем вокруг цистерцианского монастыря Фраубруннен к северу от Берна. Несколько сотен рутьеров погибли в горящих обломках монастыря или были перебиты разъяренными швейцарцами при попытке бегства. 13 января 1376 года Куси заключил мир с Леопольдом в небольшом городке Ваттвиллер и с пустыми руками отправился домой[354].

Его армия, около 4.000 человек и огромные толпы разъяренных, лишенных лидеров и голодных последователей, была оставлена на произвол судьбы, и потекла обратно на запад в Эльзас, нанося ужасающие разрушения по мере прохождения. Карл V был вынужден собрать еще одну армию под командованием маршала Сансера, чтобы отбить тех, кто, казалось, намеревался вновь войти во Францию, и удержать их за ее пределами. Сансер развернул свое знамя в Реймсе 1 марта 1376 года. Бретонские компании повернули прочь, направляясь на юг. В течение двух месяцев Сансер преследовал их двигавшихся по территории империи по долинам река Сона и Рона, следя за ними с западного берега вплоть до Вьена. Часть его сил продолжила преследование до Пон-Сен-Эспри. В течение марта и апреля 1376 года большинство бретонских отрядов вернулись туда, откуда они начали свой северный поход ― в папские владения. Там к ним присоединились свежие отряды рутьеров из Лангедока, в основном такие же бретонцы, как и они сами. Эти люди получили от властей Лангедока эквивалент подымного налога в размере четверти франка, чтобы покинуть Францию. В апреле они прошли маршем по мосту через Рону в Пон-Сен-Эспри. В конце месяца около 5.000 конных рутьеров и, возможно, столько же прихлебателей теснились в Конта-Венессен к северу от папского города Авиньон[355].

* * *

Некоторые из этих изгнанных ветеранов войн Франции осели в сельской местности, устроив себе новую жизнь на имперских территориях за Роной. Многие другие, должно быть, ускользнули и вернулись домой в Бретани и другие провинции Франции. Но, как и в 1360-х годах, конечным пунктом назначения большинства из них была Италия, где постоянные войны папства против городов и деспотов севера открывали новые возможности для профессиональных воинов в одной из самых богатых стран Европы. Компания "английских солдат в Италии" сэра Джона Хоквуда, прибывшая в Италию с первой волной английских и гасконских наемников в 1362 году, к этому времени была, бесспорно, самой крупной и эффективной наемной компанией на полуострове, насчитывавшей около 2.500 латников и 500 лучников. Ранения и болезни изрядно потрепали людей Хоквуда, и многие из них уже наверняка были итальянцами, французами или немцами. Но офицеры и Совет компании, безусловно, были англичанами, и очевидно, что к ним постоянно прибывали рекруты из Англии и Гаскони. Знаменитый английский кондотьер был хорошо информирован о ходе переговоров в Брюгге и прекрасно понимал последствия для Италии. "У вас будет много проблем, если будет заключен мир между Англией и Францией", — сказал один из его лейтенантов послам Флоренции[356].

Зимой 1375–76 гг. положение папства в Италии было самым не устойчивым за многие годы. Представители Григория XI на полуострове были втянуты в новую войну, на этот раз с Флорентийской республикой. Большинство главных городов Папского государства восстали и объединились с Флоренцией. Урбино восстал в ноябре, Перуджа, резиденция папского викария, — в декабре. За ним последовали Витербо и Орвието. В марте 1376 года папский викарий потерял контроль над Болоньей, главным папским городом Романьи и северным форпостом папских владений. В отчаянии Папа обратился к вольным компаниям. Сэр Джон Хоквуд, главный кондотьер на службе у Григория XI, был направлен против непокорных городов Папского государства. Бернар де Ла Салль, все еще верховодивший среди гасконских компаний, действовавших на юге Франции, был вызван к Папе в его летнюю резиденцию в Пон-де-Сорг, к северу от Авиньона, и уговорен взяться за укрощение флорентийцев. Он пересек Альпы с компанией из 1.000 гасконцев примерно в ноябре 1375 года. Весной 1376 года, когда большинство отрядов армии Куси из Швейцарии расположились лагерем в долине Роны под носом у Григория XI, Папа решил добавить их число к орде разбойников, действующих от его имени в Италии. Григорий XI назначил нового легата для представления своих интересов на полуострове, Роберта, кардинала Женевы. Сын графа Женевы, Роберт, тридцати четырех лет от роду, был безжалостным и мирским церковным политиком. Он заключил сделку с двумя ведущими бретонскими капитанами в долине Роны, Жаном де Малеструа и Сильвестром Будесом. Они согласились взять на себя командование всеми компаниями рутьеров, занимавших в то время владения Папы во Франции, и провести их через Альпы. Общая численность этого войска, по итальянским оценкам, составляла от 10.000 до 12.000 человек, что было сравнимо с самыми большими армиями, которые английский и французский короли имели во Франции с 1369 года. Каким-то образом были найдены деньги для выплаты авансов. В конце мая 1376 года Малеструа и Будес перешли из Конта-Венессена через перевал Сузы на широкую равнину Ломбардии[357].

Эти события избавили Францию и франкоязычные регионы на востоке от большинства вольных компаний, которые не были задействованы в гарнизонах. Но они мало что дали Григорию XI. Города Италии многому научились со времени первой великой военной миграции из Франции в 1362 году. Коренные итальянские компании были лучше вооружены и организованы, чем их предшественники, а жители городов лучше защищали свои стены. В принципе, в распоряжении женевского кардинала было от 15.000 до 20.000 наемников, но честолюбие и ревность мешали ему координировать их передвижения, и никто из них не хотел браться за какую-либо крупную военную операцию, пока задерживали жалованье, как это обычно бывало. Хоквуд заключил частное перемирие с болонцами и удалился. Бретонцы и гасконцы рыскали у стен Болоньи, уничтожая фермы и виноградники, до начала 1377 года, когда невыплата жалованья и нехватка припасов заставила их отступить на восток к Адриатическому побережью. Там они объединились с некоторыми последователями Хоквуда и занялись грабежами. В результате было спровоцировано новое восстание против власти Папы в одном из немногих регионов, сохранивших ему верность. Разграбление Чезены в феврале 1377 года, в ходе которого объединенные силы английских и бретонских наемников уничтожили около 4.000 жителей, в то время как женевский кардинал призывал их к этому из цитадели, было шокирующим даже по меркам региона, привыкшего к зверствам наемных солдат. Рифмованные строки, которыми французский поэт прославил этот подвиг, показывают все презрение кардинала-аристократа  и отряда профессиональных воинов к простым горожанам, которые отказывались их кормить и платить им откуп. "Бей и убивай, бей и убивай", — кричал Сильвестр Будес своим людям в Чезене, когда они проходили по "улицам, вымощенным мертвыми и изувеченными жителями города"[358].

* * *

На Рождество 1375 года английские послы вернулись в Брюгге на очередную сессию мирной конференции. Джон Гонт снова был главой делегации, но на этот раз его сопровождал брат Эдмунд, граф Кембридж. Компанию им составляли Саймон Садбери, вездесущий Латимер и другие видные советники Эдуарда III. Флорентийский купец, наблюдавший за их въездом в город, не был особо впечатлен. Английская делегация прибыла из Кале со свитой из 300 всадников, выглядевших как отряд солдат, вооруженных и одетых в походные кожаные куртки, герцог Ланкастер нес на руке ястреба.

Для сравнения, представители Карла V, прибывшие несколькими днями позже, 29 декабря, не упустили возможности продемонстрировать возрожденное богатство и мощь Франции. Двести всадников в ливреях герцога Анжуйского и плащах, расшитых гербами Франции, проехали через городские ворота, за ними следовали 250 пажей, ехавших по четыре-шесть в ряд. Далее двигались 30 повозок с багажом, запряженных четверками лошадей; 40 сокольничих, каждый из которых нес на руке двух больших птиц, все в окружении своры борзых и других охотничьих собак; 150 оруженосцев, одетых в черные и синие плащи из шелка и атласа, и 80 рыцарей в алом и черном, ехавших по четыре в ряд; 8 булавоносцев в ливреях короля Франции; 30 оркестрантов в золотых одеждах и с расшитыми драгоценностями воротниками; 6 дворян на больших боевых конях, одни в одеждах, отороченных мехом, другие с драгоценными воротниками и налобными повязками; и 2 человека, держащие перед собой мечи наперевес. За этой большой кавалькадой ехали герцоги Анжуйский и Бургундский и кардинал-епископ Амьенский, канцлер Франции; все трое были одеты в ткани из золотого и синего дамаста и головные уборы, усыпанные драгоценными камнями. За кавалькадой французских послов следовали два папских легата с большой свитой епископов и клерков и эскортом из 1.600 всадников. Английская делегация наняла дом на пути следования, чтобы незаметно наблюдать за зрелищем из-за занавесок окон верхнего этажа. Но их укрытие было указано французским королевским герцогам, когда они проезжали мимо. Наблюдателям пришлось спасать свое достоинство и отодвинув занавески, кланяться и отпускать неподготовленные шутки[358][359].

Конференция вновь открылась на бесперспективном политическом фоне в обеих странах. Первоначально назначенное на 15 сентября открытие неоднократно переносилось, как правило, по настоянию французов. Они отказывались согласиться на повторную встречу в Брюгге на том основании, что чувствовали себя там небезопасно, в то время как англичане отказывались встречаться с ними где-либо еще. Около двух месяцев герцог Анжуйский околачивался в Сент-Омере, а Джон Гонт — в Кале, пока решался этот вопрос. Этот спор имел все признаки стиля ведения переговоров герцогом Анжуйским, как признал герцог Ланкастер, когда ему об этом рассказали. В последнее время Людовик Анжуйский укреплял свое влияние в Париже после нескольких лет относительного забвения. Его появление в качестве главного шефа французской делегации было плохим предзнаменованием. "Давайте, по крайней мере, проявлять добрую волю в мирное время и воевать во время войны", — сказал герцог Ланкастер, опустив голову на руки[360].

30 декабря 1375 года оба посольства одновременно вошли в церковь Сент-Донатьен по разным лестницам. Послы каждой стороны сняли головные уборы, низко поклонились и поцеловали друг друга в губы. Но их переговоры не продвинулись ни на шаг. Легаты  даже не пытались решить вопрос о суверенитете. Они сразу перешли к предложению, которое они выдвинули еще в марте, чтобы обойти этот больной вопрос. Предложение предусматривало сорокалетнее перемирие, фактически мир, но сохраняющий территориальный статус-кво, в целом благоприятный для французов. Обсуждение, однако, было омрачено едкими спорами о неудачах нынешнего временного перемирия. Английская делегация представила два списка жалоб на нарушение перемирия французами на юго-западе, на что французы ответили своим собственным списком встречных претензий по поводу деятельности гасконских компаний. После того, что легаты деликатно назвали "многочисленными спорами и дебатами", они, наконец, составили многословный проект предлагаемого перемирия. Практический эффект этого документа заключался в подтверждении оккупации французами всех отвоеванных провинций и удалении англо-гасконских гарнизонов с отвоеванных территорий. Взамен легаты предложили французам выплатить английскому королю единовременную ренту, распределенную на сорок лет перемирия. Все patis и личные выкупы, уже причитавшиеся на момент заключения перемирия, оставались в силе, но новые поборы прекращались. Примерно такие же меры были предложены для Бретани. Иоанну IV должно было быть позволено сохранить за собой три города — Оре, Брест и Сен-Матье, которые были заняты английскими гарнизонами от его имени, и получать пенсию из доходов герцогства. В противном случае он должен был покинуть герцогство и примириться с потерей своих земель, теоретически на время перемирия, а фактически навсегда. Примерно в середине февраля обеим делегациям было поручено отправить некоторых из них домой для консультаций со своими правительствами по этим предложениям[361].

Английский король и его советники изучали предложения легатов в течение последней недели февраля 1376 года и отнеслись к ним реалистично. В их ответе, в котором они спорили по деталям, но соглашались с основными принципами, чувствовалась усталость. В конце концов, от них не требовали уступить ничего такого, чего бы они еще не потеряли. Они отказались от надежды, которую когда-то питали, переломить свою судьбу на поле боя и даже были готовы отказаться от поддержки Иоанна IV , если бы смогли удержать за собой Брест. Их главным интересом было получение как можно большей ренты за потерянные провинции. Однако, когда заседания возобновились 4 марта 1376 года, стало очевидно, что опасения французов носили более фундаментальный характер. Их беспокоил статус английского короля в провинциях, которые он продолжал занимать в течение следующих сорока лет и они не были готовы согласиться с тем, чтобы он называл себя там королем Франции. Они не давали никаких обещаний относительно того, будут ли принимать апелляции из английского герцогства во время перемирия. Таким образом, проблема суверенитета, в конце концов, не была решена. Вторая сессия конференции закончилась, как и первая, тупиком и временным перемирием. 12 марта 1376 года было решено продлить действующее перемирие на девять месяцев до 1 апреля 1377 года. Послы должны были встретиться снова 1 июля, чтобы дать окончательные ответы своих правительств на предложения легатов. Тем временем французские королевские герцоги обещали сделать все возможное, чтобы сдержать Бертрана Дю Геклена, новости о действиях которого в Перигоре начали доходить до делегаций в Брюгге, и убедить Энрике II отменить морскую кампанию, которую он планировал на лето. Но они не дали никаких гарантий ни по одному из этих пунктов. Когда английская делегация вернулась в Вестминстер в начале апреля 1376 года, она, должно быть, чувствовала, что мало чего добились[362].

* * *

Через три недели после возвращения английской делегации буря разочарования и гнева, спровоцированная семью годами неэффективного правления и военными поражениями, обрушилась на головы министров Эдуарда III. 28 апреля 1376 года в Вестминстере открылся Парламент. На следующий день, в первый рабочий день, канцлер, сэр Джон Найвет, произнес традиционную речь, объясняя причины созыва. Главными заботами короля, объявил он, были оборона Англии и ведение войны на континенте. Для решения этих задач правительству, как всегда, требовались новые субсидии. Найвет попросил десятину у духовенства, десятую и пятнадцатую части у мирян и продление действия таможенных пошлин по крайней мере на год. Эти требования были сравнительно скромными. Но они стали прелюдией к крупному политическому кризису, первому из череды внутренних потрясений, которым суждено было подорвать военные усилия Англии в течение следующих двух десятилетий и изменить отношение английского правительства к миротворческому процессу.

После речи канцлера члены Палаты Общин удалились на свое обычное место для обсуждения в большой многоугольный дом капитула Вестминстерского аббатства. Там требования правительства сразу же встретили лавину возражений. Первый отход от традиций произошел почти сразу, когда кто-то предложил, чтобы все члены Палаты Общин принесли клятву откровенно высказывать свои мысли и оказывать друг другу взаимную поддержку против гнева короля. Парламентарии произносили свои речи за закрытыми дверями, обращаясь к переполненному залу с большого резной трибуны у центральной колонны. Первый выступающий, безымянный рыцарь, заявил, что народ настолько ослаблен и обнищал из-за прошлых податей, что больше не может платить. "Более того, — сказал этот человек, — в течение многих лет все, что мы платили за ведение войны, было растрачено из-за некомпетентности и предательства". "Король должен жить за счет доходов королевского домена, не напрягая своих подданных. У него было много золота и серебра, принадлежащего ему лично, и ему нужно лишь извлечь их из тайных кладовых министров, которые их присвоили". После него на трибуну вышел другой рыцарь, чтобы продолжить новую тему. Он утверждал, что король тратит 8.000 фунтов стерлингов в год на оборону Кале, в то время как все расходы могли бы взять на себя купцы города имевшие монополию на внешнюю торговлю Англии, а не Казначейство. За этим рыцарем последовала череда ораторов, высказывавших те же соображения во все более обвинительных тонах. В конце концов, было решено, что это трудные вопросы, по которым необходимо заручиться поддержкой Палаты Лордов. 3 мая 1376 года, после трехдневного обсуждения между собой, парламентарии начали составлять список мошенничеств и других проступков, которые они хотели бы поставить в вину министрам и чиновникам короля. Эта работа все еще продолжалась 9 мая, когда один из рыцарей королевского двора, сэр Алан Баксхалл, прибыл к дверям дома капитула аббатства с раздраженным посланием от короля. Он хотел знать, почему они так долго не соглашаются на его требования, и призвал их предстать перед королем и пэрами. Палата Общин избрала первого известного спикера палаты в качестве своего представителя. Им стал сэр Питер де Ла Маре, стюард и друг графа Марча[363].

Добрый Парламент, как его стали называть, собрался в период всеобщего недовольства в Англии, что стало следствием длительной сельскохозяйственной депрессии, усугубленной чумой, болезнями скота и неурожаями. Но гнев Палаты Общин был вызван недовольством, причины которого были непосредственно связаны с войной. Они включали в себя усталость от высокого уровня налогообложения с 1371 года, отвращение к малой военной отдаче за столь большие усилия и обиду на министров, которые руководили чередой дорогостоящих поражений. Но пока еще не было склонности ставить под сомнение необходимость самой войны, а жалобы касались средств, а не целей. Неутешительные итоги мирной конференции в Брюгге усилили гнев и дискредитировали ее главного архитектора, сына короля Джона Гонта. Казалось, что англичане безропотно отказались от многообещающей военной позиции, а французы полностью перехитрили их. Многое из этого было неверно. Парламентарии не знали о переменах в Париже, в результате которых герцог Бургундский был заменен Людовиком Анжуйским в качестве главного архитектора французской дипломатии как раз в тот момент, когда мирная политика Джона Гонта, казалось, была на грани успеха. Еще меньше они знали о финансовых трудностях правительства. Ежегодные расходы Эдуарда III на содержание Кале составляли не 8.000 фунтов стерлингов, как считали в Палате Общин, а почти в три раза больше, и эти расходы всегда ложились на королевскую казну, а не на купцов из Кале. Правительство короля никогда не было в состоянии оплатить войну без парламентских субсидий, за исключением короткого периода в 1350-х годах, когда таможенные доходы были исключительно высокими. Сейчас не было ни малейшей перспективы того, что война будет финансироваться за счет скромных доходов королевского домена, как бы тщательно они ни сберегались. Министры короля действительно набили свои карманы, как это часто делали министры в прошлом, но не в таких масштабах, как это представляли себе в Палате Общин, и уж точно не в таких масштабах, которые могли бы объяснить нынешнюю бедность короля. В их сундуках также не было больших запасов золота и серебра, которые можно было бы конфисковать, если бы они были уволены. Настоящая проблема, как считал хронист Фруассар, заключалась в том, что победы времен расцвета Эдуарда III вновь стали преследовать его. Они установили стандарт достижений, которому трудно было соответствовать, но от которого так же трудно было отказаться.

Во времена доброго короля Эдуарда III и его сына принца Уэльского англичане одержали так много прекрасных побед над французами и совершили так много великих завоеваний, получив так много денег от выкупов и patis, что стали удивительно богатыми. Многие из тех, кто не был джентльменом по рождению, завоевали столько золота и серебра своей смелостью и отвагой, что стали благородными и возвысились до великой чести. И поэтому те, кто пришел после них, естественно, захотели сделать то же самое, хотя… благодаря мудрости и хитрости сира Бертрана Дю Геклена и помощи других добрых рыцарей Франции англичане потерпели поражение[364].

Для парламентариев, которые не понимали исключительных условий, в которых Англия одержала победу в 1350-х годах, казалось, что нет никакого объяснения, кроме предательства и глупости, тому повороту, который приняла война два десятилетия спустя.

Эти предрассудки не были новыми. Если в 1376 году они оказались более опасными, чем раньше, то только потому, что ими умело воспользовались люди с сильными корыстными интересами и более целенаправленными жалобами на политику правительства короля. Действовали три основные группы. Первой и наиболее активной были купцы из Кале, которые были тесно связаны с торговым сообществом Лондона. К 1375 году купцы из Кале были разочарованными и обиженными людьми. Они считали, что их бизнес был разрушен из-за продажи правительством лицензий на экспорт английских товаров в другие порты. Одним из побочных эффектов этих лицензий был обход местных английских оптовых торговцев шерстью, так как большинство лицензий было куплено иностранными купцами, как правило, представителями крупных итальянских торговых домов. Это усугубило недовольство и распространило его за пределы узкого круга купцов, занимавшихся торговлей основным товаром, на оптовиков провинциальных рыночных городов. В Парламенте Латимер и Лайонс, которые были тесно связаны с продажей лицензий, оказались главной мишенью для гнева торговцев шерстью. Совершенно очевидно, что именно они стояли за большинством обвинений в финансовых махинациях, выдвинутых против обоих чиновников[365].

Второй заметной группой противников было духовенство, у которого были свои причины с подозрением относиться к дипломатическим маневрам в Брюгге. Они связывали их с неясной сделкой, которую Эдуард III заключил с папскими легатами параллельно с более известными сделками с французами. На протяжении более чем столетия сменявшие друг друга английские короли стремились сохранить для себя налогооблагаемые ресурсы церкви, ограничивая власть Пап взимать собственные налоги с духовенства. Эти договоренности оказались под угрозой в связи с растущей потребностью Папы в деньгах для ведения войн в Италии в 1370-х годах. В результате отношения между Англией и папством становились все более напряженными в то время, когда министры Эдуарда III пытались договориться о мире с Францией под папской эгидой. В июне 1375 года, примерно в то же время, когда было заключено перемирие в Брюгге, представители Эдуарда III совершили неожиданный поворот. Они заключили с легатами сделку, по которой Папе было разрешено получить субсидию в размере 60.000 флоринов (около 8.500 фунтов стерлингов), взамен согласия на ряд повышений королевских слуг в английские епископства, включая уступчивого Саймона Садбери, который занимал видное место среди английских переговорщиков в Брюгге, а теперь стал архиепископом Кентерберийским. В результате, после пяти лет, в течение которых церковь была обложена большими налогами, чтобы оплатить войну с Францией, она подверглась одновременным требованиям со стороны Папы и короля. Многие из духовенства пошли на союз с другими противниками королевского налогообложения, хотя духовенство, конечно, не было представлено в Палате Общин. Их собственные собрания проходили в соборе Святого Павла в Лондоне и в йоркском соборе. Но многие прелаты, заседавшие в Палате Лордов, открыто симпатизировали критикам правительства, а другие активно влияли на мнение в Вестминстере. 18 мая 1376 года ученый бенедиктинец Томас Бринтон, епископ Рочестера, выступил в Лондоне с проповедью, которая, хотя и была облечена в аллюзивные условности официальной проповеди, недвусмысленно выражала враждебность. Бринтон порицал короля за то, что тот позволил разрушить Церковь в угоду нескольким амбициозным чиновникам жаждавших епископских должностей. Он поддержал многие претензии Палаты Общин к коррумпированным и корыстным министрам. По его словам, обязанностью Парламента было исправление этих злоупотреблений[366].

Третья и, возможно, самая грозная группа, присоединившаяся к этой разношерстной коалиции врагов правительства, состояла из значительной части английского дворянства. Оно было хорошо представлено не только в Палате Лордов, но и среди рыцарей широв, заседавших в Палате Общин. Из семидесяти двух представителей широв, заседавших в Добром Парламенте, по меньшей мере сорок четыре были настоящими рыцарями. Их коллективный опыт охватывал весь ход войны Англии за последние сорок лет, от громких побед до обидных неудач. У некоторых из них военная карьера началась еще в начале правления короля. Уильям Хасельриг, сквайр, заседавший от Нортумберленда, сражался при Халидон Хилл в 1333 году, когда ему было семнадцать лет. Сэр Джон Эйнесфорд, один из депутатов от Херефордшира, начал свою карьеру в возрасте тринадцати лет при осаде Перта (1335) и был с королем во Фландрии в 1339 году. Четыре члена Палаты Общин сражались при Креси, семь — при Пуатье и пять — при Нахере. Сэр Ричард Уолдегрейв, один из членов Парламента от Саффолка, был одним из нескольких возможных образцов для "истинно достойного рыцаря" Чосера, поскольку после службы в английской армии, напавшей на Париж в 1359 году, он сражался под началом графа Херефорда в войсках Тевтонского ордена в Литве и участвовал в штурме и разграблении Александрии в 1365 году, королем Кипра. Но некоторые из этих людей, включая сэра Ричарда, также стояли с молодыми людьми в мрачных болотах под Кале в 1369 году в ожидании решающей битвы, которая так и не состоялась. Другие сражались в армии, которую Дю Геклен разбил при Понваллене в 1370 году; ожидали посадки на корабли в 1372 году, так и не покинув английских берегов; участвовали в бесплодном походе Джона Гонта по Франции в 1373–74 годах или в неудачной экспедиции Иоанна IV в Бретань в 1375 году. Рыцари не были монолитным политическим блоком. Многие из них были сторонниками короля или герцога Ланкастера, которые, скорее всего, поддерживали двор. Но все они принадлежали к деморализованной и разочарованной касте профессиональных воинов. По выражению членов Палаты Общин в начале следующего царствования, они "жаждали участвовать в великих приключениях и совершать знаменитые подвиги каждый на виду у других"[367].

Поначалу Джон Гонт был склонен считать этих людей деревенскими мужланами ("рыцарями живых изгородей"). Но это было ошибкой, как сказал ему в лицо один из его оруженосцев. Они были "не простыми людьми, а опытными и сильными воинами", имевшими друзей и родственников среди самых влиятельных людей в стране. Вскоре выяснилось, что в число этих друзей и родственников входила большая часть светских пэров и все сыновья короля, кроме самого Гонта. Принц Уэльский, умирающий человек, но могущественный символ, демонстративно отказался поддержать министров короля в их бедах. Граф Марч не позволил бы своему стюарду заседать в Палате Общин, если бы тот не был того же мнения. Действительно, в некотором смысле его карьера стала примером разочарований, которые светские пэры разделяли с рыцарями. Человек с большими амбициями, граф носил имя, которое должен был оправдать. Граф Марч был слишком молод, чтобы разделить победы расцвета Эдуарда III, но его военные достижения в возрасте двадцати трех лет состояли из участия в неудачной морской экспедиции 1372 года и неудачной кампании в Бретани в 1375 году. Граф собрал собственный отряд из 800 человек для войны в Бретани и продолжал бы воевать на службе у Иоанна IV, если бы его не отозвали в Англию. Это была потеря лица, которое он, очевидно, тяжело переносил[368].

9 мая 1376 года сэр Питер де Ла Маре предстал перед Палатой Лордов в ответ на вызов короля. Лорды заседали в Белом зале, голом каменном помещении рядом с Расписной палатой в самом центре дворца. Когда он вошел в гнетущую обстановку Палаты Лордов, двери заперли, и Джон Гонт, председательствующий на заседании, велел ему изложить свое дело. Но Ла Маре не поддался на уговоры и не хотел говорить до тех пор, пока не соберутся все члены Палаты Общин, "ибо то, что говорит один из нас, говорят все". Когда остальные члены Палаты Общин в конце концов были допущены в зал, спикер представил просьбу о назначении комитета пэров для совместного обсуждения с ними. Палата Общин, сказал он, хотела обсудить с ними "многие недостатки и серьезные проблемы", которые они выявили в администрации короля и которые должны быть устранены, прежде чем они смогут рассмотреть требования короля о субсидии. Лорды, кратко обсудив это между собой, согласились; и после получения согласия короля Палата Общин назначила четырех епископов, четырех графов и четырех баронов, которых они хотели бы видеть в "межпарламентском комитете". Среди выбранных епископов не было ни одного человека, тесно связанного с королевской администрацией, а один (Куртене из Лондона) уже показал себя одним из самых ярых ее противников. Все графы и бароны были людьми, которые прославились как солдаты в прошлых кампаниях[369].

Король и принц присутствовали на первых заседаниях Парламента. Но оба они были больны и уже не могли заниматься делами более продолжительное время. Вскоре после этого Эдуард III удалился в свои личные апартаменты в Вестминстерском дворце, а принц — в поместье Кеннингтон. В разворачивающемся кризисе они фигурировали как отдаленные фигуры, которых информировали и консультировали в критические моменты, но навсегда убрали со сцены. В их отсутствие защита интересов правительства легла на плечи Джона Гонта. Но Гонт не имел такого же статуса и авторитета, как его отец и старший брат, а его главенствующая роль на мирной конференции слишком тесно связала его с предполагаемым провалом английской политики в отношении Франции. Более того, по своей природе он не был примирителем мнений. Его возвышенное представление о королевской власти было возмущено самонадеянностью рыцарей, и его первым побуждением было попытаться покорить Палату Общин демонстрацией силы. "Я не думаю, что они понимают, насколько я могущественен", — говорит за него враждебно настроенный к Гонту хронист. От проведения этого курса его отговорили его собственные советники. Они указали ему на то, что парламентские рыцари имеют слишком большую поддержку, чтобы их можно было запугать таким образом. Помимо принца и большей части дворянства, у них были важные союзники в Лондоне. Если бы им угрожала опасность, лондонцы, скорее всего, встали бы на их защиту и сам Гонт, его друзья и союзники оказались бы в серьезной опасности.

Двенадцать членов комитета от Палаты Лордов провели совещание с представителями Палаты Общин утром 12 мая. Они согласились с предложениями рыцарей после, по-видимому, очень недолгого обсуждения. Позже в тот же день представители Палаты Общин в сопровождении двенадцати лордов предстали перед Джоном Гонтом и пэрами, чтобы представить ответ Палаты Общин на вступительное заявление правительства. От их имени выступил сэр Питер де Ла Маре. Лорды, сказал он, не могли и представить себе, насколько тяжелым было для общин бремя военных налогов, взимаемых из года в год. Но даже это они перенесли бы с терпением, если бы война шла хорошо. Более того, они могли бы перенести и поражение, если бы их деньги были потрачены с пользой. Но они хотели получить полный отчет о том, куда ушли деньги. С учетом огромных сумм, полученных от выкупов королей Франции и Шотландии и от прошлых субсидий, в Казначействе должны были оставаться огромные не израсходованные суммы, без необходимости дальнейшего налогообложения. Если этого не было, значит, короля обманывали его слуги. Герцог Ланкастер попросил назвать имена. Сэр Питер назвал Латимера, Лайона и Элис Перрерс. Затем он расширил обвинения против них, упорствуя перед лицом постоянных укоров со стороны Джона Гонта, Латимера и других пэров, которые утверждали, что знают факты лучше. Латимер и Лайонс, утверждал сэр Питер, подорвали монополию торговли в Кале, тем самым обеднив купцов королевства и увеличив бремя защиты города для королевской казны. Они отклонили предложение о беспроцентном займе, который предложили купцы Кале при условии, что правительство откажется от продажи лицензий для обхода торговли через Кале. Вместо этого они сами ссудили деньги под непомерно высокий процент. Палата Общин хотела провести полное расследование этой сделки и вызвала двух последних казначеев, оба из которых заседали в Палате Лордов, для дачи показаний по этому вопросу. Далее сэр Питер перешел к вопросу о систематической скупке по дешевке старых королевских долговых обязательств, по которым Латимер и Лайонс добились того, чтобы казначейство погашало их им по номиналу. Эта тема, вероятно, была популярной, поскольку многие из присутствующих потеряли деньги из-за отказа короля от своих долгов. Последнее обвинение сэра Питера было выдвинуто против столь же непопулярной личности — любовницы короля Элис Перрерс. Сэр Питер потребовал прекратить поток подарков Элис и заявил, что для королевства было бы "большим преимуществом, если бы она была удалена из компании короля"[370].

Большую часть следующих двух недель Палата Общин вместе с назначенными лордами работали над подготовкой своего дела против министров короля. Они искали материалы для их дискредитации везде, где только могли найти, не особо заботясь о точности или объективности. Палате Общин уже было известно достаточно много о займе августа 1374 года, поскольку оба олдермена, заседавшие в Парламенте от Лондона, были вовлечены в это дело. Дополнительная информация всплыла 19 мая, когда в Уайт-холле были заслушаны показания обоих олдерменов и Ричарда Скроупа, который в то время был казначеем. Палата Общин "закричала в один голос", когда эти показания подтвердили, что за займом стояли Латимер и Лайонс и что деньги могли поступить из Королевской палаты. Свежие материалы попали в их руки, когда сэр Джон Эннесли, рыцарь из Ноттингемшира, чья супруга унаследовала долю баронства Сен-Совер, публично обвинил его капитана Томаса Каттертона в том, что тот продал крепость французам. Каттертон был и, возможно, все еще оставался сторонником Латимера. Палата Общин увидела возможность расширить расследование, чтобы охватить ответственность Латимера за крах английских позиций во Франции. Парламентарии решили обвинить его в причастности к продаже Сен-Совера. В то же время они начали расследовать дело о обороне Бешереля, который был потерян тремя годами ранее, когда Латимер номинально был его капитаном. Был получен список, очевидно, из архивов Казначейства, в котором были записаны выкупы, собранные в Бешереле во времена Латимера, что послужило основанием для обвинений в вымогательстве и растрате, относящихся к началу 1360-х годов. К этому добавились обвинения в том, что он добился освобождения французских шпионов, пойманных в Англии, что он не обеспечил должного снабжения крепости и не заплатил гарнизону, и даже что он намеренно сорвал морскую экспедицию 1372 года, которая должна была освободить это место. Эти весомые, хотя и бездоказательные обвинения были дополнены множеством мелких обвинений в растратах или злоупотреблении служебным положением против самих Латимера и Лайонса и различных мелких чиновников, которые, как можно было доказать, были как-то связаны с ними. Для сравнения, самое большее, что они могли найти, чтобы бросить Джону Невиллу, другому человеку, связанному с руководством войной в Совете короля, это то, что его свита грабила деревни Хэмпшира в ожидании отправки в Бретань в 1372 году и что он добился полного погашения двух старых королевских долгов, которые он купил по дешевке[371].

24 мая 1376 года на совместном заседании обеих Палат Парламента сэр Питер де Ла Маре официально представил обвинения Палаты Общин лордам. Он призвал к отстранению Латимера, Лайона, Невилла, Каттертона и Элис Перрерс. К ним добавился ряд менее значительных должностных лиц: торговец кожами Адам Бэри, который занимал должность королевского мэра в Кале и, как и Лайонс, конфликтовал с торговцами шерстью; богатый лондонский рыботорговец, приятель Лайонса, который обидел некоторых торговцев шерстью в суде олдерменов; и несколько мелких чиновников, которые внезапно обнаружили, что их мелкие проступки оказались втянуты в более крупные события. Сэр Питер потребовал отставки всех главных советников короля по причине продажности или некомпетентности и удаления Элис Перрерс от королевского двора. Вместо них королю было предложено назначить постоянный Совет из трех епископов, трех графов и трех баронов, которые должны были реформировать королевскую администрацию, прекратить раздачу подарков фаворитам и "не бояться говорить королю правду". До тех пор, пока это не будет сделано, они не будут рассматривать вопрос о предоставлении субсидии. Лорды одобрили оба предложения.

В последующие дни правительство Эдуарда III капитулировало. Были предприняты меры по обеспечению безопасности обвиняемых и их имущества. Латимер был передан под опеку графа Марча как маршала Англии до завершения судебного разбирательства и освобожден под залог. Лайонс был арестован и содержался под почетным арестом в Тауэре, к негодованию парламентариев, которые хотели, чтобы он находился в строгом заключении. Каттертон был задержан в городе и доставлен на лодке в королевскую крепость Куинсборо на острове Шеппи. Адам Бэри бежал во Фландрию. 26 мая король согласился уволить Латимера и Невилла. Он также поклялся удалить Элис Перрерс от себя и никогда больше не допускать ее к своему двору. Новый постоянный Совет, которого требовала Палата Общин, был назначен немедленно. Джон Гонт, слишком разгневанный, чтобы принять какое-либо участие в этом перевороте, отказался от назначения. Поэтому новый Совет был в основном заполнен критиками правительства. Большинство из них были членами комитета от Палаты Лордов, который работал с Палатой Общин над их обвинениями[372].

Суд над опальными министрами и чиновниками занял практически весь июнь и первые дни июля. Он проходил в атмосфере сильной враждебности к обвиняемым. Уильям Уайкхем, который так и не простил своего увольнения с должности за пять лет до этого, издевался над Латимером, когда его вызвали для ответа на обвинения сэра Питера. Будь его воля, обвинения были бы выдвинуты в упрощенном порядке, не оставив Латимеру ни адвоката, ни времени на подготовку. Обвиняемых прерывали, пока они излагали доводы в свою защиту . Время от времени лорды отвлекались, чтобы расследовать абсурдные слухи, порочащие того или иного обвиняемого: что Латимер посадил в тюрьму гонца, прибывшего из Ла-Рошели с не хорошими вестями для короля; что он выдал королю Франции тайные договоренности Эдуарда III с Карлом Наваррским и отделался от свидетеля, который мог бы это доказать; или что Элис Перрерс наняла монаха-доминиканца, чтобы тот наложил чары на короля, чтобы заманить его в ее объятия. Многие из этих слухов, по-видимому, возникли в Лондоне, где повсеместно распространялись насмешки и сплетни о происходившем суде, а на улицах собирались крикливые толпы. В итоге, похоже, было установлено нечто близкое к справедливости. Каттертон предстал перед лордами в середине июня, но отказался давать какие-либо показания о своем поведении в Сен-Совере. Поскольку против него не было никаких прямых улик, приговор ему так и не был вынесен. Его вернули в тюремную камеру но вскоре освободили. Латимер упорно защищал себя перед лордами и был оправдан по обвинению в предательской сдаче Сен-Совера и Бешереля, что повлекло бы за собой наказание как за государственную измену. Он был осужден только по двум обвинениям, одно из которых касалось продажи лицензий на торговлю в обход Кале, а другое — займа в августе 1374 года. За них он был оштрафован на сумму, которую должен был определить король, и объявлен не имеющим права занимать государственные должности. Лайон признал большинство инкриминируемых ему деяний, но утверждал, что король уполномочил его на их совершение. Поскольку он не занимал никакой официальной должности и не мог предъявить никакого письменного распоряжения, это было трудно доказать. Он был признан виновным по всем предъявленным ему обвинениям и приговорен к тюремному заключению на срок по усмотрению короля и конфискации всего его имущества. Несколько его соратников подверглись тюремному заключению и штрафам. Невилла обязали возместить прибыль от одной из сделок по погашению долгов, но в остальном он, похоже, остался безнаказанным. Элис Перрерс так и не предстала перед судом, возможно, из-за недовольства, которое это разбирательство вызвало бы у короля[373].

Последние недели Доброго Парламента были омрачены медленным угасанием героев прошлых лет. В конце мая 1376 года здоровье принца Уэльского внезапно ухудшилось. Стало ясно, что он умирает. Король, сам все более слабеющий, приехал в Кеннингтон, чтобы попрощаться со своим любимым сыном, в окружении плачущих сопровождающих. 8 июня 1376 года, в Троицкое воскресенье, Эдуард, принц Уэльский, умер. "С его смертью, — писал хронист Томас Уолсингем, — надежды Англии окончательно умерли". Современники наперебой расхваливали человека, который "не победил бы армию, с которой сразился, не взял бы город, который осаждал". Епископ Бринтон, который нападал в проповедях на королевский двор во время первых сессий Доброго Парламента, написал панегирик умершему человеку с откровенно политическим посланием, обращенным к его преемникам. Бринтон использовал извечную тему, которая использовалась для объяснения военных неудач еще со времен Тацита. Не так давно было время, говорил он своим слушателям, когда Бог благоволил к справедливому делу, и французские армии были чудесно рассеяны английским оружием. Стоит ли удивляться, что дворяне и рыцари нового поколения терпели неудачи в войне, когда они стали мягкотелыми, отказавшись от доблести своих предков в пользу роскоши и порока, или когда сами епископы больше не осмеливались обличать сильных мира сего за их проступки? "Власть без мудрости, — говорил Бринтон, — подобна мечу в руках безумца". Как и другие, писавшие некрологи о принце, Бринтон набросил вуаль на политические просчеты и неправильное управление, которые стоили ему большей части Аквитании и постоянной враждебности Кастилии. В Париже, который принц однажды угрожал взять со шлемом на голове и армией за спиной, в Сент-Шапель в присутствии короля Франции и его двора была отслужена великолепная заупокойная месса[374].

Эдуард III был слишком слаб, чтобы присутствовать на заключительной сессии Доброго Парламента в Вестминстере. Он удалился во дворец Элтем, где, испытывая явный дискомфорт, принял представителей Палат Лордов и Общин в Большом зале, чтобы ответить на их петиции. Парламент стал катастрофой для правительства Эдуарда III, а в последние дни он довершил разгром министерства, отказавшись предоставить субсидии. Хотя король уступил перед натиском по всем пунктам, Палата Общин согласилась только продлить сбор таможенных пошлин еще на три года, что было не больше, чем традиция давала королю право иметь в любом случае. Парламентарии отказались предоставить субсидию, ссылаясь на чуму, бедность, болезни скота и неурожай. Это был серьезный разрыв с конституционной традицией, единственный случай за последнее поколение, когда Палата Общин не выполнила свой долг помочь королю в его нужде. Это был также серьезный политический просчет. Если бы Добрый Парламент завершился предоставлением субсидии, правительство, возможно, посчитало бы себя обязанным оставить остальную часть его деятельности в неприкосновенности. Как бы то ни было, отказ от выделения субсидий оттолкнул светских пэров, которые в целом поддерживали позицию Палаты Общин. Близкие к королю люди пришли к тому же мнению, что и Джон Гонт: весь этот эпизод был актом неповиновения и неконституционного вмешательства в дела короля. Парламент закрылся 10 июля 1376 года. Это был последний эпизод государственной деятельности Эдуарда III. Через некоторое время после этого король переехал в свою любимую резиденцию в Хаверинге, где в конце сентября его здоровье внезапно ухудшилось. В течение нескольких месяцев он находился на грани смерти и едва ли был в состоянии оказывать даже то неуверенное и частичное влияние на дела, которое было характерно для последних нескольких лет. Его лекари сильно опасались быть обвиненными в его смерти. Фактическая власть перешла к Джону Гонту[375].

5 октября 1376 года принц Уэльский был торжественно похоронен в Кентербери в присутствии самых знатных людей страны и огромной толпы зрителей. Его тело провезли по городу на катафалке, перед которым шли два огромных, одетых в броню, боевых коня, и два рыцаря в доспехах и шлемах, один из которых нес геральдический военный герб принца, а другой — герб мира со страусовыми плюмажами. Принца положили между главным алтарем и хором собора, одетым в доспехами, которые он носил при жизни, а его могилу приготовили в часовне Троицы рядом с усыпальницей Томаса Бекета.

Джон Гонт начал свой государственный переворот, как только закончились траурные мероприятия. Члены постоянного Совета были кратко уведомлены, что король больше не нуждается в их советах, и были предприняты шаги, чтобы отказать им в доступе к нему в Хаверинге. Сам Гонт прибыл в Хаверинг около 7 октября и предстал перед королем в сопровождении канцлера и главных офицеров королевского двора с ходатайством о помиловании Латимера за все преступления, которые Добрый Парламент счел доказанными против него. Король подал знак, что прошение удовлетворено. Латимер официально согласился на штраф в 20.000 марок, который Эдуард III сразу же милостиво отменил. Затем королевский Совет был восстановлен, а опальный министр вернулся на свое прежнее место в нем. Через несколько дней Элис Перрерс была восстановлена во всех правах. Она получила прощение за все деньги, золото, серебро, ткани и драгоценности, которые она взяла в течение многих лет из Королевской Палаты или Казначейства, и большое пособие на новый гардероб[376].

Вскоре Джон Гонт обратил свое внимание на людей, которых он считал главными авторами парламентского переворота. Его первой мишенью стал Уильям Уайкхем, епископ Уинчестерский. Уайкхем был самым откровенно враждебным из противников Латимера в Палате Лордов и стал старшим членом постоянного Совета, который Палата Общин навязала королю. Есть некоторые свидетельства того, что он также распространял сплетни, ставящие под сомнение законность рождения Джона Гонта, — извечные слухи, которые ходили среди врагов герцога и всегда вызывал у него приступы гнева.

13 октября 1376 года в Белом зале Вестминстера собрался Большой Совет. Он был созван для того, чтобы подвести итоги мирных переговоров с Францией и разработать планы возобновления войны, если до этого дойдет дело. На самом деле первым делом был импичмент Уайкхема. Обвинения, выдвинутые Джоном Гонтом и Латимером, касались неправомерного ведения Уайкхемом дел короля в период, когда он был министром с 1361 по 1371 год. Несостоятельность этих обвинений и тот факт, что они были зеркальным отражением тех, что выдвигались против Латимера Добрым Парламентом, ясно показывали, что главным мотивом обвинителей была месть. Когда Уайкхем попросил время для подготовки своей защиты, Уильям Скипвит, покладистый юрист, который присутствовал, чтобы консультировать магнатов по вопросам права, напомнил ему, что в мае он выступил против аналогичного ходатайства Латимера, и заявил, что епископ имеет не больше прав на индульгенцию, чем Латимер. По настоянию Джона Гонта Уайкхэм получил краткий перерыв в заседании, и когда Совет возобновился, его защищали шесть сержантов-юристов. Это не принесло ему никакой пользы. 23 октября он был приговорен к лишению мирских владений своей епархии. Уайкхэм был вынужден уволить своих слуг, распустить ученых Нью-колледжа, своей опоры в Оксфорде, и несколько месяцев скитаться из дома в дом в поисках крыши над головой. Питер де Ла Маре, чья прямота так возмутила Гонта, не удостоился даже суда. Он был арестован по приказу короля в конце ноября 1376 года и отправлен в мрачный замок Ноттингем, а его покровитель, граф Марч, был лишен должности маршала Англии[377].

Уильям Уайкхем никогда не был популярной фигурой, а его собственная репутация администратора была не лучше, чем у Латимера. Но очевидно, что главной причиной его падения стало изменение политических настроений за короткий период после роспуска Доброго Парламента. Единственный современный хронист, рискнувший высказать свое суждение, предположил, что мнение изменилось после вспышки жестоких беспорядков в западной части страны, спровоцированных арендаторами графа Уорика, одного из постоянных советников, назначенных Парламентом[378]. Этот инцидент вполне мог показаться симптомом более широкого нарушения закона и порядка в провинциях, о чем есть некоторые свидетельства. Но более значительным фактором в изменении настроения было ухудшение международной ситуации. Перемирие на юго-западе Франции регулярно нарушалось, а надежды на компромисс по суверенитету в Брюгге таяли. Недовольство тех, кто возражал против неправильного ведения войны и условий перемирия, исчезало с перспективой возобновления боевых действий.

Отмена результатов работы Доброго Парламента была принята не всеми. Возмущение безжалостным использованием власти Джоном Гонтом вызвало пожизненное недоверие к нему многих его современников. Среди все более ярых врагов Гонта было распространено мнение, что он пытается стать преемником своего отца на посту короля. Хронист из Сент-Олбанс, Томас Уолсингем, считал, что Джон Гонт планировал оттеснить своего молодого племянника Ричарда Бордоского от трона и, возможно, даже отравить его. Опасения Палаты Общин по этому поводу, вероятно, и лежали в основе их просьбы, которая была должным образом удовлетворена, о том, чтобы Ричард предстал перед ними в последние дни Доброго Парламента, чтобы его чествовали как наследника короля. Герцог Ланкастер понял, что они хотели сказать, и был глубоко возмущен этим. Как он позже скажет в Парламенте после смерти Эдуарда III, он был сыном короля и одним из знатнейших людей королевства после короля и мог потерять от акта измены больше, чем любой из живущих людей. Однако сплетни в Вестминстере и на лондонских улицах быстро стали достоянием европейских дворов[379].

* * *

К осени 1376 года Григорий XI потерял всякую надежду на установление постоянного мира. Не раз откладывая свое возвращение в Италию, чтобы проследить за извилистым ходом Брюггского конгресса, Папа в последний раз покинул Авиньон 13 сентября 1376 года, отмахнувшись от причитаний кардиналов, двора Франции и купечества города. Через несколько дней он вместе со своим двором отбыл в Марсель. Факты полностью оправдывали его пессимизм относительно мирной конференции. В августе в Брюгге состоялись короткие и неудовлетворительные переговоры. Поскольку ни одна из сторон не выдвинула никаких новых предложений, и никто из королевских принцев с обеих сторон не присутствовал на переговорах, эти обсуждения вряд ли могли быть плодотворными. Большая часть времени была занята взаимными упреками по поводу нарушений перемирия. "Я действительно не знаю, какие новости тебе сообщить, — писал один из французских послов своему другу, — наши дни наполнены речами, но ни одна из них не дает никаких перспектив на мир". В начале сентября 1376 года конференция прервалась, чтобы правительства двух стран могли рассмотреть еще одно хитроумное предложение легатов. Идея заключалась в том, что территория, которую в настоящее время занимает Эдуард III, должна оставаться под полным суверенитетом, но только на время жизни самого Эдуарда III. После этого суверенитет либо перейдет к королю Франции, либо будет присужден тому или иному королю арбитрами или, возможно, Папой Римским. Английские послы представили этот проект на рассмотрение Большого Совета в октябре после суда над Уильямом Уайкхемом. И он был полностью отвергнут, а реакция короля Франции была столь же бескомпромиссной[380].

В середине ноября 1376 года делегации вернулись в Брюгге. И снова принцы с обеих сторон держались в стороне. Делами занимались королевские советники со строго ограниченными полномочиями. Как только встал вопрос о суверенитете, стало очевидно, что пропасть между ними непреодолима. Если бы они пошли на компромисс в этом вопросе, заявили англичане, их бы линчевали по возвращении в Англию. Легаты предложили написать обоим королям письма с просьбой назначить новых эмиссаров с более широкими полномочиями. Члены английской делегации ответили, что никто другой не может быть наделен более широкими полномочиями, и добавили, что поскольку они явно попусту тратят свое время, то предпочли бы отправиться домой. Французские послы были более тактичны, но не более уступчивы.

Изложив все это в частном письме королю Франции, легаты заставили его пойти на уступки. "Подумайте, — писали они, — о высших благах мира и спокойствия для христианского народа, который так сильно пострадал от этой войны". Карл V отдал письмо на рассмотрение своего Совета. Его ответ был доставлен в Брюгге 7 декабря 1376 года Жаном Ле Февром, аббатом Сен-Вааста, гражданским адвокатом, недавно принятым в Совет французского короля. Ле Февр передал послание короля легатам и французским послам на закрытом заседании на следующий день. Это было замечательное заявление. Карл V изложил свои взгляды с жестокой прямотой и без всяких искусных юридических аргументов и дипломатических умолчаний, которые были характерны для его предыдущих заявлений. Он заявил, что не может быть никаких обстоятельств, при которых он уступил бы суверенитет над какой-либо частью Франции. Хроники Франции показывают, что даже захватчики-викинги, поселившиеся в Нормандии в IX и X веках, признавали верховный суверенитет королей. Никто из его предшественников никогда не хотел иметь дело с владельцами великих фьефов на какой-либо иной основе, и он сам поклялся при коронации, что никогда не отступит от прав своей короны. Если бы он отказался от осуществления своего суверенитета в Аквитании, то опозорил бы себя, подстрекал бы других мятежных принцев во Франции и ущемил бы права третьих лиц, а именно жителей Аквитании, перед которыми он был в долгу. Более того, в компромиссе не было очевидной выгоды, так как если бы англичанам было позволено беспрепятственно владеть любой из французских провинций, они рано или поздно использовали бы их как базу для ведения войны против него или его преемников. Что касается условий, согласованных в Бретиньи и Кале, то они теперь были в прошлом. Если сам Карл V и поклялся соблюдать их, то только для того, чтобы вызволить своего отца из английского плена. К счастью, англичане избавили его от моральной дилеммы, отсрочив отречение Иоанна II от суверенитета над провинциями, уступленными Англии. Ведь оно так и не было сделано. По словам аббата, однажды один римский император спросил у пленного вождя, как долго продлится мир с его народом, если он его заключит. Пленник ответил: "До тех пор, пока он будет основан на разуме и справедливости, и не больше". То же самое, сказал он, будет справедливо и в отношении любого договора, заключенного с англичанами.

Французский король знал силу своей собственной позиции, но его понимание своих противников было менее впечатляющим. Он, казалось, не замечал реальных трудностей, которые вызвали феодальные отношения между Францией и Аквитанией за полвека до 1337 года, или того значения, которое англичане всегда придавали вопросу о суверенитете. Его министры не пытались следить за сложной внутренней политикой Англии и не имели представления о том, в какой степени Джон Гонт пошел на уступки, чтобы поддержать компромиссный мир при английском дворе. Мнение Карла V о причине нынешнего тупика было простым и ошибочным. Он считал герцога Ланкастера лично ответственным за это. По его мнению, Гонт был великим полководцем, чье влияние в Англии зависело от возможности найти занятие для своей огромной военной свиты. Поэтому он был кровно заинтересован в продолжении войны. Карл V слышал сплетни о стремлении герцога стать преемником своего отца и поверил им. Сравнив герцога с Юлием Цезарем, вернувшимся из Галлии, чтобы подавить Римскую республику, Карл V сказал папским легатам, что конечной целью Гонта является сохранение армии, с помощью которой он сможет захватить трон, когда придет время. На этом мирная конференция могла бы и закончиться. На самом деле она просуществовала в Брюгге до нового года, в основном потому, что ни одно из правительств не хотело навлечь на себя обвинения в публичном отказе от переговоров. Затем заседание было перенесено на 1 марта 1377 года. Это было всего за месяц до истечения срока перемирия[381].

* * *

Непримиримая линия Карла V объяснялась его сильной стратегической позицией и хорошо наполненной военной казной. В то время как английская Палата Общин сохраняла свою традиционную враждебность к сбору субсидий во время перемирия, система постоянного налогообложения, которая теперь действовала во Франции, не зависела, по крайней мере, на севере, от регулярного согласования с представительскими собраниями сословий. Это означало, что в период с 1375 по 1377 год, когда военные расходы были на сравнительно низком уровне, французские налоги продолжали поступать по ставкам военного времени. Есть много свидетельств того, что даже после погашения своих обширных личных обязательств, Карл V сохранил большой излишек средств после провозглашения перемирия. В Лангедоке и в уделе герцога Беррийского в центральной Франции по-прежнему требовалось согласие на налогообложение, но даже в этих регионах разбой рутьеров позволял собирать налоги на высоком уровне, который был традиционным до перемирия. Во время перемирия герцог Беррийский получал большие и более частые субсидии от налогообложения, чем когда-либо прежде. Большая их часть предназначалась для финансирования предприятий, которые на самом деле так и не были осуществлены. Людовик Анжуйский, во время перемирия, получил четыре субсидии от владельцев недвижимостью Лангедока, в общей сложности восемь с половиной франков с домохозяйства, в то время как его единственными значительными военными расходами было финансирование мелких стычек в Перигоре и подкуп компаний рутьеров в долине Роны. Есть правдоподобные сообщения о большом денежном кладе, хранившемся в его замке в Рокморе на Роне[382].

Когда министры французского короля начали готовиться к возобновлению войны после рождественских праздников 1376 года, основным направлением их планов стала подготовка большого флота и морской армии. В течение последних трех лет Карл V предпринимал напряженные попытки реформировать французский военный флот. Жан де Вьенн, который был адмиралом Франции с 1373 года, не был моряком. Но он был храбрым полководцем и компетентным администратором. Он решил проблему повальной коррупции в арсенале в Руане и разработал надлежащую программу технического обслуживания, чтобы поддерживать королевские галеры и баланжье в исправном состоянии. Примерно в феврале 1376 года в арсенале началась важная кампания по строительству новых судов. Большое количество древесины было вырублено в лесах долины Сены и отправлено вниз по реке, а количество квалифицированных рабочих было увеличено примерно до 160 человек. Было заложено десять новых клинкерных гребных баланжье. Еще больше было заказано в 1376 году и еще больше в 1377 году. От кастильцев ожидалось большое пополнение средиземноморскими галерами из Севильи. Кастильцы, в свою очередь, оказывали давление на португальцев, чтобы те предоставили свой собственный контингент[383].

Точный характер французских планов по использованию этого грозного флота столь же неопределенен, как и все остальное, что приходится выводить из свидетельств перехваченной переписки и допрошенных агентов. Южное побережье Англии было открытой, доступной и привлекательной целью. Есть свидетельства, что Карл V первоначально предложил, чтобы корабли двинулись на запад вдоль южного побережья, а затем высадили армию в Милфорд-Хейвене в Пембрукшире под совместным командованием Оуэна Лаугоха и английского рыцаря-изменника сэра Джона Минстерворта. Для Оуэна это означало возвращение к несбывшимся планам 1369 и 1372 годов и к мечте о восстановлении старого княжества Уэльс. Какой вклад мог внести Минстерворт, или что он ожидал получить от этой авантюры, сказать сложнее. Должно быть, он пользовался доверием, несмотря на свое сомнительное прошлое. В начале 1377 года Минстерворт был отправлен Карлом V в Кастилию с инструкциями по организации найма транспортных судов и войск, а также закупке оружия и снаряжения, которые должны были быть распределены между валлийцами после их высадки на английский берег[384].

В то же время французы надеялись, уже не в первый раз, разбудить шотландского льва, который был таким ценным союзником до 1357 года. Шотландцы обладали гораздо большим потенциалом, чем валлийцы, для отвлечения внимания Англии от Франции, что признавал даже Оуэн. Главным препятствием для амбиций Франции в этом направлении был не слишком дружелюбно настроенный к французам король Роберт II Стюарт. Фамильные владения Роберта лежали к северу от Форта. У него никогда не было времени на сложную пограничную политику, и он не хотел рисковать своей безопасностью, отказываясь от перемирия с Англией. Когда шотландские пограничные лорды время от времени совершали вылазки на север Англии, его реакция сводилась к тому, что он называл их злобными пьяницами и открещивался от них. Однако были признаки, к которым советники Карла V, возможно, были более чувствительны, чем советники Эдуарда III, что настроение в Шотландии меняется. Эдуард III в преклонном возрасте уже не был той ужасной фигурой, которой он был в расцвете сил. Шотландцы заметили раскол в английском политическом сообществе после того, как твердая воля короля ослабла и приграничные лорды уже не так легко поддавались контролю со стороны своего короля. Эти люди опирались в своей власти на обширный круг зависимых людей: родственников, арендаторов, друзей и последователей, которые надеялись на их лидерство и покровительство, а также на возможности, которые в бедной стране могла дать только грабительская война. И все же они были не просто главарями банд и вольными разбойниками. Сэр Арчибальд и его двоюродный брат Уильям, граф Дуглас, воспитывались во Франции и сражались вместе с Иоанном II при Пуатье. Хотя они и им подобные жили в суровом пограничном мире, но они разделяли европейские взгляды, и Фруассар относился к ним с уважением, причитающимся тем, кто принадлежал к миру европейского рыцарства. В начале 1377 года Карл V послал в Эдинбург своего агента, чтобы убедить Роберта II отказаться от перемирия. Он обещал прислать еще одно посольство с более подробными предложениями. Согласно Фруассару, Роберт II созвал Совет шотландских баронов и по их решению согласился возобновить войну. Если это правда, то скорее всего он решил, что так будет лучше, так как его подданные все больше склонялись к тому, чтобы взять дело в свои руки, независимо от мнения своего короля. Их поддержали видные офицеры его двора. Джон Мерсер, самый богатый купец Шотландии и давний друг французов, весной отправился во Францию, посетил королевский двор и лично проверил приготовления французской морской армии[385].

Надеясь, что англичане будут заняты крупными набегами на юг Англии, восстанием в Уэльсе и, возможно, шотландским вторжением на севере, французские министры занялись планированием собственных операций на лето 1377 года. Основные направления их стратегии, по-видимому, были намечены в начале февраля, когда герцоги Бургундский, Беррийский и Бурбонский, а также коннетабль Дю Геклен находились вместе с королем в Париже. Предусматривалось создание не менее четырех королевских армий, в дополнение к морской армии Жана де Вьенна. Планировалось два крупных наступления: одно под командованием Людовика Анжуйского против оставшихся английских опорных пунктов на юго-западе, другое под командованием герцога Бургундского против Кале. В то же время предполагалось, что Оливье де Клиссон атакует две уцелевшие крепости Иоанна IV в Бретани, Брест и Оре, а герцоги Беррийский и Бурбонский пойдут на замок Карлá и его крепости-спутники в предгорьях Оверни. "Никогда на памяти человечества не предпринималось столь великого предприятия", — заявил официальный хронист царствования[386].

* * *

1377 год был годом юбилея английского короля. К этому времени Эдуард III стал незаметной фигурой в своем королевстве, периодически переезжая между королевскими поместьями вокруг Лондона и держась в тени, вне поля зрения своих подданных. Есть некоторые свидетельства улучшения его здоровья в начале 1377 года, но, похоже, он по-прежнему был неспособен уделять больше, чем мимолетное внимание государственным делам, и доступ к нему строго контролировался его домочадцами. Есть яркие, но жалкие свидетельства его тогдашнего состояния: Элис Перрерс, неизменно стоящая у изголовья кровати короля, когда перед ним представали государственные чиновники; камергер, ссорящийся с просителями возле дверей комнаты, пока король не подошел к двери, чтобы узнать, что происходит, и не заставил их замолчать, выхватив петицию из их рук; старик, восседающий на троне на официальных аудиенциях, выглядящий как статуя и неспособный говорить, когда его сыновья и избранные епископы, чиновники и придворные стояли вокруг него; баржа с балдахином, несущая распростертого короля вверх по Темзе от Хаверинга до Шина во время заседаний Парламента и протискивающуюся через массу лодок, стоящих у Вестминстерского дворца, заполненных людьми, пытающимися бросить последний взгляд на него[387].

Парламент открылся в Вестминстере в отсутствие короля 27 января 1377 года. Совет был вынужден созвать его из-за нехватки средств на войну, которая теперь казалась неизбежной. По словам Томаса Уолсингема, Джон Гонт оказал давление на выборщиков графств, чтобы они вернули в Парламент более сговорчивых рыцарей, чем те, что были в 1376 году. Но даже без вмешательства неизбежность угрозы со стороны Франции, вероятно, была бы достаточной, чтобы вызвать более покладистое настроение парламентариев. Вступительную речь произнес недавно назначенный канцлер, Адам Хоутон, епископ Сент-Дэвидса. Его слова были рассчитаны на то, чтобы омрачить положение дел и ослабить кошельки людей. Он остановился на врагах, которые теперь окружали Англию: Франция, Шотландия, Кастилия. Совет, сказал он, получил "несколько писем и частных сообщений" о ходе военно-морских приготовлений Франции и Кастилии. Баланжье английского короля уже были мобилизованы. Комплексная программа реквизиций началась в начале февраля, пока заседал Парламент. И все же главное отличие нового Парламента от его предшественника заключалось не в составе или отношении Палаты Общин, а в позиции Палаты Лордов. Их поддержка парламентского переворота 1376 года была незаменима, но они больше не были склонны поддерживать радикальную программу реформ перед лицом очевидной финансовой нужды правительства. На этот раз комитет, который Палата Лордов назначила для помощи Палате Общин в их обсуждениях, был набит сторонниками правительства. Даже граф Марч, похоже, присоединился к правительству. В большинстве аспектов обе Палаты проявили готовность выполнять волю правительства. Контрпереворот Гонта был завершена отменой всех судебных процессов последнего Парламента против Элис Перрерс, Ричарда Лайонса и его соратников и восстановлением большей части их арестованного имущества. Несколько членов Палаты Общин, включая некоторых ветеранов предыдущего Парламента, подняли голос в знак протеста против обращения с Питером де Ла Маре, но их заставили замолчать. Руководство оппозицией перешло от Палаты Общин к рыхлой коалиции церкви и жителей Лондона[388].

Главной фигурой среди клерикальных противников правительства был Уильям Куртене, импульсивный и амбициозный, но чрезвычайно способный младший сын графа Девона. Куртене недавно, в возрасте тридцати четырех лет, был назначен епископом Лондона, чем он, вероятно, был обязан покровительству Черного принца. Он уже был известен как открытый противник королевского налогообложения и ярый враг Джона Гонта и входил в состав комитета Доброго Парламента и в недолговечный постоянный Совет, созданный на его основе. Он также выступал на суде в качестве адвоката Уильяма Уайкхема. Ни одно из этих дел не могло сблизить его с позицией правительства. То, что Куртене продолжал продвигать программу Доброго Парламента, стало очевидным уже в Парламенте 1377 года, когда он выступил с возражениями против предоставления каких-либо субсидий даже в условиях начинающейся войны. По крайней мере, три епископа поддержали его. Их оппозиция усилилась, когда, 3 февраля, собор южной церковной провинции собрался на свое традиционное заседание в соборе Святого Павла в Лондоне, через неделю после открытия Парламента в Вестминстере. Председательствующий, архиепископ Садбери, был надежным сторонником правительства и не скрывал этого факта. Уолсингем называет его "наемником, опьяненным ядом жадности". Но Садбери оказался совершенно неспособным управлять одним из самых непокорных соборов духовенства в течение многих лет. Первым предметом спора стало положение Уильяма Уайкхема, которому правительство отказало в разрешении приблизиться к Вестминстеру ближе, чем на двадцать миль. По настоянию Куртене собор отказался обсуждать какие-либо дела, пока правительство не смирится и не разрешит Уайкхему присоединиться к собравшимся. По настоянию Куртене члены собора снова открыли процесс по обвинению в ереси против королевского клерка и протеже Джона Гонта, Джона Уиклифа. Впоследствии Уиклиф станет гораздо более известной фигурой, чем в январе 1377 года, но уже тогда он был автором нескольких вдохновленных правительством трактатов и замечательного научного труда De Civili Dominio (О  светской власти), в котором выступал за политическое подчинение Церкви светской власти и использование ее имущества в общественных целях. На несколько дней обвинение Уиклифа, как и обвинение Уайкхема, приобрело символическое значение в глазах всех главных действующих лиц по причинам, которые были мало связаны с самим человеком или его взглядами. Куртене и его сторонники видели в трудах Уиклифа признаки того, что они воспринимали как более широкую политическую угрозу автономии Церкви. Со своей стороны Гонт рассматривал обвинение в ереси как косвенное нападение на самого себя[389].

Другой силой, вовлеченной в противостояние, была лондонская толпа. Лондон был важным фактором в мятежах XIII века и в свержении Эдуарда II. Однако его повторное появление как политической силы в последние три десятилетия XIV века застало поколение Джона Гонта врасплох. С населением около 45.000 душ Лондон был лишь на четверть меньше Парижа, но он все еще входил в число крупнейших европейских городов в то время, когда городские волнения становились постоянной проблемой для большинства западных монархий. Олигархическая организация власти в городе и социальное неравенство населения делали Лондон таким же уязвимым для преступлений и беспорядков, как и любой из крупных городов. Политическая власть была сосредоточена в руках мэра и олдерменов, которые выбирались из небольшой группы богатых купцов, принадлежавших к основным гильдиям. Основная масса населения состояла из бесправных подмастерьев, рабочих, слуг и нищих, большинство из которых в лучшие времена жили на уровне, близком к прожиточному минимуму. Застройка города усугубляла естественную напряженность этого замкнутого мира. Люди жили плотно друг к другу в густой сети узких переулков и улочек, прерываемых садами монастырей, церковными дворами и особняками аристократов. Древние и обширные свободы города лишали министров короля какой-либо реальной возможности контролировать это многолюдное и политически активное место. В Лондоне не было аналога парижского Шатле, расположенного в самом центре города, с его королевскими судьями, тюремщиками и сержантами. Единственные видимые признаки королевской власти находились на окраинах города: Лондонский Тауэр на востоке, королевская крепость, арсенал и зоопарк, а также тюрьмы Маршалси и Суд королевской скамьи к югу от Лондонского моста в Саутверке.

Лондон в общем богател от войны. Это был важный центр по продаже доспехов, снаряжения и награбленных вещей. Строительство процветало благодаря крупным заказам успешных капитанов, вернувшихся из Франции, и крупных торговцев, разжиревших на прибылях от финансовых операций правительства. Кале был практически лондонской колонией. Однако лондонцы ощущали упадок успехов английского оружия с 1369 года так же сильно, как и все остальные англичане. Нарушение английской торговли и судоходства сильно затронуло интересы города. Возвращение тяжелых ежегодных налогов плохо отразилось на городах, которые платили как парламентские десятины, так и таможенные пошлины. Городские власти способствовали выдвижению большинства обвинений против Лайонса и его сообщников в Добром Парламенте, а когда они были осуждены, то с радостью лишили их должностей в городе. Герцог Ланкастер не был популярен в Лондоне. Будучи фактическим правителем Англии, главнокомандующим ее армиями и автором ее недавней политики в отношении Франции, он, вероятно, неизбежно должен был стать центром народного недовольства. Вызов епископа Куртене правительству на церковном соборе стал неожиданным катализатором этого недовольства. В общественных местах распространялись анекдоты про герцога и появились надписи на стенах, оскорбляющие его имя. Листовки повторяющие старую басню о том, что он был сыном гентского мясника, были прибиты к дверям собора Святого Павла и Вестминстерского аббатства.

Джон Гонт ответил на вызов со всем оскорбленным величием и импульсивным гневом, которые его подчиненным удавалось сдерживать во время заседаний Доброго Парламента. 19 февраля 1376 года он предложил Парламенту законопроект, который должен был произвести переворот в отношениях города с короной, передав полномочия мэра и олдерменов в вопросах общественного порядка королевскому капитану и наделив маршала Англии такими же полномочиями производить аресты в пределах его юрисдикции, какими он уже пользовался в большей части королевства. В тот же день Гонт лично сопровождал Уиклифа в собор Святого Павла для встречи с судьями. Он прибыл в сопровождении маршала Генри, лорда Перси, который держал перед собой жезл, четырех докторов, нанятых для защиты Уиклифа, и массы дворян и ливрейных слуг. Внутри собора он и Перси устроили шумную дискуссию и обменялись недостойными оскорблениями с епископом.

На следующий день в Лондоне вспыхнули беспорядки. Было созвано собрание видных горожан, чтобы организовать защиту города от того, что казалось систематическим посягательством на его привилегии. Перед ним выступили два недовольных светских пэра, Гай Бриан и Уолтер Фицуолтер. Оба были опытными военными, которые в предыдущем году были видными сторонниками парламентского нападения на правительство. Бриан был уважаемым ветераном ранних кампаний Эдуарда III и бывшим рыцарем королевского двора. Фицуолтер был честолюбивым и недовольным человеком, который попал в плен в битве при Ваасе в 1370 году и был вынужден заложить свои камберлендские владения Элис Перрерс на разорительных условиях, чтобы собрать деньги на выкуп. Фицуолтер взял на себя инициативу, выступив с зажигательной речью против Джона Гонта. По окончании собрания присутствующие лондонцы взялись за оружие, которое было под рукой, и отправились на поиски своих врагов. Они выломали двери дома Генри Перси в Олдерсгейте и силой освободили пленника, которого он там держал. Затем они отправились на поиски самого Перси, бесчинствуя в спальнях и пронзая копьями кровати. Не найдя искомого, они направились через Чипсайд к Савойскому дворцу Джона Гонта, собирая вокруг себя толпы людей и пронеслись по холму Ладгейт, заявляя о своем намерении схватить герцога. Они избивали всех, кто носил его герб и забили до смерти клерка, который высказал мнение, что Ла Маре — предатель, заслуживший все, что он получил. В это время герцог обедал с Генри Перси в доме своего друга. Они еще не успели доесть устрицы, когда послышался шум приближающейся толпы. Двое мужчин вскочили из-за стола так быстро, что герцог ушибся о столешницу. Добежав до ближайшей набережной Темзы, они взяли лодку и переправились на ней через реку в Кеннингтон, где вдовствующая принцесса Уэльская предоставила им убежище в поместье принца. Только личное вмешательство епископа Куртене спасло Савойский дворец от сожжения.

Насколько за этими беспорядками стояли городские власти, судить трудно. "Такую большую толпу невозможно успокоить даже уговорами мэра, — протестовали олдермены после событий, — бунт, начавшись, несется как вихрь то в одну, то в другую сторону, провоцируемый бездумными криками разных зачинщиков, пока в конце концов они не нанесут какой-нибудь ужасный ущерб". Министры Эдуарда III не стали осуществлять план назначения королевского капитана, возможно, потому что были напуганы бунтовщиками, а возможно, как говорит Томас Уолсингем, потому что король в период ясности ума запретил это. Но городские власти были вынуждены уволить мэра и просить помилования у герцога, пронеся большую восковую свечу с гербом герцога, по улицам до собора Святого Павла, где она должна была гореть вечно. Однако простые жители города так и не смирились с покорностью своих лидеров. Хотя городской герольд призывал всех присоединиться к процессии с гербовой свечой Гонта, все, кроме представителей городских властей, остались в стороне. Толпа оставалась такой же опасной угрозой, как и прежде. Некоторое время Гонт и Перси были вынуждены проходить между своими особняками и Вестминстерским дворцом по задворкам в сопровождении эскорта со щитами и мечами[390].

В конечном итоге успех политики герцога по подавлению инакомыслия измерялся его способностью получать налоговые субсидии. По этому критерию результаты были весьма неоднозначными. Выступая от имени принца Ричарда, Гонт в самом начале работы Парламента призвал к выделению более крупных субсидий, на которые соглашалась Палата Общин за одну сессию. По его словам, правительству необходимо было собрать две десятых и пятнадцатую часть за один год. Но если Палата Общин не захочет предоставить субсидию в традиционной форме, он предложил им рассмотреть альтернативные способы сбора тех же денег: общий налог на продажи в размере 5%, подымный налог в размере одного гроута (четыре пенса) с каждого домохозяйства или налог в размере одного фунта с рыцарского дохода от земельных владений. По его словам, "лучше отдать добровольно, чем потерять все из-за врага". Палата Общин отказалась предоставить двойную субсидию. По словам парламентариев, англичане пережили несколько трудных лет. В частности, они отметили большие потери в кораблях от действий противника, почти наверняка имея в виду флот, потерянный в заливе Бурнеф. В итоге, после длительного обсуждения возможностей, парламентарии выбрали форму налогообложения, которую правительство не предлагало. Примерно 22 февраля они ввели подушный налог в размере четырех пенсов с каждого мужчины и женщины в стране, что, по их мнению, было эквивалентно одной десятой и пятнадцатой долей от имущества. Исключение должны были составлять только дети до четырнадцати лет и признанные нищие. Церковный собор, несмотря на неприязнь, вызванную недавними событиями, а может быть, и благодаря ей, через четыре дня принял собственное решение: налог в размере двенадцати пенсов с каждого священнослужителя-бенефициара, включая четыре пенса, предоставленные Палатой Общин[391].

Хронист Томас Уолсингем, этот архиконсервативный и язвительный антиправительственно настроенный человек, осудил эти решения как "неслыханный налог", каковым он и был. Тем не менее, он имел ряд привлекательных сторон для тех, кто его придумал. Он, как и налог 1371 года, позволял уйти от устаревших стандартных оценок стоимости имущества 1334 года, на которых основывались десятые и пятнадцатые доли в течение последних сорока лет. Он устанавливал более широкую налоговую базу, определяемую по самому простому принципу. Его преимущество заключалось в том, что это был регрессивный налог, не связанный с доходом или имуществом, который не оказывал никакого влияния на землевладельцев и ведущих горожан, представленных в Палате Общин. Он также был очень легким для церкви, даже при трехкратном превышении ставки, выплачиваемой мирянами. Несомненно, многие были согласны с Джоном Робинетом, молодым домашним слугой из Ноттингема, который протестовал, когда его арестовали за неуплату налога, что это "несправедливо и неразумно, что он должен платить столько, сколько должен платить более богатый гражданин". Тем не менее, четыре пенса не были огромной суммой — примерно дневной заработок плотника или две трети дневного заработка лучника. Палате Общин было хорошо известно о повышении заработной платы после великих эпидемий, что способствовало снижению доходности земли с середины века. Парламентарии, как и их предшественники в 1371 году, должны были полагать, что существует большое количество людей, которые при старой системе не попадали под налогообложение, но могли позволить себе платить. В благополучные годы этот расчет, вероятно, был бы оправдан. Но в 1377 году он оказался серьезным просчетом. Чтобы оправдать ожидания Палаты Общин, в стране должно было быть около 2.300.000 взрослых налогоплательщиков-мирян. На самом деле около 1.355.000 мирян были оценены в 22.586 фунтов стерлингов, что составляло менее двух третей от традиционной субсидии. Такое расхождение частично объясняется тем, что Палата Общин переоценила численность взрослого населения Англии, а частично, несомненно, снисходительностью местных асессоров и некоторыми уклонениями и мошенничеством. Налог на священнослужителей принес всего 800 фунтов стерлингов по сравнению с 15.000 фунтов стерлингов, которые традиционно получали с десятины церковников. Эти исключительно низкие суммы совпали с одним из худших периодов для таможенных поступлений за последнее время. В результате английское правительство столкнулось с возобновлением войны в 1377 году с общим объемом поступлений от налогообложения менее 60.000 фунтов стерлингов, что было примерно вдвое ниже среднего уровня для того периода[392].

* * *

В начале марта 1377 года, через несколько дней после роспуска Парламента, Совет получил первое представление о масштабах французских военных планов на лето, когда узнал о планируемом вторжении в Уэльс. Сэр Томас Фельтон, сенешаль Гаскони, сообщил, что сэр Джон Минстерворт был схвачен гасконским оруженосцем в Наварре по пути к кастильскому двору. Его привезли в Бордо и посадили на корабль, направлявшийся в Англию. Бумаги Минстерворта рассказали большую часть истории, а остальное из него вытянули под пытками в лондонском Тауэре. Он был осужден, повешен и четвертован, в пример другим задумавшим измену. Вскоре после этого стало известно о переговорах французского правительства с шотландцами, когда Карл V решил послать одного из своих личных секретарей, Пьера Бурназо, с секретной миссией для согласования планов с шотландцами. К несчастью для Бурназо, его вычурные манеры и дорогая обеденная посуда выдали его. В порту Дамм его задержали офицеры графа Фландрии, когда он собирался сесть на корабль в Эдинбург, и обвинили в ведении дел французского короля во Фландрии без согласия ее правителя[393].

Эти сообщения усиливали чувство уязвимости англичан. Королевский Совет почти непрерывно заседал в течение весны. Великие люди королевства собирались примерно раз в месяц, чтобы обсудить состояние переговоров с Францией и ведение войны, которая должна была последовать за их крахом. Гарнизоны Бервика и Лохмабена на шотландской границе были усилены. Хотя французские министры отказались от своих планов в отношении Уэльса, как только секретность приготовлений была утеряна, валлийский паладин сэр Дигори Сэй был послан туда с поручением взять на себя ответственность за его оборону. В княжество было направлено триста английских воинов. Все крупные валлийские замки были отремонтированы и восстановлены, их гарнизоны приведены в порядок и оснащены артиллерией. По крайней мере, в Уэльсе у англичан было преимущество — разведка подсказывала им, где ожидать нападения. Проблема во всем остальном заключалась в огромной протяженности побережья, которое нужно было защищать от атаки, точное направление которой невозможно было предсказать. Береговая охрана была выставлена вдоль южного и восточного побережья. Гарнизоны были размещены на острове Уайт и в портах Девона и Корнуолла, все они были целями предыдущих французских рейдерских кампаний. Лондон, который уже тридцать лет не был целью нападения, был приведен в состояние готовности: на стенах выставили дозоры, а горожане сформировали отряды самообороны. Весь флот северного адмиралтейства и большинство кораблей западного были сосредоточены в Темзе[394].

Больше всего в этих условиях герцогу Ланкастеру нужно было время. В течение пяти месяцев, с февраля по июнь 1377 года, англичане пытались отсрочить грядущий конфликт, вдохнув жизнь в заглохшие переговоры с Францией. Папские легаты провели большую часть января и февраля в Париже, пытаясь убедить Карла V продлить перемирие. Трудность, как они обнаружили, заключалась в длительном времени подготовки, необходимом для проведения любой крупной морской кампании, а это означало, что Карл V уже был готов к практическим действиям. Кастильцы оказались в таком же положении. Флот Энрике II готовился к действиям в Севилье. Его послы в Париже возражали против любых переговоров с англичанами. Из Вестминстера Совет послал в Париж герольда, чтобы узнать новости. Они уполномочили графа Солсбери, который с осени прошлого года постоянно проживал в Брюгге, заключить перемирие на два года. Но когда в начале марта конференция в Брюгге открылась вновь, французским послам нечего было предложить, кроме приглашения встретиться снова на границе Кале и продления перемирия всего на один месяц до 1 мая. Вскоре после этого перемирие было продлено до середины лета, 24 июня. В начале апреля послы обеих стран в последний раз покинули Брюгге.

В Пикардии произошел краткий эпилог этой истории. В мае папские легаты расположились в городе Монтрей в Понтье и попытались возобновить там работу конференции. Оба правительства отправили торжественные посольства в знак важности, которую они придавали этому событию. Англичане отправили канцлера и камергера, а также графа Солсбери, пуатевинского дворянина Гишара д'Англе и множество клерков и чиновников, включая поэта Чосера. Карла V представляли его собственный канцлер Пьер д'Оржемон, его главный камергер Бюро де Ла Ривьер, а также два епископа и два графа. Зять Эдуарда III Ангерран де Куси, хотя формально и входил в состав французской делегации, действовал как нейтральный посредник, насколько это было возможно. В отчете французского канцлера о ходе процесса более или менее признается, что все это было грандиозным фарсом[395].

Как писал Оржемон и, вероятно, говорил, у французского короля не было причин быть особенно сговорчивым. В середине мая, пока дипломаты спорили в Монтрее, Карл V отправился в Нормандию, чтобы осмотреть королевский флот галер и баланжье в арсенале в Руане. В начале июня этот флот двинулся вниз по течению к своей морской базе в Арфлёре. В ближайшие дни к ним присоединился объединенный галерный флот Кастилии и Португалии. Все эти международные силы насчитывали от пятидесяти до шестидесяти кораблей, включая тридцать шесть галер. Шесть пушек, изготовленных для осады Сен-Совера, две из которых стреляли каменными ядрами, а четыре — свинцовой картечью, были доставлены с Котантена и установлены на носах ведущих французских кораблей. В начале июня для этих кораблей была собрана огромная морская армия: не менее 3.500 арбалетчиков — самая большая концентрация стрелков, которую когда-либо собирали французы; несколько сотен латников и не менее 3.000 вооруженных моряков[396]. По другую сторону Ла-Манша в Темзе у Тауэра и в Ротерхайте было собрано более 150 реквизированных торговых судов. На них предполагалось разместить около 4.000 латников и лучников, которых собирали по стране. Адмиралы работали над тем, чтобы назначить дату посадки на корабли на середину июля[397].

Случайно или намеренно министры Карла V идеально подобрали время для своих дипломатических маневров. 21 июня 1377 года, всего за три дня до истечения срока перемирия, папские легаты в Монтрее передали английским послам последнее предложение Карла V. Король Франции, по их словам, не вернет ни одной из завоеванных провинций к северу от Дордони, кроме полосы южного Сентонжа вдоль правого берега Жиронды. Самое большее, что он сделает, это выкупит английские претензии за 1.200.000 франков (200.000 фунтов стерлингов) наличными. Он также был готов рассмотреть возможность брака между молодым принцем Ричардом и своей дочерью Екатериной, с Ангумуа в качестве приданого невесты. К югу от Дордони он был готов уступить все провинции, которые принадлежали Черному принцу до 1369 года, при условии, что англичане оставят Кале. По оценке французских послов, территории, которые они предлагали, включали шестнадцать или семнадцать обнесенных стенами городов и не менее 4.000 крепостей. Это предложение не соответствовало минимальным требованиям англичан. Представителям Эдуарда III было поручено затянуть переговоры на как можно более долгий срок, и они старались не отвергать предложение, что бы они ни думали. Они заявили, что дадут свой ответ до 15 августа в Брюгге. Предположительно, они просили продлить перемирие, по крайней мере, до этого времени. Но если это было так, то им было отказано[398].

В итоге медленный ход военно-морских приготовлений Англии не повлиял на результат, поскольку весь английский план кампании был сведен на нет смертью Эдуарда III. В последнее время здоровье короля, казалось, пошло на поправку. Он был отправлен на гребном судне вверх по реке на ежегодные празднества Ордена Подвязки в Виндзоре в день Святого Георгия. На этом празднике, который оказался последним великим событием его правления, Эдуард III посвятил в рыцари своего внука Ричарда Бордоского, а также своего младшего сына Томаса Вудстока, Джона Саутери, бастарда от Элис Перрерс, и наследников домов Ланкастеров, Оксфорда, Стаффорда, Солсбери, Перси, Моубрея и Бомонта: целое поколение молодых людей, которым суждено было участвовать в поражениях и раздорах двух следующих царствований. Два месяца спустя, 21 июня 1377 года, в день, когда было сделано последнее французское предложение, Эдуард III перенес удар в королевском поместье Шин близ Ричмонда. Парализованный и потерявший дар речи, он стремительно слабел и умер еще до наступления ночи. Его смерть была столь же жалкой, как и последние годы его жизни. Злопыхатель Томас Уолсингем сообщал, что рыцари и оруженосцы его двора разбежались, чтобы уберечься при новом царствовании. Элис Перрерс, как говорят, сбежала, сняв драгоценные кольца с пальцев короля. Король умер в присутствии всего лишь одного священника. Его смерть не могла наступить в худший момент. Не могло быть и речи о том, чтобы ведущие члены английского политического сообщества находились в такое время вдали от места пребывания правительства. Поэтому английскую военно-морскую экспедицию пришлось отменить. Собранные для нее войска были распущены еще до прибытия в порт. Большая часть кораблей была задержана в Темзе в ожидании дальнейших распоряжений. Полномочия английских послов в Кале автоматически утрачивались после смерти назначившего их короля. Граф Солсбери и его коллеги, не имея возможности даже затягивать время, 23 июня переправились через Ла-Манш в Англию, чтобы застать страну наполненной плачем и плохими предчувствиями. Срок перемирия истек на рассвете следующего дня[399].

Глава VII.

Барбаканы Англии, 1377–1378 гг.

Ричард II вступил на престол Англии в разгар одного из самых серьезных кризисов периода войны. 29 июня 1377 года французские и кастильские адмиралы высадились на рассвете под руинами Уинчелси. Захватчики причалили свои корабли и при свете восходящего солнца двинулись вдоль болотистого устья реки Ротер, чтобы обрушиться на Рай. Рай был уязвим для нападения, как знали те, кто помнил набег французов в 1339 году. Это был небольшой речной порт, который тогда стоял примерно в миле от берега на невысоком холме над устьем реки, изгрызенном приливами с восточной стороны. Муниципалитет собрал деньги на строительство стены, но к моменту нового нападения французов оборонительные сооружения были еще не завершены. Поначалу жители оказывали ожесточенное сопротивление. Но после первого штурма, во время которого многие из них были убиты, остальные бежали в окрестности или сдались захватчикам. Французский адмирал Жан де Вьенн занял город. Он отправил большую часть своей армии обратно на корабли, чтобы продолжить плавание на запад к Гастингсу. Сам он планировал обосноваться в Рае и использовать его как базу для опустошения окрестностей. Он рассчитывал, что сможет удерживать свои позиции в течение десяти дней, прежде чем англичанам удастся сконцентрировать свои силы против него. Затем он планировал отступить и повторить операцию в другом месте. Но на самом деле он продержался менее двух дней.

Английская система обороны побережья зависела от наличия в селениях вооруженных людей, готовых к быстрой контратаке еще до того, как захватчик надежно закрепится на берегу. По крайней мере, в этом она была довольно успешной. Местным уполномоченным был Хамо из Оффингтона, аббат Батла, выдающаяся личность в графстве, по словам современника, "под монашеским одеянием которого, скрывался отважный солдат и стойкий защитник дома, соседей и побережья". На следующий день после высадки Хамо занял Уинчелси. Город, заброшенный со времен французского набега 1360 года, стоял прямо над причаленными галерами и баржами французского флота. Столкнувшись с угрозой для своих кораблей и путей отступления, Жан де Вьенн немедленно двинулся на Уинчелси. Первым его шагом было вступление в переговоры с аббатом. Когда это ни к чему не привело, он начал полномасштабную атаку на позиции защитников. Из-за отхода большей части его войск и необходимости использовать значительного числа его людей для охраны кораблей у него, по-видимому, не хватило сил для этой операции. После нескольких часов боя его люди были вынуждены отступить. Вечером Жан де Вьенн приказал всем отойти к кораблям. Это решение не понравилось некоторым из его товарищей, но французские прибрежные рейдеры, как правило, нервничали, когда оказывались на вражеской территории. Ранним вечером 30 июня французы планомерно подожгли Рай, превратив город в пепелище. Затем они забрали сорок две бочки вина и самых богатых пленников и уплыли[400].

Ценой, которую англичанам пришлось заплатить за успех Хамо при Уинчелси, стало разрушение Гастингса. Пока шло сражение при Уинчелси, другой отряд армии Жана де Вьенна высадился за пределами города. Гастингс сильно обветшал. Его славные времена как одного из ведущих членов союза Пяти портов давно прошли. Гавань была почти полностью заилена, а торговля перехвачена конкурентам. Как и Уинчелси, и Рай, он не имел стен. Жители бежали вглубь острова при приближении налетчиков и французы с кастильцами смогли сжечь город без сопротивления. В течение следующих нескольких дней две эскадры французского флота соединились, и морская армия осуществила третью высадку в Роттингдине, к востоку от тогда еще незначительной деревни Брайтон. Предполагалось, что за оборону здесь будет отвечать Ричард Фицалан, молодой граф Арундел, который был ведущим магнатом Сассекса, комиссаром по сбору войск и владельцем главного замка округа в Льюис. Но Льюис не был защищен, а его замок пришел в запустение. Сам же граф был в отъезде, занятый подготовкой к предстоящей коронации в Вестминстере. В его отсутствие оборону округа взял на себя другой священнослужитель, Джон из Шарлье, приор Льюиса. То, что эта роль выпала именно ему, было иронично, поскольку Джон, вероятно, был французом по происхождению, а некоторые люди из его личной свиты, несомненно, были французами. Ему помогали два опытных английских рыцаря, сэр Джон Фоули, помощник графа Арундела, и сэр Томас Чейн, известный как один из тех, кто захватил Бертрана Дю Геклена при Нахере. Они попытались остановить французов на берегу, но прибыли слишком поздно, имея всего 500 человек, и попали прямо в засаду. В завязавшейся битве погибли сто человек из английского войска, а все три капитана были взяты в плен. Приор оставался в плену во Франции в течение года, прежде чем был освобожден за выкуп в 7.000 ноблей (4.666 фунтов стерлингов), тем самым наложив на приорство Льюис обязательства, которые приведут его в упадок на целое поколение. Французы прошли вглубь страны до Льюиса, в который они вошли без труда и сожгли его, после чего отступили к побережью, чтобы покинуть его во время следующего прилива[401].

Тело Эдуарда III покоилось в соборе Святого Павла и Вестминстерском зале, пока приходили новости о последовательных высадках французов на южном побережье. 5 июля 1377 года тело старого короля было перевезено через двор дворца для погребения в Вестминстерском аббатстве в присутствии большинства светских магнатов и прелатов королевства, а также всех членов королевской семьи. Одиннадцать дней спустя его десятилетний внук был помазан и коронован в том же месте в ходе церемонии, одновременно традиционной и украшенной символическими заявлениями о данной Богом власти, которую ребенок был неспособен осуществлять. Сразу после коронации новый король возвел в графское достоинство четырех человек, среди которых были его дядя, Томас Вудсток, ставший графом Бекингемом и маршалом Англии, и Генри Перси, ставший графом Нортумберлендом. Торжественные церемонии были омрачены угрозой со стороны французского флота, который, как теперь считалось, направлялся к Темзе. В сорока милях от Ширнесса и Шуберинесса часовые с барабанами и трубами стояли у огромных сигнальных маяков, построенных для предупреждения о попытке врага форсировать устье реки. В деревнях на берегу реки в Гринвиче, Вулидже, Тарроке и Грейвзенде люди готовились противостоять высадке десанта вблизи столицы[402].

Эдуард III при своей жизни не предусмотрел института регентства. Создание такового после его смерти вызвало бы серьезный политический кризис. Джон Гонт был бы непопулярным регентом и, похоже, не настаивал на этом. Никто другой не обладал необходимым статусом и авторитетом. Вместо этого прелаты и светские пэры, присутствовавшие на коронации, собрались на следующий день и передали повседневное управление государством двум главным государственным чиновникам, канцлеру и казначею, которым должен был помогать постоянный Совет. Эти меры, которые были равносильны регентству, оставались в силе до начала 1380 года. Совет представлял собой коалицию, в которой были представлены обе стороны политических разногласий последних восемнадцати месяцев. Но самой влиятельной и сплоченной группой в новом правительстве были бывшие друзья и сторонники Черного принца. Королева-мать, Джоан Кентская, после смерти мужа взяла на себя управление делами сына и сделала многое, чтобы сохранить двор принца. Она оставалась незаметным, но влиятельным человеком за кулисами. Бывшие клерки и чиновники Черного принца и его вдовы заняли влиятельные позиции во всех сферах государственной службы. Саймон Берли, воспитатель нового короля, который нес мальчика на руках во дворец после церемонии коронации, был другом детства Черного принца и одним из его немногих доверенных лиц в годы жизни в Аквитании. В течение десятилетия он оставался самым влиятельным человеком при дворе. Настроения этих людей, большинство из которых никогда ранее не пробовали власть, невозможно узнать. Но многие из них лично испытали горечь поражения во Франции, и вряд ли можно представить, что оно не наложило на них свой отпечаток. Берли пробыл в плену у французов три года, а затем потерял все свое состояние во время поражения 1372 года. Сэр Джон Деверо, другой советник, служил одним из последних лейтенантов принца в Лимузене и сражался при Ла-Рошели. Харевелл, епископ  Бата и Уэллса, который был канцлером принца в Аквитании во время восстания Альбре и Арманьяка в 1368 году, присоединился к Совету в октябре 1377 года[403].

Самым заметным отсутствующим был Джон Гонт, чье правление закончилось спустя всего восемь месяцев. Ничто не указывает на то, что герцог пытался удержаться у власти. Он устал от рутины активного правления и был удручен непопулярностью, которую принесли ему его мстительные и жестокие методы руководства. Он получил разрешение удалиться в свои поместья и предался охоте с ястребами и гончими. Гонт никогда не испытывал недостатка во влиянии, так как его положение принца крови гарантировало это. Но он больше никогда не главенствовал в правительстве, как это было с октября 1376 года. Новый Совет поспешил отменить его распоряжения. Совет приказал конфисковать имущество Элис Перрерс в течение нескольких дней после смерти старого короля и заключил мир с лондонцами. Уильям Уайкхем был помилован и ему были возвращены конфискованным владениям. Питер де Ла Маре был освобожден из Ноттингемского замка и получил восторженный прием на улицах Лондона. Позже Совет назвал его заключение "неразумным" и выплатил ему компенсацию[404].

У Совета не было другого выхода, кроме как продолжать войну настолько энергично, насколько он мог себе позволить, — курс, который в любом случае соответствовал чаяниям большинства его членов. Они усилили графства и комиссаров по обороне опытными капитанами и ввели контрактные войска в те места, которые считались наиболее уязвимыми для нападения. Больше войск было отправлено в Пембрукшир, где правительство все еще беспокоилось о возможности высадки Оуэна Лаугоха. Граф Кембридж был назначен командиром 1.000 человек и отправлен удерживать замок Дувр и побережье Кента. Граф Солсбери получил в командование побережье Хэмпшира и Дорсета. Джон Арундел, брат графа Арундела, был назначен смотрителем Саутгемптона, который считался главной целью для французской атаки. Он вошел в город в начале июля в сопровождении большого количества солдат, включая отряд генуэзских арбалетчиков и артиллерийский обоз[405].

Точные перемещения французского флота невозможно проследить из обобщенных причитаний хроник о разорении южного побережья. Имеющиеся довольно скудные свидетельства позволяют предположить, что французские корабли проникли в западную часть страны вплоть до Плимута, но после разграбления Льюиса больше ничего примечательного не достигли. Во второй половине июля 1377 года они вернулись в Арфлёр, чтобы дать отдохнуть экипажам, высадить пленных и трофеи и взять запасы для нового похода, который должен был продлиться шесть недель. В начале августа Жан де Вьенн присутствовал на встрече с Карлом V и его советниками. Было решено, что главной целью второго крейсерства будет поддержка операций герцога Бургундского против Кале. Но, так как, армия герцога еще не была собрана для участия в кампании, пока было предложено сосредоточить флоты против Саутгемптона[406].

Пока французы и кастильцы завершали подготовку ко новому походу, шотландцы, почувствовав слабину в английских делах, начали совершать набеги на уцелевшие английские анклавы в Шотландской низменности и графствах Камберленд и Нортумберленд. В июле 1377 года на границе произошла серия инцидентов, накалившая напряженность с обеих сторон. За этими набегами стоял Джордж Данбар, граф Марч, самый могущественный магнат восточного Лотиана, который в то время был одним из шотландских хранителей восточной границы. Его недовольство якобы заключалось в том, что англичане не смогли возместить ущерб за драку на ярмарке в Роксбурге несколькими неделями ранее, в которой был убит его камергер. Но время набегов и тот факт, что недавно на границе был захвачен французский герольд, позволяют предположить, что инициатива могла исходить из Франции. Данбар окружил Роксбург перед рассветом 10 августа 1377 года. Когда взошло солнце, он ворвался в город, расправился с жителями и сжег все дотла. Почти наверняка именно его люди устроили засаду и убили большую часть английского гарнизона Бервика, когда они проезжали по дороге к северу от крепости через несколько дней после этого. Сэр Томас Масгрейв, английский капитан Бервика, был среди пленных. В письме английскому правительству, чтобы оправдать свои действия, Марч угрожал взять Бервик, который "стоит в Шотландии, город, который вы называете своим". Эти инциденты привели к ожесточенной и безрезультатной череде репрессий. В течение двух недель Генри Перси, граф Нортумберленд, с несколькими тысячами местных ополченцев разорял земли Данбара. Эскалация кризиса вызвала тревогу в Вестминстере и мольбы по всей Англии, прежде чем в сентябре на границе было восстановлено напряженное перемирие[407].

Первое донесение Перси с севера, полученное в Вестминстере 19 августа, совпало с новостью о том, что французская и кастильская морская армия высадилась на острове Уайт. На самом деле Жан де Вьенн не планировал этого. Его корабли были загнаны на остров сильным ветром, и его люди были вынуждены высадиться там. Остров был сильно защищен, и его гарнизон был достаточно предупрежден об атаке, чтобы собраться недалеко от берега. Но англичане упустили это преимущество из-за серьезного тактического просчета. Они решили позволить части французских и кастильских сил высадиться, прежде чем атаковать их на берегу, полагая, что смогут нанести им поражение до того, как высадятся остальные. Враг сорвал этот план, ворвавшись на берег всеми своими силами сразу. Защитники оказались в меньшинстве и повернув бежали вглубь острова. Люди Жана де Вьенна преследовали их, убивая и сжигая все на своем пути. Последующее королевское расследование показало, что все значительные поселения на востоке и юге острова были "полностью сожжены и уничтожены". Единственное серьезное сопротивление было оказано в замке Кэрисбрук, главной крепости острова, где капитан, сэр Хью Тирелл, повел свой гарнизон в смелую вылазку при приближении врага и нанес ему тяжелые потери. Затем он удалился за стены замка, а в это время у него под его носом сожгли город. Пробыв на острове несколько дней, французы договорились о выплате patis в размере 1.000 марок (666 фунтов стерлингов) и вновь сели на свои корабли[408].

Разграбление острова Уайт было своего рода победой, но оно лишило Жана де Вьенна всех шансов застать врасплох Саутгемптон. К тому времени, когда его корабли проникли в приливное устье Саутгемптон Уотер, Джон Арундел и Роберт Ноллис уже поджидали их. Их войска были видны с кораблей и следовали за французами вдоль берега. Возле Саутгемптона была предпринята попытка высадки, но она была отбита у самой кромки воды. Другая попытка, у Пула, была сорвана войсками графа Солсбери. В последние дни августа 1377 года флот повернул на восток вдоль побережья Сассекса и Кента, где дела пошли не лучше. Наконец, 31 августа французам удалось высадить рейдерский отряд в Фолкстоне. Они сожгли большую часть города, прежде чем их отогнали местные войска под командованием аббата Святого Августина, Кентербери. Аббат следовал вдоль побережья, пока корабли шли на восток к Дувру. Французский флот ждал здесь три дня, ища возможности высадить десант на берег. Но великая королевская крепость в Дувре была одним из немногих замков в Англии, которые поддерживались в надлежащем состоянии, и на ее стенах, помимо аббата, находился большой гарнизон. Нельзя сказать, как долго продолжалось бы это противостояние, но примерно 3 сентября 1377 года герцог Бургундский вторгся в Па-де-Кале, и французский и кастильский флоты перешли через Нарроуз, чтобы поддержать его кампанию с моря[409].

Франко-кастильская кампания 1377 года стала самым мощным морским нападением на Англию с момента возобновления войны. Физический ущерб, хотя и был сильнее, чем что-либо после сожжения Саутгемптона в 1339 году, был сравнительно скромным. Но влияние набегов на ход войны было гораздо сильнее, чем их непосредственное военное воздействие. Французы стали более уверенными в своей способности преодолеть оборонительный ров, который десятилетиями защищал их врага от эффективного возмездия. В последующие годы их проекты становились все смелее. В Англии оборона побережья была источником беспокойства в течение многих лет, но внезапная реализация этих опасений все еще была шоком. Общественный гнев вылился в острые вспышки негодования против всех, кого можно было обвинить, и многих, кого нельзя. Несколько жителей Рая были повешены за то, что не смогли достаточно энергично защищать город. Жители Кента обвиняли ведущих землевладельцев графства, которые оставили свои замки без ремонта и гарнизона. Очевидно, это было широко распространенное мнение. Графа Арундела оскорбляли за то, что он не смог поставить гарнизон в Льюисе. Распространялись скверные и почти наверняка неправдивые истории о беспечности Джона Гонта, который в момент высадки французов находился на севере, и по словам Томаса Уолсингема "наслаждаясь вечеринками и охотой". Он якобы заявил, что, ему все равно и французы могут разрушить его замок в Певенси, а он был достаточно богат, чтобы отстроить его заново. Гонт был достаточно уязвлен этими сплетнями, чтобы впервые за много лет разместить гарнизон в этой древней и неприступной громаде. В долгосрочной перспективе французские прибрежные рейды были, вероятно, крупнейшим фактором, вызвавшим новый сдвиг в английском отношении к войне в сторону преимущественно оборонительной тактики и, в конечном счете, к усталости и недовольству войной. Произошло дальнейшее увеличение доли английских военных расходов, которые пошли на оборону южного и восточного побережья. Все больше и больше флотов патрулировали Ла-Манш в течение длительного времени, несмотря на весь опыт, который показал, что передовая оборона была практически невозможна против прибрежных рейдеров. В течение первых трех лет нового правления не было предпринято или даже запланировано ни одной крупной континентальной кампании[410].

По всей южной Англии началось бурное строительство замков, что ознаменовало собой значительные инвестиции в долговременную оборону как со стороны короля, так и его подданных. Опасения были связаны с тем, что в следующий раз налетчики не ограничатся разгромными набегами на небольшие прибрежные города, а попытаются захватить их на постоянной основе, облагая выкупами графства, как это делали англичане и гасконцы во многих провинциях Франции. Самые большие расходы пришлись на Кент и соседние районы восточного Сассекса. Как отметила Палата Общин в 1378 году, в этой местности было много не эксплуатируемых и полуразрушенных замков, большинство из которых можно было легко захватить ночью с помощью нескольких человек и местного проводника. Существует множество доказательств в пользу этой жалобы. На юге Англии так давно не велись постоянные военные действия, что большинство замков и городских стен Кента датируются началом XII века. Некоторые, например, замок Джона Гонта в Певенси, датируются еще римскими временами. Вероятно, только Дувр и Куинсборо в это время имели постоянные гарнизоны. В следующем десятилетии были укреплены городские стены Уинчелси, Рая и Сэндвича. Кентербери был окружен почти полностью новым обводом стен, построенным примерно между 1378 и 1390 годами, в котором орудийные порты появились одними из первых в Англии. Замок архиепископов в Солтвуде получил массивные ворота с башнями. Сэр Эдвард Далингриг, успешный военачальник, доверенное лицо герцога Иоанна IV Бретонского  и рыцарь двора Эдуарда III и Ричарда II, получил лицензию на строительство замка Бодиам "для защиты окрестностей от врагов короля". В то же время, вероятно, по той же причине, был построен замок-крепость сэра Роджера Эшбернэма в Скотни. Джон, лорд Кобэм, участник конференции в Брюгге, не скрывал причин, побудивших его построить замок Кулинг на болотах северного Кента. "Я создан в помощь стране", — гласит надпись на эмалированной медной табличке, которую до сих пор можно увидеть на фасаде сторожевой башни. Кент был не единственным примером такой бурной фортификационной деятельности. В следующем году Совет начал систематическое обследование прибрежных замков во всех графствах к югу от Трента и обнесенных стенами городов вплоть до Оксфорда. Важные работы были проведены в королевских замках у Солента и в Корнуолле. Саутгемптон, который уже был хорошо защищен по английским стандартам, в 1380-х годах постоянно укреплялся и оснащался орудийными портами. Величайший английский архитектор того времени Генри Йевел получил приказ "быстро построить" новую цитадель на Касл-Хилл. Эта большая цилиндрическая крепость давно исчезла, но в свое время она считалась одним из чудес английского замкостроения, "большая, надежная и очень прочная, как по постройке, так и по месту расположения", как описал ее елизаветинский поэт и антиквар Джон Лиланд[411].

Умонастроение людей, в котором строились эти оборонительные сооружения, отразилось в растущем страхе перед иностранными шпионами и пятой колонной — неизменной теме в обществах, находящихся в состоянии войны. "Когда идет война и когда есть страх перед войной, — писал Филипп де Мезьер, один из советников Карла V, — первое и главное правило — вооружиться информацией от верных шпионов". На вражескую территорию можно было засылать преданных агентов. Купцов из нейтральных стран, особенно итальянцев, можно было использовать для сбора информации или для распространения дезинформации. Специальные люди могли быть посланы, чтобы смешаться с толпой, которая сопутствовала открытым дворам средневековых королей или слонялась вокруг их армий. Поколение спустя Кристина Пизанская записала в своем панегирике Карлу V, что шпионы считались особенно важными перед морскими набегами, чтобы сообщать, где защитники были наиболее слабыми на берегу. Несомненно, в Англии были как настоящие французские шпионы, так и гораздо большее число мнимых. Английские министры, которые сами использовали все методы Филиппа де Мезьера, когда могли, прекрасно осознавали угрозу и прилагали определенные усилия для ее устранения. Бальи в портах следили за необычными приездами и отъездами людей. Трактирщики должны были быть коренными англичанами и обязаны были сообщать об иностранцах и других подозрительных лицах. Возможно, именно трактирщик донес на француза, задержанного возле Солсбери в июле 1377 года, и на двух его соотечественников, арестованных в Саутгемптоне в декабре 1378 года. Они были допрошены Советом как шпионы, которыми они, вероятно, и были. Такими же, без сомнения, были англичанин Роберт Риллингтон, который был осужден королевскими судьями в 1382 году за службу в команде французского рейдера и "тайное ночное руководство им для осмотра города и замка Скарборо"; и Хьюлин Джерард, болонский купец, обосновавшийся в Лондоне, который признался, что сообщал секреты королевства своему парижскому корреспонденту[412].

Давление с целью выявления врагов внутри королевства исходило в основном снизу и привело к большому количеству необоснованных обвинений. В Палате Общин всегда считали, что главы чужеземных приорств, как бы давно они ни натурализовались, были французами по духу (fraunceys en lour corps). Они были убеждены, что эти люди докладывали своим начальникам во Франции об английской береговой обороне. В 1373 году они ходатайствовали о выселении всех, кто жил в пределах двадцати лиг от моря. В 1377 году они потребовали их полного изгнания. Позднее они заявили, что один иностранный монах, знающий береговую линию и приливы и отливы, может организовать высадку тысячи вражеских войск во время прилива или двух тысяч ночью. Действительно, был один печально известный случай, о котором Палата Общин не позволила правительству забыть, с участием Джона Боке, французского настоятеля бенедиктинского монастыря на острове Хейлинг в Соленте, который был удален в монастырь внутри страны после того, как в 1369 году у него нашли уличающую переписку. Но не было никаких доказательств широко распространенного предательства среди иностранных церковников, и правительство до сих пор довольствовалось тем, что требовало от них клятвы, что они не будут "раскрывать состояние, дела или секреты королевства любому иностранцу". Даже Боке, который, вероятно, был скорее глупцом, чем предателем, в конце концов, было разрешено вернуться в Хейлинг под обещание его хорошего поведения. Бенедиктинский приор Пембрука Джон Ружекок, выходец из Нормандии, был арестован и отправлен в Лондон для допроса в апреле 1377 года, когда французы, как считалось, собирались высадиться в южном Уэльсе, но, похоже, против него улик не было найдено и ему тоже разрешили вернуться.

Однако осенью того же года после набегов Жана де Вьенна на южное побережье настроение заметно изменилось. В декабре правительство неохотно согласилось выслать иностранных священнослужителей, за исключением глав монастырей, наемных капелланов и священнослужителей, которые были "известными хорошими и верными людьми, не подозреваемыми в шпионаже". Исключения, по иронии судьбы, охватывали большинство наиболее известных объектов гнева Палаты Общин, включая Боке и Ружекока, которые остались на родине. Но сотни других отплыли из Дувра в начале следующего года, "жестоко изгнанные", как жаловался нормандский аббат Папе Римскому.

Так оборвалась еще одна из многочисленных культурных и экономических связей, соединявших английское и французское общество с XI века. Для народной вражды, стоявшей за этой политикой, было характерно то, что большинство шпионских процессов последующих лет были результатом доносов, а не официальных действий. Уолтер Варейн, лучник из Уорикшира, участвовавший в битве при Ла-Рошели, был арестован как шпион, когда после шести лет плена вернулся на родину и говорил с французским акцентом. Его родственники поручились за него, но другим повезло меньше. Их арестовывали по подозрению и держали в тюрьме неопределенное время, потому что они не имели хороших друзей или были слишком бедны, чтобы найти поручителей. В 1380 году сообщалось, что Ньюгейтская тюрьма в Лондоне была переполнена большим количеством таких несчастных. В итоге шерифы призвали всех, у кого были какие-либо улики против них, предъявить их. В результате только восемь из них были привлечены к суду, и то все они были оправданы. Согласно отчету шерифа, против каждого из них не было найдено ничего, кроме того, что они были чужаками в городе в то время, когда вражеские галеры, как известно, крейсировали у берегов, и что они "бегали туда-сюда по городу, как шпионы"[413].

* * *

Первое с 1350 года крупное наступление на английские позиции в Кале началось в начале сентября 1377 года. Герцог Бургундский появился со своей армией в Теруане, на границе зоны английской оккупации, 2 сентября 1377 года. По правдоподобным английским оценкам, численность армии составляла 2.600 латников, 700 генуэзских арбалетчиков и орду пехотинцев и обслуги из деревень и городов региона, который на протяжении целого поколения страдал от англичан из Кале. Французский и кастильский флоты были отозваны от побережья Кента и на следующий день бросили якорь у города с еще 3–4 тысячами солдат на борту, большинство из которых были стрелками. Общая численность армии герцога должна была составлять от 7.000 до 10.000 человек. Он также взял с собой внушительный осадный обоз, состоящий как минимум из шести, а возможно и девяти пушек, одна из которых была рассчитана на стрельбу ядрами весом 130 фунтов; и то, что англичане описывали как "требюше невообразимых размеров, каких мы никогда не видели в этих краях". Эта кампания должна была стать классической иллюстрацией убеждения военачальников XIV века о том, что великие крепости обычно берутся психологическим давлением, а не силой[414].

Гарнизон Кале ожидал нападения еще в апреле. Однако одновременное появление этих огромных сил на суше и на море явно шокировало его. Оборона находилась в руках сэра Хью Калвли, все еще грозного военного деятеля, который был капитаном города в течение последних двух лет. Он командовал одной из самых сильных крепостей в Европе. Сам город был окружен обводом стен и башен, на которые Эдуард III тратил деньги из года в год с тех пор, как захватил его тридцать лет назад. За стенами города находился наполненный водой ров и мягкая болотистая земля, по которой было трудно передвигаться и почти невозможно установить осадные орудия. Гавань, находившаяся за пределами стен, была защищена с моря длинной песчаной косой, известной как Рисбанк, построенной на искусственном фундаменте и завершавшейся на восточном конце каменной башней. Со стороны суши все подступы к городу охраняло кольцо замков с гарнизонами, соединенных сетью рек и каналов. Эти места необходимо было захватить, чтобы открыть путь к городу и снабжать осаждающую армию. К моменту прибытия герцога Бургундского Кале был сильно укреплен. Его обороняли около 1.800 человек, из которых более половины служили в самом городе и замке Кале, а остальные — в дальних фортах[415].

4 сентября 1377 года герцог Бургундский осадил Ардр, самый большой из периферийных фортов Кале. Ардр располагался на ровной местности к юго-востоку от Кале, отделенный от города десятью милями унылых кустарников и болот. Его положение нельзя было назвать прочным. Но недавно на укрепление стен были потрачены значительные средства, и, судя по всему, здесь было хорошее снабжение. Гарнизон с годами постепенно увеличивался и теперь составлял 360 человек, помимо жителей города. По мнению современников, крепость была вдвое сильнее, чем в 1369 году, когда сэр Ральф Феррерс успешно защищал ее от французов в течение более трех месяцев. Однако капитан этого Ардра в 1377 году был совсем другим человеком. Жан де Жош, сеньор де Гомменьи, был солдатом удачи из Эно, который находился на английской службе с 1369 года и большую часть этого времени служил капитаном Ардра. Он рассматривал это место в основном как базу для похищения людей и угона скота и не имел желания рисковать своей жизнью и состоянием в героической обороне. Он сильно расстроился, увидев, как французы устанавливают артиллерию и готовятся к штурму. Его тревогу усугубил герольд герцога Бургундского, появившийся перед воротами, чтобы сообщить гарнизону, что в случае взятия Ардра штурмом пленных брать не будут. Гомменьи собрал гарнизон и руководителей города и сказал им, что город слишком слаб, чтобы выдержать штурм, хотя некоторые из защитников были сильно удивлены и попытались возражать ему. В результате, 7 сентября Гомменьи сдал город герцогу Бургундскому, ничего не предприняв для обороны.

10. Кале и окрестности, сентябрь 1377 года

Занятие французами Ардра сделало большую часть восточного сектора границы необороноспособной. Два небольших форта поблизости сдались в тот же день, а третий был оставлен гарнизоном. Единственным значимым местом в этом секторе был Одрюик, замок, построенный на возвышенности примерно в пяти милях к востоку от Ардра, который теперь был отрезан французскими войсками от Кале. Одрюиком командовал сквайр Уильям Уэстон с гарнизоном в пятьдесят человек — половиной того, что он считал необходимым для обороны. Он попросил у Калвли больше людей, но ему ответили, что ни один человек больше не может быть выделен. После трех дней непрерывных обстрелов французская артиллерия разрушила часть стен. Французские саперы осушили ров и засыпали его в трех местах. Более четверти гарнизона было ранено или убито. Когда 11 сентября взошло солнце, защитники обнаружили, что за ночь французы подтянули свою артиллерию к краю рва и готовят штурмовые лестницы. Мужество Уэстона на этом закончилось и на следующий день Одрюик в свою очередь был сдан. Эти унижения глубоко потрясли английское общественное мнение в Кале. Гомменьи был арестован сэром Хью Калвли, когда вернулся Кале со своими людьми, и под охраной отправлен в Англию. Уэстон вызвал бы больше сочувствия, если бы не выяснилось, что французы заплатили ему 2.500 франков (около 400 фунтов стерлингов). Он утверждал, что это стоимость его пленных и запасов, но современников это не убедило. Оба были заключены в лондонский Тауэр и позже обвинены в государственной измене[416].

Поскольку дорога на Кале теперь была открыта с востока, сэр Хью Калвли предположил, что герцог Бургундский теперь атакует непосредственно сам город. Но хотя герцог находился в Па-де-Кале всего десять дней, он уже столкнулся с серьезными трудностями. Его армия была эквивалентна населению большого провинциального города. Местность вокруг была опустошена набегами и контрнабегами последних трех месяцев. Кампания проходила под проливным дождем, который сильно мешал подвозить припасы. К тому же вода затопила дамбы через болота Кале и сделала невозможным развертывание тяжелой осадной техники. Примерно в то время, когда пал Одрюик, страшный шторм сорвал французский и кастильский флоты с якорных стоянок у гавани Кале и нанес серьезные повреждения некоторым кораблям. Примерно 13 сентября герцог Бургундский отказался от кампании и отступил. Французский флот почти сразу после этого отплыл на юг к своим базам[417].

* * *

Французская кампания в Аквитании началась еще до нападения на Кале и продолжалась еще долго после того, как военные действия на севере закончились. Герцог Анжуйский, как известно, не любил долгих военных кампаний. Однако эта кампания оказалась самой продолжительной и успешной из всех его нападений на английское герцогство. Она велась одновременно с севера и востока. Большая часть армии собралась в Пуатье в последние дни июля 1377 года: более 2.000 человек под командованием самого герцога и маршала Сансера. 1 августа герцог выступил в поход через богатую открытую равнину Пуату, развернул свои знамена у Нонтрона в северном Перигоре и двинулся вниз по долине реки Дронна, сметая на своем пути небольшие гасконские гарнизоны. Защитники сжигали свои замки и бежали, либо оказывали вялое сопротивление и соглашались на условия капитуляции. Это был регион, который в течение многих лет контролировался гарнизонами и партизанскими отрядами Раймона де Монто, сеньора де Мюсидана. Но даже большая крепость Раймона в Бурдей сопротивлялась всего семь дней, прежде чем гарнизон принял условия капитуляции и открыл ворота. В следующие несколько дней к Людовику Анжуйскому присоединилась меньшая армия, подошедшая из Лангедока под командованием сенешаля Бокера. Объединенные силы, численностью около 3.000 человек, двинулись через лесистые долины западного Перигора к Бержераку, главному английскому городу с гарнизоном на Дордони[418].

Как и защитники Кале, англичане в Бордо были предупреждены о французском наступлении за несколько месяцев, но, как и на севере, они восприняли известие о прибытии врага с чем-то похожим на панику. В Бордо, однако, для этого были более веские причины. Год застоя и два года перемирия не привели ни к улучшению обороны герцогства, ни к исправлению плачевного состоянию его финансов. Английская казна была ответственна за оплату около 250 человек английских войск в Гаскони, распределенных между гарнизонами Бордо и Байонны. Кроме того, Джон Гонт, который был сеньором Бержерака, оплачивал гарнизон его замка из доходов своих английских владений. В остальном все военные расходы должны были покрываться из местных доходов. В 1377 году коннетабль Бордо, главный финансист герцогства, мог позволить себе содержать только два гарнизона — в Сен-Макере на Гаронне и Даксе на Адуре. Остальные замки герцогства защищали их сеньоры, а города — их жители с набранными на месте войсками. Некоторые из них получали субсидию из доходов герцогства, которая, скорее всего, была значительно меньше расходов на оборону и, как правило, выплачивалась с опозданием или не выплачивалась вовсе. Конечно, в их интересах было защищаться в любом случае, но в отличие от англичан в Кале у них была альтернатива — подчиниться королю Франции.

Даже министры Эдуарда III, испытывавшие нехватку денег, понимали, что необходимо предпринять срочные шаги для отправки денег в Бордо. Поскольку итальянская банковская сеть больше не распространялась на Бордо в военное время, это пришлось делать трудоемко и дорого, отправляя монеты и слитки через Бискайский залив на хорошо вооруженных кораблях. Всего в Вестминстере было собрано 5.755 фунтов стерлингов в монетах, и это, вероятно, было все, что удалось найти. Большой Совет, собравшийся в апреле 1377 года, имел свои собственные идеи относительно того, как следует потратить эти деньги. Члены Совета считали, что выставить полевую армию против герцога Анжуйского нереально. Они сказали Фельтону, что деньги должны быть использованы для пассивной обороны, и предложили ему собрать дополнительно 700 солдат для усиления гарнизонов в герцогстве. Они даже указали места, где эти войска должны были быть размещены. Можно сомневаться в том, что это был самый мудрый способ ведения кампании с расстояния в 500 миль, но Фельтон был достаточно опытным солдатом, чтобы игнорировать предписания Совета, когда ему этого хотелось[419].

Когда деньги прибыли в конце мая, он получал от своих шпионов путаные сообщения о планах герцога Анжуйского. Но в начале июня он узнал, что главной целью французов является долина реки Дордонь, а к началу июля ему стало известно, что они намерены осадить Бержерак, а затем продвинуться вниз по долине к Бордо. Для борьбы с этой угрозой Фельтон выделил всего 860 человек и неопределенное количество лучников, всего около 1.000 человек, из которых около половины были гасконцами. Некоторые из собравшихся, должно быть, размышляли об упадке дел в Англии после того, как Черный принц сражался имея 4.000 гасконцев при Пуатье и почти вдвое большее число при Нахере. Фельтон усилив гарнизон Бержерака, был вынужден вывести войска из большинства оставшихся гарнизонов, чтобы создать небольшую полевую армию. Но даже это быстро истощило его средства. Деньги из Англии были поглощены накопленными долгами почти сразу после их поступления. К середине августа Фельтон отчаянно убеждал коннетабля Бордо найти дополнительные средства любыми способами, пока даже эта небольшая армия не покинула его[420].

В этих трудных условиях постоянная верность гасконцев была сомнительным фактором. Фельтон оказался в том же положении, что и сэр Оливер Ингхэм за сорок лет до этого. Бордо и Байонна считались надежными, хотя даже в Бордо имели место смутные заговоры и измены. Большинство небольших городов герцогства, предоставленные сами себе, были бы рады заключить соглашение с более сильной державой. У дворян были более тесные связи с английской администрацией, но они ставили все, что имели, на успешную английскую оборону против гораздо более сильного врага. Для некоторых риск казался слишком большим. В марте 1377 года Гийом Санш де Помье, чья семья имела давние традиции верности английскому герцогству, тайно согласился принять 300 французских солдат в свои замки, включая стратегически важную крепость Фронсак на северном берегу Дордони напротив Либурна. В течение нескольких месяцев его побуждал к этому сеньор д'Альбре. Король Франции, по словам д'Альбре, намеревался захватить Бордо и всю территорию вокруг него, на которой находились земли Гийома Санша. Если он вовремя перейдет на другую сторону, то сохранит все, что имеет, и получит субсидию в 20.000 франков, а также пенсию, достаточную для содержания гарнизонов всех его замков против англичан. В той или иной форме эти аргументы должны были прийти в голову каждому видному гасконскому дворянину, находившемуся в английском подданстве. После долгих колебаний Гийом Санш уступил. Но он был единственным. И прежде чем он успел что-либо предпринять, Фельтон без предупреждения появился во Фронсаке и арестовал его. В апреле его судили за измену в Бордо и обезглавили.

Фельтон не смог бы осуществить эту быструю и жестокую расправу, если бы не был уверен в поддержке остальных дворян, многие из которых были присяжными заседателями на суде Гийома Санша. Их позиция является напоминанием о том, что политическая верность не может быть проанализирована только с точки зрения собственных интересов. Такие люди, как новый капталь де Бюш, Аршамбо де Грайи, происходили из семей, которые никогда не оставляли дело английских королей даже в самые трудные времена истории герцогства. Предыдущий капталь де Бюш, Жан де Грайи, племянник Аршамбо, предпочел умереть во французской тюрьме вместо того, чтобы договориться с Карлом V. Сам Аршамбо присутствовал на коронации Ричарда II в Вестминстере. Раймон де Монто, сеньор Мюсидана и Блея, был знаменосцем английского дела в Перигоре. Он часто посещал Англию, сроднился с английской знатью, хорошо жил на пожалованные и одолженные деньги и торговал военнопленными. Раймон вернулся в герцогство, чтобы сражаться на стороне Ричарда II против герцога Анжуйского в 1377 году. Однако в его интересах было бы лучше отказаться от англичан задолго до этого[421].

Герцог Анжуйский прибыл к Бержераку 22 августа 1377 года. Бержерак был компактным обнесенным стеной городом с населением около 1.500 человек на северном берегу Дордони, и располагался в самой плодородной части долины, контролируя единственный мост через Дордонь в Перигоре. Кирпичные дома и общественные фонтаны возвещали миру о процветании города. Но, несмотря на его богатство и стратегическое значение, очень мало было сделано для улучшения его оборонительных сооружений с тех пор, как граф Дерби разрушил их за несколько часов в 1345 году. Они состояли из соединенных фасадов зданий с промежутками, заполненными низкой, тонкой кирпичной стеной, защищенной земляной насыпью и рвом, наполненным водой. В критических точках находились укрепленные ворота и любопытные отдельно стоящие башни, которые были построены как убежище от налетчиков, но были бесполезны против хорошо оснащенной армии. Цитадель, стоявшая у кромки воды вверх по течению от моста, была древним сооружением, датируемым XI веком. Но она была хорошо вооружена и оснащена камнеметами и пушками. Капитан Бержерака, гасконский солдат Джона Гонта, находился в Англии. Он оставил замок защищать в его отсутствие родственнику. Но главной фигурой в обороне был рутьер Бертука д'Альбре. Бертука выкупился из тюрьмы герцога Анжуйского примерно в конце 1376 года и поступил на службу к Фельтону, как только перемирие сорвалось. Фельтон назначил его командиром города с примерно 270 воинами, большинство из которых принадлежали к его собственной компании. Кроме того, несколько компаний гасконцев, оставивших свои гарнизоны в северном Перигоре, укрылись в городе и присоединились к обороне[422].

11. Герцог Анжуйский в Гаскони, июль-октябрь 1377 года

Катастрофа обрушилась на англичан и их гасконских союзников почти сразу. Первая атака на ворота де Клейрак, расположенные на берегу реки в юго-восточной части города, была отбита с большими потерями среди французов. Герцог Анжуйский приказал Жану де Бюэй доставить тяжелое осадное оборудование из Ла-Реоля. Для этого пришлось тащить громоздкие машины, требюше и массивные крытые тараны, известные как truies, тридцать пять миль по плохим дорогам между Гаронной и Дордонью. Главным препятствием на их пути была, река Дропт, с быстрым течением и каменистыми берегами. Ее нужно было пересечь по длинному каменному мосту за бастидой Эйме, примерно в пятнадцати милях от Бержерака. Жану де Бюэй было выделено 400 человек для сопровождения осадного обоза. Сэр Томас Фельтон собрал около 700 человек, практически все, что у него было в наличии, и устроил засаду возле бастиды. Но передвижения Фельтона были замечены и прежде чем французский эскорт достиг реки, его численность была удвоена. Теперь в него входили одни из самых известных рыцарей в армии Людовика: кроме самого Жана де Бюэй, это были его брат Пьер, пожилой паладин Ле Бег де Виллен, давний бретонский соратник Бертрана Дю Геклена Тибо дю Пон и Оуэн Лаугох. Когда две армии оказались в поле зрения друг друга, они обе спешились. Произошло ожесточенное сражение между опытными противниками с примерно равной численностью войск. Решающий момент наступил, когда на поле боя появились французские пажи, которых ранее отправили в тыл с лошадьми, и англичане подумали, что прибыл свежий отряд для подкрепления их врагов. Они попытались отступить отдельными группами, но были разгромлены. Большое количество солдат Фельтона было убито, а многие из тех, кто бежал с поля боя, утонули в реке при попытке спастись. Выжило только около 200 человек. Сам Фельтон попал в плен вместе с Раймоном де Монто, сеньором Мюсидана; Бераром д'Альбре, сеньором Лангуарана, единственным представителем своего клана, кроме Бертуки, сохранившим верность англичанам; а также сеньорами Дюрасом и Розаном, которые были ведущими англо-гасконскими баронами Ажене.

Когда новости дошли до защитников Бержерака, Бертука д'Альбре попытался убедить их, что еще не все потеряно. Но, видимо, убедить их не удалось. Через два дня, 3 сентября, горожане проснулись и обнаружили, что перед их стенами установлена артиллерия из Ла-Реоля, а во французском лагере звучат трубы, возвещающие о начале штурма. Бертран Дю Геклен послал в город парламентера, чтобы убедить горожан, что дальнейшее сопротивление приведет лишь к тому, что их город будет разграблен. Горожане недолго посовещавшись между собой и согласились сдаться. С Бертукой не советовались, но он видел, в каком направлении развиваются события и собрав своих людей, бежал из города по каменному мосту на неохраняемый южный берег и далее в близлежащую крепость Монкюк. Когда гарнизон ушел, французы вошли в Бержерак[423].

Герцог Анжуйский созвал в своем шатре военный совет. Он решил продвигаться на запад по течению Дордони в направлении Бордо. Ситуация была необычайно благоприятной. В отличие от севера, где Филипп Бургундский был вытеснен с поля боя плохой погодой и проблемами со снабжением, на юге Франции стояла прекрасная погода и был собран один из самых обильных урожаев за последнее время. С севера шли свежие войска, а из Лангедока были вызваны новые. В конце первой недели сентября зять Эдуарда III Ангерран де Куси прибыл из Иль-де-Франс с 700 воинами. Ангерран восхищался Эдуардом III и отказывался порвать с ним, пока тот был жив. Но эти узы верности не распространялись на короля-ребенка Англии. Карл V уговорил Ангеррана поступить к нему на службу через две недели после смерти старого короля. Готовясь к борьбе со своими бывшими друзьями, он послал своего английского пажа на север, чтобы тот доставил Ричарду II письмо с отказом от своих английских земель и членства в Ордене Подвязки. Ангерран заявил, что его долг — сражаться за короля Франции как за своего "естественного и суверенного господина". Его супруга, дочь Эдуарда III, которая жила в Англии, когда истек срок перемирия, присоединилась к нему во Франции после похорон Эдуарда III, но в конце концов вернулась в Англию в начале 1379 года незадолго до своей смерти. Из двух их дочерей старшая воспитывалась во Франции и вышла замуж за французского дворянина, а младшая осталась в Англии, став графиней Оксфордской и заметной фигурой при дворе своего кузена. Это было символическое разделение семьи[424].

Замок Омбриер в Бордо был в смятении и панике, когда стало известно о падении Бержерака. Совет сенешаля собрался 3 сентября. Он обратился с призывом о помощи к дворянству герцогства и городам и срочно послал в Англию за инструкциями. Самой сильной личностью в Совете был сэр Уильям Элмхэм, губернатор Байонны, который, похоже, сам назначил себя исполняющим обязанности сенешаля. Его главным приоритетом была оборона Бордо. Элмхэм собрал остатки армии Фельтона и немногие оставшиеся гарнизонные войска и сформировал из них два отряда для обороны западных и северных подступов к городу. Один, под его собственным командованием, должен была удерживать обнесенные стенами города Либурн и Сент-Эмильон в западной части долины Дордони, где ожидалось главное наступления герцога Анжуйского. Второму, под командованием двух его лейтенантов, Эдмунда Крессвелла и Уильяма Чандлера, было приказано удерживать северный берег Жиронды в Бурге и Блай. Эта стратегия была навязана Элмхэму из-за острой нехватки людей и оставляла французам всю долину Дордони выше Сент-Эмильона. Он также оставил Бордо "без капитана и гарнизона", как признал Совет. Город должны были защищать его жители. Они нанимали воинов везде, где могли их найти, но у них не было денег, чтобы заплатить им. И если они немедленно не получат 4.700 бордосских ливров (около 630 фунтов стерлингов), заявили городские власти, оборона города рухнет. Совет заявил коннетаблю, что так или иначе эта сумма должна быть найдена и так или иначе, она была найдена[425].

Деньги, однако, больше не были главной проблемой Совета. По мере того, как последствия потери Бержерака и поражения армии Фельтона осознавались, верность гасконского дворянства и городов начала ослабевать. Гасконские пленники предстали перед герцогом Анжуйским в его лагере. Некоторые из них позже утверждали, что им угрожали смертью, если они не откажутся от своей верности англичанам. Вероятно, это было неправдой. Однако известно, что герцог выкупил их у пленителей, чтобы, по его словам, "обратить их в верность королю и нам". Вполне возможно, что он применил к ним ту же тактику, которую Карл V применил к капталю де Бюшу, отказавшись позволить им выкупить себя, если они не покорятся. Так или иначе, по какой-то причине они подчинились в течение нескольких дней. Два барона из Ажене, сеньоры Дюрас и Мадайян, приняли свое новое подданство легко, в соответствии с переменчивой традицией региона, из которого они прибыли. Они почти сразу же вернулись к англичанам в обмен на взятку в 600 бордосских ливров (80 фунтов стерлингов). "Лучше преступить клятву герцогу Анжуйскому, чем королю Англии, нашему естественному господину, который был так добр к нам", — рассуждали они, согласно Фруассару. Берар д'Альбре и Раймон де Монто, де Мюсидан были более значительными фигурами, давними союзниками англичан, чье отступничество стало серьезным и публичным ударом. Берар сдал мощный замок Кюбзак на северном берегу Дордони, что стало серьезным препятствием для усилий Элмхэма по удержанию нижнего течения реки. Он также взял на себя ответственность за привлечение новообращенных во французское подданство в Антре-Де-Мер к востоку от Бордо, где находилась его основная сфера влияния. Раймон де Монто передал французам большую часть западного Перигора. Когда Крессвелл и Чандлер прибыли со своими войсками в Блай, территорию Монто на протяжении многих лет, горожане закрыли перед ними ворота. Позже они подчинились герцогу Анжуйскому. Дезертирство заразительно. Вскоре после бегства в Монкюк Бертука д'Альбре, чья карьера на английской службе началась еще в 1350-х годах, сам подчинился французской короне, взяв на себя обязательство удерживать для герцога Анжуйского целых двадцать семь замков на гасконской границе. Это, самое примечательное подчинение из всех, было, безусловно, добровольным. Это было суждение Бертуки о том, как обстоят дела[426].

Французская армия без труда прошла по Дордони. Сент-Фуа сдался на следующее утро после прибытия французов. Кастильон, хотя и был практически оставлен Элмхемом, его жители защищали в течение двенадцати дней. Он сдался только после того, как нижний город был потерян, а большой двойной замок был сильно разрушен французскими требюше. Герцог Анжуйский послал рейдовые силы вниз по течению, чтобы прощупать оборону Либурна и Сент-Эмильона. Но вместо того, чтобы попытаться прорваться через войска Элмхэма, он неожиданно повернул на юг и двинулся по пересеченной местности к Гаронне. Эта перемена направления поставило Элмхэма в тупик, чьи силы были распределены вдоль северного берега Дордони и Жиронды, далеко от новой линии наступления герцога. Гаронна вообще почти не оборонялась. Последними заметными укреплениями на Гаронне к востоку от Бордо были города-близнецы Сен-Макер и Лангон с их огромными крепостями XIII века, стоящими по обе стороны реки примерно в тридцати милях от столицы герцогства. Совет в замке Омбриер поспешно отозвал Крессвелла и Чандлера из Бурга и реквизировал корабли, чтобы перевезти их людей вверх по реке в Сен-Макер. Элмхэм отправился вслед за герцогом и затворился в бастиде Кадильяк, расположенной на небольшом расстоянии вниз по течению. Южный берег реки был покинут. Лангон оставался совершенно беззащитным, за исключением его жителей. На третьей неделе сентября французская армия во второй раз за два года появилась перед Сен-Макером. На этот раз жители нижнего города вступили в переговоры сразу же после прибытия герцога. Город сдался через четыре дня. Гарнизон разграбил город и с добычей отступил в цитадель, огромную квадратную крепость со стенами толщиной в десять футов, построенную на выступающей скале на западной окраине города. Французы установили вокруг крепости восемь больших требюше, которые день за днем стали бить по стенам. Гарнизон, наконец, сдался 7 или 8 октября после двухнедельного обстрела. Лангон, расположенный на противоположном берегу, открыл ворота, не дожидаясь нападения[427].

К этому времени французская армия достигла предела своей выносливости. Приближалась зима и проблемы со снабжением обострились. При осаде Кастильона фуражирам приходилось удаляться от армии более чем на тридцать миль, чтобы найти пропитание. К октябрю лошади стали умирать от нехватки корма и герцог Анжуйский решил прекратить кампанию. Последний эпизод был актом личной мести. 9 октября 1377 года герцог явился под Дюрас, замок сеньора Дюрфора. Большой квадратный замок Дюрфоров с четырьмя угловыми башнями был впечатляюще силен, но не представлял особой стратегической ценности. Однако герцог Анжуйский провел три недели, разбивая его артиллерией и устраивая кровавые штурмы стен. Уцелевший гарнизон отступил в башню после того, как остальная часть замка была захвачена, и окончательно сдался в конце октября 1377 года. Покончив с замком Людовик Анжуйский отправился домой[428].

В разгар своих итальянских забот Папа Григорий XI нашел время написать герцогу Анжуйскому из своего летнего дворца в Ананьи, к югу от Рима. Он был искренен в своих поздравлениях. Взятие стольких мест за столь короткое время и пленение почти всех командиров вражеской армии вызвало у него "невыразимую радость и удовлетворение, за что мы благодарим Господа, надеясь лишь, что Он предназначил вам еще больший триумф". Это была исключительно хорошо организованная кампания, в которой умело использовались слабости явно уступающего по численности противника. Вся долина Гаронны была открыта для будущих французских армий. Бордо, главная политическая опора английского герцогства, стал пограничным городом. Отряды французской армии совершали рейды через Антре-Де-Мер, западный Базаде и в Медок, вынуждая сдаться множество мелких населенных пунктов. По официальным подсчетам, было взято не менее 134 замков и обнесенных стенами городов. В результате герцог укрепил свои позиции на огромной территории вокруг города. Когда в середине октября он отправился домой, то вместо того, чтобы расплатиться со всей своей армией, как это было в 1374 году, он перевел часть ее на зимнее содержание, распределив людей по гарнизонам вблизи Бордо. Бастида Кадильяк, покинутая сэром Уильямом Элмхэмом, была превращена в склад для хранения запасов и снаряжения в ожидании большой осады, которую герцог намеревался предпринять в следующем году.

Со временем на смену гарнизонам герцога пришли сеньоры бесчисленных маленьких городов и замков, получившие их в качестве конфискованных земель. Они продолжали бесконечную войну набегов и репрессий, которая в течение двух десятилетий была обычной чертой жизни Перигора, Керси, Руэрга и Оверни. Счета архиепископов Бордо, которые были одними из крупнейших землевладельцев региона, рассказывают об этом в лаконичных заметках, которые их клерки адресовали аудиторам. Этот арендатор не заплатил свои взносы, потому что "все было разрушено французами"; это поместье не приносит "никаких доходов из-за войны"; другое было "растащено французами" и лежит пустым и необработанным, виноград гниет на лозах; многие из них отмечены все более знакомым рефреном deserta est (покинуто). Отчеты папских сборщиков в регионе рассказывают ту же историю: "пустырь", "совершенно заброшено", "опустошено войной". Большая часть епархии Базас, лежащая к юго-востоку от Бордо, была описана в 1379 году как "обугленная и разрушенная". Некоторые из этих мест не восстанавливались в течение более чем одного поколения. В 1384 году Судан де Ла Трау, один из крупнейших светских землевладельцев Борделе, объяснил чиновникам Ричарда II, почему он не может заселить опустевшие приходы своего владения. Этот человек вспоминал падение Сен-Макера и дезертирство Берара д'Альбре как поворотный момент в судьбе округа. Жители бежали. Налетчики с обеих сторон могли появиться внезапно. Солдаты герцогства разрушили единственный замок, в котором могли укрыться крестьяне. Так что земля, когда-то приносившая 300 марок в год, стала бесполезной. Было много других подобных историй. Обследования, проведенные в конце XIV века, все еще сообщали о фермах, заросших бурьяном, которые перестали возделываться двадцать лет назад. Правда, картина была неоднородной. Винодельческий регион Медок к северу от Бордо в значительной степени избежал проблем других мест. И между разрушенными фермами были островки процветания, где люди все еще зарабатывали на жизнь земледелием. Но отчасти проблема заключалась в капризах войны, которая оставляла здания нетронутыми истребив владельцев, и аккуратные ряды виноградников — на склонах холмов, с которых все было собрано солдатами[429].

* * *

В первые несколько месяцев правления Ричарда II английское правительство, удрученное проблемами укрепления Гаскони и напуганное прибрежными набегами Жана де Вьенна, приняло стратегию, которая должна была определять ведение войны с Францией в течение следующего десятилетия. Оно занялось приобретением цепи крепостей с гарнизонами, клонов Кале, вдоль атлантического побережья Франции: Брест, Шербур, Ле-Кротуа и Сен-Мало. Брест и Шербур были успешно оккупированы и удерживались англичанами в течение многих лет. Две крупные попытки захватить Сен-Мало не увенчались успехом. Замыслы против Ле-Кротуа были оставлены. Нормандские острова, после долгого периода пренебрежения со стороны английской короны, стали использоваться как центр снабжения и перевалочный пункт для операций в Нормандии и Бретани, что уже вызвало мощные набеги на острова со стороны французских командиров. К 1377 году два главных замка Нормандских островов, Касл Корнет на Гернси и Гори на Джерси, имели значительные гарнизоны. Будущий английский канцлер назовет все эти места "границами и барбаканами Англии за морем". Как следует из этой фразы, авторы английской политики рассматривали барбаканы как первую линию обороны против французских нападений на Англию. Они служили базами, с которых можно было контролировать Ла-Манш и создавали постоянную потенциальную угрозу со стороны английских экспедиционных армий, которые теперь имели выбор мест, через которые можно было вторгнуться во Францию, тем самым сковывая крупные французские силы в своей собственной стране[430].

Была ли эта схема продуманной с самого начала или же она возникла в результате проб и ошибок по мере появления возможностей — это вопрос, на который источники, всегда более полные в отношении действий, чем замыслов, не дают прямого ответа. Конечно, это была политика, сознательно продвигаемая и в некоторой степени финансируемая могущественными меркантильными интересами, в основном купцами Лондона, которые понесли большие потери от французского пиратства и набегов на побережье и стремились восстановить английский контроль над проливами. Но она также отражала давние разочарования тех, кто был обеспокоен судьбой войны на суше. Проще всего было проникнуть во Францию через Кале и Пикардию, так как короткий морской переход мог быть осуществлен с помощью относительно скромных флотов транспортных судов. Но стратегические интересы Англии теперь были сосредоточены в атлантических провинциях Нормандия, Бретань и Гасконь, до которых было трудно добраться из Кале. Низовья рек Сены и Луары, с их широкими руслами и быстрым течением, представляли собой непроходимый барьер для армии. Бретань можно было достичь из Кале по суше, только выбрав длинный обходной путь, на север и восток от Парижа, как это сделали Эдуард III в 1359 году, Ноллис в 1370 году и граф Бекингем в 1380 году. Для достижения Гаскони, как узнал Джон Гонт в 1373 году, требовался еще более извилистый путь через верхнюю долину Луары и западные склоны Центрального массива.

Первой целью был Брест и прилегающие к нему гавани в западной Бретани. В течение многих лет эта крепость удерживалась английскими гарнизонами. Но ее капитаны были подотчетны герцогу Иоанну IV, который в принципе отвечал за выплату жалованья, поддержание обороны и руководство военными операциями. В 1377 году он был не в состоянии сделать что-либо из этого. Незадолго до истечения срока перемирия английское правительство послало вооруженный эскорт, чтобы забрать его из Брюгге, где он жил в изгнании последний год, и доставить в Англию через Кале. Он приехал разоренным человеком. Его единственное английское владение, Ричмонд в Йоркшире, было заложено сэру Джону Невиллу за большие суммы, которые причитались тому за службу в герцогстве до 1374 года. Брест и Оре были единственными местами в Бретани, где все еще развевался флаг герцога. Но ни один из них, похоже, не мог продержаться долго. Оре был осажден Оливье де Клиссоном в начале июля 1377 года. Через месяц английский гарнизон открыл ворота перед французами и уплыл на кораблях в Англию. В Бресте бастиды перед воротами города уже были вновь заняты бретонскими отрядами Оливье де Клиссона. Эскадра кастильских торговых судов прибыла для блокады гавани с моря. Если бы английский Совет не предпринял быстрых действий, то это место почти наверняка пошло бы по пути Оре. Совет выплатил часть долга герцога Невиллу, выкупил Ричмонд и взял на себя ответственность за расходы по обороне крепости. Взамен Иоанн IV был обязан уступить город, замок и знаменитую гавань англичанам на время войны. В начале сентября в город был отправлен оруженосец Джон Кларк с припасами, подкреплением и приказами для гарнизона. В октябре за ним должна была последовать большая морская экспедиция. Цель заключалась в том, чтобы прорвать блокаду, снять осаду со стороны суши и занять как можно больше территории на западе Финистера, которая традиционно контролировалась из Бреста. Для этого Совет предложил использовать флот, который был собран в Темзе в июне и все еще находился там по реквизиции, брошенный экипажами и истощенный дезертирством. Для его усиления был проведен новый раунд реквизиций. Адмиралы сосредоточились на сборе более крупных судов, по морским поселениям были разосланы бригады комиссаров для поиска моряков. Было набрано почти 4.000 солдат[431].

Главными действующими лицами этого предприятия были младший сын Эдуарда III Томас Вудсток, граф Бекингем, и Ричард Фицалан, граф Арундел, два человека, которые должны были стать тесно связанными с новой военно-морской стратегией. У них было много общего. Арундел недавно, в возрасте тридцати лет, унаследовал графство своего отца. Умный и безжалостный, Арундел был одним из самых богатых людей в Англии, и его амбиции соответствовали его состоянию. Бекингем, которому предстояло командовать экспедицией в Брест, был более загадочной фигурой. На момент воцарения Ричарда II ему было всего двадцать два года, и до сих пор он жил в тени королевского двора. Есть некоторые свидетельства того, что старый король был плохого мнения о его способностях. Томас был посвящен в рыцари сравнительно поздно и стал графом только во время коронации своего племянника. Хотя он был констеблем Англии с 1376 года, во времена своего отца он не приобрел никакого военного или политического опыта и никогда не обладал состоянием, соответствующим его статусу. Тем не менее, на протяжении всей своей жизни он отличался величественными манерами и сильной привязанностью к рыцарским традициям и формам придворного этикета. По словам Фруассара, он говорил "как сын короля". Томас Вудсток был, возможно, крайним примером молодых дворян своего поколения, которые боролись с разочаровывающими ограничениями английской власти, лишавшими их шансов на славу, которыми пользовались их отцы и деды. Разочарование в его случае, как и многих других его современников, усиливалось дорогими вкусами, глубоким чувством родословной и вечной нехваткой денег. "Лучший из людей" — так отзывался о нем хронист Уолсингем. Но карьера Томаса показывает, что он был напористым и конфликтным человеком с высоким мнением о собственных талантах, которое никогда полностью не подтверждалось его поступками[432].

Первый Парламент нового царствования открылся в Вестминстере 13 октября 1377 года. На его работе, возможно, неизбежно сказались неразрешенные противоречия прошлого. Большое количество рыцарей графств, заседавших в Добром Парламенте, были вновь избраны в Палату Общин, включая сэра Питера де Ла Маре, который вновь стал спикером. Их настроения в некоторых отношениях были возвратом к ситуации 1376 года. Элис Перрерс снова предстала перед Парламентом, чтобы выслушать решение о своем изгнании и конфискации имущества. Парламентарии роптали по поводу помилования Лайона, в котором они обвинили Элис и добились удаления из постоянного Совета своего старого врага Уильяма Латимера и ряда его друзей. Их враждебность к Джону Гонту была негласной, но ощутимой. Радикализм представителей общин, как и их предшественников, был основан на сильной поддержке войны и убежденности в том, что министры Эдуарда III несерьезно относились к ее ведению. Поскольку воспоминания о французских набегах на южное побережье были еще свежи, это было одно из самых воинственных собраний конца XIV века. Парламентарии жаловались на упадок древнего рыцарства, на потери понесенные сословием воинов во Франции, на конец, как они полагали, былого владычества Англии на морях. Они были беспощадны в своем осуждении недавних неудач, в которых они были склонны винить на этот раз скорее полевых капитанов, чем сравнительно новых министров в Вестминстере. Защитников Арда и Одрюика судили в Парламенте за измену и приговорили к смерти. Их спасло только вмешательство Джона Гонта[433].

Однако настоящей проверкой поддержки Парламентом войны стала его готовность платить за нее. Ричард II унаследовал от своего деда пустую казну. Министры Ричарда II сообщили Парламенту, что им необходимо не менее 400.000 марок (266.666 фунтов стерлингов) для пополнения казны и продолжения войны. Парламентарии ответили, как они часто делали, предложениями о том, что больше денег можно получить от королевских владений и церкви. Они подготовили довольно нереальные расчеты, чтобы показать, каких богатств можно ожидать от этих источников, но в конце концов их убедили выделить две десятых и пятнадцатую часть. Было объявлено, что они представляют собой прямые налоги за два года. Но они должны были быть собраны одним платежом до 2 февраля 1378 года. Это было меньше, чем хотело правительство, но все же это был самый крупный единый налоговый платеж, который когда-либо санкционировала Палата Общин.

Верные своим принципам, парламентарии не доверяли правительству в том, что оно с пользой потратит эти деньги. Они поставили условием предоставления субсидии, что все доходы от десятых и пятнадцатых частей, а также от пошлин на шерсть и десятины от священнослужителей должны выплачиваться двум специальным казначеям, угодным им самим, которые должны были производить выплаты только по ордерам на военные расходы. Уильям Уолворт и Джон Филпот, назначенные на эти должности, были известными лондонскими финансистами, входившими в число парламентариев, заседавших от города в Палате Общин. Уолворт был бывшим мэром, сколотившим свое состояние как торговец вином и шерстью, а Филпот богатым бакалейщиком с большими связями. Они оба принадлежали к хорошо организованной группе купцов из Кале, которая на протяжении многих лет главенствовала в правительстве города и была напрямую заинтересована в политике концентрации ресурсов на войне на море. В первые три года правления Ричарда II через их руки прошло около трех четвертей всех поступлений английского государства, которые были направлены на военные нужды. Это было значительным увеличением по сравнению с долей, составлявшей около 60%, которая до этого была обычной. Это было достигнуто в основном за счет сокращения расходов на содержание королевского двора и расходов на внутреннее управления страной. По историческим меркам абсолютные суммы были очень велики. С 14 декабря 1377 года, когда казначеи приступили к своим обязанностям, по 4 февраля 1379 года, когда они представили свои первые отчеты, на войну было потрачено 145.651 фунт стерлингов, что является самым большим показателем за весь сопоставимый период с 1370 года. В течение короткого периода Англия могла тратить деньги на войну с темпами, не намного уступающими темпам Франции[434].

Граф Бекингем первоначально планировал отплыть в Брест с ежегодным винным конвоем, направлявшимся в Гасконь, который обычно отправлялся в путь в начале октября. Но он опоздал к отплытию и конвой ушел без него, забрав с собой часть собранных войск и большую часть кораблей. В результате граф был вынужден отложить свою экспедицию до конца года. А пока он решил использовать корабли и войска, все еще ожидавшие в Лондоне, для совершения грабительского рейда против фламандского порта Слейс, где, как сообщалось, большое количество нагруженных товарами кастильских торговых судов ожидало благоприятного ветра. Поскольку английское правительство стремилось поддерживать хорошие отношения с графом Фландрии и его подданными, это было не самое мудрое решение, и вполне возможно, что Бекингем не советовался ни с кем, кроме своих коллег-капитанов. В итоге они так и не достигли Слейса. В последнюю неделю октября Бекингем и его спутники собрали своих людей у полуразрушенных зданий цистерцианского аббатства Эдуарда III Святой Марии Грейс, к востоку от лондонского Тауэра, и дальше вниз по Темзе в Рэтклиффе, мрачном районе пристаней и лодочных верфей на болоте Степни. Люди были размещены на тридцати больших военных кораблях и множестве небольших судов снабжения. Они вышли в море 7 ноября 1377 года, а через три дня столкнулись с ужасным штормом. Проливной дождь и штормовой ветер разметали флот. Несколько судов снабжения набрали воды и были покинуты экипажами, которые укрылись на переполненных палубах военных кораблей. Выжившие в шторме корабли дотащились домой со сломанными мачтами и порванными парусами. В этом фиаско довольно несправедливо обвинили двух адмиралов, которые были смещены в начале декабря после всего нескольких месяцев пребывания на посту. Их заменили графы Арундел и Уорик, которые, как ожидалось, должны были проявить больше энергии для выполнения своей задачи[435].

Флот Бекингема был отремонтирован и воссоединен в Сэндвиче в течение следующего месяца, а в середине декабря 1377 года снова вышел в море. Вскоре после этого он успешно соединился с западным флотом в Ла-Манше. Затем объединенная армада численностью от шестидесяти до восьмидесяти судов направилась на юг к Бресту и должно быть, достигли города примерно к Рождеству. Там обнаружилось, что подход к гавани перекрыт кастильской эскадрой, стоявшей у города. Увидев перед собой огромные кастильские корабли, большая часть английского флота взбунтовалась и отказалась сражаться. Одному из подчиненных Бекингему командиров его команда угрожала смертью, если он откажется повернуть назад. Но Бекингем, с остальными кораблями, все же пошел вперед и прорвался через вражескую линию. В этом бою было захвачено восемь вооруженных кастильских кораблей и обращено в бегство несколько других. Когда Бекингем и его соратники вошли в гавань, они встретили сопротивление совсем другого характера. Гарнизон в замке состоял в основном из англичан, которыми командовал бывший соратник Роберта Ноллиса по имени Джон Лейкенхит. И командир и его подчиненные были в отвратительном настроении и утверждали, что им причитается более 22.000 франков (около 3.700 фунтов стерлингов) в качестве заработной платы, и отказывались открывать ворота, пока им не заплатят. Командиры армии должны были лично гарантировать эту сумму, прежде чем им разрешили вступить в город. Оказавшись внутри стен, Бекингем назначил Роберта Ноллиса временным капитаном. Он заполнил склады замка из привезенных с собой припасов и увеличил численность гарнизона. Затем граф начал расширять границы эффективного контроля гарнизона в Финистере. Новая база быстро превратилась в центр английского рейдерства. Грузы захватывались с проходящих судов, чтобы пополнить запасы гарнизона. Выйдя на север в Ла-Манш с галерой и двумя гребными баланжье, сэр Томас Перси смог рассеять конвой из пятидесяти безоружных фламандских и кастильских торговых судов, потопив несколько из них и захватив по меньшей мере два с грузом. Эта короткая кампания стала одним из самых успешных военно-морских предприятий англичан с 1369 года. 25 января 1378 года флот с триумфом вернулся в Англию[436].

Бресту суждено было оставаться в руках англичан чуть более двадцати лет, но он никогда не служил пунктом вторжения во Францию. Этот путь по морю путь всегда оказывался слишком долгим для перевозки большой армии и крепость играла скромную роль в английских морских операциях в Ла-Манше и поддержании связи с Гасконью. Как и Кале, Брест стал в основном военным городом, экономически зависящим от своего гарнизона. Ноллис удерживал город и замок с 240 людьми, и гарнизон, вероятно, поддерживался на примерно таком же уровне до конца 1380-х годов. Местное гражданское население постепенно вытеснялось тяготами частых французских набегов и осад, а также постоянными реквизициями и расквартированием английских войск. Снабжение продовольствием и подкреплениями оказалось серьезной операцией, которой руководили штатный чиновник короля и сеть поставщиков в Дартмуте и Фоуи, Байонне и Бордо. Стены и башни регулярно ремонтировались. Пороховая артиллерия производилась в Англии и с большим трудом доставлялась на побережье для отправки в город. В гавани постоянно находилось не менее двух кораблей для поддержания связи и захвата призов на море. Оправдывало ли все это расходы, можно усомниться. В первые несколько лет чистая стоимость английской оккупации Бреста составляла от 6.000 до 8.000 фунтов стерлингов в год, что было значительно больше, чем английское правительство тратило на Гасконь за тот же период[437].

Главными бенефициарами оккупации Бреста были его капитаны. Через крепость проходила большая часть морской торговли Западной Европы, и она предлагала богатые трофеи. Внутри страны гарнизон постепенно создал район платящий patis, простиравшийся на север до побережья и на юг до залива Беноде. Преемниками Ноллиса на посту капитана Бреста, сменившими его в июне 1378 года, были два оксфордширских рыцаря, приближенных к королю, сэр Ричард Эббербери и сэр Джон Голафр. Эти люди, соседи по месту жительства, вероятно, вступили в партнерство, чтобы вместе извлекать выгоду из войны. Они заключили с королем контракт с фиксированной платой, по которому согласились содержать и защищать крепость за свой счет в обмен на ежегодную выплату в 10.000 марок (6.667 фунтов стерлингов), плюс доля добычи, которая рассчитывалась по сложной формуле, оставляя им примерно половину. За одиннадцать месяцев пребывания Эббербери и Голафра в крепости добыча, объявленная королевскому чиновнику, составила 1.727 фунтов стерлингов, из которых более половины было получено от patis, а остальное — от кораблей и грузов, захваченных в море. Из этой суммы 875 фунтов стерлингов попали в карманы капитанов, что было значительным состоянием по меркам того времени. За Эббербери и Голафром последовало другое деловое партнерство — сэра Хью Калвли и сэра Томаса Перси, которые заключили контракт за несколько меньшую плату с большей долей добычи. Все это были, по сути, финансовые сделки. Капитаны Бреста редко посещали крепость и обычно выполняли свои обязанности через заместителей, которые отчитывались перед ними за прибыль. Калвли и Перси задекларировали меньше половины добычи, которую получили их предшественники, но, должно быть, заработали гораздо больше. В 1384 году, когда Перси выполнял контракт уже в одиночку, бретонцы утверждали, что гарнизон брал patis со 160 приходов, и подсчитали, что выручка составляла 35.000 франков (около 5.800 фунтов стерлингов) в год наличными и 1.200 бочек рыбы, мяса и зерна. Нет никаких записей о расходах, понесенных первыми капитанами Бреста, но тот факт, что правительство смогло заключить гораздо более жесткую сделку с их преемниками, говорит о том, что они очень хорошо зарабатывали. Ричард Эббербери уже был богатым человеком, когда отправился в Брест, но нет ничего удивительного в том, чтобы рассматривать величественную сторожевую башню замка Доннингтон в Беркшире, которая была демонстративно перестроена для него в 1380-х годах, как памятник прибылям успешного военного подрядчика даже в то время, когда английская военная удача шла на убыль[438].

* * *

После того как Брест и прилегающие районы оказались под английским контролем, Совет Ричарда II обратил свое внимание на полуостров Котантен и его отсутствующего господина, Карла Наваррского. Карлу было уже пятьдесят пять лет, он был озлобленным человеком, который большую часть своей взрослой жизни провел в изгнании в Наварре. Но он не терял надежды вернуть себе большие владения в южной Нормандии, которыми он владел до гражданских войн 1360-х годов. По словам его секретаря и камергера, чьи признания в следующем году являются основным источником его деяний в этот период, Карл Наваррский все еще считал себя законным королем Франции. Он все еще надеялся на какое-то катастрофическое событие, возможно, крупное поражение или смерть короля, которое вернет Францию к беспорядкам 1350-х годов и даст возможность реализовать его амбиции. Из своих замков в Памплоне, Эстелле и Олите он поддерживал регулярную переписку с цитаделью в городе Эврё, где небольшая группа солдат и администраторов управляла тем, что осталось от его французских владений, и поддерживала сложные отношения с французским двором. Но Карл уже давно потерял друзей и влияние, которые у него когда-либо были в Париже, и все больше терял связь с происходящими там событиями. Расстояние и разочарование усиливали его иллюзии. Как заметил один хорошо осведомленный современник во время откровенного разговора с представителями короля Наварры в Париже, правда заключалась в том, что Карла Наваррского глубоко ненавидели в отеле Сен-Поль и он был слишком далеко, чтобы его можно было умиротворить. Ненависть была полностью взаимной. Король Наварры предпринял по меньшей мере две попытки отравить Карла V после своего возвращения в Наварру в 1372 году и поощрял различные мутные и неудачные заговоры. Его единственным реальным козырем была способность создавать проблемы путем интриг с англичанами, но даже это оружие следовало использовать с осторожностью. Французские владения Карла Наваррского были плохо защищены и были уязвимы для репрессий, если бы он попытался зайти слишком далеко. Даже в своем наваррском королевстве он подвергался нападению со стороны Кастилии, древнего и могущественного врага и покладистого союзника Франции, чье враждебное присутствие на южной границе всегда препятствовало его более агрессивным планам[439].

С точки зрения англичан, Карл Наваррский был ненадежным политиком, который несколько раз обманывал их. Однако он владел важными гаванями в Нижней Нормандии, в частности, Шербуром и Барфлёром, что делало его достойным ухаживания, несмотря на все риски и разочарования. Весной 1377 года, когда перемирие заключенное в Брюгге закончилось, советники короля в Вестминстере начали проявлять к Карлу более активный интерес. Сэр Эдвард Беркли, бывший фаворит Черного принца, которому в последующие годы предстояло стать экспертом по южной Европе, провел большую часть года в Гаскони и Наварре, пытаясь обработать скользкого короля Наварры. Карл вел свою обычную игру, намекая на союз с Англией и не заключая его на самом деле, в надежде убедить французского короля откупиться от него новыми уступками. Он принял Беркли со всем внешним радушием, в то время как в Париже его агенты тайно возобновили свои требования к французскому королю, предлагая военный союз против англичан. В августе 1377 года тактика Карла изменилась. От его агентов в Париже пришел мрачный доклад, за которым последовало официальное отклонение французским королем всех его требований. И тогда он неожиданно заявил о своей готовности объединить силы с Англией и начал продвигать свои планы с нетерпением и энтузиазмом, которые, должно быть, застали Беркли врасплох. Карл заявил, что вернется в Нормандию с корпусом наваррских войск, 300 или 500 человек, на кораблях, которые английское правительство в Гаскони должно было найти для него в Байонне. Он предоставит гавани Котантена и наваррские замки в южной Нормандии в распоряжение английской армии для совместного вторжения во Францию. В подтверждение своих намерений Карл предложил брак между своей дочерью и Ричардом II[440].

Примерно в начале октября 1377 года эти предложения были доставлены в Вестминстер одним из нормандских оруженосцев Карла Наваррского. Его прибытие совпало с открытием Парламента. Парламентские пэры были полны энтузиазма. Они даже были готовы отказаться от приданого для дочери Карла — необычная уступка, учитывая, что Ричард II был одним из самых привлекательных женихов Европы. Прогресс, однако, был медленным. Связь через Бискайский залив зимой была затруднена. Посланник, отправленный с ответом англичан, гасконский оруженосец по имени Гарси-Арно де Сальес, как только смог, отправился в Бордо в сопровождении английского рыцаря сэра Джона Роша. Но им потребовалось почти два месяца, чтобы добраться до Бордо. В Памплоне Карл Наваррский начал нервничать. Долгое молчание из Англии беспокоило его. Французское правительство, хотя и не имело точной информации, уже заподозрило дипломатическую суету вокруг Наварры и начало провоцировать неприятности на южной границе королевства Карла. В конце года в Кастилии находился французский адмирал Жан де Вьенн. Ходили слухи о передвижениях кастильских войск к югу от Эбро. Между герцогом Анжуйским и Энрике II регулярно курсировали гонцы, многим из которых приходилось проезжать через Наварру. Некоторые из них, несомненно, позволяли вскрыть перевозимые ими письма чиновникам Карла Наваррского. 6 января 1378 года Энрике II объявил себя королем Наварры. Из Толедо он отдал приказ о вторжении в Наварру весной. Армии было приказано собраться в Логроньо 1 апреля. На этот раз, заявил Энрике II, он не просто будет разорять королевство Карла Наваррского, но и присоединит его к своему[441].

Эти махинации в тылу Карла заставили его отказаться от планов лично отправиться в Нормандию. В новом году он решил послать во Францию вместо себя своего старшего сына, также носящего имя Карл, неопытного восемнадцатилетнего юношу, чей приезд, по его мнению, будет выглядеть менее угрожающим, чем его собственный. Молодому принцу была предоставлена настолько большая свита, что наваррские подданные Карла должны были заплатить за ее содержание специальный налог. Но цель его визита была характерно туманной. Молодой принц, похоже, ничего не знал о шашнях своего отца с англичанами. Настоящие задачи миссии были возложены на его приближенных. Один из них вес сумку с документами для Пьера дю Тертра, секретаря короля Наварры, который был вовлечен в тайные сделки Карла с англичанами на протяжении почти десяти лет и в настоящее время находился на западе Франции. Его задачей было заполнить склады наваррских замков в Нормандии и убедиться, что их гарнизоны продержатся за стенами до подхода англичан. Король Наварры предполагал послать своего камергера Жака де Рю с новыми инструкциями, как только он заключит сделку с англичанами. К нему также должен был присоединиться один из французских приближенных Карла, который собирался проникнуть на королевскую кухню в Париже и отравить короля Франции[442].

6 января 1378 года, в день, когда был разослан приказ о мобилизации кастильцев, Карл Младший отправился из Наварры со своими спутниками. Через несколько дней Гарси-Арно де Сальес наконец-то прибыл в Памплону с предложениями английского Совета, но обнаружил, что они уже не принимаются во внимание. Король Наварры сейчас больше всего нуждался в помощи для защиты своей южной границы от Кастилии и хотел, чтобы подкрепления из Англии или Гаскони были направлены к нему через Пиренеи. Очевидно, он имел совершенно нереальные представления о том, сколько времени займет их доставка. Поэтому Гарси-Арно был отправлен обратно в Англию с настоятельными требованиями о военной помощи. С ним отправился еще один наваррский эмиссар, советник Карла, сеньор Гарро, получивший полномочия для достижения соглашения по всем нерешенным вопросам[443].

* * *

В Вестминстере министры английского короля разрабатывали свои планы на предстоящий сезон. Их идеи были масштабными, чтобы соответствовать щедрым финансовым ресурсам, недавно предоставленными Парламентом. В конце января 1378 года было решено собрать армию из 6.000 человек. Часть этого войска должна была быть размещена на борту крупных судов из Байонны и использоваться для патрулирования южного побережья Англии в надежде перехватить французских рейдеров. Остальные должны были быть мобилизованы в два этапа. Первый контингент предполагалось задействовать в чисто морской операции в Ла-Манше. Около 2.700 солдат, примерно половина английской армии, были выделены для этой операции и переданы под временное командование адмирала Запада Ричарда, графа Арундела. Судя по всему, план заключался в нанесении упреждающего удара по французскому флоту, пока он еще находился в своих портах в Нормандии. Второй этап кампании должен был начаться месяцем позже, в середине апреля. Эскадры Арундела должны были вернуться в Англию и соединиться с остальной армией и флотом в Саутгемптоне. Затем весь флот должен был отплыть из Солента в так называемую великую экспедицию под командованием герцога Ланкастера. Английские административные источники крайне сдержанны в отношении цели великой экспедиции герцога. Современники хронисты явно не знали об этом, что позволяет предположить, что это было известно лишь немногим посвященным. Но ясно, что план состоял в том, чтобы высадить армию на недавно восстановленной базе в Бресте и вторгнуться в Бретань. В период с марта по июнь 1378 года семь кораблей непрерывно занимались переправкой в порт продовольствия и военных запасов Джона Гонта[444].

В марте 1378 года эта и без того перегруженная программа была обременена новым проектом, когда министры короля были вынуждены обратить свое внимание на Гасконь. Герцогство оставалось без руководства и было почти лишено войск в течение шести месяцев. Ожидалось, что летом французы возобновят наступление на юго-западе и откладывать решение вопроса больше было нельзя. Был назначен новый лейтенант, сэр Джон Невилл, который уже показал себя в Бретани как умелый организатор. Было предложено выделить ему армию в 1.000 человек, доведя общее число войск до 7.000, для которых нужно было еще найти суда. Это были скромные силы, с которыми можно было бы противостоять полчищам, которые, вероятно, будут собраны герцогом Анжуйским. Но Совет планировал укрепить позиции Невилла, координируя его действия с операциями компаний, действующими за пределами гасконской границы. Несколько видных капитанов гасконских рутьеров находились в Англии зимой 1377–78 гг. для обсуждения возможности проведения отвлекающих рейдов на северный фланг герцога Анжуйского, впервые эти нерегулярные отряды были официально признаны частью сил английского короля во Франции. Бертука д'Альбре якобы заключил мир с герцогом Анжуйским и держался в стороне. Но два его главных лейтенанта, Бернар Дуа и Перро де Галар, находились в Вестминстере. Они командовали двумя важными крепостями в Керси: Монвалан, на Дордони к востоку от Суйяка, и Балагуер, на левом берегу Ло возле Фижака. Между собой эти места контролировали около дюжины гарнизонов сателлитов и могли собрать рейдовые силы численностью до 500 всадников. Вместе с Галаром и Дуа в Англии находились еще как минимум две значительные фигуры из мира гасконских вольных компаний: печально известный лимузенский разбойник Мериго Марше, один из горстки английских партизан, которые все еще сопротивлялись офицерам французского короля в своей родной провинции; и Раймон де Кустон, один из капитанов Шарлю-Шампаньяк, древнего замка виконтов Тюренн, главенствующего над ущельями Дордони в Нижнем Лимузене[445].

Учитывая несчастливую историю крупномасштабных программ реквизиции в Англии, подготовка флота графа Арундела для Ла-Манша проходила с необычной эффективностью. Большая часть выделенных ему войск была готова в портах к концу марта 1378 года. К началу апреля в наличии имелось почти шестьдесят реквизированных кораблей и баланжье. Николас Хакенет, нормандский шпион на английской службе, провел большую часть зимы, наблюдая за признаками активности в портах Французского канала. В конце апреля он вернулся в Англию с докладом. Однако ничего не произошло. Возможно, Арундел ждал, пока французский галерный флот покинет арсенал в Руане, прежде чем отправиться в порты Французского канала. Но это лишь предположение. Общественное мнение, которое ожидало великих свершений и которое ничего обо всем этом не знало, начало роптать против лидеров армии, "как это свойственно простолюдинам, когда у них меняется настроение", писал сноб Томас Уолсингем, который на самом деле был с ними согласен. Неприкрытый гнев был вызван тем, что шотландский авантюрист Эндрю Мерсер, сын знаменитого купца из Перта, начал совершать набеги вдоль побережья северо-восточной Англии с эскадрой кораблей, собранных из портов Шотландии и французских и кастильских торговых судов во Фландрии.

В конце апреля, пока граф Арундел все еще ждал со своими кораблями в Темзе, группы авантюристов начали выходить в море для осуществления своих частных предприятий. Лондонский купец Джон Филпот увел несколько кораблей и около тысячи моряков и солдат на север и захватил Мерсера в море вместе с несколькими кастильскими торговыми судами его эскадры. Байоннская эскадра, которая, вероятно, к этому времени была занята сопровождением судов с провизией в Брест, отделилась, чтобы напасть на кастильские торговые конвои в Ла-Манше. Моряки из Пяти портов провели серию набегов на Фекамп на побережье Нормандии. В одном из них даже удалось вернуть колокола церкви Рая, снятые французами годом ранее[446].

* * *

Пока англичане пытались осуществить свои планы, во Франции разразился серьезный политический кризис. В конце марта 1378 года французское правительство раскрыло все планы Карла Наваррского по совместным операциям с англичанами в Нормандии. Судя по всему, это произошло из-за неумелой дипломатии английских агентов на юге Франции. В феврале сэр Джон Рош находился в Беарне, пытаясь вовлечь Гастона, графа Фуа, в англо-наваррскую схему. Похоже, он расстроил графа, пригрозив репрессиями в случае отказа сотрудничать. В результате Гастон отправил французскому королю конфиденциальное послание с просьбой о защите и раскрытием ужасного и отвратительного заговора короля Наварры против короны. Он также сообщил ему, что, по его мнению, Жак де Рю, который в то время путешествовал по Франции, был его участником. Карл V к этому времени уже знал о войсках, собирающихся в южной Англии. Когда, в первую неделю марта, он получил послание Гастона, то предположил, что наваррцы направляются в Нормандию. Это предрешило судьбу Карла Наваррского. Карл V немедленно приказал французским гарнизонам, стоявшим на зимних квартирах к востоку от Бордо, быть готовыми прийти на помощь графу Фуа, если на того нападут. Флоту галер и гребных баланжье, базировавшемуся в арсенале Руана, было велено выйти в море, как только он будет готов. Были посланы комиссары, чтобы убедиться, что все королевские крепости в Нормандии обеспечены провиантом и гарнизонами на случай вторжения. Тем временем королевским бальи было приказано прочесывать дороги в поисках Жака де Рю и его отряда. Через несколько дней они были обнаружены в трактире в Немуре, к югу от Парижа, и арестованы. В их багаже офицеры короля нашли свиток с копиями проектов договоров и переписку, которые раскрывали многое из недавних дел Карла Наваррского с английским правительством. Сам Жак был доставлен сначала в замок Корбей на Сене, а затем в парижскую тюрьму Шатле. Здесь в череде признаний он сознался в заговоре с целью отравления Карла V. Он также раскрыл план размещения английских гарнизонов в наваррских замках Нормандии и со множеством косвенных деталей описал историю переговоров своего господина с англичанами, начиная с 1369 года, о многом из которой французский король и его советники узнали впервые[447].

В конце марта 1378 года Карл V вызвал к себе Карла Младшего. Местом действия был старый дворец Людовика VI, XII века, в Санлисе к северу от Парижа, руины которого до сих пор видны над крепостными стенами города. Молодой принц Наваррский появился под охраной конвоя. Его сопровождали епископ Дакса, ученый нормандский священник, который приехал с ним из Наварры, наваррский военный губернатор Нормандии Феррандо д'Айен и несколько чиновников и капитанов его отца во Франции. Наваррский принц прибыл, готовый пожаловаться на арест Жака де Рю. Но советники короля резко заставили его замолчать. Один из них предъявил документ с записью признания Жака. Он рассказал принцу всю историю заговоров его отца, которая, судя по всему, была для него новостью. Король Франции, по его словам, решил захватить семь главных наваррских крепостей в Нормандии, включая Шербур и Авранш, и установить там свои собственные гарнизоны, чтобы предотвратить их попадание в руки англичан. Герцог Бургундский уже был назначен для приема их капитуляции. Все присутствующие в свите принца должны были поклясться открыть ворота своих замков, когда от них этого потребуют. Капитаны оставшихся наваррских гарнизонов оставались на своих должностях, но только при условии, что они поклянутся не принимать короля Наварры или врагов королевства и не вести войну против Франции.

Карл Младший и его спутники, явно ошеломленные, принесли требуемую от них клятву на Евангелии и частице Истинного Креста, самой священной реликвии, которую удалось найти. После этого большинство сопровождающих молодого принца были отпущены, чтобы сообщить командирам гарнизонов, что следует делать. Но сам принц и Феррандо д'Айен были задержаны в Санлисе, чтобы сопровождать герцога Бургундского в Нормандию. Карл Молодой был явно шокирован содержанием признания Жака де Рю и в течение последующих недель перешел на сторону дяди, короля Франции. За свою преданность он был щедро вознагражден доходом, свитой и особняком в Париже. Феррандо д'Айен был совсем другим человеком. Он был главным наваррским капитаном во Франции во время гражданских войн 1350-х годов и, как известно, был близок к англичанам, так как, когда-то был наемником на их службе. Он был арестован сразу же после принесения присяги и в качестве пленника сопровождал французскую армию[448].

12. Завоевание наваррских замков в Нормандии, апрель-июнь 1378 года

Упреждающий удар по наваррским замкам в Нормандии был организован в кратчайшие сроки, и ему потребовалось некоторое время, чтобы набрать обороты. Филиппу Бургундскому пришлось отправиться в Дижон за своим вооружением и взять лошадей из королевских конюшен. Первоначально у него было не более нескольких сотен человек и скромный артиллерийский обоз. Филипп начал свою кампанию 12 апреля 1378 года при Бретее, примерно в двадцати милях к югу от Эврё. Бретей был самой сильной из группы наваррских крепостей в восточной Нормандии. Там укрылся второй сын короля Наварры, Пьер, граф де Мортен, с большинством офицеров из французских владений короля Наварры. Два других отряда армии Филиппа в тот же день осадили штаб-квартиру наваррцев в Эврё и крепость Бомон-ле-Роже. 14 апреля настала очередь Берне. Несмотря на клятвы, принесенные в Санлисе, ни одно из этих мест не подчинилось приказу принца Наваррского сдаться. Но ни одно из них не сопротивлялось очень долго. Некоторые наваррские гарнизоны были готовы сражаться, но в основном нормандские подданные короля Наварры не были готовы к сопротивлению. Эврё, который никогда не был сильно укрепленным городом, уже покинуло большинство его защитников. Его наваррский капитан убедил своих товарищей открыть ворота. В Берне внешний двор замка сдался сразу же после прибытия французов. Замок защищал секретарь короля Наварры Пьер дю Тертр. Он знал, какая участь его ожидает, если он попадет в руки французского короля, но не смог убедить гарнизон держаться. 19 апреля, после того как стены два дня обстреливали из требюше, прибыл Бертран Дю Геклен с подкреплением для штурма. Защитники отправили Пьера на переговоры с французами, а затем подняли за ним мост, чтобы он не смог вернуться. Гарнизон сдался в тот же день. Пьер был арестован и отправлен в Париж, в тюрьму Тампль. Коннетабль и герцог Бургундский обещали замолвить за него словечко и, несомненно, так и сделали. Но любая склонность Карла V к милосердию была быстро развеяна клерками короля, которые изучили содержимое сундуков Пьера изъятых в Берне. В них оказалась большая часть переписки Карла Наваррского с его представителями во Франции за последний год, смысл которой был лишь слегка замаскирован грубым кодом, в котором имена собственные заменялись псевдонимами. При допросе в камере Тампля Пьер дю Тертр заполнил пробелы  еще более полным отчетом о тайной дипломатии своего господина, чем более ранние откровения Жака де Рю.

Сопротивление восточной группы наваррских замков закончилось в начале мая 1378 года. Бретей сдался за деньги примерно 3 числа. Бомон последовал за ним через несколько дней. Бывший наваррский капитан Эврё появился перед воротами Паси и убедил гарнизон, что дальнейшее сопротивление безнадежно, после чего тот сдался. Во всей долине Сены единственным местом, которое продолжало сопротивляться, был Понт-Одеме, в то время важный речной порт. Понт-Одеме был блокирован с юга бастидами, построенными адмиралом Жаном де Вьеном, а с реки — четырьмя галерами из Монако. Наваррский капитан заявил, что пока жив Карл Наваррский, он сдастся только по его личному приказу. Но даже он не был готов долго рисковать своей жизнью. В начале июня французы подвели к стенам пушки и усилили свои позиции вокруг города. Защитники сдались 15 июня в обмен на помилование, выплату трехмесячного жалования и безопасный проход в Шербур[449].

Французское вторжение в Котантен началось в последнюю неделю апреля 1378 года. В нем участвовало около 1.000 местных войск, набранных в Нижней Нормандии. Главные города, Карантан, Валонь и Авранш, быстро капитулировали. Все они были значительными пунктами, население которых, вероятно, отказалось защищать их от королевской армии. В большинстве же случаев капитаны короля Наварры в цитаделях были перекуплены. Единственное сопротивление было оказано в более мелких местах, чьи гарнизоны в меньшей степени зависели от поддержки населения. Замок Гаврай, в котором находилась нормандская казна Карла Наваррского, почти месяц оборонялся гарнизоном из тридцати четырех человек. Защитники продали его в конце мая, но только после того, как взорвался пороховой склад и были исчерпаны запасы продовольствия. К июню только Мортен и Шербур все еще оставались в руках короля Наварры. Мортен уже был осажден, и шла подготовка к атаке на Шербур[450].

После четырех гражданских войн за четверть века Карл V решил покончить с Карлом Наваррским. 16 июня 1378 года, когда кампания в долине Сены подходила к концу, король председательствовал на публичном заседании Парижского Парламента, на котором присутствовал весь королевский Совет, многие главные дворяне французского двора и представители парижского муниципалитета — обычный состав, созванный для засвидетельствования великих решений во французском королевстве. Нотариально заверенные признания Жака де Рю и Пьера дю Тертра были зачитаны собравшимся. Копии были распространены среди толпы собравшейся снаружи. Двух арестантов привели в зал, чтобы они подтвердили истинность их содержания. Затем их приговорили к обезглавливанию на рынке Ле-Аль, а расчлененные тела выставили у четырех главных ворот Парижа.

Пока министров короля Наварры вели на эшафот, последний наваррский гарнизон, устоявший перед натиском французов, заканчивал сопротивление. Защитники Мортена затребовали условий капитуляции после того, как к стенам была подведена артиллерия, а саперы подорвали стены и башни. Из двадцати одной крепости, захваченной королевскими войсками, четырнадцать были полностью или частично разрушены в течение следующих двух месяцев, а в остальных были размещены королевские гарнизоны. Фернандо д'Айен, который оказался либо неспособным, либо не желающим добиться сдачи ни одной крепости, был заключен в цитадели Кана, а затем в замке Руана, где, судя по всему, и провел остаток своих дней[451].

* * *

Король Наварры оказался в отчаянном положении, поскольку его французским владениям грозило уничтожение от рук Карла V, а его наваррскому королевству угрожало вторжение из Кастилии. Имевшиеся в его распоряжении военные силы были разделены между Нормандией и наваррской границей на Эбро, и были слишком слабы, чтобы защитить и то, и другое. Племянник Карла, Карл де Бомон, в апреле был отправлен в Гасконь, чтобы набрать людей из компаний рутьеров. Компании Бертуки д'Альбре и нескольких других гасконских капитанов, а также горстка англичан и арагонцев были наняты для службы на границе Эбро в течение лета. На стенах главных городов и замков была установлена артиллерия, впервые появившаяся в Наварре. Во все стороны были отправлены эмиссары с призывами о помощи: в Арагон, к графу Фуа, в английский Совет, в Бордо. Все эти державы были естественно заинтересованы в сдерживании чрезмерной мощи Кастилии на Пиренейском полуострове. Но ни одна из них не была достаточно сильна, чтобы спасти Наварру в одиночку. В начале мая 1378 года стало известно, что Энрике II движется на север со значительными силами и мощным осадным обозом, чтобы присоединиться к кастильским войскам, уже собранным на наваррской границе. Король Наварры и его советники бежали через Пиренеи в небольшой городок Сен-Жан-Пье-де-Порт, где его владения граничили с владениями короля Англии и графа Фуа. Здесь, по крайней мере, он был в безопасности от захвата и мог лучше следить за сложной дипломатической игрой, которую он привел в движение[452].

Последний эмиссар Карла Наваррского при английском дворе, сеньор Гарро, прибыл в Вестминстер в марте 1378 года. Поскольку он покинул Наварру до ареста Жака де Рю, его инструкции были уже устаревшими. Но даже без инструкций ему должно было быть ясно, что если англичане быстро не вмешаются, то владения его господина в Нормандии будут потеряны. Английский Совет тоже знал об этом и предложил заключить жесткую сделку. Англичане предложили срочно отправить припасы и подкрепления в Шербур и одолжить безнадежному королю Наварры 25.000 франков (около 4.200 фунтов стерлингов), чтобы помочь ему противостоять врагам в Испании. Англичане также были готовы, хотя это и заняло бы больше времени, отправить армию в 1.000 человек в Гасконь, чтобы предоставить ее в распоряжение Карла на срок до четырех месяцев, если кастильцы вторгнутся в Наварру. Но они не были готовы полагаться на добрую волю короля Наварры. Ценой их помощи была немедленная передача Шербура под английский контроль на три года, а также всех других наваррских крепостей в Нормандии, уцелевших после наступления французов.

Шербур был большим призом. Стены города были в значительной степени перестроены в 1360-х годах. Огромный клинообразный замок главенствовал над гаванью с восточной стороны города. Он имел двенадцать башен, высокие стены и глубокие рвы, и все это всего в семидесяти милях по морю от Англии. Это была одна из самых сильных крепостей на западе Франции. Сеньор Гарро, по-видимому, согласился с английскими предложениями, но он не мог ничего подписывать без полномочий от Карла Наваррского. Примерно в середине апреля, пока офицеры герцога Бургундского вели переговоры о сдаче Эврё, Бретея и Берне, сеньор Гарро отправился из Англии в Наварру на быстроходном вооруженном судне из Байонны[453].

Вскоре стало ясно, что времени ждать ответа короля Наварры не уже нет. Поэтому английский Совет решил в любом случае взять под контроль Шербур. В этом ему помогал наваррский капитан города Рамон де Эспарса. Его гарнизон был слишком мал, чтобы защитить город от большой французской армии даже с помощью отрядов, прибывших из других наваррских замков в Нормандии. Его запасы продовольствия также были крайне малы. В конце апреля 1378 года, вскоре после отъезда сеньора Гарро, Рамон послал одного из своих лейтенантов в Англию с просьбой о помощи. Совет был только рад воспользоваться возможностью ввести свои войска в Шербур. Сэр Уильям Фаррингдон, рыцарь королевского двора, и Гарси-Арно де Сальес, бывший английский посол в Наварре, были отправлены в город с миссией по установлению фактов и вернулись в конце мая в сопровождении самого Рамона. Пока Рамон объезжал торговцев Лондона, покупая серу и селитру для пополнения своих запасов пороха, Фаррингдон и Гарси-Арно занялись набором войск[454].

1 июня 1378 года в Вестминстере собрался Большой Совет. Сложившаяся ситуация, сильно отличалась от той, которую советники предполагали, когда намечали планы в начале года. Флот графа Арундела все еще простаивал в своих портах. Великая экспедиция герцога Ланкастера была отложена из-за нехватки судов. Адмиралам удалось реквизировать в общей сложности 211 транспортных судов, которые были разбросаны между полудюжиной портов от Норфолка до Девона. Но этого было недостаточно, чтобы доставить армию Джона Гонта в Брест вместе с ее лошадьми. Некоторые корабли все еще оставались без экипажей, так как комиссары пытались заполнить свои квоты за счет неохотно идущей на службу молодежи из портов восточного побережья. Нет никаких записей об обсуждениях на Совете, но результат известен из потока инструкций, которые исходили от министров короля, как только Совет разошелся. Графу Арунделу было приказано немедленно приступить к операциям против французского флота, а затем овладеть Шербуром. Войска для укрепления города и замка должны были последовать за ним, как только будут собраны необходимые для этого запасы. Высадка в Бресте была отменена. Великая экспедиция Гонта была перенаправлена на Сен-Мало в северной Бретани, что потребовало бы меньше лошадей и, следовательно, меньше судов для перевозки. В то же время Совет предложил попытаться занять другой барбакан дальше на север, а именно небольшую, но стратегически ценную укрепленную гавань Ле-Кротуа в устье Соммы в Пикардии. Ле-Кротуа должен был атаковать сэр Хью Калвли с рейдовым отрядом из Кале, вероятно, совместно с частью английского флота. Сэр Джон Невилл получил приказ срочно отправиться в Бордо, чтобы вступить в должность лейтенанта и поддержать оборону Наварры против Энрике II. Поскольку для перевозки людей Невилла с их лошадьми и запасами можно было выделить только тридцать четыре корабля, его свиту пришлось сократить примерно вдвое по сравнению с первоначально запланированной численностью. Так или иначе, он должен был найти 1.000 человек, чтобы отправить их на защиту Наварры, когда он туда прибудет[455].

Граф Арундел и ветеран прошлых морских экспедиций Уильям Монтегю, граф Солсбери, отплыли из Саутгемптона в первых числах июня 1378 года со всеми кораблями и людьми, которые были к тому времени готовы. На восьмидесяти судах находилось около 2.000 солдат. Примерно 7 июня английский флот вошел в устье Сены и появился у французской военно-морской базы в Арфлёре. Арундел высадил по крайней мере часть своей армии возле города и начал прощупывать его сухопутную оборону. У французов не было системы береговой охраны, сравнимой с той, что действовала на юге Англии. Старый маршал Мутон де Бленвиль, командовавший в Па-де-Ко, был застигнут врасплох, имея под своим началом всего 100 человек. Но он доблестно отбил войска Арундела от стен Арфлёра. Не имея осадной техники, англичане не смогли произвести никакого впечатления на современные оборонительные сооружения города. Около 21 июня они отступили к своим кораблям, преследуемые вылазками из города, которые нанесли тяжелые потери английским солдатам, когда они пробирались по воде, чтобы сесть на корабли. Из Арфлёра Арундел поплыл на запад через большой залив в который впадает Сены в сторону Шербура. Там Рамон де Эспарса пропустил их в гавань и ввел в замок. Через несколько дней из Байонны прибыла небольшая эскадра, которая привезла из Наварры сеньора Гарро с полномочиями от Карла согласиться на то, что уже стало свершившимся фактом. Вместе с ним прибыли племянник Карла, Карл де Бомон, и некоторое количество наваррских войск. 27 июня наваррские агенты официально передали владения уполномоченным английского короля от имени своего господина. Вскоре после этого в город прибыли первые английские гарнизонные войска[456].

Арунделу повезло. Только в последние несколько дней своего плавания он столкнулся с серьезным сопротивлением на море. Мобилизация французских галер и баланжье сильно затянулась. Гребцы находились в процессе сбора. Сами корабли, вероятно, все еще находились в крытых ангарах арсенала в Руане. Кастильцы прибыли в Ла-Манш примерно в середине июня и поставили свои корабли у причала в Сен-Мало, но приказы они получили только в конце месяца. Только в самом конце июня они догнали часть флота Арундела, который отходил из Шербура. В начале августа, когда Джон Гонт завершал последние приготовления в Саутгемптоне к отплытию своей армады, а Невилл собирал своих людей в Плимуте, чтобы отплыть в Бордо, кастильские галеры прибыли в западную часть страны. Англичане ожидали, что они нападут на порты посадки армии на корабли, и призвали ополченцев прибрежных графств для их защиты. Но кастильцы предпочитали добычу и легкие цели. Они тщательно избегали обоих английских портов. Несколько высадок произошло на побережье Дорсета. Но основная тяжесть вражеской атаки пришлась на Корнуолл. Поскольку почти все корабли и моряки были переброшены на службу королю в другие страны, корнуолльские гавани были открыты для захватчика. Несколько из них были сожжены, включая важный речной порт Фоуи. За другие пришлось платить большие выкупы, чтобы их не постигла та же участь[457].

* * *

Армия Джона Гонта наконец отплыла из Солента около 10 августа 1378 года, имея на борту около 5.000 солдат и, вероятно, примерно столько же моряков, а также пажей и слуг, артиллерию и запасы. Судя по размерам флота, лишь небольшая часть этого огромного войска могла быть конной. Когда англичане вошли в большой залив Сен-Мало, это оказалось для французов полной неожиданностью. Они высадились на торговые суда, стоявшие у причалов, разграбили их грузы и сожгли. Затем они высадились на восточном берегу залива, овладели косой, соединявшей островной город с материком, и начали размещать свою артиллерию перед стенами. Сен-Мало был защищен современными крепостными стенами, а в восточной части, выходящей на косу, находился мощный замок с большим французским гарнизоном. Сначала жители запаниковали при виде такого большого войска и затребовали условий для капитуляции, но затем опомнились и прервали переговоры. Около 14 августа англичане предприняли первый штурм и были отброшены назад с большими потерями. Затем последовало еще несколько штурмов, но все они были безуспешными. Тогда англичане приступили к медленной работе по подрыву стен. Их мина была почти закончена, когда ночная вылазка из города уничтожила ее. В английском лагере начались разногласия. Джон Гонт поссорился с графом Арунделом, которого он винил в катастрофе с подкопом под стены[458].

13. Осада Сен-Мало, август-сентябрь 1378 года

В течение первых двух недель после прибытия французы почти не вмешивались в действия Джона Гонта. Кастильский флот находился вдали, сжигая деревни Корнуолла. Французский галерный флот к этому времени был мобилизован, но не оставил никаких записей о своих действиях и, конечно, не присутствовал у Сен-Мало. Коннетабль Франции находился со своей армией в Котантене, где ожидалось основное направление английской атаки. Он был вынужден спешно перебросить своих людей на юг, чтобы встретить новую угрозу. Примерно 24 августа Дю Геклен прибыл в Динан, расположенный в верховьях эстуария к югу от Сен-Мало. Там к нему присоединился Оливье де Клиссон с войсками, собранными в самой Бретани. Их общая численность составляла около 1.500 человек, примерно треть от численности английской армии. Они заняли южную часть залива и во время отлива посылали конных рейдеров через пески для совершения набегов на английские тылы.

Теперь Джон Гонт оказался в затруднительном положении из-за размеров собственной армии, которая была слишком велика для той операции, в которой участвовала, и требовала огромного потока съестных припасов. После того, как коннетабль занял противоположный берег, добыча продовольствия в глубине страны стала исключительно трудной. Корабли, доставлявшие припасы с юга Англии и Нормандских островов, были не в состоянии удовлетворить спрос. Времени у Гонта оставалось все меньше. Он отправился в экспедицию в конце сезона, а корабельщики должны были вернуться на родину к началу октября, чтобы присоединиться к винному флоту в Бордо. В сентябре вся кампания была прекращена. Некоторые отряды уже отправились домой, вероятно, из-за проблем со снабжением. Остальные вернулись на свои корабли в середине месяца и уплыли. От запланированной атаки на Ле-Кротуа тихо отказались. Это был конец Великой экспедиции герцога Ланкастера. По общему мнению в Англии, она потерпела поражение из-за "некомпетентности и инертности". На Джона Гонта, который не только командовал экспедицией, но и играл ведущую роль в ее планировании, возложили большую часть вины. Герцог больше никогда не командовал английской армией во Франции[459].

* * *

Как только англичане отошли от Сен-Мало, Карл V приказал коннетаблю возобновить операции против Шербура. К этому времени задача стала гораздо более сложной. В период с сентября по ноябрь 1378 года англичане наводнили город людьми и припасами. Благодаря свежим подкреплениям, прибывшим из Англии осенью, численность гарнизона достигла 760 человек. Двенадцать кораблей с продовольствием и припасами были доставлены из Саутгемптона. На складах замка скопилось огромное количество вина, сушеных овощей, соленого мяса и рыбы. Был создан арсенал арбалетов и длинных луков с большими запасом болтов и стрел. В городе была создана литейная мастерская, где было отлито десять пушек, стрелявших 15- или 24-дюймовыми каменными ядрами и требовавших большого количества пороха. Для его изготовления были созданы запасы серы и селитры, и накоплены груды вырезанных из камня ядер. Винный флот, возвращавшийся из Бордо, был отвлечен с дороги, чтобы сдержать попытки французов заблокировать город с моря. В начале ноября 1378 года Джон Арундел, брат графа, прибыл, чтобы принять командование обороной города[460].

Приготовления Бертрана Дю Геклена были задуманы в столь же впечатляющем масштабе. Гавань Сен-Ва-ла-Уг и город Карантан стали передовыми складами, куда по морю или по суше доставлялось огромное количество военных материалов. Не менее двадцати больших пушек было заказано на литейных заводах по всей Нормандии. Для топки плавильных печей были вырублены огромные массивы леса Монфор. Армия мастеров и рабочих перетаскивала отлитые пушки через Котантен и расставляла под стенами города. Для защиты штурмующих были построены массивные передвижные щиты из дерева. Между 17 и 20 ноября 1378 года французская армия собралась в Валони. Достоверных сведений о ее численности нет, но она должна была быть значительной, так как стоимость их жалованья в два раза превышала расходы англичан на оккупацию, снабжение и оборону города с лета. Как и при осаде Сен-Совера, бремя финансирования армии легло на плечи жителей Нижней Нормандии, которые больше всего теряли от присутствия английского гарнизона в их окрестностях. Их безжалостно выжимали на денежные субсидии, реквизированные материалы и предоставление рабочей силы[461].

Осада французов не удалась с самого начала. Передовой отряд армии коннетабля попал в засаду на подходе к городу, и более шестидесяти человек, включая его брата и кузена, были взяты в плен. В итоге Дю Геклен разместил свой штаб в развалинах аббатства, XII века, Нотр-Дам-дю-Во на западной стороне города, защищенный линиями окопов и палисадов. Но неоднократные вылазки из города привели к большим потерям и значительным повреждениям палаток, укрытий и оборудования в незащищенных французских лагерях. Снабжение быстро стало давать сбои и продовольствие стало заканчиваться. Коннетабль не привык к подобным неудачам. Он вышел из себя разговаривая с Жаном ле Мерсье, чиновником, ответственным за организацию снабжения, которого называл "дерьмом, вором и предателем". В первую неделю декабря английский гарнизон был усилен еще на 200 человек. Голод, лютый холод и сильный ветер окончательно сломили боевой дух осаждающих. Менее чем через три недели после начала осады Дю Геклен приостановил операции.

В надежде хотя бы сдержать английский гарнизон Дю Геклен укрепил здания аббатства Нотр-Дам-дю-Во и оставил там гарнизон под командованием одного из своих лейтенантов, Гийома де Борда. Но импровизированные укрепления аббатства были слабыми, а гарнизон слишком мал, чтобы противостоять мощным английским силам в замке. Вскоре после окончания осады Гийом де Борд оставил укрепление врагу и отступил на линию примерно в пятнадцать миль к югу, проходящую через полуостров Котантен через Валонь и аббатство Монтебур. В новом году были проведены огромные работы по превращению Монтебура в крепость с гарнизоном, которая должна была служить его новым штабом. Для его удержания было выделено более 1.000 французских солдат. Но новая линия оказалась не более защищенной, чем старая. Гарнизон Шербура мог безнаказанно совершать фуражирские рейды вглубь контролируемой французами территории. В июле 1379 года французские войска в количестве 500 латников и 600 арбалетчиков попытались перехватить преемника Джона Арундела, сэра Джона Харлстона, который возвращался из одного из таких рейдов с тысячей голов награбленного скота. Хотя французы значительно превосходили противника в численности, они потерпели поражение под Сен-Ва-ла-Уг, потеряв более сотни человек убитыми и многих попавших в плен, включая самого Гийома де Борда. В этот период полевые сражения были редкостью, и эта битва, должно быть, послужила неприятным напоминанием о губительном обстреле английскими лучниками людей и лошадей. Французы были вынуждены оставить Монтебур и отвести свои силы дальше на юг, а английский гарнизон получил контроль над большей частью территории между Шербуром и Карантаном. Что касается Гийома де Борда, то он был продан английскому правительству, которое отдало его сэру Томасу Фельтону в качестве взноса в стоимость собственного выкупа[462].

Шербур стал еще одним пограничным городом, подобно Кале, Бресту или Бервику, основным занятием которого было обслуживание крупного военного формирования и торговля награбленными товарами. Во время осады в гарнизоне было еще много наваррцев, а также несколько нормандских солдат Карла Наваррского. Но нормандские солдаты неоднозначно отнеслись к английской оккупации, и почти все наваррцы вернулись в Наварру вместе с Карлом де Бомоном в начале 1379 года. На смену им пришли англичане, которые были полностью чужды населению, остававшегося полностью французским. Карл V приказал всем своим подданным в Шербуре уйти после прибытия англичан или быть приравненными к предателям. Некоторые из них подчинились, пополнив город, который был когда-то процветающим торговым портом, пустыми лавками и заброшенными домами, но большинству жителей идти было некуда. Они оставались до тех пор, пока могли зарабатывать себе на жизнь и все-таки достигли с английскими капитанами негероического, но выполнимого компромисса, получив гарантии на свои владения имуществом и ограниченные торговые привилегии в Англии. Они также договорились об условиях размещения солдат в своих домах, что всегда было деликатной проблемой в гарнизонных городах и согласились на скромную пошлину на вино, которая, конечно, была менее обременительной, чем налоги, которые они платили бы королю Франции. Они несли сторожевую службу для английских капитанов так же, как и для Карла Наваррского[463].

Вопрос о том, насколько оккупация Шербура соответствовала военным усилиям Англии, был спорным даже в то время. Английское правительство было достаточно высокого мнения об этом месте, чтобы удерживать его до 1394 года. Шербур стал перевалочным пунктом для английских морских операций в Ла-Манше и базой для конных рейдов во Францию. Он также сковывал французские силы, которые в противном случае могли бы быть задействованы на других фронтах. Но Шербур так и не оправдал своих надежд как пункт вторжения во Францию в большей степени, чем Брест, несмотря на то, что был больше и ближе к Англии. Его оборона была чрезвычайно дорогостоящей. В течение первых восемнадцати месяцев оккупации гарнизон составлял 560 человек, что более чем в два раза превышало численность гарнизона Бреста. В дополнение к зарплате гарнизона происходила регулярная трата денег на оплату строительных и ремонтных работ, пополнение продовольствия и оборудования, большую часть которых приходилось доставлять из Англии, а также на корабли и команды, которые постоянно были заняты на переправе товаров и людей через Ла-Манш. В первый год после окончания осады Шербур обошелся английскому правительству примерно в 10.000 фунтов стерлингов. Затем гарнизон был сокращен, и расходы снизились до 8.000 фунтов стерлингов в год до конца 1382 года, когда было достигнуто значительное сокращение расходов за счет заключения контрактов с капитанами по фиксированной цене. Прибыль от Шербура пошла в карманы капитанов. Они, должно быть, получали даже большие прибыли, чем капитаны Бреста, поскольку награбленное на морских путях было столь же обильным, а Котантен был более богатым регионом, чем Финистер. Хотя нет данных о прибылях Бреста, об их стоимости можно судить по тому факту, что сэр Хью Калвли, один из самых проницательных военных предпринимателей своего времени, в какой-то момент согласился взять контракт на Шербур за 5.700 марок (3.800 фунтов стерлингов) в год, что было меньше половины того, что правительство платило за защиту города. В 1386 году, после жалоб в Парламенте на дороговизну континентальных барбаканов Англии, он был успешно сдан на контракт всего за 2.000 фунтов стерлингов в год. Как и в Бресте, эти контракты были, по сути, финансовыми сделками. Выдающиеся люди, получившие их, редко, если вообще когда-либо, лично командовали обороной. Они получали прибыль, иногда платили своим людям и выполняли свои обязанности через заместителей[464].

* * *

Флот сэра Джона Невилла с новым лейтенантом, 560 английскими солдатами и 6.000 фунтов стерлингов наличными прибыл в Бордо 7 сентября 1378 года, когда колокола городских церквей звонили к вечерне. Невилл обнаружил, что герцогство находится в состоянии изнурения. С тех пор как за год до этого сэр Томас Фельтон попал в плен, дела короля в Бордо находились в руках временной администрации, ведущей фигурой в которой был исполняющий обязанности сенешаля сэр Мэтью Гурней. Гурней был профессиональным военным с более чем тридцатилетним опытом сражений во Франции, который участвовал во всех великих битвах предыдущего царствования от Слейса до Нахеры. Поскольку главным центром его операций был южный город Дакс, его направление деятельности должно было быть отдаленным от Бордо. Но в любом случае администрации было практически больше нечего делать. Большая часть персонала была уволена за неимением средств. Военные расходы свелись к содержанию гарнизонов в горстке обнесенных стенами городов и выплате скромных субсидий, чтобы помочь баронам Борделе защитить свои владения. Немногочисленные военные операции, предпринятые англо-гасконцами, были, по сути, частными предприятиями, финансируемыми за счет награбленного. Жители Бордо, которым было сказано, что правительство ничего не может для них сделать, были вынуждены организовать свою собственную оборону. Они сделали это энергично и с некоторым успехом. В конце июня 1378 года они начали замечательную кампанию против французских гарнизонов вдоль Гаронны, в результате которой был захвачен город-крепость Лангон. Далее на восток группа баронов Ажене под предводительством Гайяра де Дюрфора, сеньора Дюраса, даже вновь заняла кафедральный город Базас[465].

Гасконь была обязана своим выживанием в основном отвлечением герцога Анжуйского на другие цели. С конца предыдущего года он вынашивал планы крупной кампании, которая должна была привести к "окончательному завоеванию герцогства Гиень", и получил необычайно щедрые налоговые субсидии для ее финансирования. Но очевидно, что герцог потерял интерес к Гаскони. Большая часть лета 1378 года была занята последним планом герцога по приобретению королевства для себя самого, эфемерным замыслом захватить арагонскую территорию Майорки и сделать себя ее королем. Нет никаких свидетельств серьезной подготовки к кампании в Гаскони до июля. Маловероятно, что в данных обстоятельствах его армия была особенно сильной, а его продвижение было исключительно медленным. Согласно сообщениям, дошедшим до Бордо, он намеревался осадить город. Эта операция потребовала бы наличия флота для блокады Жиронды и очень продуманной операции по снабжению, что было нелегко сделать в сложных условиях Лангедока тем летом. В начале августа герцог начал свою кампанию из Ла-Реоля. Затем вместо похода на Бордо он свернул в сторону, чтобы захватить Базас, место второстепенной важности, защитники которого сопротивлялись около трех недель, а затем сдались. К тому времени, когда Базас пал, Невилл был в Бордо. Возможно, армия Невилла была слишком мала, чтобы бросить вызов герцогу в поле, но она представляла собой значительный гарнизон для города с современным обводом стен и прямым выходом к морю. Примерно в середине сентября герцог Анжуйский отказался от своей кампании и отошел в Тулузу[466].

Подобно графу Дерби в 1345 году и Черному принцу в 1355 году, Невилл решил произвести впечатление на французов, прежде чем они успеют сконцентрировать свои силы против него. К северу от Бордо, на противоположном берегу Жиронды, французский маршал Луи де Сансер занимался осадой прибрежной крепости Мортань. Это место было занозой в боку французской администрации в Сентонже и основным источником беспорядков на его дорогах с тех пор, как французы вновь заняли провинцию в 1372 году. Помимо замка Тальмон, расположенного на вершине скалы немного дальше к северу, это был последний плацдарм англичан на северном берегу эстуария. Замок защищали всего сорок человек, которыми командовал его владелец, Судан де Ла Трау, по мнению современника "один из самых доблестных рыцарей в мире", и теперь единственный заметный английский союзник, оставшийся в Сентонже. Невилл решил ознаменовать свое прибытие в герцогство прорывом осады. В течение двух недель после высадки он удвоил численность своей армии, привлекая горстку английских войск, служивших в гарнизонах в Борделе, свиты гасконской знати и корпус арбалетчиков, нанятых городом Бордо. Флот из более чем пятидесяти судов был собран из кораблей, ожидавших урожая винограда в портах Гаронны. В последнюю неделю сентября 1378 года Невилл отплыл на север по Жиронде. Несмотря на масштабность его приготовлений, его прибытие, похоже, застало осаждавших Мортань врасплох. Они бросили свои бастиды вокруг города и рассредоточились по сельской местности. Некоторые из них бежали в близлежащий монастырь и укрылись в укрепленной башне. Англичане разрушили бастиды и взяли монастырь штурмом. Затем Невилл повел своих людей обратно через устье реки и провел зачистку французских гарнизонов в Медоке к северу от Бордо, захватывая их один за другим[467].

Освобождение Мортань произвело значительное впечатление на гасконскую знать, особенно в Сентонже, где честолюбивые люди списали англичан со счетов со времен катастрофы 1377 года. Вскоре после освобождения Мортань Раймон де Монто, сеньор Мюсидана, который перешел на сторону французов после битвы при Эйме, вернулся к своим старым союзникам, вместе со своими владениями. Раймон всегда говорил, что его дезертирство к французам было вынужденным из-за угрозы его жизни. Но мало кто сомневается, что его истинными причинами для заключения сделки с Невиллом было возрождение английского присутствия на правом берегу Жиронды, где были сосредоточены его интересы, и огромная взятка (более 1.000 фунтов стерлингов), которую сенешаль заплатил, чтобы вернуть его и его многочисленных родственников и вассалов на английскую сторону[468].

Борьба за Мортань стала знаменитой еще и по другой причине. По причине, смерти одного из самых известных солдат удачи на французской службе, Оуэна Лаугоха, который был убит агентом Совета в Бордо в начале сентября. Убийцей был обедневший шотландский сквайр по имени Джон Лэмб, которого англичане подослали в отряд Оуэна на ранних этапах осады. Он ударил Оуэна в спину, когда тот сидел на стволе дерева и расчесывал свои длинные волосы под лучами утреннего солнца. Этот подлый поступок подвергся резкой критике со стороны многочисленных поклонников эпатажного валлийца во Франции, включая хрониста Фруассара и Судана де Ла Трау. Но у Невилла не было времени на подобные сантименты. Оуэн был предателем, за деятельностью которого во Франции, Кастилии и в самом Уэльсе в Англии следили со страхом и гневом. Невилл щедро вознаградил Лэмба и отправил его обратно в Англию, чтобы тот лично рассказал свою историю молодому королю. Оуэн был похоронен своими соратниками в близлежащей часовне, которая давно исчезла. Однако валлийские компании не исчезли, как можно было ожидать. Их возглавил соратник Оуэна Джек Уин, который, вероятно, всегда был главной организующей силой. Уин умер примерно в 1385 году. Но валлийские компании продолжали сражаться как организованный корпус на французской службе до 1390-х годов. Память об Оуэне жила, и когда в начале следующего столетия гораздо более грозный валлийский лидер выступил против англичан при поддержке Франции, он утверждал, что вдохновлялся его примером[469].

* * *

Основной целью пребывания сэра Джона Невилла в Гаскони была организация экспедиции для поддержки королевства Наварра. Но к тому времени, когда он достиг герцогства, кастильское вторжение продолжалось уже третий месяц, и дела Карла Наваррского достигли критической точки. Энрике II, здоровье которого ухудшалось, оставил ведение кампании своему старшему сыну Хуану, хрупкому молодому человеку двадцати лет, впервые принявшему военное командование. В июне 1378 года Хуан подошел к западной границе Наварры с 4.000 человек кавалерии и большим количеством пехоты и лучников. У короля Наварры в этот момент не было никаких союзников, так как он был в плохих отношениях со своим соседом и шурином графом Фуа. Англичане еще не появились, а арагонский король не хотел ничего предпринимать без английской поддержки и разумной уверенности в успехе. Примерно в начале июля 1378 года кастильцы пересекли границу Наварры[470]. Карл Наваррский смог собрать в своем королевстве только около 1.450 человек. Кроме того, в его распоряжении было около 500 гасконских, беарнских и каталонских наемников — примерно половина от того числа, которое заключило контракт на службу ему в начале года. Остальные получили авансы и прислали свои извинения, когда пришло время воевать. В первую неделю июля Карл все еще надеялся выступить к королевскому замку Олите к югу от Памплоны, где была сосредоточена большая часть его армии. Но в последний момент король изменил свое решение и решил распределить имеющиеся силы по большому количеству гарнизонов с несколькими более крупными контингентами в главных городах. Сам он отступил на север, в Памплону. В последнюю неделю июля 1378 года, когда кастильцы сомкнулись вокруг его столицы, Карл поручил оборону Роже-Бернару де Фуа, виконту де Кастельбон, капитану-наемнику, который служил королю в качестве его "лейтенанта во время войны". Взяв с собой своих главных советников и небольшой эскорт, он бежал на север через Пиренеи. В течение следующих четырех месяцев он жил в Сен-Жан-Пье-де-Порт, в то время как кастильцы оккупировали большую часть южной и западной части его королевства. Единственное решительное сопротивление, о котором имеются сведения, было зафиксировано в Эстелле и Памплоне, где преимущественно гасконские гарнизоны при поддержке нескольких английских лучников и нанятых в Бордо гасконских арбалетчиков отбивались со стен от кастильцев[471].

Кастильцы распространились по всей равнине Наварры, захватывая обнесенные стенами города и замки, разрушая деревни, амбары и посевы. Впервые за полвека страна подверглась систематическому грабежу и разрушениям в масштабах, на которые была способна большая армия. В провинции Эстелла, одной из самых плодородных областей Наварры, на которую приходилась почти четверть налогооблагаемого богатства страны, о положении крестьян рассказывают отчеты сборщиков налогов, которые переезжали из деревни в деревню после ухода захватчиков. Из почти 200 приходов все, кроме десяти, оказались не в состоянии платить, и их налоги были снижены на суммы, варьировавшиеся от 20 до 100%. Счета объясняют причину в обычных лаконичных выражениях: "уничтожены войной", "нечего есть", "все их имущество разграблено", "все потеряно". В окрестностях Памплоны дела обстояли еще хуже. Более тридцати пригородных деревень были разрушены захватчиками. Некоторые из тех, кто увел свой скот и спрятал имущество в близлежащие замки для безопасности, потеряли все, когда замки были взяты штурмом. Только в горах на севере можно было найти хоть какое-то убежище[472].

14. Кампания в Наварре, июнь 1378 — март 1379 гг.

Новый английский лейтенант в Гаскони был озабочен проблемами герцогства в течение некоторого времени после своего прибытия. В результате Наварре уделялось очень мало внимания до конца октября, когда Карл лично явился в Бордо, чтобы добиваться своего. Его удручающее состояние должно было быть очевидно по его внешнему виду. Он потерял всех своих лошадей во время путешествия через Ланды и был вынужден послать своего секретаря занять денег в городе. Невилл сделал все возможное, чтобы помочь, но он не смог выделить более 400 человек из 1.000, обещанных наваррским послам в Вестминстере. Командовать ими был назначен бывший защитник Сен-Совера сэр Томас Тривет, находчивый капитан с планами на возможное личное обогащения, который сопровождал Невилла из Англии. Задачей Тривета было сопроводить короля Наварры обратно в Памплону, пока пиренейские перевалы не занесло снегом, и помочь прорвать кастильскую осаду, которая все еще продолжалась. В Бордо было решено, что после этого он примет командование над большой пограничной крепостью Тудела на реке Эбро. Выбор Туделы в качестве базы Тривета, вероятно, был продиктован близостью к арагонской границе. Педро IV Арагонский наращивал свои силы в этом регионе, и Карл Наваррский, вероятно, знал об этом. Невилл явно надеялся компенсировать малочисленность армии Тривета, заручившись поддержкой арагонцев для нападения на Кастилию. В начале ноября в Барселону отправилось посольство во главе с Жеро де Менто, гасконским юристом из Совета лейтенанта, который считался главным экспертом в герцогстве по испанским делам[473].

Сэр Томас Тривет, должно быть, покинул Бордо в последнюю неделю октября 1378 года. Он повел разношерстную компанию на юг через продуваемые всеми ветрами Ланды. Примерно в середине ноября он присоединился к королю Наварры в Сен-Жан-Пье-де-Порт. Оттуда они двинулись на юг через перевал Ронсеваль. Но когда они спустились на равнину Памплоны, то обнаружили, что кастильцы сняли осаду и ушли. Видимо они научились остерегаться сражений с английскими армиями, даже имея преимущество в численности. Вполне вероятно, что они также получили преувеличенные сведения о численности армии Тривета. Хотя среди советников принца Хуана были и такие, кто боялся, что они будут выглядеть трусами, если не останутся и не будут сражаться, они были в меньшинстве. Хуан отступил в Логроньо и расплатился со своей армией на зиму, оставив гарнизоны в более важных завоеванных городах Наварры. Он рассчитывал вернуться весной[474].

Король Наварры вернулся в свою столицу в начале декабря 1378 года и приступил к восстановительным работам. Наспех созванная ассамблея наваррских Кортесов выделила ему военную субсидию в размере 60.000 флоринов (около 8.500 фунтов стерлингов) — крупнейшую единовременную субсидию, которую когда-либо выделяло маленькое королевство Карла, и которая была намного больше, чем население было в состоянии оплатить при нынешнем состоянии страны. Его наемные отряды съедали все имеющиеся средства, не имея особых задач после отступления врага. После отдыха в Памплоне большинство гасконских компаний были назначены на гарнизонную службу. Около 11 декабря 1378 года остальные выступили из Памплоны в сопровождении короля, виконта де Кастельбон и сэра Томаса Тривета. Весь отряд должен был насчитывать от 800 до 1.000 человек, включая около 400 англичан. Примерно в середине декабря они пересекли большой мост XII века через Эбро и вошли в город-крепость Тудела[475].

Тудела была вторым по размеру городом Наварры. Население, насчитывающее около 8.000 или 9.000 человек, христиан, иудеев и мусульман, теснилось в лабиринте узеньких улиц на южном берегу Эбро, окруженное высокими стенами и сильно укрепленными воротами, с видом на большой королевский замок, венчающий холм, на котором был построен город. Город был столицей самой южной из мериндад (или провинций) Наварры, которая простиралась к югу от реки по плоской равнине в сторону сьерр северной Кастилии. Ограниченная с одной стороны Арагонским королевством, а с другой — Кастилией, она была одновременно самой богатой и самой уязвимой частью королевства Карла Наваррского. Тривету был поручен замок Тудела, а виконт де Кастельбон взял свой отряд и часть отряда Тривета и ввел гарнизон в важную крепость Касканте, расположенную в пяти милях от него на границе с Арагоном. Каталонский солдат удачи Раймон де Пайльяс обосновался в замках Корелья и Синтруэниго на реке Алама, которая обозначала границу с Кастилией[476].

Тривет был обеспокоен дальнейшими действиями и, несомненно, отсутствием добычи. В канун Рождества он выехал из Туделы со своими товарищами-капитанами и примерно 300 всадниками. Их целью был кастильский город Сория, расположенный примерно в шестидесяти милях от них у верховьев реки Дуэро, который был (и остается) узловым пунктом дорожной системы региона. Но налетчики не учли коварный климат северной Испании. Они покинули равнину Тудела в такую теплую погоду, что можно было под зимним солнцем устраивать пикники. Но по мере того, как они поднимались в сьерры, температура падала. Тривет решил ехать ночью, чтобы утром застать Сорию врасплох, но попал в снежную бурю. Его проводники сбились с пути, его люди были рассеяны на значительном расстоянии. К тому времени, когда они достигли города поздним рождественским утром, защитники уже были готовы к отпору. У ворот произошла ожесточенная стычка, в которой обе стороны понесли потери. Захватчики, видя, что утратили преимущество внезапности, отступили и на следующий день в изнеможении добрались до Касканте. Карл Наваррский находился там, чтобы приветствовать и поздравить их, но кроме сожжения нескольких кастильских пограничных городков Тривет ничего не добился. Его следующее предприятие, состоявшееся несколько дней спустя, было едва ли более успешным. На этот раз цель была ближе — небольшой городок Альфаро на реке Эбро, сразу за границей. Тривет выманил гарнизон из ворот в засаду и убил и захватил в плен большое количество солдат. Но женщины города сумели закрыть ворота, прежде чем он смог прорваться внутрь. И снова он вернулся в Туделу с пустыми руками[477].

В Барселону английское посольство прибыло примерно в середине декабря. Арагонский король, ожидавший самого Невилла, не был впечатлен призывом Жеро де Менто о вооруженной поддержке. Небольшой масштаб военного вмешательства Англии не мог этому способствовать. В любом случае, непосредственная угроза для Наварры миновала с уходом кастильцев на зиму. Педро IV сказал, что рассмотрит просьбу англичан еще раз в мае. В начале января 1379 года Карл Наваррский послал виконта де Кастельбон и нескольких членов своего Совета в Барселону для ходатайства перед Педро IV. Они привезли с собой предложения, которые в любое другое время были бы привлекательными. Но и они не добились большего, чем Жеро де Менто[478].

12 февраля 1379 года Энрике II объявил о своем намерении отправить своего сына обратно в Наварру весной. Его армии было приказано выступить в Логроньо в апреле. В связи с этим король Наварры решил отказаться от борьбы. Он послал гонца к кастильскому королю с просьбой об условиях мира. Ему было предоставлено перемирие на шесть недель для переговоров. Переговоры велись в Бургосе в течение марта. Главным представителем Карла Наваррского был Хуан Рамирес де Арельяно. Это был видный деятель при дворе Карла Наваррского, который за свою долгую карьеру успел послужить много кому. Он командовал наваррскими войсками во Франции и служил англичанам в качестве капитана-контрактника в Бретани. Он также пользовался большим расположением Энрике II, сражаясь на его стороне в войне за престолонаследие в Кастилии. Но каким бы теплым ни был прием Рамиреса в Бургосе, он ничего не смог сделать, чтобы скрыть бедственное положение своего господина. Условия выдвинутые Энрике II были страшным унижением для побежденного короля Наварры. Кастильский король твердо решил, что Наварра должна быть уничтожена как политическая держава. Карл должен был заключить военный союз с Кастилией и Францией против любой другой державы, "особенно против короля Англии". В качестве гарантии своего хорошего поведения он должен был, на десять лет, сдать двадцать главных крепостей южной Наварры, включая Туделу. Эстелла должна была быть передана самому Рамиресу и удерживаться от имени обоих королей. Во всех этих местах должны были разместиться кастильские гарнизоны. Эти меры фактически отдавали Карла Наваррского на милость Кастилии и Франции, если он снова станет угрожать безопасности любой из стран. Условия требовали, чтобы Карл как можно скорее изгнал английские и гасконские компании из Наварры. Энрике II одолжил Карлу 20.000 добла, чтобы оплатить их службу и ускорить их уход. 31 марта 1379 года полномочные представители двух королей скрепили договор, содержащий эти условия, в деревне Брионес на реке Эбро, недалеко от наваррской границы. 18 апреля король Наварры прибыл в Туделу, чтобы завершить формальности и принять участие в церемонии выражениях доброй воли, которая ожидались от побежденных государей в подобных случаях. Принц Хуан сопровождал Карла от границы до кастильского города Санто-Доминго-де-ла-Кальсада, где находился его отец. Там они ратифицировали договор и пировали вместе в течение недели[479].

Для англичан Брионесский договор стал серьезным стратегическим поражением. Он означал, что пока продолжалась англо-кастильская война, единственный реальный путь, по которому они могли атаковать Кастилию по суше, был для них закрыт, в то время как кастильцы могли по своему усмотрению проникнуть в Гасконь через пиренейские перевалы. Английские и гасконские капитаны Карла были в ярости. Тривет начал совершать набеги на наваррскую территорию вокруг Туделы, как только было объявлено о предварительном перемирии. Он бросил вызов кастильскому губернатору Логроньо, чтобы договориться о сражении с участием 100 человек с каждой стороны и даже вступил в контакт с Педро IV Арагонским в надежде продолжить войну под его покровительством. Но Педро IV не собирался провоцировать разъяренного льва в момент его триумфа и отказался. Поэтому в мае Тривет удалился из Туделы и слонялся по казначействам в Памплоне, пока его счета не были улажены. К июлю 1379 года он вернулся в Бордо[480].

Брионесский договор, один из лучших моментов в жизни Энрике II, стал также его последним великим публичным актом. Хотя Энрике II было всего сорок шесть лет, он был измотан прошлой борьбой и лишениями. Вскоре после пира в Санто-Доминго он заболел и 28 мая 1379 года умер. С предсмертным вздохом он приказал освободить всех своих английских и других христианских военнопленных и призвал своего сына "быть вечно верным дому Франции". Карлу Наваррскому оставалось жить еще восемь лет, но Брионесский договор ознаменовал конец его политической карьеры. Он сохранил свою корону, но потерял почти все остальное: Шербур отошел англичанам, а остальные нормандские владения — королю Франции. Наварра была экономически разорена на целое поколение вперед, а контроль над ней пришлось разделить с офицерами короля Кастилии. Его наследник существовал на пенсию от короля Франции, жил в Париже и сражался во французских армиях. Карл остро ощутил потерю статуса. Он становился все более ожесточенным, ему снились несбыточные мечты об убийствах и мести, а в минуты гнева он даже возвращался к своим старым замашкам беспринципного заговорщика. В январе 1387 года, в возрасте пятидесяти пяти лет, он умер при весьма подозрительных обстоятельствах, когда якобы слуга случайно поджег свечой его постель. "У меня мало друзей во Франции и много врагов", — сказал он несколькими годами ранее проезжавшему мимо английскому музыканту, который играл для него за ужином в зале замка в Олите. "Некоторые из моих врагов — это и ваши враги, — добавил он, — ибо в свое время я имел много дел с англичанами и потерял многое из того, что имел, по их вине"[481].

* * *

27 марта 1378 года Папа Григорий XI умер в Ватиканском дворце в Риме всего через четырнадцать месяцев после прибытия в город из Авиньона. Он был похоронен на следующий день в церкви Санта Мария Нуова (ныне Сан Франческа Романа) на Форуме, где два века спустя будет возведена грандиозная мраморная гробница в честь Папы, который вернул папство в Рим. Смерть Григория XI вызвала серьезный кризис в делах латинской церкви, которому суждено было оказать глубокое влияние на всех участников европейской войны. Возвращение папства было личным стремлением Папы. Но в течение XIV века власть коллегии кардиналов неизмеримо возросла, и они присваивали все большую часть ресурсов папства. Будучи в подавляющем большинстве французами, богато одаренными и удобно устроившимися во дворцах в Авиньоне и Вильневе, кардиналы никогда не проявляли прежнего интереса к возвращению в Италию. После более чем семидесятилетнего пребывания во Франции остальная часть папского двора была такой же французской, как и коллегия кардиналов. Разруха в Рима, беспорядки в центральной Италии и противостояние с Флоренцией — все это усиливало их неуверенность. Римляне не хуже других знали, что когда кардиналы соберутся, чтобы избрать преемника Григория XI, будет сильное движение за кандидата, который приведет их обратно во Францию.

7 апреля 1378 года кардиналы собрались на конклав в Ватикане. Присутствовало шестнадцать кардиналов, из которых одиннадцать были французами. Преобладание французов было бы еще большим, если бы семь кардиналов, все из которых были французами, не уехали в Авиньон или по дипломатическим делам. Французские кардиналы в Риме могли бы добиться успеха и без своих отсутствующих коллег, если бы они были едины в поддержке одного кандидата. Но этого не произошло. Семь лимузенских кардиналов, которые были либо родственниками двух последних Пап, либо родом из того же региона Франции, образовали фракцию внутри французской партии, которая была настроена на избрание одного из своих коллег и сумела оттолкнуть остальных. Требовалось большинство в две трети голосов. Ни одна фракция не имела достаточного большинства. Эти разногласия пришлось разрешать в исключительно сложных условиях. С момента объявления о смерти Григория XI улицы вокруг собора Святого Петра были заполнены толпами вооруженных людей, число которых увеличилось за счет крестьян из близлежащей Кампаньи, требовавших избрать Папу римлянина или хотя бы итальянца. Городские власти, отвечавшие за безопасность конклава, заявили, что не могут гарантировать поддержание общественного порядка. Когда двери конклава были закрыты, толпа ворвалась в Ватиканский дворец и заняла палаты рядом с конклавом и под ним, кричала и стучала по стенам и полу всю ночь и весь следующий день. 8 апреля кардиналы остановились на компромиссном кандидате, Бартоломео Приньяно, архиепископе Бари. Когда конклав закончился, толпа, наконец, выломала двери конклава, и процедура потеряла последние остатки достоинства. Группа кардиналов решила задобрить толпу, схватив пожилого римского кардинала и представив его римлянам с тиарой на голове и наброшенной на плечи папской мантией, в то время как их коллеги бежали в суматохе[482].

В последующие годы несколько тщательных расследований, проведенных национальными правительствами и другими органами, не дали убедительного ответа на вопрос, был ли Приньяно избран законно. Однако большинство свидетельств указывают на то, что он все-таки был избран законно. За несколько дней до конклава в ходе предварительных обсуждений среди кардиналов он был определен как подходящий кандидат, пользующийся определенной поддержкой среди всех фракций. Атмосфера конклава, хотя и была, безусловно, пугающей, но, похоже, не оказала решающего влияния на избирателей. Самые страшные сцены насилия произошли после избрания Приньяно. Кардиналы участвовали в его интронизации через десять дней после конклава, а затем приложили свои печати к письмам, возвещавшим миру о его избрании. Основной причиной последовавшего за этим кризиса был не способ избрания нового Папы, а его бунтарская личность.

Бартоломео Приньяно, принявший имя Урбан VI, был неаполитанским юристом-каноником скромного происхождения, которому в то время было около шестидесяти лет и который в течение многих лет занимал высокий пост в папской канцелярии. Он был способным администратором и ученым человеком безупречной нравственности, которого знали все кардиналы, но не настолько хорошо, чтобы он нажил среди них врагов. Вполне возможно, они думали, что им будет легко управлять. Если так, то они быстро разуверились в этом. Приньяно не был кардиналом, и уже через короткое время после его избрания стало очевидно, что он категорически не одобряет роскошный образ жизни кардиналов, их грандиозные дворцы, толпы слуг и придворных и их княжеские доходы. В Риме и других местах можно было найти множество людей, которые поддержали бы его взгляды. Но Урбан VI был не из тех, кто выбирает время и слова. Он был приземистым, грубым человеком с громким голосом и неистовым нравом. Он обращался к тем, кто стоял у него на пути, с "лицом, красным как лампа, и голосом, хриплым от ярости", по словам чиновника курии, который часто был свидетелем таких сцен[483]. С момента коронации Урбан VI высказывал свое мнение о кардиналах в череде ядовитых выпадов наедине, в консистории и в своих публичных проповедях. Они сопровождались открытыми угрозами ограничить их привилегии. Естественное негодование аристократических французских кардиналов усугублялось их плохо скрываемым презрением к недостойной осанке и грубым манерам выскочки-итальянца, которого они избрали. Но недовольство кардиналов было вызвано не только снобизмом и вызывающим поведением нового Папы. На самом деле Урбан VI был совершенно непригоден для управления Церковью. Он быстро нажил множество врагов, не только среди французских кардиналов, но и среди их итальянских коллег, государей Европы, их послов в Риме, многочисленных епископов и влиятельных деятелей всех национальностей в папской администрации. Его импульсивность и отсутствие самоконтроля, его невежество в делах и нетерпение к советам — все это обнаружилось через несколько дней после его воцарения и не раз приводило его и его сторонников на грань катастрофы в течение его двенадцатилетнего правления.

Вскоре кардиналы пришли к выводу, что совершили серьезную ошибку выбрав такого Папу. Главным действующим лицом в последовавших затем событиях был Жан де Ла Гранж, кардинал Амьенский, пенсионер и бывший советник Карла V Французского, чьи княжеские манеры были импозантными даже по меркам его коллег. Во время смерти Григория XI он находился в Тоскане и прибыл в Рим примерно через две недели после избрания Урбана VI. Согласно свидетельствам, собранным позже для короля Кастилии, Ла Гранж был раздражен тем, что его коллеги не смогли добиться избрания француза[484]. Он также почти сразу же оказался втянут в серию язвительных споров с новым Папой, в глазах которого он представлял все самое худшее в коллегии кардиналов. Дворец Ла Гранжа в Трастевере стал местом встречи амбициозных клириков и военных, с которыми он обсуждал идею объявить решение предыдущего конклава недействительным и приступить к новым выборам. В течение следующих недель кардиналы один за другим покидали Рим и отправлялись в небольшой городок Ананьи к востоку от города, где они расположились в старом дворце, построенном в конце XIII века последним Папой, правившим в Италии. 2 августа 1378 года двенадцать французских кардиналов в Италии и кардинал Арагона опубликовали в Ананьи декларацию, призывающую Урбана VI отречься от престола. За этим последовал подстрекательский манифест и циркуляр, адресованный государям Европы, в которых Урбан VI осуждался как "антихрист, демон, отступник и тиран" а его избрание избрание объявлялось недействительным на единственном основании, известном каноническому праву, а именно, что оно было навязано конклаву силой. В течение следующих шести недель к ним присоединились три из четырех итальянских кардиналов.

Решающим фактором теперь было отношение ко всему этому короля Франции. Карл V получил полный отчет о позиции кардиналов только в августе, когда в Париж прибыл эмиссар из Италии. Он изложил королю свою версию, соответствующим образом приукрашенную, об обстоятельствах, при которых Урбан VI был избран в апреле. Через несколько дней за ним последовали еще два эмиссара из Ананьи. Они должны были сообщить королю, что кардиналы предлагают отречься от Урбана VI и провести новые выборы и им нужно было знать, поддержит ли он их. Карл V, который ранее был склонен повременить, теперь был вынужден принять решение. Его отношения с французскими кардиналами были очень близкими. По его собственному признанию, "у него было много друзей среди них, некоторые из которых были его министрами, а другие — пенсионерами". Его брат Людовик Анжуйский был решительным и открытым приверженцем кардиналов. Еще до конца августа Карл V решил поддержать их в их неповиновении Папе. Это решение не было обнародовано. Но оно было сообщено им в частном письме, написанном рукой самого короля. В то же время французский король распорядился отправить 20.000 франков в Италию для защиты кардиналов и приказал бретонским отрядам, расквартированным в папском государстве, быть готовыми прийти им на помощь, если это потребуется. Карл V не мог знать, как и кардиналы, что они начинают церковный раскол, который продлится сорок лет. Эти люди были озабочены только сиюминутной проблемой. Они думали, что Урбан VI будет быстро изгнан из Рима и его избрание будет признано ошибкой, которой оно, несомненно, было[485].

В конце августа 1378 года Урбан VI рассорился с Иоанной Анжуйской, королевой Неаполя, единственной его важной защитницей в Италии, помимо народа Рима. Она передала свою поддержку кардиналам, которые выехали из Ананьи в небольшой соборный город Фонди на южной оконечности Лациума, недалеко от границ ее королевства. Далее события развивались стремительно. 18 сентября 1378 года Урбан VI назначил двадцать девять новых кардиналов, двадцать из которых были итальянцами. Это был решающий сдвиг в балансе папского двора. В тот же день письмо короля Франции достигло Фонди. Два дня спустя, 20 сентября, кардиналы-диссиденты, французские, итальянские и арагонские, провели новый конклав во дворце графов Фонди. Их выбор пал на Роберта, кардинала Женевы, человека, настолько непохожего на Бартоломео Приньяно, насколько это вообще возможно. Став епископом в девятнадцать лет и кардиналом в двадцать девять, он совершил стремительное продвижение по церковной лестнице. На момент избрания ему было всего тридцать шесть лет. Широкому миру он был известен как папский легат в Романье, который был одним из главных авторов расправы над населением Чезены. Но нетрудно понять, почему кардиналы выбрали этого в высшей степени политизированного священника в этот кризисный момент. Роберт был умным дипломатом с властным лицом и прекрасным знанием языков. Можно было ожидать, что он будет сочувствовать стремлениям французских кардиналов и сможет обойти Урбана VI при королевских дворах Европы, особенно Франции. Действительно, есть некоторые свидетельства того, что выбор был сделан гораздо раньше и обсуждался с Карлом V в августе[486]. 31 октября 1378 года Роберт был возведен на престол в соборе Фонди и принял имя Климент VII.

Как только кардиналы сделали бесповоротный шаг, избрав второго Папу, вопрос неизбежно перешел на международную арену, где решения принимались с учетом политических интересов главных действующих лиц. В Англии, где едва ли раздался хоть один голос в пользу Климента VII, никогда не было сомнений в исходе. Видимое и влиятельное положение, которым французское правительство и его представители десятилетиями пользовались при папском дворе в Авиньоне, было печально известно в Англии.  Было широко распространено мнение, что кардиналы ополчились против Урбана VI, потому что он не был французом. Были даже сообщения, что они рассорились с ним из-за его симпатий к Англии. Говорили, что он критиковал дипломатическую деятельность кардинала Амьенского на конференции в Брюгге, где тот был одним из послов Карла V. Это были причудливые представления, и министры Ричарда II, несомненно, знали лучше, что происходит на самом деле. Но конец французского господства над папством после трех четвертей века мог быть для них только приятным. Их дискуссии не записаны, но их действия говорят сами за себя. В октябре видный гасконский священнослужитель, служивший когда-то в администрации Черного принца, прибыл в Англию в качестве официального эмиссара кардиналов из Фонди. Этот человек имел все шансы добиться слушаний, если бы таковые состоялись, но он был арестован шерифами Лондона и под охраной отправлен в Совет, который запер его в замке Глостер, а его сопровождающие были брошены в Ньюгейтскую тюрьму. Английские епископы без колебаний выступили в поддержку Урбана VI. Парламент, который в то время заседал, одобрил их решение, и правительство приступило к его исполнению не только в Англии, но и в тех частях Франции, которые оно контролировало[487].

Перед Карлом V стояла более сложная задача. Мнение по существу вопроса во Франции разделилось гораздо сильнее, чем в Англии. Группа епископов и ученых, с которыми король консультировался в сентябре, перед вторыми выборами, заявила, что вопрос о легитимности Урбана VI является moult haulte, perilleuse et doubtteuse (очень тонким, опасным и сомнительным), и отказалась высказывать свое мнение до тех пор, пока факты не будут известны лучше. Очень немногие из них знали, насколько их король был уже предан Клименту VII. Со временем версия Урбана VI событий апреля 1378 года начала распространяться во Франции, и доводы кардиналов стали выглядеть несколько натянутыми. Парижский Университет сообщил, что его члены и факультеты не могут прийти к единому мнению. Его внутренние дебаты, вероятно, были зеркальным отражением дебатов остального духовенства. Большинство французов, имевших свое мнение по этому вопросу, полагали, что Урбан VI — истинный Папа, согласно сообщениям, полученным его соперником в Авиньоне. "Может быть, они и заблуждаются, — писал осведомитель Климента VII, — но у этого Варфоломея много сторонников". 16 ноября 1378 года в Венсенском замке в присутствии короля состоялось расширенное заседание королевского Совета, на которое король пригласил избранных церковников. Карл V, несомненно, ясно выразил свои пожелания. Результатом стало официальное признание Климента VII Папой Римским и приказ опубликовать его избрание во всех французских церквях. Решение, как говорят, было единодушным, но не все были убеждены в этом. В следующем году пришлось созвать в Лувре гораздо более многочисленное собрание, на котором не менее трех кардиналов-клементистов рассказали о своих переживаниях во время конклава в апреле 1378 года. Это было одно из тех грандиозных публичных мероприятий, в которых Карл V и его министры были столь искусны — великолепная инсценировка перед тщательно отобранной аудиторией. Среди присутствующих дворян, прелатов и юристов наблюдалось впечатляющее единство. Церковники "разделяли мнение короля, — писал современник, — боясь потерять свои бенефиции". За собранием последовали грандиозные церемонии перед собором Нотр-Дам, на которых Климент VII был объявлен истинным Папой, а все, кто отказался признать его, были осуждены как раскольники[488].

Карл V отрицал, что политические расчеты имели какое-либо отношение к этим решениям. Он поддержал бы любого правильно избранного кандидата, сказал он, "даже англичанина". Вероятно, его убедили друзья из коллегии кардиналов в том, что их решение было вынужденным, когда они и избрали Урбана VI. Возможно, король даже верил, что для всех остальных это будет так же очевидно, как и для него. Но он не мог упустить из виду огромные дипломатические преимущества, которые он и его предшественники извлекли из своих тесных отношений с шестью французскими Папами, правившими в Авиньоне. Время проведения конференции в Венсене было продиктовано необходимостью укрепить позиции Климента VII на международной арене. Таким образом поддержка Урбана VI со стороны Англии была предрешена. Так же как и поддержка Рима и большей части Италии. Император Священной Римской империи, Карл IV, объявил о поддержке Урбана VI месяцем ранее. За ним последовало подавляющее большинство светских и церковных князей Германии. Кроме Франции и Неаполитанского королевства никто еще не объявил о поддержке французского Папы и если не принять срочных мер, то будет слишком поздно. Как только Совет разошелся, послы были отправлены во все страны, в которых Франция, как считалось, могла иметь влияние, чтобы настаивать на признании Климента VII[489].

Проблема Климента VII заключалась в том, что для утверждения себя в качестве неоспоримого главы Церкви ему необходимо было уничтожить влияние своего соперника в Италии. В частности, он должен был победить его в Риме. Это оказалось самой первой и самой пагубной неудачей Климента VII. Он полностью полагался на силу. Со смерти последнего Папы Римского замок Святого Ангела в Риме удерживался французским дворянином с гарнизоном, состоявшим в основном из бретонцев. Их частые вылазки и артиллерийский обстрел со стен сделали улицы Ватикана непригодными для жизни. Постоянный приток средств от короля Франции и герцога Анжуйского позволил Клименту VII в начале 1379 года набрать большое количество войск среди гасконцев и бретонцев в центральной Италии. В апреле Климент VII еще больше усилил свою зависимость от французской вооруженной помощи, заключив тайную сделку с агентами герцога Анжуйского, о которой не знали даже кардиналы. По условиям этого соглашения Людовик согласился вторгнуться в Италию с большой французской армией, чтобы изгнать Урбана VI из Рима и поставить на его место Климента VII. Взамен давняя мечта Людовика о собственном королевстве должна была быть удовлетворена созданием Королевства Адрия, нового центрального итальянского государства, которое должно было быть образовано из северных и восточных провинций папского государства[490].

В итоге эти планы не успели созреть. 30 апреля 1379 года французский капитан замка Святого Ангела сдался римлянам, выдержав более чем шестимесячную осаду. В тот же день отряд помощи под командованием французского племянника Климента VII Луи де Монжуа, состоявший из 500–1000 бретонских и гасконских рутьеров, был уничтожен итальянскими наемниками Урбана VI, что стало первым крупным сражением XIV века, в котором итальянцы одержали победу над иностранными наемниками. Сражение произошло при Марино, к югу от Рима на берегу озера Альбано. Монжуа, Сильвестр Будес и Бернар де Ла Салль были захвачены в плен вместе с примерно 300 их сторонниками. Многие из остальных были убиты. Легаты Урбана VI по всей Европе имели все основания торжествовать по поводу этой удачной резни (felix extermin[at]io). Через несколько дней после битвы Климент VII бежал по морю в Неаполь. Там его встретила королева Иоанна на набережной Кастель-дель-Ово, большой королевской крепости, выступающей в Неаполитанский залив. Но неаполитанцы не забыли, что Урбан VI был одним из них и учинили погром. Французская собственность в городе была разграблена. Архиепископ-климентист был изгнан из города и заменен выдвиженцем Урбана VI. На набережной толпа кричала "Смерть антихристу" в окна замка Кастель-дель-Ово и готовилась к штурму стен. Через три дня Климент VII был вынужден вновь сесть на корабль. В конце мая он навсегда покинул Италию на галерах, нанятых в Провансе и Каталонии, в сопровождении тех, кто остался от бретонской компании Сильвестра Будеса. С ним отправились французские кардиналы, избравшие его, и большая часть французского персонала папского двора. 20 июня 1379 года Климент VII вновь вошел в город Авиньон, который Григорий XI покинул почти три года назад[491].

На фоне этих великих событий постепенный распад бретонской и гасконской компаний, воевавших в Италии с 1376 года, прошел почти незамеченным. Капитаны были быстро выкуплены после катастрофы при Марино, но большинство их последователей были рассеяны или погибли. Сильвестр Будес вернулся к разбойничьей жизни во Франции и был обезглавлен по приказу бальи Макона в начале 1380 года. Некоторые из его последователей, оставшихся в Италии, переформировались в новые компании. В 1381 году они все еще действовали в Тоскане, но со временем растворились в военном преступном мире полуострова. Жан де Малеструа и Бернар де Ла Салль поступили на службу к королеве Неаполя с тем, что осталось от их компаний. Малеструа умер в Италии в 1382 году. Ла Салль провел остаток своей жизни в Италии и на провансальских территориях Неаполитанской короны. В конце концов он женился на незаконнорожденной дочери миланского деспота Бернабо Висконти, став таким образом шурином другого успешного авантюриста, сэра Джона Хоквуда[492].

Восседая в большом дворце Пап на восточном берегу Роны, Климент VII был очевидным созданием Франции, которым он всегда был в глазах англичан и немцев. За пределами Прованса и долины Роны Европа разделилась по линиям, которые более или менее соответствовали ее существующим политическим делениям. Климент VII был признан в странах, которые были связаны с Францией, но почти нигде больше. Королева Неаполя поддерживала его с самого начала. Шотландия одной из первых встала на сторону Франции. Французские правители Савойи и Кипра последовали его примеру. В Германии у Климента VII было очень мало поддержки, но и то, что он имел, исходило от клиентов Франции. Остальная Германия и латинские церкви центральной Европы в подавляющем большинстве были за Урбана VI. На имперском сейме во Франкфурте в феврале 1379 года послы, которых Карл V отправил продвигать дело Климента VII среди немецких князей, столкнулись с тем, что на публичных заседаниях им читали лекции об их ошибках, а на банкетах их заставляли сидеть за столом в одиночестве, как прокаженных или еретиков[493].

В двух регионах, Фландрии и Испании, дилеммы, возникшие в результате раскола, были напрямую связаны с политическими проблемами, порожденными англо-французской войной. Фландрия юридически была частью Франции. Ее территория была разделена между четырьмя французскими епархиями, во всех из которых были епископы-клементисты. Граф, Людовик Мальский, возможно, изначально был склонен придерживаться Климента VII, как и его французские родственники. Но он знал, что не сможет заручиться поддержкой своих подданных, да и вряд ли пытался. В июне 1379 года Людовик принял решение церковного собора, собравшегося в Генте, о признании Урбана VI[494]. Его решение отражало те же политические императивы, которые удерживали его от участия в англо-французской войне в течение тридцати лет. Стабильность его правительства зависела от населения промышленных городов, прежде всего Гента, где подозрительное отношение к Франции было давней традицией, а экономические и политические связи с Англией были очень прочными. Климент VII никогда не пользовался большой поддержкой во Фландрии.

Более сложной ситуация была  на Пиренейском полуострове, где мнения разделились на всех уровнях. Все четыре пиренейских королевства первоначально приняли политику нейтралитета, в большинстве случаев по искренним соображениям. Однако все четыре в конечном итоге были вынуждены отойти от нее под давлением, возникшим в результате войны между Англией и Францией. Фернанду I Португальский был самым непостоянным из иберийских правителей и самым откровенно оппортунистическим. В начале 1380 года, вопреки настроениям большинства своих подданных и советам большинства своих советников, он объявил себя сторонником Климента VII в то время, когда он надеялся установить более тесные отношения с Кастилией и Францией. Главный сторонник этой политики в Совете Фернанду I в конце года представил французскому двору цветистый отчет о принятом решении, в котором признал, что отношения с Францией были важным фактором. Однако уже через несколько месяцев Фернанду I попытался возродить союз с Англией и вел тайные переговоры с Римом. Португалии было суждено трижды за пять лет менять свою верность в ответ на требования дипломатии и военные поражения. В Кастилии король Хуан I заказал самое тщательное расследование обстоятельств избрания Урбана VI, но затем проигнорировал его результаты. Когда в мае 1381 года он, наконец, признал Климента VII, это произошло из-за неустанного давления со стороны Франции, от которой кастильский король зависел в своей защите от все более агрессивных планов Джона Гонта и Фернанду I. Решение Хуана I, как и решение Фернанду I, было противоречивым в его собственной стране и было принято вопреки советам многих его советников. Хронист Айала, известный франкофил, несколько раз служивший послом Хуана I во Франции, не позаботился о том, чтобы скрыть свое отвращение к решению, которое было рассчитано на аудиторию за пределами Кастилии. Только королям Арагона и Наварры удалось избежать окончательного решения. Однако у обоих правителей были наследники, тесно связанные с Францией, которые привели свои страны в авиньонский лагерь, как только вступили на престол[495].

Папский раскол разрушил международное влияние папства более чем на столетие, превратив обоих соперников в клиентов тех государств, которые решили их признать. Это был серьезный удар по делу мира. Авиньонские Папы, при всей их пристрастности, были ответственны за единственные серьезные попытки дипломатического урегулирования между Англией и Францией за последние сорок лет. Заключительная часть мирной конференции в Брюгге произошла в последние недели понтификата Григория XI. Изгнанный пуатевинский барон Гишар д'Англе, ныне граф Хантингдон, представлял Ричарда II. Его сопровождала обычная группа юристов. Напротив них сидел епископ Байе со своими юристами. Но все они присутствовали здесь только для проформы. У обеих сторон в планах были крупные военные предприятия. В мае 1378 года, после того как пришло известие о смерти Григория XI, заседания прервались. Ничего не было согласовано, кроме договоренностей о следующей встрече, но и они были быстро отменены церковным расколом. Из двух папских легатов на конференции Пилео да Прата позже был сделан Урбаном VI кардиналом и стал одним из самых активных его агентов. Его коллега, Гийом де л'Эстранж, переметнулся на сторону Климента VII. Он предпринял героическую попытку самостоятельно продолжить процесс, и под его эгидой состоялся ряд безрезультатных конференций в Пикардии и Кале. Но это была безнадежная задача[496].

Раскол не только привел к маргинализации единственного института, обладавшего влиянием, чтобы заставить враждующие стороны начать переговоры, но и способствовал значительной дипломатической перестройке среди ведущих европейских держав. Он создал новые связи между Англией и Германией, спустя тридцать лет после последнего союза между английским королем и императором. И он возродил старый политический союз между Англией и городами Нидерландов, которые были решительно настроены углубить разрыв разрывы между Францией и Фландрией. Эти события активно поощрялись обоими соперничающими претендентами на папскую тиару, каждый из которых надеялся одержать победу с помощью вооруженной силы и дипломатического влияния своих светских поборников. На народном уровне было мало сомнений в том, что церковные неурядицы добавили еще один источник противоречий в отношения Англии и Франции, поскольку официальная пропаганда каждой стороны клеймила другую как покровителя раскола и ереси, а каждый Папа благословлял войны своих спонсоров, предлагая крестоносные индульгенции солдатам своих сторонников и отлучая от церкви их противников.

Глава VIII.

Бретань, 1379–1381 гг.

В ретроспективе последние годы правления Карла V можно рассматривать как последний случай, когда война могла быть решительно завершена на условиях Франции. То, что этого не произошло, было вызвано двумя серьезными просчетами со стороны короля Франции. Решение разжечь гражданскую войну в Бретани путем присоединения герцогства к владениям короны дало Англии новую возможность продлить войну в атлантических провинциях Франции. Это спровоцировало то, что оказалось последней большой английской кампанией во Франции в XIV веке. Эта последняя попытка, на которую англичане потратили много ресурсов, закончилась унизительным провалом. Но она стоила Франции двух критических лет, а ее правительству — серьезной потери лица. Фактический отказ от попытки изгнать англичан из Гаскони был менее драматичной и, возможно, менее очевидной ошибкой, но в долгосрочной перспективе оказался еще более значительным. Неспособность Людовика Анжуйского довести до конца завоевание Гаскони воодушевила скрытых сторонников Англии на юго-западе и вернула в английский лагерь большинство перебежчиков, заключивших мир с герцогом Анжуйским после побед 1377 года. Это была упущенная возможность, которую Франция не использовала до середины XV века. К 1380 году борьба между двумя странами зашла в бесперспективный тупик, за которым последовали два десятилетия, в течение которых общественное мнение в обеих странах становилось все более враждебным к войне. Правительства, возглавляемые неспособными монархами, были ослаблены внутренними разногласиями, дефицитом средств и отвлекающими личными амбициями принцев, стоявших за тронами: Людовика Анжуйского и Филиппа Бургундского во Франции, Джона Гонта и Томаса Вудстока в Англии.

* * *

В последние дни кампании против гарнизонов Карла Наваррского в Нормандии, в июне 1378 года, королевский чиновник проехал через Бретань, зачитывая в общественных местах городов указ, требующий от герцога Иоанна IV явиться в Париж для ответа на обвинения в измене. В то время этот указ прошел почти незамеченным. Иоанн IV находился в Англии и не слышал о нем в течение нескольких месяцев. Но это решение оказалось одним из самых противоречивых в правление короля, разделив его Совет, его семью, его сторонников в Бретани и политические настроения во Франции. Суд открылся 4 декабря 1378 года в большой палате Парижского Парламента перед королем и горсткой пэров Франции, которые не прислали свои оправдания о неявке. Королевский прокурор зачитал грозный список изменнических деяний, начиная с 1370 года, в то время как помощники выкрикивали имя герцога во дворе снаружи. Исход дела был бы предрешен, даже если бы Иоанн IV явился, чтобы ответить. 18 декабря 1378 года он был осужден за неисполнение обязательств вассала, а герцогство было объявлено конфискованным в руки короля[497].

В одном смысле все это было пустой формальностью. Французская королевская Канцелярия называла Иоанна IV бывшим герцогом с тех пор, как он отказался от своего оммажа в 1373 году. Французские войска уже захватили все герцогство, кроме западной оконечности полуострова, которую контролировал английский гарнизон Бреста. Но, несмотря на это, король Франции не контролировал Бретань. Она оставалась автономным герцогством даже в отсутствие герцога. Герцогские владения, включавшие замки Иоанна IV и главные города полуострова, управлялись виконтом Роганом, который фактически являлся регентом следующего герцога, кем бы он ни был. Герцогские суды продолжали работать. В замке в Нанте существовала теневая администрация, укомплектованная бывшими клерками его правительства. Большинство бретонских лидеров, похоже, полагали, что Иоанн IV в конце концов заключит мир с королем и вернется в свое герцогство. Однако значительное меньшинство выступало за передачу герцогства дому Блуа, который все еще пользовался большой эмоциональной поддержкой в некоторых частях герцогства. По условиям Герандского договора наследники Карла Блуа имели право наследовать Иоанну IV, если тот умрет без наследников мужского пола. Поскольку Иоанну IV было уже почти сорок лет и у него не было детей ни от одного из его браков, такой исход представлялся наиболее вероятным[498].

Карл V мирился с таким положением дел в течение пяти лет после разрыва с Иоанном IV. Но в 1378 году он решил довести дело до конца. Генезис этого решения неясен, но есть все основания связывать его с двумя ближайшими советниками Карла V в последние годы его жизни, его первым камергером Бюро де Ла Ривьером и тем самым беспокойным духом, Оливье де Клиссоном. После смерти многих старших советников Карла V Бюро стал главной фигурой в королевском Совете, открыто осуществляя влияние, которое он всегда имел в частном порядке. Оливье де Клиссон, чье обаяние и военные способности сделали его влиятельным членом придворного круга, на данном этапе, вероятно, был для короля главным источником информации и советов о Бретани. Некоторые из обвинений, выдвинутых против Иоанна IV на суде, отражали особую неприязнь к нему Клиссона[499].

Почему Карл V решил положить конец неловкому междуцарствию в Бретани и присоединить ее к своим владениям? По всей видимости, действовали два основных фактора. В первую очередь, не было достойного претендента на герцогский титул. Король был полон решимости не допустить возвращения Иоанна IV. Единственным альтернативным претендентом был дом Блуа, но его кандидат, Жан де Блуа, находился в плену в Англии. В 1378 году Жану де Блуа, должно быть, было около тридцати лет. В течение четверти века он не знал ничего, кроме стен мрачных государственных тюрем Девизеса и Ноттингема. Он почти ничего не знал о Бретани, и лишь немногие бретонцы видели его. Опасность заключалась в том, что Иоанн IV мог умереть, пока его наследник все еще находился под английским контролем. Но чтобы добиться его освобождения, необходимо было заключить сделку с министрами Ричарда II, и можно было ожидать, что они воспользуются ею по полной программе. В какой-то момент было выдвинуто предложение о лишении наследства Жана де Блуа и продвижении кандидатуры его младшего брата Генриха. Но легитимность имела слишком большое значение в умах XIV века, чтобы эта идея прижилась. Генрих не пользовался поддержкой даже своей матери. Она была полна решимости попытаться выкупить своего старшего сына и не боялась вступать в переговоры с англичанами, если придется[500].

Была и вторая причина для действий Карла V в 1378 году. Он находился под серьезным финансовым давлением. Поскольку конца войне не предвиделось, ему приходилось тратить большие суммы на военные и морские операции и в то же время пытаться создать финансовые резервы. Таким образом он достиг пределов налогоплатежности своих подданных. Даже нынешний уровень налогообложения вряд ли можно было поддерживать долго. Слабеющее здоровье Карла V усугубляло его беспокойство. Деспотичный налоговый режим, который он создал, тревожил его душу и грозил оставить его молодому сыну в наследство горькую враждебность общества, когда он взойдет на трон. Необходимо было найти другие источники дохода. В последние годы жизни Карл V все чаще обращался к королевским владениям, сильно пострадавшим от войны, уменьшенным за счет пожалований друзьям и советникам и неэффективно управляемым его слугами. Конфискация владений Карла Наваррского в Нормандии показала путь. Аннексия Бретани стала бы самым крупным присоединением территории к короне после аннексии Лангедока за столетие до этого. Это позволило бы ему присвоить герцогские доходы, управление которыми было еще хуже, чем его собственное, но которые потенциально были очень прибыльными. И это позволило бы ему взимать военные налоги в герцогстве на той же основе, что и в других провинциях, которые напрямую управлялись короной[501].

Карл V, похоже, не ожидал яростного сопротивления, которое его проект вызвал среди бретонской знати. Первой о своем несогласии заявила Жанна де Пентьевр. Она была возмущена, поскольку указ о конфискации уничтожил бы права не только Иоанна IV, но и ее сына как его законного наследника. Когда Парламент рассматривал обвинения против Иоанна IV, она поручила своим адвокатам выступить против этого процесса. Но их возражения были отклонены. У Жанны было много союзников. Главные дворяне Бретани были подчеркнуто лояльны короне с тех пор, как Иоанн IV перешел на сторону англичан, но они также были убежденными сторонниками политической автономии герцогства, от которой во многом зависело их местное влияние. Они заявили, что не желают видеть Бретань поглощенной навязчивым административным и фискальным режимом Франции, "как Нормандия". Лидерами оппозиции в Бретани были Жан, виконт де Роган, и Ги, сеньор де Лаваль, оба давние сторонники дома Блуа и опытные политики с большими владениями в восточной и центральной Бретани. Они, как никто другой, могли понести потери, если герцогство исчезнет как политическая единица[502].

Весной 1379 года английское правительство столкнулось с собственным финансовым кризисом. Двойная субсидия 1377 года была предназначена для финансирования решительного наступления на Францию в следующем году. Но к тому времени, когда неумелый канцлер Адам Хоутон, епископ Сент-Дэвидса, выступил перед Парламентом в октябре 1378 года, все средства были потрачены. Парламент заседал в Глостере, непопулярном месте, которое было выбрано главным образом для того, чтобы избежать гнева лондонской толпы. Заседание было омрачено серьезной неудачей Джона Гонта при Сен-Мало. Это было плохое время для того, чтобы просить еще одну субсидию. Большая часть выступления Хоутона была посвящена недостойным упрекам в адрес подкупщиков, распространявших клевету на офицеров короля.

Защищать позицию правительства пришлось стюарду королевского двора Ричарду, лорду Скроупу из Болтона, способному политику, который пользовался всеобщим уважением. Столкнувшись с враждебно настроенными членами Палаты Общин, Скроуп применил смесь твердости и такта. Его главной темой было количество и географическое распространение врагов Англии. Скроуп понимал беспокойство и неуверенность, вызванные набегами французов и шотландцев. Он предположил, что война была в основном оборонительной, и подчеркнул тяжелые расходы на гарнизоны: 24.000 фунтов стерлингов в год для Кале, 12.000 для Бреста и "большие суммы" для Шербура, Бордо и Байонны в дополнение к растущим расходам на оборону Ирландии, шотландской границы и южного побережья Англии. По словам Скроупа, каждый пенс из субсидий и пошлин на шерсть был потрачен на законные военные операции. Палата Общин не поверила и потребовала предъявить счета и назначила комитет для их изучения. Отчеты более или менее подтвердили слова Скроупа, но только открыли новые возможности для жалоб на общую стратегию. Парламентарии признали, что большие суммы на экспедицию Джона Гонта в Сен-Мало были потрачены на благородное предприятие, несмотря на неутешительный результат. Но, как и многие критики военных расходов, как до, так и после, они не могли согласиться с тем, что большая часть любого военного бюджета неизбежно расходуется на накладные расходы, а не на наступательные операции. Они выявили не менее 46.000 фунтов стерлингов неправомерных расходов, около 30% от общей суммы. Большая часть из них ушла на гарнизоны и посольства. Такие операции, заявили они, не относятся к тому типу grant voiage et forte guerre (большой поход и решительная война), который они имели в виду, предоставляя двойную субсидию. Скроуп возразил, что береговые гарнизоны во Франции были важнейшими передовыми базами, и что их наличие было главным, что мешало французам перенести войну в Англию. Парламентарии были настроены скептически, и возможно, справедливо. Они указали на то, что правительство уже два года получало субсидии на содержание гарнизонов и отказалось предоставить еще одну только через год.

Министры короля восприняли это плохо. Согласно одному отчету, они пригрозили создать комиссию по трейлбастону, прибыльной, но крайне непопулярной процедуре, не использовавшейся уже в течение многих лет, в соответствии с которой королевские судьи были уполномочены совершать поездки по графствам, налагая суровые наказания за реальные или предполагаемые случаи насилия и посягательства на владения короля. Если эта угроза действительно была произнесена, блеф был не оправдан. Правительство получило лишь скромное и временное повышение ставки пошлины на шерсть, которая, по расчетам, составляла не более 4.000 фунтов стерлингов за полный год. Главным итогом работы Парламента в Глостере стала отставка канцлера Хоутона через неделю после начала заседаний, после чего был смещен весь постоянный Совет и заменен новым, третьим по счету после воцарения Ричарда II. Парламент был спешно распущен в середине ноября, пока не случилось еще худшее[503].

В результате на лето 1379 года не было запланировано никаких военных операций. Когда Большой Совет, который традиционно занимался стратегическим планированием на год, собрался позже обычного в феврале 1379 года, ему сообщили, что казна пуста и ничего нельзя сделать. Однако даже без агрессивных планов Англия не могла стоять на месте. В конце ноября произошел короткий, но досадный инцидент, когда горстка шотландцев ночью прорыла ход в подвалы замка Бервик, главной английской крепости на шотландской границе, и расправилась с гарнизоном, когда тот спал. Граф Нортумберленд в течение десяти дней штурмом отбил крепость и казнил виновных. Но это дело стало драматическим предупреждением об опасности допущения снижения численности гарнизона. Стоимость содержания Кале росла. Шербур и Брест срочно нуждались в пополнении запасов. Сэр Джон Невилл в Гаскони, имея в своем распоряжении менее 1.000 солдат, большинство из которых были задействованы на гарнизонной службе, умолял о подкреплении и деньгах[504]. В Вестминстере Большой Совет рассматривал морскую войну как первый вызов своим ограниченным средствам. Недавно были назначены два новых английских адмирала, выбранных из числа наиболее опытных командиров: сэр Томас Перси и сэр Хью Калвли. Калвли уже был хранителем Нормандских островов. Теперь оба адмирала были назначены капитанами Бреста и получили полномочия над гарнизоном Шербура, что, очевидно, было попыткой создать единое командование, действующее по обе стороны пролива.

Проблема финансирования была на время отложена. Большой Совет сообщил, что Парламент должен быть созван весной. А пока, по их мнению, правительству придется брать займы. В конце февраля 1379 года была начата большая кампания принудительных займов. Пэры, присутствовавшие на Совете, первыми засунули руки в карманы. Представители лондонской корпорации были призваны заявить, сколько они найдут для нужд короля. Комиссары разъезжали по стране с незаполненными документами, заверенными личной печатью короля, в которых они вписывали имена людей, считавшихся достаточно богатыми, чтобы заплатить. Богатые деньгами военными подрядчики, такие как сэр Роберт Ноллис, вкладывали свои доходы в государственные займы под надежные гарантии и обещания выплаты дивидендов, превышающих 50%. Таким образом было собрано более 13.000 фунтов стерлингов, большая часть из которых была потрачена на создание флота для Перси и Калвли[505].

Насколько англичане следили за событиями в Бретани и Париже в течение зимы, совершенно не ясно. Но они начали обращать на них внимание в течение шести недель, последовавших за роспуском Большого Совета. В марте 1379 года представители Жанны де Пентьевр прибыли в Англию, чтобы провести предварительные переговоры с Советом Ричарда II о ситуации в герцогстве. Главной целью было добиться освобождения Жана де Блуа. Ход переговоров до конца неясен, но известно, что агенты Жанны добились перевода Жана в королевский замок Мальборо и получили разрешение на беседу с ним. Беседы ни к чему не привели. У англичан не было причин продавать свою помощь по дешевке. Они, конечно, не хотели отпускать сыновей Карла Блуа, пока существовал хоть какой-то шанс вернуть герцогство своему собственному кандидату. К концу марта Совет в Вестминстере принял решение поддержать новое вторжение в Бретань в надежде воспользоваться тем, что казалось весьма многообещающим. Были разработаны предварительные планы по созданию экспедиционной армии в 4.000 человек при условии, что будут найдены средства для ее оплаты[506].

Карл V, вероятно, узнал об этих обсуждениях, поскольку, прежде чем из них что-то вышло, он решил довести до конца нарастающий кризис в Бретани. В начале апреля 1379 года французский король назначил четырех уполномоченных, которые должны были от его имени вступить во владение герцогством. Их главой был Людовик, герцог Бурбонский, один из тех пэров, которые судили герцога Иоанна IV. Другими были незаменимый Бюро де Ла Ривьер, адмирал Франции Жан де Вьенн и маршал Луи де Сансер. В их распоряжение был предоставлен небольшой отряд латников, и были разработаны планы вторжения в герцогство с юго-востока через герцогскую столицу Нант. Карл V не ожидал встретить серьезного сопротивления[507].

Бертран Дю Геклен и ведущие бретонские магнаты, Роган, Лаваль и Клиссон, были вызваны к королю в Париж. В одном из залов королевского дворца на острове Сите состоялась весьма прохладная беседа. Король сообщил собравшимся о шагах, которые он предпринимает для приведения в исполнение декабрьского приговора, и спросил, намерены ли они сотрудничать. Скрипя зубами, они ответили, что намерены. Когда король потребовал от них принести клятву, они и это сделали. Но в итоге только Оливье де Клиссон, который с самого начала поддерживал конфискацию герцогства, сдержал свое слово. Роган и Лаваль бежали обратно в Бретань, утверждая, что поклялись из-за опасений за свою жизнь. Бертран Дю Геклен, командовавший рядом важных королевских крепостей на северо-восточной границе Бретани, оказался в сложном положении. Он являлся главным военным офицером короны, но душой был на стороне Рогана и Лаваля.

В конце апреля 1379 года большая часть бретонского баронства собралась в присутствии Рогана и Жанны де Пентьевр, вероятно, в Ренне. Они поставили свои имена под документом, в котором поклялись противостоять французскому вторжению и создали Лигу для организации обороны Бретани. Четверо из их числа были избраны маршалами для набора армии. Немногочисленные королевские гарнизоны на полуострове были изгнаны, а замки заняты повстанцами. Для финансирования обороны от короны было приказано взимать подымный налог в размере одного франка с домохозяйства, на всей территории герцогства. Наконец, после некоторых дальнейших обсуждений бретонцы решили отправить посольство к Иоанну IV в Англию, чтобы пригласить его как можно скорее вернуться в свое герцогство. Ни Лаваль, ни Роган официально не присоединились к Лиге, хотя многие их родственники и друзья сделали это. Вероятно, их совесть мучили клятвы данные королю. Что бы они ни думали о человеке, чей союз с Англией вызвал такое возмущение пять лет назад, все эти люди были достаточно реалистичны, чтобы понять, что сейчас он был единственным доступным защитником бретонской автономии. Некоторые из них даже были готовы рассмотреть возможность возвращения в герцогство английской армии. Когда примерно в это время сэр Хью Калвли высадил с моря рейдерский отряд, чтобы разграбить деревни на бретонском побережье, он был поражен тем, что его встретили как освободителя. Отношение Жанны де Пентьевр было особенно примечательным. Она не стала официально присоединяться к Бретонской Лиге, возможно, из-за своих близких отношений с королевским двором. Но она дала ей свое благословение и, похоже, в какой-то момент согласилась на то, чтобы ее третий сын, Генрих, принял номинальное командование бретонской армией. Карлу V впервые за почти сорок лет удалось объединить все политическое сообщество Бретани[508].

Пока бретонские лидеры совещались, Оливье де Клиссон прибыл в Нант с небольшим отрядом солдат и королевских чиновников, чтобы обезопасить город на пути французской армии. Клиссон был капитаном Нанта, и его цитадель удерживали его люди. Но город и жизненно важный мост через Луару находились под надежным контролем его жителей. Они были вежливы, но непреклонны и заявили Клиссону, что не намерены принимать англичан, но и не признают уполномоченных Карла V. В последующие дни они изгнали из города всех королевских офицеров и заставили Клиссона уйти. Герцог Бурбонский собрал свою небольшую армию в Ле-Мане 30 апреля и уже был в пути. Клиссон встретил его в крепости Шамптосо на Луаре, на границе герцогства. Он рассказал о масштабах бретонского восстания и о своей собственной неудаче под Нантом. Вскоре после этого прибыла делегация Бретонской Лиги. Они не оставили у Людовика Бурбонского сомнений в том, что любая попытка вторгнуться в герцогство встретит сопротивление. Со скромными силами под его командованием не было и речи о том, чтобы форсировать события. Герцог отступил в Анжер, а затем на север в Мэн, чтобы ждать дальнейших указаний[509].

Английский Парламент собрался в Вестминстере 25 апреля 1379 года. Перед ними снова выступил Ричард Скроуп, на этот раз в качестве канцлера. Скроуп говорил о ставших уже привычными темах, о больших расходах, общественной опасности и низких налоговых поступлениях. Но он не забыл и о подозрениях парламентариев в Глостере и предложил им назначить комиссию пэров для самостоятельной проверки финансов правительства. По его словам, им будут представлены для изучения все счета и они будут иметь право без предупреждения входить в правительственные учреждения для проведения расследования. Они не найдут ни скрытых тайников с деньгами, ни нераскрытых источников дохода, ни коррупционных переводов в королевский бюджет. Комиссия была назначена должным образом и провела большую часть месяца, зарывшись в счетах правительства и похоже, осталась довольна результатом.

Переломный момент наступил с прибытием в Вестминстер в середине мая послов Бретонской лиги. Бретонцы обнаружили герцога Иоанна IV, заседающим среди лордов в качестве графа Ричмонда. Похоже, им не составило труда убедить его присоединиться к их планам. Более сложным вопросом было то, какую роль сыграют англичане в его возвращении. Иоанн IV не мог появиться в Бретани во главе английской армии, не оттолкнув от себя большую часть бретонской знати и, вероятно, все города. С другой стороны, он не хотел, вернувшись на бретонскую землю, оказаться во власти своих новых друзей, некоторые из которых всего несколько месяцев назад были его злейшими врагами. Инстинкт подсказывал ему, что возвращаться в Бретань без большого собственного вооруженного отряда слишком опасно. Такого же мнения придерживались герцог Ланкастер и другие советники Ричарда II. Они, естественно, больше заботились об интересах Англии, чем об интересах Иоанна IV. Уже через несколько дней после прибытия бретонцев они заговорили о том, чтобы отправить Иоанна IV обратно в Бретань с предполагаемой экспедиционной армией в 4.000 человек. В обмен на эту помощь и доставку в Бретань они предложили назначить его лейтенантом Ричарда II в герцогстве и обязать его перенести военные действия во Францию, как только он будет уверенно владеть страной[510].

Предполагая, что армия будет получать жалование за шесть месяцев службы, ожидалось, что кампания такого масштаба будет стоить 50.000 фунтов стерлингов сверх других обязательств правительства. Это была значительная сумма, эквивалентная стандартной парламентской субсидии и соответствующему гранту от церкви. Начались трудные и длительные переговоры с представителями Палаты Общин. В конце концов, их убедили, что открывающиеся перспективы стоят затраченных средств. 27 мая 1379 года Палата Общин утвердила не стандартную субсидию, а подушный налог, второй эксперимент такого рода. Как и его предшественник 1377 года, новый налог должен был взиматься по ставке четыре пенса с человека. Но, помня о непопулярности предыдущего налога, парламентарии внесли некоторые изменения. Они повысили возраст, с которого взимается налог, с четырнадцати до шестнадцати лет и освободили от уплаты налога замужних женщин. Они также добавили грубо градуированный подоходный налог для более обеспеченных слоев населения. Были определены 22 категории налогоплательщиков, которые, как считалось, могли позволить себе заплатить более четырех пенсов. Они облагались по ставкам, рассчитанным на коммерческое и профессиональное сословия в городах, которые не несли военной службы и, как считалось, легко выходили сухими из воды при старом режиме стандартных налогов на движимое имущество. Ставки варьировались от пяти фунтов для судьи (что более чем в два раза превышало ставку самого богатого адвоката) до шиллинга для владельца небольшого трактира. Граф платил четыре фунта, а рыцарь — один. Джон Гонт и Иоанн IV занимали особую категорию. Они платили по десять марок (6 фунтов 13 шиллингов 4 пенса). Церковь, которая успешно избежала предыдущего подушного налога, была вынуждена ввести собственный эквивалентный подоходный налог по круто дифференцированным ставкам, что сильно ударило по епископам и большим монастырям. Финансовые чиновники правительства были очень уверены в себе. Они предстали перед Парламентом, чтобы принести клятву, что при таких ставках налог даст достаточно средств для финансирования бретонской кампании, а также для погашения принудительных займов. Они были столь же оптимистичны и в отношении сроков. Ожидалось, что оценка будет завершена и первая половина субсидии будет собрана в течение месяца[511].

В июне 1379 года переговоры Иоанна IV со своими подданными стали достоянием внимания французского правительства. Карл V аннулировал полномочия своих уполномоченных. Вместо них он назначил своего брата Людовика Анжуйского, который с весны находился на севере страны. Герцогу была выделена армия численностью почти 2.500 человек. Часть этой армии была передана под командование герцога Бурбонского и немедленно направлена в Авранш, где он мог прикрыть Котантен и северное побережье Бретани, если англичане попытаются высадить там войска. Восемь кастильских галер, которые в июле достигли залива Сен-Мало, были поставлены охранять подходы к полуострову со стороны моря. В арсенале в Руане кораблестроители усердно трудились над завершением строительства новых гребных баланжье и ремонтом и оснащением остальных. Но, несмотря на эти военные приготовления, инструкции герцога Анжуйского были более мирными. Было сказано, что лучше попытаться смягчить недовольство бретонцев тактом и вернуть замки герцогства подкупом. Это почти наверняка отражало предпочтения самого Людовика Анжуйского. Его опасения по поводу конфискации Бретани были хорошо известны. Кроме того, у него было много друзей и родственников, которые теперь занимали видное место в рядах повстанцев, включая его тещу Жанну де Пентьевр. В начале июля он разместил свой штаб в пограничной крепости Понторсон на северо-восточной границе Бретани и начал переговоры с лидерами Бретонской Лиги. Дипломатия Людовика вызвала разногласия среди бретонской знати, как, несомненно, и предполагалось. Первыми отделились самые влиятельные сторонники лиги. Роган и Лаваль, которые никогда официально не присоединялись к Лиге, но публично поддерживали ее цели, вернулись к прежнему союзу с короной. Сомнения в том, вернется ли Иоанн IV вовремя, и перспектива того, что он придет с большой английской армией, вероятно, были главными факторами в их решении. Жанна де Пентьевр, возможно, последовала бы их примеру, если бы у нее была такая возможность. Она проезжала через Динан со своим сыном Генрихом по пути в Понторсон, когда местные лидеры Лиги ворвались в город со своими сторонниками и не позволили ей уехать[512].

В Англии планы возвращения Иоанна IV в Бретань наталкивались на обычные административные и финансовые препятствия. Налог, первый взнос которого должен был поступить в конце июня, начал поступать только в августе, и первые отчеты сборщиков говорили о том, что суммы окажутся намного меньше уверенных прогнозов казначейства. Совет объяснил это небрежностью и некомпетентностью оценщиков. Но все свидетельства говорят о том, что на самом деле это было вызвано грубыми заблуждениями со стороны Палаты Общин и чиновников казначейства, которые их консультировали. Они недооценили эффект от повышения налогового возраста и освобождения от налога замужних женщин и сильно переоценили количество плательщиков налога по более высокой ставке. Полный масштаб бедствия стал очевиден не сразу, но в итоге общая сумма налога составила всего 19.304 фунтов стерлингов, что было не намного больше, чем стоимость погашения вынужденных кредитов, привлеченных для финансирования флота. В результате к июлю не осталось денег на оплату бретонской экспедиции, и для нее не были набраны ни корабли, ни войска. Дату высадки пришлось отложить до осени[513].

Видя, что перспектива триумфального возвращения ускользает, Иоанн IV пошел на самую большую авантюру в своей карьере. Примерно в середине июля 1379 года он объявил о своем намерении немедленно отправиться в Бретань почти без сопровождения. Он предложил взять заложников у бретонцев для собственной безопасности и взять с собой всего семьдесят английских солдат, горстку бретонцев и ни одной лошади. Совет Ричарда II, похоже, принял это изменение планов с некоторыми сомнениями. Они назначили двух своих представителей сопровождать герцога: сэра Ричард Эббербери, до недавнего времени капитана Бреста и авторитета в бретонских делах, и гражданского юриста Уолтер Скирлоу, восходящую звезду дипломатического отдела английской королевской Канцелярии. Иоанн IV должен был согласиться на то, чтобы его вели эти люди. На самом деле они должны были следить за ним и договариваться с Бретонской Лигой о сделке, которая отвечала бы более широким стратегическим интересам Англии. Согласно сообщениям, позднее распространившимся в Бретани, которые почти наверняка были правдивыми, Совет также потребовал обещания, что Иоанн IV вернется в Англию в сентябре, чтобы принять командование более крупной экспедицией. 22 июля 1379 года Иоанн IV и его небольшая компания отплыли из Саутгемптона вместе с двумя адмиралами и тридцатью девятью кораблями флота Ла-Манша в то место, которое первоначально планировалось как обычный прибрежный рейд в устье Сены. 3 августа, поздно вечером, они подошли к Сен-Мало[514].

Английский флот проплыл в линию мимо города при попутном ветре, направляясь к каналу, ведущему в устье реки Ранс. Кастильские и французские галеры, по-видимому, стояли на берегу либо во внутренней гавани, либо к югу от города в бухте Бас-Саблонс. Они не пытались перехватить ведущие корабли, которые представляли из себя большие укрепленные суда под командованием сэра Хью Калвли. Но как только они прошли мимо, галеры направились к транспортным судам, большинство из которых были простыми грузовыми баржами, следовавшими позади с мебелью, арсеналом и сокровищницей герцога. Галеры атаковали транспортные суда из пушек, наводя ужас на экипажи и нанося серьезные повреждения. Катастрофы удалось избежать только тогда, когда Калвли повернул свои корабли назад и, взяв галс под ветер, сумел соединиться с остальным флотом. Большая высота бортов английских кораблей дала им преимущество над галерами. Французские и кастильские экипажи понесли тяжелые потери от стрел, выпущенных англичанами с башен и мачт, и в конце концов были вынуждены отступить и укрыться в гавани. Пушки устанавливались на кораблях уже несколько лет, но это было одно из самых ранних зафиксированных морских сражений, в котором они сыграли значительную роль. Сражение также продемонстрировало слабость всего галерного флота, даже в эпоху пороха, в борьбе с большими парусными кораблями. К ночи весь английский флот стоял на якоре в Рансе у замка Солидор, который прочно контролировала Бретонская Лига. Иоанн IV отправил гонца на берег, чтобы тот сообщил местным лидерам Лиги о прибытии герцога. В течение короткого времени берег был занят бретонскими войсками, и на него пожаловала толпа доброжелателей из окрестных мест[515].

Внезапное появление Иоанна IV в Бретани застало французов врасплох. Первые контингенты армии Людовика Анжуйского только начинали собираться на границе в двадцати пяти милях отсюда. Сам герцог Анжуйский уехал на консультации с королем и его советниками в королевский замок Монтаржи, расположенный к югу от Парижа, где правительство временно укрылось от чумы, свирепствовавшей в столице. Единственным видным представителем короны в регионе был коннетабль, который находился в цитадели Сен-Мало со свитой из 200 человек, достаточной для защиты города, но недостаточной для того, чтобы помешать продвижению Иоанна IV в глубь материка. Из Монтаржи герцог Анжуйский поспешно написал виконту Рогану, приказывая ему немедленно отправиться в Сен-Мало и загнать бывшего герцога обратно в море. Роган получил это послание только 6 августа, и ему потребовалось три дня, чтобы собрать своих солдат. Немногие другие бретонские дворяне смогли бы добиться даже такого результата. 9 августа Роган отправился из своего замка в Ла-Шез во главе 400 воинов[516].

Иоанн IV разыграл свои карты с непревзойденным мастерством. Сразу после высадки на берег он разослал циркуляр баронам Бретани, объявляя о своем возвращении и призывая их явиться к нему в Динан, обнесенный стеной город в устье реки Ранс в пятнадцати милях к югу от Сен-Мало. 6 августа Иоанн IV вошел в Динан и расположился в монастыре францисканцев. Большая часть знати региона уже находилась в городе. В течение следующих нескольких дней прибыло еще около девяноста человек, которые привели с собой военные свиты. 9 августа Иоанн IV смог председательствовать на Совете, который мог бы сойти за общее собрание бретонской знати. Отсутствовали только Оливье де Клиссон, который находился в цитадели Нанта, и виконт Роган, который со своими людьми находился в одном дне пути от города и чьи намерения были еще неясны. Роган не сразу понял, что уже слишком поздно загонять Иоанна IV обратно в море. Поскольку сила восстания росла с каждым днем, даже самые знатные дворяне были вынуждены склониться в сторону ветра, если они хотели сохранить свое влияние и своих сторонников. Ги де Лаваль уже отказался от своей сделки с герцогом Анжуйским и подчинился Иоанну IV. Когда, 10 августа, Роган достиг Динана, он оценил ситуацию и сделал то же самое, предоставив все свои силы в распоряжение Иоанна IV. Оба, и Лаваль и Роган, были явно напуганы собственной смелостью и отчаянно пытались избежать бесповоротного разрыва с королем Франции, по крайней мере, до тех пор, пока направление событий не станет более ясным. Даже после того, как они подчинились Иоанну IV, они писали герцогу Анжуйскому, чтобы уверить его в том, что все это была диссимуляция. Отделить правду от лжи в этом случае не так-то просто.

Некоторые из тех, кто был с Иоанном IV в Динане, несомненно, покинули бы его при первых признаках неудачи. Но по мере того, как партия герцога набирала обороты, а Людовик Анжуйский не вмешивался, им становилось все труднее отступать. Иоанн IV дал им мало оправданий для измены и сделал многое, чтобы очистить с себя от старой критики. Он пообещал, что будет править, опираясь на советы и рекомендации дворянства, и отказаться от своих английских советников. "Я поверю в это, когда увижу", — заметил Бертран Дю Геклен, когда ему доложили об этом. Тем не менее, 10 августа, в день подчинения Рогана, Иоанн IV почувствовал себя достаточно сильным, чтобы обойтись без Калвли и Перси и отправить флот обратно в Англию. 16 августа собравшиеся бретонцы слушали в переполненной церкви францисканцев зажигательную речь, в которой герцог поведал о несправедливости, которую он претерпел от рук Карла V, и решительно отстаивал историческую независимость герцогства. Жанна де Пентьевр тоже выступила перед собравшимися, чтобы поддержать его. Было объявлено о планах создания армии для удержания Бретани против французов. Из свит присутствующих было обещано собрать почти 1.000 человек. Только один Роган выделил 300 человек.

20 августа Иоанн IV вошел в Ренн, главный город восточной Бретани. Его капитан, Тома де Фонтене, бывший офицер двора Карла V, не был подписантом лиги, но одним из первых предложил свою покорность. Он лично открыл ворота по прибытии Иоанна IV. Заняв Ренн, Иоанн IV начал вести себя как настоящий правитель. Были созданы зачатки администрации. Герцогским чиновникам во всех частях герцогства были разосланы инструкции. Была предпринята попытка решить проблему хронической нехватки средств у повстанцев путем удвоения ставки подымного налога. Все имеющиеся войска были призваны собраться перед маршалами Иоанна IV в Ванне. Из Ренна Иоанн IV отправился в месячный поход по своему герцогству, проехав через большой фьеф Пентьевр на севере, обширные владения Рогана в центре и вдоль южного побережья, а 26 сентября он с триумфом вошел в Ванн. Иоанн IV пробыл в Бретани менее двух месяцев[517].

Советники Карла V в Монтаржи издалека наблюдали за этими событиями с растущим недоверием. Уже в начале августа против Бертрана Дю Геклена были выдвинуты обвинения в предательстве и попустительстве бретонцам. Бюро де Ла Ривьер был главным среди недоброжелателей коннетабля. Он, вероятно, сказал бы то же самое об герцоге Анжуйском, если бы осмелился. И правда, ни один из двух главных исполнителей королевской политики в Бретани не был расположен к деятельности. Коннетабль не желал новой гражданской войны в Бретани. Не желали этого и его сторонники, которые в течение осени дезертировали от него с угрожающей скоростью. Дю Геклен поддерживал контакты с лагерем повстанцев и искал возможности для компромисса. Он даже прибыл на берег в момент отплытия английского флота, чтобы поговорить с сэром Хью Калвли у кромки воды. Эти два человека были старыми врагами-друзьями. Дю Геклен был пленником Калвли в бретонских войнах 1350-х годов и его соратником по оружию в Кастилии в следующем десятилетии. Они были людьми одного склада ума и всегда хорошо ладили. Англичане, по словам Дю Геклена, были готовы рассмотреть возможность решения проблемы путем переговоров. Первые попытки к примирению из лагеря Иоанна IV достигли герцога Анжуйского в середине августа, когда два видных члена Бретонской Лиги явились к нему с предложениями. Реакция Людовика неизвестна, но он, конечно, не отверг их сразу. Он явно не спешил прибегать к силе. Герцог не покидал Монтаржи до третьей недели августа, а затем несколько дней простоял в Анжу, пока герцог Бурбонский и его люди бесполезно проводили время на бретонской границе. Когда в конце месяца герцог Анжуйский, наконец, вернулся в Понторсон, он начал долгую серию переговоров с бретонцами.

17 октября 1379 года, без каких-либо серьезных столкновений, было заключено перемирие, первоначально на месяц, чтобы дать возможность провести конференцию между сторонами. По условиям этого соглашения обе стороны согласились подчиниться посредничеству герцога Анжуйского и давнего покровителя Иоанна IV  Людовика Мальского, графа Фландрии. По форме ничего не было решено. Но все знали, что указ о конфискации герцогства был лишь формальностью. 18 ноября 1379 года французская армия в Понторсоне была распущена, и больше никаких действий против бретонцев не предпринималось. Французское правительство сохранило один значительный город, Сен-Мало, и несколько небольших гарнизонов, разбросанных по восточной Бретани. Кроме Бреста, который по-прежнему надежно удерживали англичане, и Нанта, который отказался иметь дело с любой из сторон до тех пор, пока исход дела не будет ясен, вся остальная часть полуострова находилась в руках Иоанна IV. Если верить воспоминаниям одного старика, записанным много лет спустя, Бертран Дю Геклен считал, что это поражение стоило ему доверия короля. Он даже попытался вернуть королю свой меч коннетабля[518].

Если для французов бескровный триумф Иоанна IV стал поражением, то для англичан, по иронии судьбы, он оказался не менее проблематичным. Герцог вернул себе почти всю Бретань при очень незначительной помощи с их стороны, а с Бретонской Лигой не было достигнуто никакого соглашения о будущих операциях против французской короны. Английские советники Иоанна IV, Эббербери и Скирлоу, следовали за ним по его герцогству до середины сентября, после чего они вернулись в Англию с пустыми руками. В сложившейся ситуации Иоанну IV было крайне невыгодно даже пальцем пошевелить против короля Франции. После заключения перемирия с герцогом Анжуйским он был не в состоянии сделать это. Это оставляло статус большой экспедиционной армии Англии весьма неопределенным. Реквизиция судов велась с июня, но войска не набирались из-за отсутствия средств на выплату авансов. 9 сентября в Вестминстере собрался еще один Большой Совет, чтобы пересмотреть военные планы правительства в свете продолжающихся проблем с подушным налогом. Численность армии для Бретани была сокращена на две трети — с 4.000 до 1.300 человек, а ее стоимость — менее чем наполовину от первоначальной сметы. Когда сообщения о событиях в Бретани достигли Англии, произошли дальнейшие изменения. Командование собираемой армией перешло от Иоанна IV к маршалу Англии Джону Арунделу, а пункт назначения был изменен с Сен-Мало на Брест. Никто, похоже, не приложил усилий для обозначения стратегической цели, которую теперь должна была достичь эта армия[519].

* * *

В любом случае, другой, более необычный проект теперь конкурировал с Бретанью за внимание Совета и ограниченные ресурсы Казначейства. Он возник в результате характерно хитрых сделок между министрами короля и видным французским военнопленным. Это была романтическая история. Валеран де Люксембург, граф Сен-Поль, был опрометчивым молодым человеком, попавшим в плен в стычке в Па-де-Кале в 1374 году. Ему с большим трудом удалось выкупиться, отчасти потому, что он был одним из самых богатых территориальных магнатов Пикардии и его пленители ожидали большой выкуп, а отчасти из-за нежелания французского правительства обменять этого неопытного солдата на более знатных пленников. Все больше возмущаясь своей судьбой, Сен-Поль был куплен, продан и, наконец, приобретен королем, который позволил ему жить при дворе в Виндзорском замке. Там он влюбился в молодую вдову Матильду Куртене, "прекрасную даму всей Англии", по словам Фруассара. Матильда была единоутробной сестрой Ричарда II, дочерью от предыдущего брака его матери с сэром Томасом Холландом. Общественное мнение не одобряло этот брак, и королева-мать разделяла это мнение. Но у членов Совета были свои планы. Они согласились отпустить графа за 100.000 франков (16.666 фунтов стерлингов) и разрешить ему жениться на своей суженой на весьма необычных условиях. Сен-Поль согласился отказаться от оммажа королю Франции, принести оммаж Ричарду II за все свои владения и передать свои многочисленные крепости в Пикардии и Фландрии в распоряжение английского правительства. В течение пятидесяти дней после освобождения он должен был захватить город и замок Гиз, одну из главных крепостей Вермандуа, принадлежавшую его родственникам из дома Шатийон, и начать войну против французской короны с его стен и стен своих собственных замков в окрестностях. Для этой цели он должен был получить небольшую армию из 300 английских воинов при поддержке 300 наемников из Нидерландов под командованием изменника предыдущего поколения Тьерри Каноника Роберсара[520].

План потерпел неудачу, как и почти все подобные авантюры. Граф Сен-Поль был доставлен в Кале и освобожден в сентябре 1379 года. Но слухи об условиях его освобождения уже достигли ушей французских министров. В начале октября королевские чиновники захватили замки графа в Пикардии, а Ангерран де Куси ввел королевские гарнизоны в крепости Вермандуа. Граф и Роберсар добрались до Эно, где планировали начать вербовку наемников. Но Роберсар был арестован регентом Эно по просьбе французского правительства и заперт в замке Монс. Граф бежал обратно в Кале и вернулся в плен в Англию. В следующем году он женился на Матильде Куртене и сумел выплатить остаток выкупа. Но он был изгнан из Франции до смерти Карла V. "Возраст и зрелость, — говорилось, когда он был окончательно помилован, — смягчат его импульсивный дух"[521].

С возвращением графа Сен-Поля в Англию события перешли от фарса к трагедии. Английская армия для Бретани собралась в Соленте в октябре, но тут обнаружилось, что не хватает кораблей, чтобы перевезти даже уменьшившееся количество людей с их лошадьми и снаряжением. Скучающие и разочарованные люди подняли мятеж и занялись грабежом деревень и церквей Хэмпшира, в то время как офицеры адмиралов прочесывали порты Англии в поисках новых кораблей. К началу декабря было найдено около девяноста кораблей, большинство из которых были совсем небольшими, плюс тридцать пять более крупных судов, нанятых в Байонне и Нидерландах для перевозки лошадей. Но уже была зима, с длинными ночами и непредсказуемой погодой и морские капитаны Джона Арундела считали, что надвигаются шторма, и советовали ему подождать. Но на него давило сильное желание наверстать упущенное время. Арундел чувствовал, что прождал достаточно долго и 6 декабря 1379 года английский флот отплыл из Солента. На следующую ночь разразился шторм. Корабли были разбросаны по морю и унесены в Атлантику, а затем вернулись к берегам Ирландии, Уэльса и Корнуолла. По меньшей мере семнадцать кораблей, перевозивших войска, потерпели крушение у берегов Ирландии. Еще девятнадцать, груженных лошадьми, затонули у берегов Корнуолла. Сэр Хью Калвли, человек, которому было далеко за пятьдесят, выжил, держась за канат на сломанной мачте. Джон Арундела утонул, пытаясь добраться до берега. Сотни солдат и моряков погибли. Прошло несколько лет, прежде чем Англия как морская держава оправилась от этого удара[522].

* * *

Французские министры были озабочены своими собственными проблемами. Герцог Анжуйский все еще находился в Понторсоне, когда прибыл гонец с известием о серьезном восстании против его власти в Лангедоке. На фоне этого события разыгралась трагедия, которую в Париже только начинали осознавать. В течение многих лет Лангедок облагался более высокими налогами пропорционально своим ресурсам, чем любая другая часть Франции, за исключением, возможно, Нормандии. Он нес практически все бремя ведения войны против англичан в Гаскони и борьбы с компаниями рутьеров, действовавшими на окраинах региона. Ему также приходилось финансировать расходы на содержание Людовика Анжуйского, королевского принца с великолепным двором и международными амбициями. Налоговая база, из которой все это должно было финансироваться, стремительно сокращалась, поскольку последовательные переписи населения показывали резкое и постоянное снижение числа налогооблагаемых домохозяйств. В трех сенешальствах Лангедока их число сократилось с 84.000 в 1370 году до 31.000 девять лет спустя. Средневековые налоговые переписи, как известно, не отличались точностью, но, как бы то ни было, это примечательные цифры. Частично это падение было вызвано тремя основными факторами депопуляции: чумой, голодом и войной. Существуют также анекдотические свидетельства масштабной миграции в соседние регионы, которые облагались более низкими налогами. Но главным действующим фактором, вероятно, было прогрессирующее обнищание как города, так и деревни, в результате чего значительная часть домохозяйств оказалась ниже порога стоимости движимого имущества в десять ливров, после которого начиналась обязанность платить налог.

Перед лицом этой катастрофы герцог Анжуйский был полон решимости сохранить абсолютный уровень своих налоговых поступлений и резко повысил ставку налогообложения. В начале десятилетия Генеральные Штаты Лангедока собирались, как правило, два раза в год, назначая подымный налог (фуаж) по ставке, составлявшей около пяти франков с домохозяйства в год. В декабре 1377 года Генеральные Штаты, собравшиеся в Тулузе, были вынуждены установить новый фуаж в размере одного франка с домохозяйства в месяц, что более чем в два раза превышало традиционный уровень. Поскольку это совпало, как выяснилось, с фактической приостановкой крупномасштабных военных операций в Гаскони, оказалось чрезвычайно трудно добиться возобновления субсидии по той же ставке весной. Потребовалось не менее трех заседаний Генеральных Штатов, прежде чем Людовик Анжуйский добился своего. Даже тогда город Ним отказался дать согласие, пока герцог не бросил в тюрьму его представителей и не приостановил их консульство. Когда в октябре того же года Людовик Анжуйский потребовал продлить действие налога по прежней ставке на целый год, трусливые представители в Тулузе не осмелились возразить ему. Но напряжение, вызванное этими дебатами, ощущалось далеко за пределами церквей и дворцов, в которых заседали Генеральные Штаты, а городские толпы было не так легко запугать. Открытые признаки сопротивления множились. В апреле 1378 года в Ле-Пюи вспыхнули беспорядки, когда бальи и главный судья Веле обсуждали сбор налога с консулами города. В ноябре 1378 года, после того как из-за неурожая люди остались без средств к существованию, жители Алеса напали на ратушу. Они называли ее гнездом воров[523].

Вместо того чтобы умерить свои требования, Людовик Анжуйский в ответ попытался полностью отказаться от созыва Генеральных Штатов. Осенью 1379 года он потребовал продлить налог еще на один год. Были назначены уполномоченные, которые должны были убедить каждую общину в отдельности. Эти действия привели к тому, что недовольство в Лангедоке достигло нового накала. Несколько городов послали делегатов на север, чтобы выразить протест королю. Людовик Анжуйский, который был занят переговорами с бретонцами, отмахнулся от их жалоб. Он сказал своему брату-королю, что жалобы преувеличены и что он разберется с ними, когда у него будет время. Но как оказалось, времени у него не было. 21 октября 1379 года шесть уполномоченных герцога Анжуйского во главе с канцлером и казначеем прибыли в Монпелье с большим эскортом клерков, чиновников и слуг. Монпелье был крупнейшим городом провинции после Тулузы и когда-то самым богатым. Но он, пожалуй, больше других пострадал от несчастий Лангедока. В 1345 году в городе насчитывалось более 10.000 налогооблагаемых семей, в то время как сейчас — менее 1.000. Консулы протестовали против нынешнего налога, заявляя, что жителям не на что жить. На следующий день после их прибытия, уполномоченные герцога Анжуйского встретились с консулами в доме главы францисканского монастыря и представили свои требования. Консулы отказались дать ответ сразу. Они сказали, что должны подумать и скоро вернутся с ответом. Когда они вернулись, за их спинами стояла большая вооруженная толпа. Завязался спор на повышенных тонах и вскоре, толпа ворвалась в здание. Горожане набросились на офицеров и комиссаров герцога и их сотрудников и линчевали их. Многих зарубили до смерти, когда они под напором толпы пали на пол. Их тела таскали по улицам и бросали в колодцы. Бойня продолжалась всю ночь. Затем утром, протрезвев, мятежники начали приводить город в состояние обороны и призвали другие города провинции подняться вместе с ними, чтобы бросить вызов правительству герцога Анжуйского[524].

В течение нескольких дней казалось, что восстание может распространиться на другие города. Консулы Нима сообщали о ропоте по всей провинции. Дом королевского прево был разграблен. Консулы временно приостановили сбор всех налогов, опасаясь неминуемого восстания. На краю равнины, в двадцати милях от Монпелье, жители Клермон-де-л'Эро звонили в набат, поджигали дома и штурмовали замок графа Клермона с криками: "Убить всех богатых, как это сделали люди Монпелье". Хотя этот лозунг вряд ли точно отражает мотивы мятежников Монпелье, он служит напоминанием о том, что в основе многих восстаний из-за повышения налогов лежат глубокие социальные противоречия. Коренная причина заключалась в том, что налоговая перепись использовалась как мера налогооблагаемой способности всего сообщества, а не как основа для сбора с отдельных домохозяйств. На практике муниципальные власти платили деньги государству и взыскивали их с жителей на принципах, которые решались на местах городскими элитами, знавшими, как заботиться о собственных интересах. Монпелье был сравнительно необычен тем, что возмещал расходы с помощью умеренно прогрессивного подоходного налога. Гораздо более распространенными были местные налоги с продаж товаров, которые особенно тяжело отражались на бедных. В последнее время герцог Анжуйский использовал эти внутренние разногласия, поощряя использование косвенных налогов муниципальными властями. Таким образом было легче получить их согласие, если вся тяжесть налога ложилась на других. В результате, когда в городах вспыхивало насилие, оно часто было направлено как против сограждан, так и против местных представителей власти. Бунты в Ле-Пюи и Клермон-де-л'Эро в 1378 году были направлены против консулов и городских богачей. "Как мы будем кормить наших детей, — молились бунтовщики перед знаменитой черной статуей Богородицы в соборе Ле-Пюи, — перед лицом налогов, налагаемых на нас богатыми, чтобы облегчить их собственное бремя"[525]?

Репрессии, когда они последовали, были жестокими. В январе 1380 года Людовик Анжуйский в сопровождении 1.000 латников и большого отряда арбалетчиков был встречен в городе Монпелье толпой женщин и детей, распростертых на земле и взывающих о пощаде. Через несколько дней герцог объявил о наказании за лжесвидетельство с огромного эшафота в ходе тщательно продуманной церемонии, каждая деталь которой была заранее согласована. Шестьсот граждан, участвовавших в восстании, должны были быть казнены: 200 — обезглавлены, 200 — повешены и 200 — сожжены заживо. Монпелье должен был лишится своего консульства и части крепостных стен. Собравшиеся консулы сняли свои служебные мантии, отдали язык городского колокола и ключи от ворот, чтобы придать символическую силу этим указам. Что касается остальных горожан, то они должны были выплатить королю репарацию в размере 600.000 франков в дополнение к выплатам родственникам погибших и расходам на обустройство часовен для молитв за упокой их душ. На следующий день большая часть этих наказаний была отменена. Казни были ограничены небольшим числом главарей, а репарация, которую город никогда не имел ни малейшей перспективы выплатить, была снижена до 130.000 франков. Эти урезанные наказания были полностью отменены уже в следующее царствование[526].

Правительство было в шоке и Карл V извлек из всего этого реальный урок. В январе 1380 года делегация главных городов Лангедока отправилась в Париж, чтобы изложить королю свои претензии. Их вмешательство, по-видимому, было решающим. В апреле 1380 года король отстранил герцога Анжуйского от должности лейтенанта Лангедока после шестнадцати лет пребывания на этом посту. Вскоре после его увольнения делегаты достигли соглашения с королем о новом налоговом режиме. Ставка налога габель в Лангедоке была удвоена, но при этом вдвое уменьшился налог с продаж, а подымный налог был снижен до трех франков в год, что составляло четверть ставки, которую требовал герцог Анжуйский. Король также обязался, что доходы, полученные от этих налогов, будут использоваться исключительно для ведения войны. Возможно, даже герцог Анжуйский признал негативные последствия своего правления, ведь среди многочисленных актов возмещения ущерба за государственные и частные проступки, которые позже появились в его завещании, было завещано 50.000 франков (8.333 фунта стерлингов) беднякам Лангедока за их страдания при его правлении. Герцог Анжуйский особенно помнил о жертвах его обременительных налогов, а также о мужчинах и женщинах, которые покинули свои дома, чтобы не платить их, "за что мы, возможно, несли ответственность". В своем соглашении с городами Лангедока Карл V обязался не обременять провинцию принцем королевской семьи в качестве своего лейтенанта, а назначить компетентного капитана меньшего ранга для ведения войны в Гаскони от его имени. Вскоре после этого Бертран Дю Геклен был назначен генерал-капитаном в Лангедоке с большинством функций прежнего лейтенанта[527].

Это было значительное отступление, которое, должно быть, глубоко ранило брата короля. Однако Лангедок был далеко не уникальным. В соседних провинциях Овернь и Нижнем Берри записи свидетельствуют о таком же сокращении налоговой базы, усугубленном гораздо более серьезным физическим ущербом от действий рутьеров. Число налогооблагаемых домохозяйств в Оверни в 1370-е годы сократилось примерно на треть, а в некоторых частях провинции — более чем наполовину. Депопуляция, вызванная болезнями, войной и эмиграцией в более мирные и низконалоговые владения герцога Бурбонского, была значительным фактором. Однако, как и в Лангедоке, основной причиной, скорее всего, было обнищание тех, кто остался, но не достиг налогового порога. Герцог Беррийский, в чей апанаж входили эти провинции, отреагировал так же безжалостно, как и его брат в Лангедоке, еще больше затянув фискальные гайки. В течение 1370-х годов, по мере уменьшения богатства и населения Оверни, частота и размер фуажа неумолимо росли. К 1378 году города Оверни платили подымный налог примерно в том же размере, что и города Лангедока, в дополнение к налогам на товары первой необходимости и габелю. Герцог отреагировал на протесты овернских властей, приказав арестовать протестующих, которых держали в тюрьме до тех пор, пока они не согласились покориться. Но одно дело — получить согласие от испуганных представителей в столице провинции, другое — собрать налог с их избирателей. Большое количество крестьян и горожан бежали из своих домов в холмы и леса Оверни, где они объединялись в целые бандитские армии, известные как тюшены, которыми часто командовали неимущие дворяне, имевшие собственные претензии к правительству. Согласно самому полному из сохранившихся современных отчетов, их объединяли "ужасные клятвы никогда не склонять головы под ярмо налогов". К концу 1370-х годов тюшены стали почти такой же угрозой в Оверни и северном Лангедоке, как и англо-гасконские компании[528].

В основном сопротивление населения налогам происходило не в провинциальных собраниях и даже не на улицах городов, а перед лицом сборщиков налогов и офицеров, в обязанности которых входило принуждение к уплате неплательщиков. Согласно петиции овернских властей королю в 1379 году, бедняк, который не смог заплатить, мог столкнуться у своей двери с десятью или двенадцатью сержантами, комиссарами и прево, чьи разорительные сборы добавлялись к сумме долга. Эта система предполагала насилие с обеих сторон. В Лангедойле зафиксированное противодействие налогообложению выражалось в нападениях на сборщиков и редких внятных личных протестах, которые были занесены в реестры французской Канцелярии, поскольку слишком ретивые чиновники обвиняли нарушителя в лжесвидетельстве. Такие инциденты становились все более распространенными по мере усиления фискального давления на население и увеличения жестокости, необходимой для получения платежей. Финансовые чиновники Карла V в Париже были хорошо осведомлены об этой проблеме, и их господин был более чувствителен к ней, чем его братья. В течение последних трех лет король и Счетная палата пытались облегчить бремя, не отступая от принципа, предоставляя временные или локальные исключения и сокращая количество домохозяйств, на которые начислялась плата, наиболее пострадавшим общинам. 21 ноября 1379 года Карл V опубликовал большой указ о реформе французской налоговой системы, во вступительном абзаце которого говорилось о желании короля облегчить "горе и угнетение" своих подданных. Однако эти реформы были слишком медленными в своем распространении. Административные меры сводились лишь к смягчению или иногда наказанию злоупотреблений чиновников и попытке устранить дисбаланс между богатыми и бедными налогоплательщиками. Они едва касались поверхности основной причины недовольства. Настанет день, когда протесты перерастут в масштабные восстания, даже в традиционно лояльных городах севера[529].

* * *

Английский Парламент, открывшийся в Вестминстере 16 января 1380 года, был омрачен, как и многие политические дискуссии во Франции, финансовым кризисом. Обращаясь к собравшимся Палатам Лордов и Общин в присутствии юного Ричарда II, канцлер Скроуп заявил, что правительство обанкротилось. Он рассказал об истории подушного налога 1379 года, который собрал менее половины ожидаемого дохода. Пошлины на шерсть были сведены к нулю из-за беспорядков во Фландрии. Вынужденные займы, взятые в ожидании поступления налога, все еще оставались непогашенными. Не было денег для оплаты гарнизонов на атлантическом побережье Франции или на границе в Шотландию, не на что было защищать побережье Англии, не говоря уже о финансировании кампании на континенте. Не было никаких накопленных резервов. Парламентарии были рассержены и разочарованы. Они указывали на масштабы и частоту парламентского налогообложения, восходящего к ранним годам предыдущего правления. По их словам, это бремя не могло продолжаться бесконечно. Если война не закончится в ближайшее время, королевство будет разорено. Они потребовали создать еще одну специальную комиссию для изучения счетов и анализа всей финансовой истории войны. Они требовали отставки постоянного Совета. Правительство склонилось перед бурей. Постоянный Совет полностью подал в отставку и был заменен пятью главными должностными лицами государства с меньшим Советом администраторов и членов королевской семьи. Канцлер Скроуп был уволен с заменой на любезного и честного, но неэффективного архиепископа Кентерберийского Саймона Садбери. Финансовая комиссия была должным образом назначена и наделена широкими полномочиями по расследованию. Но от фактов было не уйти, они были в основном такими, какими их описал Скроуп[530].

Несмотря на нехватку средств, Совет английского короля имел огромные стратегические амбиции, сосредоточенные на Гаскони и Бретани. Сэр Джон Невилл добивался денег и подкреплений для Гаскони с момента своего прибытия в герцогство в сентябре 1378 года. В течение двух лет положение на границе было сравнительно стабильным, а сам Невилл удивительно эффективно использовал имевшиеся в его распоряжении крошечные силы. Он атаковал передовые позиции французов, отвоевал несколько небольших местечек вблизи Бордо и захватил большое количество складов и артиллерии, которые герцог Анжуйский оставил наготове для будущего наступления. Предыдущей осенью из Англии было отправлено дополнительно 400 солдат, в результате чего общая численность английских войск в герцогстве составила чуть более 1.000 человек, что все еще было ничтожно мало. Но враг был слишком близок к Бордо, и никто не верил, что нынешнее затишье на фронте продлится долго. В долгосрочной перспективе безопасность города зависела от восстановления контроля над долинами по нижним течениям Дордони и Гаронны, а это требовало проведения крупной кампании на юго-западе.

Министры Ричарда II разрабатывали амбициозный план скоординированных кампаний против французов: английская армия должна была действовать из Жиронды, а арагонская — одновременно из Руссильона. Это была давняя мечта, которую сменявшие друг друга английские послы годами продвигали в Барселоне. Осенью 1379 года Жеро де Менто, гасконский дипломат, ответственный за эти переговоры, находился в Англии для консультаций. Было решено, что настало время довести проект до конца. Он должен был стать главным военным предприятием 1380 года. Жеро вернулся в Барселону с обещанием, что план будет вынесен на рассмотрение Парламента.

Но как англичане должны были доставить армию в южную Францию? Морской путь был исключен из-за отсутствия судов. Длинный сухопутный маршрут через Центральный массив считался невозможным после опыта Джона Гонта в 1373 году. Англичанам нужен был доступный порт в Бретани и доступ к городу Нант с его великим мостом через Луару. Когда Жеро де Менто в октябре 1379 года отправился из Англии в Барселону, флот Джона Арундела должен был отплыть в Бретань. Но к тому времени, когда Жеро достиг Арагона, флот был уничтожен в море. Прежде чем рассматривать возможность крупной экспедиции в Гасконь, необходимо было завершить дела предыдущего года и восстановить контроль над Бретонским полуостровом[531].

Карл V снова облегчил трудности английского правительства, бросив бретонцев в его объятия. Долго откладывавшееся посредничество между Иоанном IV и Карлом V только что завершилось на севере в городе Аррасе, и, вероятно, не продвинулось дальше вступительных заявлений. Разочарованный упрямством и медлительностью французской дипломатии, Иоанн IV назначил послов для заключения военного союза с Англией. Нет сомнений в том, что этот шаг был поддержан бретонской знатью. Главной фигурой в его посольстве в Аррас был Жан де Бомануар, старый сторонник дома Блуа, который был одним из главных действующих лиц в лигах предыдущего года. Бомануар прибыл в Вестминстер в конце января и пробыл в английской столице более месяца. 1 марта 1380 года был заключен вечный союз между Англией и Бретанью. Обе стороны извлекли определенные уроки. На этот раз Иоанна IV не обязывали участвовать в английском вторжении. Но было решено, что английская армия будет принята на полуострове и что английские войска получат право свободного прохода через владения Иоанна IV на пути во Францию или Гасконь. Взамен Иоанн IV получил гарантию английской военной помощи в случае французского вторжения в его герцогство. Командование новой экспедицией было возложено на графа Бекингема. Двадцатипятилетний и с небольшим военным опытом, Бекингем не был идеальным выбором. Но его недостатки в некоторой степени компенсировались грозной группой капитанов-ветеранов, которые были назначены его сопровождать. В их число входили почти все известные английские полководцы, жившие в то время, включая сэра Хью Калвли, сэра Роберта Ноллиса, сэра Джона Харлстона, сэра Томаса Перси и Уильяма, лорда Латимера. Размер армии был определен в 5.000 английских солдат, в дополнение к наемникам, которых предполагалось набрать в немецких Нидерландах. Предполагалось, что армия прослужит на континенте целый год[532].

Спикером Палаты Общин стал фаворит и друг Бекингема сэр Джон Гильдесборо, ветеран Креси и Пуатье, приложивший немало усилий, чтобы получить необходимые финансы. В конце концов, парламентарии поддались, как это часто делали их предшественники, мнению, что еще одно финансовое усилие, еще одно грандиозное военное наступление может позволить завершить войну на приемлемых условиях. Они предоставили стандартную субсидию и, что необычно, еще половину субсидии, которая должна была быть собрана вместе с остальной, но рассматривалась как аванс в счет любого налога, который может быть предоставлен в следующем Парламенте. Поступления от этих налогов, вместе с задолженностью по подушному налогу за предыдущий год, были строго зарезервированы для предлагаемой экспедиции. И, как предупредили парламентарии, их должно было хватить для этой цели. Нового Парламента не должно было быть до осени 1381 года. Что касается расходов на гарнизоны, то их пришлось бы покрыть за счет скромных поступлений от дополнительной пошлины на шерсть, введенной в предыдущем году. Палату Общин интересовали только крупномасштабные наступательные операции. Понятно, что на предприятие Бекингема возлагались большие надежды. В указе о назначении ему предписывалось "приложить все свои усилия, чтобы довести войну до ее окончательного завершения"[533].

* * *

Планирование экспедиции графа Бекингема во Францию поставило английское правительство перед неизменной проблемой новой морской стратегии. Хотя англичане успешно приобрели базы во Франции, они так и не обзавелись судоходными ресурсами, которые были необходимы для их эффективного использования. Симптоматичным был упадок личного флота короля. В 1369 году Эдуард III владел двадцатью семью кораблями и баланжье, включая пять судов грузоподъемностью более 200 тонн каждое. К моменту его смерти это число сократилось из-за потерь и упадка до четырех парусных кораблей, четырех баланжье и галеры. В 1378 году только огромный 300-тонный парусный каррак Dieulagarde был пригоден для службы. Два года спустя, в 1380 году, Dieulagarde был передан сэру Уильяму Элмхэму, а остатки флота были проданы, чтобы оплатить долги по обслуживанию королевских кораблей. Это ознаменовало конец королевского флота до следующего столетия.

Та же участь постигла и флот гребных баланжье, которые Эдуард III заказал главным приморским городам в 1372 году. Некоторые из них служили во флоте следующего года, но очень немногие из них появились там вновь. Эксперимент был повторен осенью 1377 года по решению октябрьского Парламента, но результаты оказались не лучше. Сорока двум городам было предписано построить двадцать семь небольших балингеров (balingers) от сорока до пятидесяти весел каждый и покрыть расходы на постройку за счет взносов более богатых жителей. Для большинства из них это было значительным бременем. Кембридж, например, заказал свой балингер у лондонского судостроителя за 142 фунта стерлингов. Это в три раза превышало вклад города в стандартную парламентскую субсидию и должно было быть выплачено сверх двойной субсидии, предоставленной тем же Парламентом. Балингеры были предназначены для службы во флоте 1378 года, и некоторые из них вновь появились в 1379 году. Но затем они исчезли так же полностью, как и их предшественники. Министры Ричарда II, чтобы узнать, что с ними стало приказали провести расследование. В результате оказалось, что большинство из них сгнило. Английское правительство не имело специализированных ремонтных предприятий, таких как французский арсенал в Руане или кастильский в Севилье. У них были складские помещения и верфь в Рэтклиффе в Степни, пригороде Лондона, где было сосредоточено большинство коммерческих судостроительных и ремонтных предприятий столицы. Но это была, вероятно, не более чем группа открытых доков, на берегу реки, и она никогда не финансировалась и не укомплектовывалась должным образом. Однако решающим фактором в упадке королевского флота, скорее всего, стала нехватка членов экипажа. В Англии не было традиций управления гребными судами. Призыв моряков лишь отвлекал имеющуюся рабочую силу от реквизированных торговых судов, не обеспечивая чистого увеличения числа действующих кораблей. Без адекватных экипажей вряд ли стоило тратить деньги на их содержание[534].

Более фундаментальной проблемой, чем проблемы королевского и муниципального флотов, был продолжающийся упадок английского торгового флота, измеряемый как в кораблях, так и в моряках. В течение 1370-х годов число английских океанских судов, доступных для реквизиции, сократилось с примерно 250 в начале десятилетия до примерно 190 к моменту вступления Ричарда II на престол и примерно 120 три года спустя. Реальность оказалась еще хуже, чем можно предположить из этих цифр, поскольку средняя грузоподъемность сохранившихся кораблей за тот же период снизилась с 70 до 55 тонн. Очевидно, что потери и амортизация не были восполнены, особенно среди самых крупных судов[535].

Многие судовладельцы в ответ на большие потери среди традиционных океанских судов отказались от торговли и инвестировали в гребные суда. Балингеры составляли около четверти реквизированных судов в первые годы правления Ричарда II. Это были небольшие, недолговечные суда, чье растущее значение в английском торговом флоте объяснялось главным образом тем, что они были дешевы в строительстве и давали некоторую перспективу прибыли, даже если половину года проводили на службе у короля. Более прочные из них могли использоваться для коммерческой службы, как, например, Maudelayne с помощью которого корабельщик Чосера торговал "от Гротландии до мыса Финистер" и "в каждой бухте Бретани и Испании". Но их главная ценность заключалась в том, что они также могли использоваться для каперских экспедиций против иностранных грузовых судов, что становилось все более прибыльной альтернативой торговле. В конце 1379 года коммерческий синдикат во главе с богатым дартмутским судовладельцем Джоном Хоули собрал небольшой частный военный флот из двух парусных кораблей и пяти гребных балингеров, которому было поручено крейсировать у южного побережья Англии и западной Франции. Эта система была расширена и официально оформлена в 1382 году, когда порты западной части страны от Саутгемптона до Бристоля объединились для защиты своих берегов. Эти группы морских предпринимателей оплачивали все свои собственные расходы в обмен на добычу и местные доходы. В следующем году аналогичная сделка, охватывающая Ла-Манш и Северное море, была заключена с другим коммерческим синдикатом, организованным лондонским торговцем железом Робертом Пэрисом. Для правительства каперы были дешевы. Но у них были серьезные недостатки. Они не поддавались стратегическому управлению и были склонны втягивать короля в противостояние с нейтральными державами[536].

В долгосрочной перспективе решение заключалось в том, чтобы правительство платило арендную плату английским судовладельцам, как оно уже делало это с иностранными. После нескольких лет сопротивления этой реформе, в марте 1380 года был сделан первый нерешительный шаг. В ответ на последнюю парламентскую петицию от сообщества судовладельцев Ричард II согласился платить им за использование их кораблей по 3 шиллинга 4 пенса за тонну в квартал со дня прибытия судна в назначенный пункт сбора. Но даже при такой низкой ставке это финансовое бремя оказалось непосильным для английского правительства. Аренда судов была прекращена в последующие годы и вновь введена только в 1385 году по еще более низкой ставке 2 шиллинга за тонну. Потребуется еще много лет, чтобы исправить полувековое безразличие к судьбе судовладельцев. Тем временем Англия как военно-морская держава тратила свои капиталы дома и искала суда за границей. Байонна была случайным источником боевых кораблей и моряков. Корабли регулярно фрахтовались английскими агентами в Нидерландах, как правило, для перевозки лошадей. Но даже с учетом этого пополнения военно-морской мощи Англии "подъемная сила" английских флотов в начале 1380-х годов составляла всего около 4.000 полностью экипированных солдат, что примерно на 1.000 меньше, чем в последние годы правления Эдуарда III, и менее трети от соответствующего показателя 1340-х годов. В 1380 году адмиралам удалось реквизировать для армии Бекингема только 123 английских корабля, что стало самым низким показателем, до которой опустился торговый флот в период позднего средневековья. Некоторые из реквизированных кораблей были грузоподъемностью всего в десять тонн. Численность флота была восполнена за счет фрахтования за большие деньги не менее 156 торговых судов в Нидерландах в течение марта и апреля, что стало самым большим иностранным контингентом, который когда-либо служил в английском флоте[537].

Первоначальный план предусматривал посадку на корабли армии Бекингема в Плимуте и Дартмуте в мае 1380 года и прямой переход в Бретань. Для этого, вероятно, потребовалось бы больше кораблей, чем правительство могло собрать, даже с учетом зафрахтованных иностранных судов. Но в итоге это оказалось нецелесообразным по другим причинам. 4 февраля 1380 года кастильский посол во Франции Педро Лопес де Айала (также один из главных хронистов своего времени) заключил с Карлом V новый военно-морской договор, согласно которому кастильцы должны были предоставить Франции флот из двадцати галер с общим числом моряков и солдат в 4.600 человек, что более чем в два раза превышало численность эскадры, служившей во Франции в предыдущие годы. Договор также предусматривал возможность того, что кастильские корабли будут зимовать во французских портах, вместо того чтобы возвращаться в свои родные базы, что значительно продлевало сезон военной кампании. Когда во второй половине апреля известие об этих договоренностях достигло Англии, у Совета сдали нервы. Его уверенность была подорвана судьбой флота Джона Арундела. Они боялись, что транспортные Бекингема могут быть рассеяны непогодой во время перехода, а разрозненные суда в море захвачены более проворными кастильскими галерами. Поэтому Совет решил перевезти армию в Кале. Это означало, что Бекингему придется добираться до Бретани по длинному сухопутному маршруту обходя Париж с севера и востока. Это также означало перенос порта посадки на корабли в Сэндвич и отсрочку, пока корабли будут туда передислоцированы. Эти трудности, которые задержали бы прибытие армии в Бретань более чем на три месяца, должны были вызвать новый виток размышлений о стратегической уязвимости Англии на море и стали одной из главных причин внезапного возрождения английского интереса к Португалии[538].

* * *

Из всех неравноправных отношений Кастилии с соседями ни одно не было более проблематичным, чем отношения с Португалией. Энрике II дважды унижал Португалию силой оружия. На практике эта страна была клиентом Кастилии с момента заключения Сантаремского договора в 1373 году. Король Фернанду I принял свой подчиненный статус с видимой благосклонностью, но в глубине души был в ярости, и этому импульсивному и неуравновешенному правителю было трудно притворяться. В течение всего этого периода португальский король незаметно перевооружался. Стены Лиссабона и цитадель Сан-Жоржи, ветхое состояние которых оказалось его самой большой слабостью в 1373 году, были полностью восстановлены. В главных провинциальных городах и замках была предпринята амбициозная программа перестройки. Большое внимание было уделено организации военнообязанного дворянства и городских ополчений Португалии. Были изданы указы об их перевооружении по образцу французских войск, чья служба в армии Энрике II произвела на португальцев огромное впечатление. С 1377 года приморские города были поощрены торговыми и налоговыми привилегиями на строительство океанских кораблей, которые могли бы быть предоставлены королю для службы в военное время, причем основное внимание уделялось самым крупным кораблям грузоподъемностью в 100 тонн и более. Двенадцать таких кораблей были построены по заказу короля в дополнение к его флоту специализированных военных галер. Фернанду I ждал только возможности эффективно использовать их.

Смерть Энрике II в мае 1379 года изменила многое. Его сын и преемник был совсем другим человеком. В возрасте двадцати двух лет Хуан I был болезненно религиозен, несколько неуверен в себе и подвержен частым и изнурительным приступам болезни. Он был окружен министрами и советниками своего отца и оставался верен его политике, но в нем не было ни железной решимости отца, ни его полководческих навыков. Через несколько дней после восшествия на престол Хуана I, Фернанду I сбросил маску. Он отозвал пять португальских галер, которые готовились для службы с кастильцами в Ла-Манше. Затем, не ставя в известность свой Совет, он начал разрабатывать планы возрождения злополучного англо-португальского союза 1372 года и ведения войны против своего соседа с английской помощью[539].

В эти годы в португальской политике было нечто большее, чем оппортунизм и неудовлетворенное желание отомстить. Фернанду I, которому тогда было тридцать пять лет, в течение нескольких лет страдал от тяжелой истощающей болезни, которая, по-видимому, была одной из форм туберкулеза. Болезнь периодически лишала его возможности заниматься делами королевства и направляла мысли окружающих на вопросе о престолонаследии. Единственным законным ребенком короля была дочь Беатриса, родившаяся в 1373 году. По завещанию короля она была назначена его наследницей, а королева Леонора Теллеш де Менезеш — регентшей до ее совершеннолетия. Но перспективы матери и дочери после смерти Фернанду I были крайне неопределенными. Леонора была амбициозной, властолюбивой и хваткой выскочкой, которая в это время была не более популярна, чем тогда, когда ее брак с королем вызвал беспорядки на улицах Лиссабона. Что касается Беатрисы, то она была семилетним ребенком, о котором мало что было известно. С трех лет она была обручена с внебрачным сыном Энрике II, доном Фадрике и столкнулась с грозными соперниками в лице единокровных братьев Фернанду I, инфанта Жуана и его младшего брата Диниша. Эти два принца были сыновьями от трагического второго брака короля Педру I Португальского с Инес де Кастро.[540] Диниш уже много лет жил в изгнании в Кастилии под защитой королевского двора, и вскоре инфант Жуан должен был присоединиться к нему. Жуан был значительной фигурой, ему тогда было около двадцати лет, и он имел сильную поддержку среди португальской знати и лиссабонской толпы. Единственной постоянной темой последних лет жизни Фернанду I была решимость королевы найти защитника, способного обеспечить престолонаследие Беатрисы и поддержать ее собственное положение регента. На первый взгляд, очевидным ответом был династический союз с Кастилией. Португальская аристократия и высшее духовенство поддержали бы эту идею. Но это было бы неприятно лично королю Фернанду I и чревато риском спровоцировать гражданскую войну после его смерти. Фернанду I и Леонора убедили себя в том, что союз с английским принцем может стать еще одним способом обеспечить наследство Беатрисы и сохранить независимость Португалии от ее более крупного соседа[541].

Осенью 1379 года португальский король установил контакт со своим старым фаворитом Хуаном Фернандесом Андейро, галисийским авантюристом, который вел англо-португальские переговоры в 1372 и 1373 годах. Сейчас Андейро жил в изгнании при дворе герцога Ланкастера в Англии. Фернанду I предложил ему использовать свое влияние на герцога, чтобы убедить его ввести английскую армию в Португалию. Вероятно, в это же время Фернанду I впервые заговорил о возможности брака между Беатрисой и семилетним сыном Эдмунда Лэнгли, графа Кембриджа. Андейро с энтузиазмом воспринял предложение португальского короля. Вероятно, что его первые попытки продвинуть эту идею были встречены либо отказом, либо вежливым уклонением. Герцог Ланкастер уже некоторое время как потерял интерес к Пиренейскому полуострову. Его претензии на кастильский престол, должно быть, уже были признаны в Англии серьезной политической ошибкой, а сам Джон Гонт с 1374 года мало что сделал для их реализации. Жеро де Менто в Барселоне активно пытался урегулировать спор между Англией и Трастамарской династией Кастилии. Педро IV Арагонский, который был тестем Хуана I Кастильского, предложил выступить в качестве посредника. В марте 1380 года Педро IV обратился к королю Кастилии с завуалированным предложением, которое, очевидно, было одобрено Джоном Гонтом и Советом Ричарда II, о том, что претензии Ланкастеров на корону Кастилии могут быть сняты в обмен на мир между Англией и Кастилией и отказ Кастилии от военного союза с Францией[542].

В начале 1380 года Андейро было поручено передать ответ англичан португальскому королю. Текст письма не сохранился, но каковы бы ни были выдвинутые условия, оно заставило Фернанду I прийти к выводу, что альтернативы династическому союзу с Кастилией не существует. Фернанду I, здоровье которого теперь заметно ухудшалось, не мог позволить себе ждать медленного развития внешней политики Ланкастеров. Примерно в апреле 1380 года он дал понять, что готов отменить помолвку Беатрисы с доном Фадрике и вместо этого отдать ее шестимесячному Энрике сыну и наследнику Хуана I. 21 мая 1380 года два короля заключили договор, в котором было оговорено, что Беатриса будет выдана замуж за Энрике, как только они оба достигнут совершеннолетия. Предусматривалось не что иное, как объединение Португалии и Кастилии в течение одного поколения. Этому способствовало еще одно положение. Если Беатриса умрет до того, как брак будет торжественно оформлен, и у дона Фернанду I не останется наследников, королем Португалии станет сам Хуан I. Негласная сделка заключалась в том, что король Кастилии будет потворствовать лишению детей Инес де Кастро португальского престола[543].

Тем временем английские взгляды претерпевали фундаментальные изменения. Хуан I отверг попытку посредничества короля Арагона и ратифицировал военно-морской договор с Францией. Весной 1380 года в арсенале Севильи и в порту Сантандера шла лихорадочная подготовка к морской кампании против Англии. Португальский союз стал выглядеть более привлекательным в глазах Англии. Португалия была значительной морской державой с галерным флотом, не уступавшим кастильскому, хотя и не столь профессионально управляемому. Можно было ожидать, что война между Кастилией и Португалией задержит кастильский флот далеко от Ла-Манша. И даже если бы этого не произошло, галерам пришлось бы пробираться от мыса к мысу вдоль враждебного португальского побережья на протяжении более 500 миль, чтобы добраться из своей базы в Севилье до Бискайского залива. За короткое время Джон Гонт перешел от позиции покорного безразличия к делам Пиренейского полуострова к позиции энергичного энтузиазма. Согласно хронисту Томасу Уолсингему, предвзятому, но хорошо информированному, именно Гонт убеждал советников Ричарда II в ценности португальского союза как средства парирования морской угрозы со стороны Кастилии. Как и большинство более поздних историков, современники, вероятно, полагали, что он имел в виду не только интересы Англии, но и свои собственные. В этом что-то было. Поскольку наваррские перевалы теперь были надежно закрыты для английских армий, португальский альянс открыл бы другой путь в Кастилию, что могло превратить притязания Джона Гонта из юридической абстракции в серьезное стратегическое предприятие. Его одержимость тем, что стало известно как путь в Португалию, стало одной из главенствующих тем в английских политических дискуссиях о войне. В конце мая 1380 года, примерно в то время, когда представители Фернанду I скрепляли свои соглашения с Хуаном I, Хуану Фернандесу Андейро было велено вернуться в Португалию, на этот раз с более любезным посланием, вооруженным эскортом и широкими дипломатическими полномочиями от имени Ричарда II и Джона Гонта[544].

Андейро провел свою миссию в свойственной ему манере плаща и кинжала. Никто не хотел повторения фиаско 1372 года, когда англо-португальский союз был преждевременно раскрыт, и Кастилия начала превентивное вторжение, прежде чем помощь смогла прибыть из Англии. Поэтому Андейро незаметно высадился в Порту на севере королевства и отправился в крепость XIII века Эстремоза на востоке Алентежу, где находились король и королева. Здесь его приняли в обстановке строжайшей секретности и разместили в личных апартаментах короля на время обсуждения дела. Миссия Андейро оказалась настолько успешной, насколько мог пожелать Джон Гонт. Несомненно, во многом это было связано с убедительностью посла. Но кажется вероятным, что главной причиной его успеха было влияние, которое он приобрел на королеву Леонору. Те, кто знал об их отношениях, "держали свои мысли при себе", — писал хорошо информированный хронист XV века Фернан Лопеш. Нет сомнений в том, что во время своего короткого пребывания в Эстремозе Андейро сделал королеву своей любовницей. 15 июля 1380 года португальский король возобновил англо-португальский договор от июня 1373 года. В то же время он заключил ряд дополнительных соглашений. Это были грубо составленные документы, в которых многие вопросы оставались неопределенными. Они носили все признаки частных переговоров, проведенных без обычной юридической и бюрократической помощи. Беатриса, которая за свою короткую жизнь была обручена последовательно с тремя кастильскими принцами, теперь была обещана семилетнему сыну графа Кембриджа. Граф должен был лично прибыть в Португалию, взяв с собой сына и армию из 2.000 человек, которую португальский король обязался оплачивать по обычным английским ставкам в течение трех месяцев. Андейро, очевидно, было сказано, чтобы он не обещал больше, чем могли потянуть военно-морские ресурсы Англии. Поэтому было решено, что англичане прибудут без лошадей и громоздкого снаряжения, которое Фернанду I предоставит им по разумным ценам на месте. Затем португальский король и граф Кембридж организуют совместное вторжение в Кастилию от имени Джона Гонта[545].

Андейро и Фернанду I решили прикрыть его возвращение в Англию театральным жестом. Посол тайно прибыл в речной порт Лейрия, расположенный к северу от Лиссабона, и объявил местным чиновникам, будто только что прибыл морем. Затем король приказал арестовать посла, вытащив его из постели в местной гостинице и сделал вид, что собирается выслать его из своих владений под страхом смерти. Чтобы успокоить кастильцев, Фернанду I отправил своих послов на заседание кастильских Кортесов, которое должно было собраться в Сории. Там послы торжественно подтвердили помолвку Беатрисы и инфанта Энрике, от которой португальский король уже тайно обязался отказаться. Совет Фернанду I был посвящен в тайну только после того, как Андейро покинул Португалию. Вероятно, в сентябре 1380 года король созвал советников в замок Сантарем, место своего унижения от Энрике II в 1373 году. Он сказал им, что настало время поквитаться с Кастилией, и раскрыл суть договоренностей, которые он заключил с англичанами. Советники были потрясены и потребовали времени на размышление. Когда после трехдневного обсуждения они собрались вновь, то были единодушны в своем несогласии с решением короля. Все они поклялись соблюдать договоры с Кастилией, как это сделал и сам Фернанду I. Кастилия, говорили они, была гораздо более сильным королевством, чем Португалия и побеждала более сильных королей, чем Фернанду I. За его последним союзом с англичанами последовало кастильское вторжение, от которого Португалия только недавно оправилась. Все это было здравым советом. Но Фернанду I отмахнулся от него. Он не спрашивал их, сказал он советникам, стоит ли начинать войну с Кастилией, а только как это сделать[546].

* * *

Среди тревог лета 1380 года смерть одного из величайших воинов, которых породила Франция, не вызвала почти никакого отклика в стратегических расчетах каждой из сторон. Весной Бертран Дю Геклен уехал, чтобы приступить к исполнению обязанностей генерал-капитана в Лангедоке. По пути на юг он остановился, чтобы осадить компанию рутьеров, занимавших замок Шатонеф-де-Рандон в Жеводане. Во время осады, он заболел дизентерией и умер 13 июля. Это был бесславный конец. Его тело, неумело забальзамированное местными аптекарями, провезли через горы Оверни, привлекая по пути толпы любопытных. В конце концов, его кости были доставлены через Босе и Иль-де-Франс всего за несколько дней до того, как эти же регионы были опустошены армией графа Бекингема. По приказу короля останки коннетабля были захоронены рядом с местом в церкви аббатства Сен-Дени, которое Карл V выделил для своего собственного погребения[547].

* * *

Армия графа Бекингема с лошадьми, снаряжением, повозками и припасами была с трудом переправлена через Ла-Манш из Сэндвича в Кале в течение июня и июля 1380 года. Кастильский галерный флот прибыл слишком поздно, чтобы помешать этому. Кастильцы достигли Ла-Рошели только 8 июля и были вынуждены задержаться там на несколько дней для получения приказов и пополнения припасов. Затем, когда они огибали Бретонский полуостров с небольшим эскортом французских кораблей, их снесло с курса штормом, и они были отброшены к ирландскому побережью недалеко от Кинсейла. В результате только в конце июля они прибыли на главную французскую военно-морскую базу в Арфлёре. Был ли бы результат иным, если бы они прибыли раньше, совершенно не ясно. Французы склонны были рассматривать морскую силу в основном как инструмент экономического истощения и стратегического возмездия врагу. Приказы кастильских капитанов с самого начала сводились к опустошению Нормандских островов и острова Уайт и сожжению английских прибрежных городов, а не к вступлению в бой с английским флотом или координации своих действий с сухопутной армией. 24 июля 1380 года все двадцать галер, сопровождаемые пятью меньшими гребными судами, оборудованными французами, отплыли из Арфлёра в первый из серии рейдов в Ла-Манше. Пленник, который был захвачен в море и затем сбежал, принес эту новость в Англию как раз в тот момент, когда последние войска и лошади Бекингема выгружались в Кале[548].

В последние дни июля 1380 года кастильцы и их французские союзники высадились в Сассексе, в бухте Рай, сожгли Уинчелси и двинулись вверх по долине реки Ротер, разрушив по пути множество деревень. Хотя англичане были предупреждены о возможном вторжении за несколько месяцев, оборона полностью провалилась. Граф Арундел, который был местным командиром в Сассексе, реквизировал несколько кораблей и тщетно пытался атаковать налетчиков с моря. Аббат Батла, который успешно защищал Уинчелси в 1377 году, прибыл со своими войсками слишком поздно и был обращен в бегство[549]. После возвращения для пополнения припасов в Сене кастильцы предприняли второй набег в последнюю неделю августа. На этот раз они вошли в устье Темзы и проникли вверх по реке до Грейвзенда, в двадцати милях от Лондона. Они взяли на абордаж два корабля, стоявших на реке, разграбили несколько складов грузом тканей и нанесли большой ущерб на берегах Кента и Эссекса. В Лондоне произошла вспышка возмущенного патриотизма. Олдермены выставили своих людей на улицах. Было приказано построить две каменные башни ниже по течению Темзы от Тауэра, по одной с каждом берегу, между которыми можно было бы протянуть цепи, чтобы остановить вражеские корабли. Джон Филпот, богатый лондонский бакалейщик и одна из главных фигур городской политики, подал пример патриотизма, выделив 1.000 фунтов стерлингов в быстро истощающийся военный фонд правительства и оплатив постройку одной из двух оборонительных башен из своего кармана[550].

Когда французское правительство проанализировало военно-морские операции этого года, оно пришло к выводу, что кастильцы плохо отрабатывают уплаченные им деньги. С точки зрения трофеев это было правдой. Заявленная добыча составила всего около 2.000 франков (333 фунта стерлингов). Галеры, как говорят, были маленькими и старыми. Их оснащенность для военных действий составляла всего около двух недель, прежде чем нужно было возвращаться на базы для пополнения припасов. Поэтому у них было время только для двух рейдов, прежде чем они должны были уйти в Кастилию, чтобы избежать зимних штормов. Французские министры жаловались на длительное время перехода галер между Францией и Кастилией и короткий период их службы в Ла-Манше. По их словам, это не соответствовало опыту использования генуэзских флотов, Филиппом VI и Иоанном II поколением ранее. Идея зимовки флота на севере, которая обсуждалась с Айяла в Париже в феврале, ни к чему не привела. Стратегическая выгода, однако, была больше, чем осознавали французы. Одна лишь угроза кастильского флота заставила Бекингема выбрать длинный и извилистый путь в Бретань вместо прямого морского перехода, а вскоре привела бы Англию к дорогостоящей и в конечном итоге бесплодной авантюре в Португалии. Набеги на южное и восточное побережье вызвали гневные протесты в Парламенте и в долгосрочной перспективе ускорили в Англии тенденцию к принятию более оборонительной стратегии. Это было для французов существенным преимуществом[551].

Более того, оно было достигнуто с минимальными затратами. Французский король согласился оплатить половину эксплуатационных расходов кастильского флота, что составило всего 62.000 франков (около 10.000 фунтов стерлингов). Для сравнения, огромные суммы, вложенные в течение многих лет в создание собственного военного флота в арсенале в Руане, не принесли практически никакой прибыли. Адмирал Жан де Вьенн приобрел историческую репутацию архитектора французской военно-морской мощи, что вряд ли подтверждается фактами. Несмотря на отличную ремонтную базу, французы поддерживали свой флот в хорошем состоянии не лучше, чем англичане. В предыдущем году они построили семь новых гребных баланжье в арсенале Руана, но позволили еще восьми сгнить на стоянке в Арфлёре. В 1380 году у французов было только пять галер, большинство из которых были оснащены за свой счет моряками из Арфлёра. Арсенал мог построить только одну галеру. Среди военно-морских держав XIV века только южные европейцы, Венеция и Генуя, а также обученные итальянцами флоты Пиренейского полуострова, действительно понимали важность постоянного технического обслуживания и умели эффективно организовывать галерные флоты[552].

* * *

Граф Бекингем уже продвигался по Франции, когда кастильские набеги обрушились на Англию. Он полностью высадился в Кале 19 июля 1380 года, а через три дня, 22 июля, поднял свой штандарт на границе оккупированной англичанами земли. Передовой отряд под командованием сэра Томаса Перси уже обеспечил первую крупную переправу через реку на пути следования армии, в шестидесяти милях от Клери на Сомме к западу от Перона. Основная часть армии отправилась через равнины Артуа и Пикардии, где заброшенные поля, сгоревшие здания и укрепленные церкви свидетельствовали о тридцати годах непрерывных набегов и контрнабегов. Бекингем, говорит Фруассар, никогда прежде не был во Франции, если не считать двух кратких визитов в Бретань. Ему было интересно посмотреть на мощные города, обнесенные стенами в зоне боевых действий, с их шпилями колоколен, стенами, деревянными боевыми галереями, в которых стояли арбалетчики и латники, и большими укрепленными воротами, которые только начали появляться в Англии. В первые дни августа английская армия перешла Сомму и направилась на юго-восток в сторону Шампани, следуя практически тем же маршрутом, что и Роберт Ноллис в 1370 году и Джон Гонт в 1373 году[553].

Министры французского короля поначалу были захвачены врасплох. С начала мая англичане закрыли свои порты, чтобы предотвратить утечку информации на континент о приготовлениях Томаса Вудстока. В результате французы все еще ожидали, что основная высадка английской армии произойдет в Бретани. Даже после того, как первые отряды англичан высадились в Кале, считалось, что это не более чем отвлекающий рейд. Ангерран де Куси был послан на Сомму для его сдерживания. Истинный масштаб английской операции стал очевиден только после прибытия самого графа Бекингема. Общее руководство обороной перешло к герцогу Бургундскому. Он был назначен генерал-капитаном всех французских войск во Франции. В начале августа, как только его армия была достаточно сильна, герцог отправился в погоню за англичанами. Обе стороны использовали стратегию, которая была знакома по прошлым английским шевоше по Франции. Французы заняли гарнизонами все города и обороноспособные замки на пути захватчиков. Сельская местность была очищена от продовольствия, домашнего скота и расходных материалов, а население согнано за крепостные стены. Англичане сжигали посевы и деревни на многие мили вокруг и проводили демонстрации перед стенами городов в надежде спровоцировать сражение. Но французы не поддавались на провокации. Поначалу армия герцога Бургундского, насчитывавшая около 3.000 человек, была намного меньше армии Бекингема. Она следовала за англичанами на расстоянии, параллельными курсами двумя отрядами, по одному на каждом фланге, мешая врагу добывать припасы, отлавливая и уничтожая отставших и отдельные отряды, но избегая любых столкновений с основной массой противника. Англичане проходили через одни из самых богатых регионов Франции, но им было очень трудно пополнять свои припасы. Они двигались в дисциплинированными рядами в боевом порядке. Фруассар считал это достойным восхищения, но правда заключалась в том, что у них не было выбора[554].

Знакомая история разрушения и разорения прослеживается в записях городов и церквей Пикардии. После того как вихрь прошел мимо, монахи-бенедиктинцы из Мон-Сен-Кантена покинули свое убежище за стенами Перонна, чтобы осмотреть разрушения. Английская армия продвигалась по фронту шириной не менее двадцати пяти миль, оставляя после себя амбары, фермерские дома, мельницы и пекарни, превращенными в обугленные головешки. Сотни акров лучших сельскохозяйственных угодий были опустошены настолько, что для них годами не могли найти арендаторов. Деревни были покинуты их жителями, и небыли заселены в течение целого поколения. Когда английская армия достигла открытой равнины Шампани, она стала требовать продовольствие от обнесенных стенами городов в обмен на то, что деревни вокруг останутся нетронутыми. Ответа не последовало, и разрушения и пожары не прекращались. Дым, поднимавшийся из шестидесяти деревень, жители которых укрылись в Реймсе, ни сколько не убедил город прислать англичанам припасы. По мере того как они продвигались вперед, масштабы разрушений увеличивались. В середине августа город Вертю был превращен в пепелище, а его жители смотрели на это со стен цитадели, и это случилось с ними второй раз за поколение. Среди прекрасных пригородных владений, которые они уничтожили, были дом и виноградники придворного и поэта Эсташа Дешана. Все, что он имел там, было "сожжено и обуглено, захвачено или уничтожено"[555].

15. Кампания графа Бекингема во Франции, август 1380 — май 1381 гг.

Вечером 24 августа 1380 года, после четырех недель похода, армия графа Бекингема перешла Сену и прибыла к стенам Труа, кафедрального города на южном краю равнины Шампани. Герцог Бургундский стянул в город все свои войска. С ним были Ангерран де Куси, герцоги Барский и Лотарингский, маршал и адмирал Франции и множество знаменитых рыцарей. К ним присоединились герцоги Беррийский и Бурбонский с подкреплением из центральных провинций. Общая численность французской армии к этому времени достигла примерно 4.000 человек, и еще большее число, по сообщениям, находилось в пути. Французские командиры находились под сильным давлением со стороны своих людей, требующих борьбы с захватчиками. Они отправили гонца к королю, чтобы получить его разрешение все-таки дать решающее сражение. В английском лагере ожидания битвы были высоки. В ту ночь между капитанами был согласован порядок сражения. Честолюбивые оруженосцы были посвящены в рыцари, простые рыцари — в баннереты. Утром следующего дня, 25 августа, взошло солнце, и английская армия выстроившись в три широкие линии латников с лучниками позади них, стала медленно продвигаться пешком по плоской, пустой равнине к позициям французов. Перед главными воротами Труа было построено деревянное укрепление, за которым французские линии выстраивались по мере того, как войска выходили из города. Герцог Бургундский наблюдал за построением с вершины укрепленных ворот в полном вооружении, держа топор в одной руке и знамя в другой. Но прежде чем что-то произошло, он передумал и решил, что его армия недостаточно сильна. Когда французы отступили обратно в город, некоторые отряды английской армии нарушили строй и атаковали деревянное укрепление, за которым маневрировали французские войска, но были отброшены назад залпами арбалетных болтов. Остальная часть английской армии ждала стоя в рядах. Примерно через два часа, когда стало окончательно ясно, что французы не будут сражаться, англичане развернулись и двинулись на запад к Сансу и Гатине[556].

Герцог Бургундский сразу же последовал за Бекингемом с основной частью своей армии параллельным курсом на север. На западе вторая французская армия собиралась вокруг Шартра. Герцог вошел в соборный город 6 сентября 1380 года и остановился на несколько дней, чтобы сконцентрировать свои силы. 8 сентября англичане достигли Вандома. Французские командиры, которые до сих пор ограничивались тем, что сковывали армию Бекингема во время ее движения, теперь решили преградить ей путь в Бретань. План состоял в том, чтобы удерживать оборону по,  в то время широкой и быстротекущей, реке Сарта, имевшей небольшое количество бродов и мостов. В последующие дни основная часть французской армии переправилась через Сарта у Ле-Мана, чтобы занять позиции на западном берегу. Эти маневры еще продолжались, когда 14 сентября пришло известие, что король Карл V перенес, судя по всему, тяжелый сердечный приступ в предыдущую ночь. А через два дня он умер в возрасте сорока четырех лет. Заключительному акту кампании Бекингема суждено было разыграться на фоне нарастающего политического кризиса в Париже[557].

* * *

"Когда умирают великие люди, все меняется", — писала Кристина Пизанская. Как и многие ее современники, она однажды оглянется на смерть Карла V как на "ворота всех наших последующих несчастий". Король умер в королевском поместье Ботэ с видом на Марну к востоку от Парижа. Тело было привезено в Париж для погребения и в течение недели находилось в церкви аббатства Сент-Антуан у восточных ворот столицы, пока туда собирались королевские герцоги Анжуйский, Беррийский, Бургундский и Бурбонский. Новому королю, Карлу VI, было чуть меньше двенадцати лет, когда умер его отец, он был немного моложе своего далекого английского кузена Ричарда II. Вся короткая жизнь Дофина прошла среди публичных ритуалов французского двора, его видели тысячи, но не замечал никто. Физическая сила, бурный темперамент и ранний интерес к охоте, доспехам и оружию — вот единственные личные качества молодого Карла VI, которые были известны. Все остальное заслонено условностями жизни и властным присутствием отца, дядей, воспитателей и офицеров. Пока он был не более чем символом власти[558].

Умерший король много думал о правлении Францией во время своего несовершеннолетия. Однако, когда пришло время, он завещал своему сыну трудное наследство. В августе 1374 года, вскоре после того, как его здоровье стало подводить, Карл V издал указ, устанавливающий возраст совершеннолетия для королей Франции на уровне тринадцати лет, по сравнению с традиционным возрастом в четырнадцать лет для королей и двадцать лет для дворян. Король назвал тринадцать лет возрастом благоразумия и вспомнил пример Людовика IX, который, как говорили, взял управление королевством в свои руки в этом возрасте. Но на самом деле он боялся регентства и связанной с ним неопределенности и нестабильности. Осенью 1374 года последовала серия указов, основной целью которых было достижение тщательно продуманного баланса власти в его семье. Людовик Анжуйский, старший из его братьев, должен был стать регентом, а герцоги Бургундский и Бурбонский должны были совместно действовать в качестве опекунов и воспитателей молодого короля. В принципе, регент должен был обладать всеми полномочиями короля. Однако доходы от королевских владений в Париже, Нормандии и Иль-де-Франс должны были быть переданы двум опекунам короля для оплаты расходов на его двор, а остальные государственные доходы королевства предназначались для покрытия расходов на управление и оборону. Фаворит покойного короля, Бюро де Ла Ривьер, получил ключевую роль в новом правительстве и стал главным исполнителем завещания покойного короля. Он должен был служить первым камергером нового короля до его совершеннолетия. Ни одно важное решение, касающееся молодого Карла VI или его брата Людовика, не должно было приниматься без его одобрения. Ему также было поручено хранение личной казны короля. Эти сложные договоренности требовали такого сотрудничества между братьями и министрами покойного короля, на которое они уже не были способны. Они также совершенно не подходили для воюющей страны[559].

Похороны умершего короля проходили в течение трех дней с 24 по 26 сентября 1380 года. Четыре королевских герцога проследовали за гробом по улицам Парижа от Нотр-Дам до Сен-Дени и стояли у могилы в церкви аббатства, рядом с той, что недавно была сделана для Бертрана Дю Геклена. В мире, где символы иногда имеют большее значение, чем факты, погребение короля традиционно означало истинный конец его царствования. Как только церемония завершилась, все начали ссориться из-за власти с яростью, усиленной подавленной ревностью и антагонизмом предыдущего царствования. Герцог Анжуйский, все еще страдавший от своего позора в начале года, слишком сильно наслаждался возможностью получить власть, чтобы смириться с ограничениями, наложенными на него умершим братом. Герцог Бургундский требовал первенства на публичных церемониях как первый пэр Франции, а герцог Анжуйский — как старший член королевской семьи. Их свиты едва не сошлись в схватке во время ставшего знаменитым случая, когда оба герцога пытались сесть на одно и то же место рядом с королем. Герцоги Бургундский и Бурбонский, поддерживаемые герцогом Беррийским, утверждали, что имеют право назначать главных должностных лиц короля в качестве его опекунов, в то время как герцог Анжуйский претендовал на такое же право в качестве регента. Этот вопрос быстро встал на повестку дня, поскольку необходимо было выбрать нового коннетабля на место Бертрана Дю Геклена, что было неотложным делом в условиях, когда английская армия двигалась по Франции. До своей болезни Карл V остановил свой выбор на соотечественнике Бертрана, бретонце и его давнем собрате по оружию, Оливье де Клиссоне. Но его назначение было подтверждено только после ссоры между дядями короля. И, наконец, был деликатный статус герцога Беррийского, которого покойный король считал политически некомпетентным и демонстративно не допускал к участию в управлении государством. Герцог всеми силами стремился получить место в королевском Совете, соответствующее его рангу. Что касается Бюро де Ла Ривьера, то от него отмахнулись. Годы нашептывания на ухо покойному королю создал ему слишком много врагов. Королевские герцоги считали Ла Ривьера безродным выскочкой, а герцог Беррийский искренне его ненавидел[560].

В основе этих, казалось бы, пустяковых споров лежали не только личная неприязнь и уязвленная гордость. За ними стояли возможности, которые смерть самодержавного Карла V открыла для трех его братьев. У каждого из них были личные амбиции, которые в большей или меньшей степени зависели от возможности наложить руку на ресурсы французской короны. Герцог Беррийский хотел стать лейтенантом в Лангедоке — назначение, которое, в дополнение к его владениям в Берри и Пуату и уже имеющимся лейтенантским полномочиям в Оверни, отдавало в его руки ресурсы примерно трети Франции. Герцог Бургундский постоянно заглядывался на Фландрию, которой суждено было стать наследством его жены и главной опорой его собственного состояния. Однако самым амбициозным и разрушительным из личных предприятий королевских герцогов было, что характерно, предприятие герцога Анжуйского. В течение нескольких месяцев он вел тайные переговоры о приобретении наследства Сицилийского королевства, что стало последней из его многочисленных попыток обрести собственное королевство. Сицилийским королевством называлась большая территория на юге Италии, которой управляли потомки брата Людовика IX Карла I Анжуйского, хотя сама Сицилия уже сто лет не входила в состав их владений, а королевство управлялось из Неаполя. Королева Иоанна I Анжуйская, которая в свои пятьдесят три года оставалась бездетной, несмотря на четыре замужества, была серьезно ослаблена раздорами в Италии, последовавшими за папским расколом. Ее неуклонная поддержка авиньонского Папы истощила ее казну и стоила ей значительной поддержки среди подданных. Это также вызвало неистовую враждебность Урбана VI, который решил уничтожить ее.

Осенью 1379 года Урбан VI нашел грозного союзника в лице королевского дома Венгрии. В долгосрочной перспективе вовлечение венгерской династии в дела южной Италии должно было стать роковым шагом для папства. Но в то время его преимущества казались более очевидными, чем недостатки. Венгрия была самым могущественным и экспансивным государством Восточной Европы. Король, Людовик I (Лайош) Великий, сам происходил из ветви Анжуйско-Неаполитанской династии и уже некоторое время вынашивал планы относительно Италии. Недавно его войска вторглись на север Италии, где отвоевали у Венецианской республики область Фриули. Людовик I Венгерский не был другом Иоанны I Анжуйской. Его брат Андреа был ее первым мужем и фактическим правителем королевства, пока не был убит при попустительстве Иоанны I в 1345 году. Венгерский король решил свергнуть ее с престола, а инструментом Людовика I стал его кузен Карл, герцог Дураццо, молодой человек двадцати пяти лет, который воспитывался при дворе Иоанны I и был женат на ее племяннице, но сделал карьеру на службе у Людовика I. В то время Карл находился в северо-восточной Италии, где служил капитаном и вице-королем короля Венгрии. Он был искусным дипломатом, хитрым и безжалостным политиком и эффективным полководцем, а также естественным центром притяжения для многочисленных внутренних врагов Иоанны  I. Урбан VI предложил передать ему корону Неаполя, если Людовик  I Венгерский предоставит ему войска для его завоевания. К началу 1380 года сделка, похоже, была заключена.

В Авиньоне Климент VII в ответ обратился к герцогу Анжуйскому. Клименту VII было выгодно заманить французский королевский дом в Италию. Французское вмешательство на полуострове открывало единственную перспективу вытеснить его противника с его родной территории. Переговоры начались в январе 1380 года и к июню привели к соглашению, в котором Иоанна  I усыновила Людовика Анжуйского и объявила его наследником всех своих владений в южной Италии и Провансе. Взамен Людовик Анжуйский обязался за свой счет вооружить небольшую эскадру военных галер для защиты Неаполя и, в случае вторжения в ее владения, помочь Иоанне  I войсками и деньгами. Даже с учетом щедрых субсидий, обещанных Климентом VII, эти обязательства были далеко за пределами возможностей личных средств Людовика. Они стали началом долгого и дорогостоящего вмешательства французского государства в дела Италии, которое в той или иной форме продлится до середины XVI века[561].

Сразу после похорон Карла V братья покойного короля встретились во дворце на острове Сите в присутствии большого количества придворных, прелатов, чиновников и юристов. Их представители обменялись требованиями.  По городу стали распространяться сплетни. Но решение удовлетворяющее все стороны так и не было достигнуто. Около 28 сентября было решено передать споры на рассмотрение третейского суда. Арбитры выработали решение, которое было хоть и компромиссным, но, вероятно, наилучшим из всех возможных. Было решено объявить молодого короля совершеннолетним и сразу же короновать его в Реймсе. Конечно же, не предполагалось, что он сразу начнет самостоятельно править. Объявление о совершеннолетии было просто юридическим инструментом для завершения всех договоренностей Карла V о регентстве и прекращения власти Бюро де Ла Ривьера над королевским двором и казной. Вместо этого четыре королевских герцога согласились разделить власть между собой. Герцог Анжуйский продолжал называть себя регентом, а герцоги Бургундский и Бурбонский продолжали действовать в качестве опекунов короля. Герцог Анжуйский должен был осуществлять повседневное управление государством и контролировать все финансовые ресурсы короны, которые не требовались для содержания королевского двора. Но все важные решения должны были приниматься четырьмя королевскими герцогами совместно при содействии Совета, состоящего из двенадцати человек, выбранных ими самими. Вероятно, частью этой сделки было предоставление герцогу Беррийскому лейтенанства в Лангедока, так как вскоре после этого было объявлено о его назначении на эту должность. Эти неловкие компромиссы мало способствовали смягчению недоброжелательности между сильными личностями. Через несколько дней после заключения соглашения герцог Анжуйский конфисковал личные сокровища покойного короля, состоявшие из драгоценностей в Сен-Поль и 200.000 франков наличными, которые хранились в Венсенском замке. Узнав, что в замке Мелён спрятано еще какие-то ценности, он заставил чиновника, ответственного за их сохранность, раскрыть их местонахождение и забрал и их. Фруассар говорит, что деньги нужны были ему для обороны Неаполя, что вполне может быть правдой. Известно лишь, что в течение следующих шести недель, пока герцог Анжуйский частично не отступил, государственные дела были парализованы, поскольку на каждом заседании Совета доминировали яростные требования герцога Бургундского вернуть конфискованные деньги. Но часть из них так и не была возвращена[562].

Задача преемников Карла V была бы трудной при любых обстоятельствах, но он оставил им еще одну проблему, которая была совершенно неожиданной даже для его ближайших советников. Примерно за два часа до своей смерти Карл V издал указ об отмене подымного налога и списал все оставшиеся задолженности по нему. Его уже давно беспокоили растущие признаки восстания против тяжести королевских налогов и беспорядков, которые он оставлял для своего преемника. Но это не было актом продуманной политики. Это был жест испуганного человека, который знал, что у него осталось мало времени, чтобы загладить грехи власти. Двусмысленная запись его слов позволяет предположить, что, будь его воля, он упразднил бы и налог с продаж. Но даже в смягченной форме, представленной в проекте его министров, последний акт личного искупления короля стал катастрофой, от которой французское государство оправилось только через три года. Сначала документ держали в секрете, но он был действительным актом, и в октябре новое правительство решило, что он должен быть опубликован. Новость быстро распространилась по Франции. Официальные копии были разосланы во все главные провинциальные центры. Неофициальные слухи кое-где преувеличивали эту новость[563].

Отмена подымного налога не только устранила самый важный источник финансирования войны. Она серьезно разбалансировала французскую налоговую систему. Подымный налог, каким бы несовершенным он ни был, был единственным прямым налогом. Он представлял собой наиболее эффективное средство, позволявшее добраться до карманов зажиточных людей и массы населения, проживающего в сельской местности. Без него правительство почти полностью зависело от двух косвенных налогов, на продажи и габеля. Оба они ложились главным образом на население городов, где потреблялось больше всего соли и где находились оптовые рынки продуктов питания и вина. Они также тяжело отражались на беднейших членах городского сообщества, которые тратили относительно большую часть своих доходов на еду и напитки. Во многих местах считалось, что все налоги, как прямые, так и косвенные, были отменены. В Монпелье глашатай прошел по улицам, объявляя об отмене габеля. В Ниме состоялись шествия в честь отмены всех королевских налогов. Оверньские Штаты восприняли новость об ордонансе умершего короля как повод отказаться от всех военных налогов. Но когда правда стала известна, возник спонтанный и бурный протест. Первые признаки беспокойства появились на севере. В городах Пикардии и Иль-де-Франс люди восстали и выгнали сборщиков налогов. В Компьене и Сен-Кантене бунтовщики захватили улицы. В Сен-Дени умершего короля едва успели похоронить, как толпа ворвалась на рыночную площадь и напала на сборщиков налогов. Напряжение в Париже нарастало. В большинстве районов Франции сбор налогов прекратился. Одним из первых своих решений Совет постановил созвать Генеральные Штаты Лангедойля в следующем месяце. Совет рассчитывал на атмосферу доброй воли, которая возникнет в связи с коронацией преемника. При хорошем управлении собрание можно было бы убедить вновь предоставить хотя бы часть налогов, отмененных Карлом V[564].

* * *

Тем временем казна короля была пуста. Французская армия оставила свои позиции на реке Сарта. Некоторые отряды рассеялись. Оставшиеся, лишенные лидеров и растерянные, добрались до Парижа и расположились лагерем в пригородах, требуя жалованья, грабя деревни, амбары, проезжающих по дорогам и выкрикивая слова поддержки той или иной фракции в королевской семье. 13 октября 1380 года Людовик Анжуйский распустил армию и разогнал неоплаченных людей по домам. Единственными организованными силами, оставшимися под французским командованием, были отряд из нескольких сотен человек под командованием Оливье де Клиссона и разрозненные гарнизоны герцога Анжуйского на Бретонской границе[565].

Английская армия смогла без сопротивления перейти вброд Сарта и пересечь болота у реки Майен, продвигаясь на запад к Бретани. В начале октября 1380 года она вошла в герцогство к югу от города-крепости Витре и медленно двинулись к Ренну. Здесь англичане с удивлением и досадой обнаружили, что для их приема не было принято никаких мер. Не было и бретонской армии, с которой можно было бы объединить силы. Города закрыли свои ворота перед Бекингемом. Иоанн IV, союзник, которого Бекингем прибыл поддержать, находился в Энбоне на юго-западе полуострова и казалось, не спешил приветствовать Бекингема. Правда заключалась в том, что смерть Карла V все изменила. Новое правительство вряд ли будет столь же жестко противостоять Иоанну IV, как это делали Карл V и Бюро де Ла Ривьер. У Иоанна IV были достаточно хорошие отношения с французскими королевскими герцогами. Герцог Анжуйский с октября прошлого года лично стремился найти решение бретонской проблемы путем переговоров. Супруга Филиппа Бургундского была двоюродной сестрой Иоанна IV, а его тесть был его главным покровителем. Теперь, получив в управление Францию, но не имея ни войск, ни денег для ее защиты, королевские герцоги не имели иного выбора, кроме как пойти на сделку с герцогом Бретонским. Личные предпочтения Иоанна IV неизвестны. Но он находился под сильным давлением со стороны своих сторонников-баронов, чтобы отказаться от английской военной помощи и залечить разрыв с Францией. Поэтому он поступил так, как часто поступал Карл Наваррский в период своего расцвета. Он использовал присутствие Бекингема в качестве разменной монеты, чтобы провернуть сделку с французами, а также в качестве страховки на случай неудачи[566].

На данный момент в Париже ничего нельзя было сделать. Герцоги были слишком озабочены борьбой за власть и приближающейся коронацией короля. Поэтому Иоанн IV тянул на время. Он послал Бекингему свои извинения и обещал встретиться с ним, чтобы обсудить планы на будущее, но не сейчас. Бекингем медленно продвигался вперед. Большую часть октября английская армия провела в окрестностях Ренна, перемещаясь вперед каждые три-четыре дня по мере истощения припасов. Только в конце октября 1380 года Бекингем и Иоанн IV наконец встретились. Местом встречи стала крепость XIII века Эде, расположенная к северу от Ренна. Иоанн IV был обходителен, полон уверенности и увертлив. После нескольких дней общения Бекингему все-таки удалось прижать герцога к стенке и обсудить детали предстоящей операции. Было решено, что в ближайшие несколько дней английская армия возьмет в осаду Нант. Этот город представлял жизненный интерес для обоих: для Иоанна IV — потому что это было одно из немногих мест, где все еще отказывались принять его офицеров, для Бекингема — из-за важного моста через Луару. Англичане предложили немедленно двинуться к Нанту. Иоанн IV должен был присоединиться к ним со своей собственной армией в течение двух недель после начала осады. Он также обязался организовать на Луаре флот вооруженных барок, чтобы предотвратить подвоз запасов в город по реке. Но даже пока он обсуждал эти подробности с английским командующим, Иоанн IV готовился обмануть его. В своих личных покоях в цитадели Ренна он приложил свою печать к любопытному нотариальному акту, к которому он не раз прибегал, чтобы успокоить свою совесть перед каким-нибудь грубым нарушением соглашений. В нем герцог перечислил все, чем он был обязан советам и поддержке английских королей на протяжении многих лет, заявив нотариусу и, возможно, потомкам, что если сейчас он нарушит свое слово, данное англичанам, и заключит сделку с французами, то это произойдет только потому, что он был вынужден это сделать[567].

В трехстах милях от Бретани, утром 4 ноября 1380 года, Карл VI Французский был помазан и коронован в великом готическом соборе Реймса, в результате впечатляющей церемонии, освященной традицией, которую он мог лишь смутно понимать. Последующий пир был прерван прибытием трех гонцов из Бретани с известием о том, что англичане идут на Нант. Герцоги и военные офицеры короны обсуждали, что теперь делать среди веселья и шума. В цитадели Нанта находился небольшой гарнизон, подчинявшийся Оливье де Клиссону, но он был недостаточно многочисленным, чтобы в одиночку отбить штурм. Считалось, что в гарнизонах на бретонской границе находилось еще около 400 человек. Двум офицерам герцога Бурбонского, присутствовавшим на банкете, было приказано немедленно отправиться на запад, чтобы доставить этих людей в город до того, как его захватят англичане. И они хорошо справились с порученным заданием. Первые английские войска достигли Нанта утром в воскресенье 4 ноября 1380 года. К тому времени, когда прибыли остальные войска Бекингема, французы ввели в город около 600 профессиональных солдат[568].

16. Осада Нанта, ноябрь 1380 — январь 1381 гг.

Нант был богатым городом, хорошо живущим за счет торговли вином и солью, который сравнительно мало пострадал от войны. Осаждать его было трудной задачей. У города были мощный стены полного обвода и он был относительно компактным, не более тысячи ярдов в окружности, что означало, что его мог оборонять небольшой гарнизон при поддержке горожан. Город и равнину к северу от стен разделяла река Эрдр. Луара, в то время имевшая более мили в ширину, была разделена на рукава с быстрым течением, протекавшими между рядом больших островов. Граф Бекингем был вынужден разделить свою армию вокруг Нанта на три более или менее независимые части. Латимер, Калвли и сэр Уильям Виндзор расположились лагерем на восточной стороне города. Ноллис и Перси находились на западе за рекой Эрдр. Сам граф занял Ла Солзе, обитаемый остров на Луаре прямо напротив речных ворот города. Ни один из этих отрядов английской армии не был в состоянии быстро оказать помощь другому в случае нападения, и даже имея 5.000 человек англичане не смогли блокировать весь город. В самом начале осады граф направил в Англию спешный призыв о подкреплении. Он заявил, что ему срочно требуется еще как минимум 2.000 человек. Пока Совет пытался их предоставить, его действия зависели от обещаний герцога Бретани. Но Иоанна IV нигде не было видно. Граф отправил ему целый поток посланий, ни на одно из которых не было получено ответа. В Париже новый коронованный король вступил в столицу 11 ноября, приветствуемый восторженными толпами и бесчисленными просителями, ожидавшими возобновления обычных государственных дел. Среди просителей были послы герцога Бретани. Сразу после окончания празднеств они заключили бессрочное перемирие с французским королевским Советом. 19 ноября 1380 года Иоанн IV назначил четырех видных дворян, все из которых были связаны с Бретонской Лигой предыдущего года, для проведения переговоров с регентом, в обстановке строжайшей секретности, о постоянном урегулировании[569].

* * *

Положение Иоанна IV укрепил развивающийся финансовый кризис французского правительства. 14 ноября 1380 года Генеральные Штаты Лангедойля впервые с 1369 года собралось во дворце на острове Сите. Четыре королевских герцога бесстрастно председательствовали, пока канцлер, Миль де Дорман, излагал тяжелое финансовое положение правительства. Ход собрания плохо задокументирован, и его решения трудно восстановить по лаконичным формулам заключительных постановлений и недостоверным сплетням хронистов. Но некоторые общие темы прослеживаются во всех национальных и провинциальных ассамблеях, которые собирались в течение первого года нового царствования для решения проблем военного финансирования. Было общепризнанно, что финансовая помощь короне во время войны является обязанностью каждого подданного. Жалобы касались не столько принципа военного налогообложения, сколько того, как Карл V превратил пожалования 1360-х годов в постоянные налоги. Собрания были полны решимости восстановить принцип, согласно которому налогообложение не было прерогативой короны. Это была субсидия подданных, выданная на ограниченный срок и подлежащая пересмотру и удовлетворению их жалоб. Реальный раскол произошел между большинством, которое согласилось с тем, что текущий кризис оправдывает предоставление налогов, и небольшим, но влиятельным меньшинством, которое считало, что в своем нынешнем состоянии Франция вообще не может нести никаких чрезвычайных налогов. Они, как и парламентская оппозиция в Англии, считали, что король должен жить за счет обычных доходов со своих владений. Лидерами этой группы были представители города Парижа, которые традиционно доминировали в дискуссиях Третьего сословия. Их поддерживала мощная фракция дворянства. Однако, прежде чем Генеральные Штаты смогли прийти к заключению, вопрос был вырван из их рук парижской толпой[570].

Несмотря на войны и чуму, в конце XIV века Париж был таким же густонаселенным, как и до первой вспышки Черной смерти. Новые стены Карла V примерно вдвое увеличил площадь города на правом берегу Сены, огородив старинные предместья, участки и виноградники и вызвав продолжительный строительный бум. Кроме кладбищ, садов монастырей и аристократических особняков, а также осушенных болот, которые до сих пор известны как Марэ, к 1380 году было застроено почти все свободное пространство внутри стен. Дома возвышались на два, три, а иногда и на шесть этажей на крошечных участках земли, разделенные темными и грязными переулками. В этом месте жило около 200.000 человек — одно из самых плотных скоплений человечества в Европе. Даже в более спокойные времена Париж всегда был политически активным городом. Его главным делом, как и всегда, было правительство. Его экономика прямо или косвенно поддерживалась служением королю, великим дворянам и церковным князьям, которые его обслуживали, а также судьям, юристам, администраторам и придворным, которые богатели на делах короны. Король, герцоги Анжуйский, Беррийский, Бургундский, Бурбонский и Бретонский, графы Алансонский, Артуа, Арманьяк, Фландрский, Эно и Овернский, дюжина других дворян и около тридцати епископов и аббатов содержали в столице собственные дворцы, некоторые из которых были построены и укомплектованы с размахом. Эти люди были актерами на национальной сцене. Они были видимыми символами власти, мишенями для социального недовольства и политических жалоб. Более сотни колоколен возвещали о великих событиях политического и церковного календаря. Слухи и недовольство усиливались среди тесно набитых жильцами доходных домов. На немногочисленных открытых пространствах внутри стен быстро собирались толпы. Военные события усиливали общественные эмоции, угрожая безопасности города и сети поставщиков продуктов питания, которая кормила его огромное население. Резкие контрасты богатства и бедности были слишком очевидны: трущобы росли рядом с дворцами, знатные люди проносились сквозь толпы верхом на лошадях в сопровождении ливрейных всадников, а удачливые предприниматели любого происхождения демонстрировали свое процветание цветными шелками и украшениями, экстравагантными шаперонами и обувью. В 1380-х годах растущий поток миграции в город в сочетании с экономическим спадом привел к высокому уровню безработицы среди взрывоопасной массы подмастерьев и рабочих и росту классовой ненависти среди бедных и молодежи. Тяжелые времена превратили вчерашних рабочих в сегодняшних мятежников и в завтрашних клиентов виселицы.

Карл V проводил в своей столице больше времени, чем любой из его предшественников, и беспорядки 1350-х годов научили его опасаться власти толпы. Он уделял много внимания безопасности города. Главным представителем королевской власти в Париже был прево. С 1367 по 1381 год этот пост занимал грозный и авторитарный Гуго Обрио, самодур скромного происхождения, чей отец был дижонским менялой. Он изменил облик столицы больше, чем любой другой человек до барона Османа, и, как и Осман, большинство его действий было так или иначе направлено на удержание города от восстаний. Он был ответственен за целый ряд указов и постановлений, регулирующих беспорядки, безделье, проституцию, таверны и игорные дома, а также ношение оружия на улицах. В Шатле была создана реформированная полиция, состоящая из 220 сержантов, работавших посменно. Их усилия дополняли сержанты, нанятые различными аббатствами, осуществлявшими уголовную юрисдикцию в городе, а ночью — дозор, ополчение, набранное из более богатых домовладельцев и организованное городскими гильдиями в отряды по десять и пятьдесят человек. Но даже во времена Обрио у правительства не было возможности противостоять серьезным вспышкам городского насилия, не собирая армию для захвата города извне. К моменту смерти Карла V оборона города, которую Обрио в значительной степени восстановил, была направлена как против жителей, так и против внешнего врага. Лувр находился в пределах нового обвода стен, но уцелел, был перестроен и расширен, став убежищем для гарнизона, тюрьмой, сокровищницей и арсеналом. Башни Шатле смотрели вниз на квартал мясников, известный многим поколениям парижан как место, где проживали самые жестокие толпы. Напротив, на левом берегу, Обрио построил меньшую городскую крепость, Малый Шатле, чтобы отгородить буйных студентов университетского квартала левого берега от остального города. На восточной окраине города из своего фундамента поднималась устрашающая масса Бастилии Сент-Антуан, первый камень которой был заложен в 1370 году самим Обрио[571].

Утром 15 ноября 1380 года большая толпа собралась на Гревской площади, чтобы выразить протест против бремени военных налогов. Многие из собравшихся были одеты в шапероны и туники зеленого и белого цвета, цветов города. На восточной стороне этого большого открытого пространства стоял Отель-де-Виль, где заседали купеческий прево и четыре эшевена — орган, сформированный из высших чинов парижских гильдий, которые за более чем столетний период постепенно обрели полномочия муниципалитета. Эти люди представляли аристократию городских ремесленников. Большинству из них была выгодна политика короны в последние два десятилетия, и их интересы были вполне удовлетворены отменой подымного налога. Но в ноябре 1380 года их главной заботой стало сохранение собственной власти, поскольку они оказались между требованиями правительства и гневом народных масс. Купеческий прево вышел к фасаду здания, чтобы обратиться к толпе. Он попытался убедить ее разойтись и оставить решение вопроса на усмотрение их ставленников. Его встретила яростная ругань одного из кожевников. Этот человек выступал не только против налогов, но и против городских богачей и показной пышности королевского двора. "Неужели мы никогда не увидим конца растущей жадности этих господ?" — спрашивал этот человек, по словам потрясенного хрониста из Сен-Дени. Они "питаются нашими товарами, эти люди, единственная мысль которых — украшать себя золотом и драгоценностями, окружать себя вереницами прислужников, возводить великолепные дворцы и придумывать новые налоги, с помощью которых можно сокрушить этот город". Он закончил призывом взяться за оружие. Тут же около 300 человек вышли вперед с оружием в руках. Они схватили купеческого прево и повели его через мост к дворцу на острове, где заседали Генеральные Штаты. Толпа ворвалась во двор, а затем в большой зал, выкрикивая свои требования так, чтобы их услышали молодой король и его четыре дяди, собравшиеся в верхней комнате со своими советниками и чиновниками.

Что бы ни говорили о герцоге Анжуйском, он не был лишен мужества. В сопровождении герцогов Беррийского и Бургундского, коннетабля и канцлера он вошел в зал и столкнулся с толпой. Купеческий прево произнес длинную речь, красочно описав страдания и нищету населения, и призвал к немедленной отмене военных налогов. Прево протестовал неохотно, но сыграл свою роль хорошо. Когда он закончил, раздался одобрительный рев. Герцог решил потянуть время и ответил, что это дело будет рассмотрено Советом. Но правда заключалась в том, что Совет был разделен во мнениях по этому вопросу. Многие из его членов были обеспокоены прецедентом, который будет создан, если они уступят угрозам насилия. Что потребует толпа в следующий раз? Их сомнения подтвердились, так как толпа снаружи становилась все больше и больше. Снова выступил канцлер, на этот раз для того, чтобы объявить об отмене подымного налога (fouage), налога с продаж (aides) и налога на соль (gabelle). Постановление, подтверждающее это решение, было спешно подготовлено.

То, что Совет правильно оценил настроение толпы, подтвердилось последующими событиями. После криков "Ноэль!" и "Монжуа! Сен-Дени!" последовали крики "Бей жидов!". Главный еврейский квартал Парижа находился на правом берегу между Гревской площадью и Шатле, это был район узких переулков и тесных домов. Толпа хлынула через Мост Менял (Pont au Change) и ворвалась в еврейский квартал, убивая евреев, насильно крестя их детей, разрушая их дома, разрывая ссудные книги и унося драгоценности и посуду, оставленные в качестве залога. На улицах погромщиков подстрекали молодые дворяне, которые были основными клиентами евреев. Остальные населенные пункты Иль-де-Франс последовали примеру Парижа. По мере того как новости об этих событиях распространялись по северной Франции, в одном городе за другим празднования превращались в еврейские погромы[572].

Совет не собирался мириться со сложившейся ситуацией. Отказ от налогообложения явно не был вариантом для страны, находящейся в состоянии войны. Совет рассматривал свои уступки не более чем тактическое отступление и был сильно возмущен угрозами, с помощью которых они были получены, поэтому решил повторить попытку, на этот раз поэтапно. Генеральные Штаты были вновь собраны и убеждены согласиться с принципом военного налогообложения. Однако им было предложено посоветоваться со своими избирателями относительно его точной формы. 17 ноября 1380 года, когда представители вернулись в свои дома, во все бальяжи северной Франции были разосланы приказы, предписывающие созвать местные ассамблеи для рассмотрения финансовых потребностей правительства вдали от давления парижан. Идея заключалась в том, чтобы настроить провинции против столицы. К сожалению, правительство недооценило накал общественной враждебности, которая отнюдь не ограничивалась парижской беднотой. Во многих городах северной Франции считали, что оценки по налогообложению были искажены в пользу богатой меркантильной элиты, и социальное недовольство было столь же сильным, как и везде. "Клянусь Божьей кровью, меховые шапки никогда не выплатят причитающиеся им налоги", — кричал один человек на улицах Санса. Правительству не помогли преувеличенные сообщения о размерах сокровищ умершего короля и широко распространенная информация о кражах герцога Анжуйского. Угроза со стороны Англии не всегда казалась хорошим ответом людям, которые никогда не понимали тактики избегания битвы с врагом. В Нормандии ассамблея собралась во дворце архиепископов в Руане 10 декабря 1380 года. На делегатов давили уполномоченные короля, требуя срочно собрать армию из 8.000 человек против англичан. Клерикальный контингент был набит королевскими чиновниками, а дворянский — людьми, отметившимися в войнах на Котантене и бретонской границе. Они убеждали своих коллег принять налог с продаж, если не по традиционной ставке, то хотя бы по сниженной. Но города и значительная часть дворянства не соглашались. "Ничего, ничего!" — кричали они. Если Нормандию, с ее тесной связью с короной, не удалось убедить, то в других местах шансы на лучший ответ были невелики. Ни одна из местных ассамблей, чьи заседания запротоколированы, не была готова предоставить субсидию. Все они отложили решение на следующее заседание Генеральных Штатов[573].

Делегаты вновь собрались в Париже незадолго до Рождества 1380 года. Их дебаты, которые продолжались около двух недель, не записаны. Но о результатах можно судить по ряду ордонансов, изданных в первые три месяца 1381 года. Это было твердое подтверждение принципа контроля над налогообложением со стороны представительских собраний. Правительство должно было подчиниться отмене не только фуажа, на который распространялся предсмертный указ Карла V, но и налога на продажи, габеля и всех других налогов, взимаемых короной, начиная с начала века. Взамен королю был предоставлен военный налог на ограниченный период в один год, начиная с 1 марта 1381 года, для покрытия расходов на содержание постоянной армии в 4.000 латников и 2.000 арбалетчиков. Точная основа для начисления налога была оставлена на усмотрение Штатов каждой провинции и могла отличаться в зависимости от провинции. Кроме того, начисление и сбор нового налога должны были находиться в руках местных чиновников, подотчетных своим провинциальным собраниям, а не королю. Этим людям было поручено следить за тем, чтобы каждый собранный франк был потрачен на ведение войны и расходы на содержание королевского двора. Ничего не должно было уходить в карманы родственников и министров короля. Ордонансы, если бы они продержались, ознаменовали бы собой демонтаж системы национального налогообложения, разработанной министрами Иоанна II и Карла V в 1360-х годах, которая стала основой военных успехов Франции. Произошел бы возврат к старой системе, применявшейся до 1360 года, когда в практических целях, субсидии Генеральных Штатов действовали только как принципиальные решения, за которыми следовал изнурительный и длительный раунд переговоров с общинами. Мало кто за пределами Счетной палаты мог вспомнить, насколько этот процесс парализовал сменявших друг друга французских королей во время каждого кризиса. В данном случае, даже при осаде Нанта большой английской армией, потребовалось более двух месяцев для согласования различных региональных налогов в нескольких провинциальных городах с различными группами заинтересованных сторон, каждая из которых имела свои претензии, которые необходимо было удовлетворить, прежде чем в казну поступили какие-либо средства. Некоторые местные ассамблеи настаивали на том, чтобы доходы от местных сборов были зарезервированы не просто для военных расходов, а для конкретных видов военных расходов, касающихся именно местного населения. Так, налоги Шампани предназначались для обороны северной границы, со стороны Кале и Фландрии, а налоги Нормандии — от английского гарнизона в Шербуре. Эти уступки, несомненно, пришлось сделать, чтобы добиться выделения субсидии. Но даже в этом случае поступления должны были значительно уступать минимуму, необходимому для защиты границ Франции. Генеральные Штаты в декабре 1380 года ознаменовали смену власти, настояв на официальном подтверждении королем хартий и вольностей каждой провинции Лангедойля. Это был символический, но, тем не менее, важный акт. Большинство этих документов датировались восстаниями 1314–15 годов, последовавшими за смертью Филиппа IV Красивого. Их до сих пор вспоминают как высшую точку отсчета для региональной автономии во Франции[574].

* * *

К концу 1380 года финансовые и военные ресурсы Англии были напряжены сильнее, чем когда-либо за последние сорок лет. В дополнение к 5.000 английских солдат, служивших под командованием графа Бекингема во Франции, около 2.000 человек были распределены между гарнизонами Кале, Шербура и Бреста, и еще 1.000 человек была в Гаскони, что в общей сложности составляло около 8.000 человек, служивших во Франции. Королевскому Совету также приходилось удовлетворять растущие потребности в войсках внутри страны. Ухудшение ситуации в Ирландии привело к необходимости отправить туда Эдмунда Мортимера, графа Марча, с 1.000 человек, что стало самым крупным английским гарнизоном, который служил на острове в течение многих лет. Гораздо более серьезная угроза, поскольку она была ближе к дому, возникла на шотландской границе. В отместку за потерю двух своих торговых судов в море шотландцы захватили Ральфа, лорда Грейстока, и всю его свиту из 120 человек в долине реки Глен к югу от границы, когда он направлялся для выполнения своих обязанностей капитана замка Роксбург. Вместе с лордом было захвачено большое количество гобеленов и столовой посуды, которыми Грейсток намеревался украсить свои строгие покои. За этим инцидентом последовал масштабный шотландский рейд в Камберленд под предводительством графа Дугласа, в результате которого был почти полностью разрушен Пенрит, и ответный рейд английских хранителей границы в западные низины. Столкнувшись с перспективой срыва перемирия на шотландской границе, Совет Ричарда II решил передать управление делами из рук пограничных лордов. В сентябре Совет назначил Джона Гонта королевским лейтенантом на границе и спешно отправили его на север с таким количеством войск, какое только можно было быстро собрать. К концу октября на шотландской границе служило около 3.000 человек в дополнение к набранным на месте отрядам Перси и Клиффордов. Таким образом, общая численность войск, финансируемых английским правительством, составила около 12.000 человек, распределенных между четырьмя фронтами, — исключительно высокая доля для небольшого населения острова, обладавшая навыками и способностями сражаться в качестве латников или лучников. Это был самый трудный момент, когда нужно было удовлетворять дальнейшие требования лейтенантов и союзников. Тем не менее, правительство теперь было готово отправить еще 2.000 человек для подкрепления Бекингема в Бретани и еще не менее 2.000 человек в Португалию весной следующего года[575].

Возможно, воодушевленное ранними сообщениями о проблемах Франции, английское правительство взяло на себя исключительно тяжелые финансовые обязательства. Стоимость кампании графа Бекингема была сильно занижена. До конца сентября 1380 года на экспедицию уже было потрачено около 76.000 фунтов стерлингов, включая расходы на доставку армии. Если бы она продлилась весь год, предусмотренный контрактами с людьми, окончательный счет был бы вдвое больше, даже без обещанного подкрепления. Кроме того, около 40.000 фунтов стерлингов должны были быть выплачены в качестве долгов по жалованию солдатам и морякам, накопленных за прошлые кампании, начавшиеся еще в начале правления Ричарда II, а в некоторых случаях и раньше. Остальные военные обязательства правительства довели общую сумму до 280.000 фунтов стерлингов. Эта цифра была примерно сопоставима с годовым военным бюджетом Франции. Это было больше, чем Англия потратила за любой сравнимый период после кампаний в Нидерландах, которые разорили Эдуарда III в первые годы войны. Чтобы покрыть эти расходы, правительство имело доходы, доступные для военных расходов, в размере около 100.000 фунтов стерлингов. Сочетание высоких накладных расходов, чрезмерных амбиций и недостаточной откровенности в отношениях с парламентариями поставило Совет Ричарда в безвыходное положение. Парламентская субсидия в марте 1380 года представляла собой существенное обязательство со стороны Палаты Общин, которое она дала при явном понимании того, что правительство не будет просить новых средств до осени 1381 года. В августе 1380 года, менее чем через месяц после похода графа Бекингема из Кале, Совет был вынужден был созвать новый Парламент на начало ноября, за целый год до ранее назначенного срока[576].

Парламент открылся 8 ноября 1380 года в непривычной обстановке клюнийского монастыря Святого Андрея в Нортгемптоне, который был выбран, как и Глостер двумя годами ранее, чтобы избежать нажима лондонской толпы. Это был не очень удачный выбор. Зимние бури и наводнения сделали его труднодоступным. Жилье, еда, фураж и топливо были в дефиците. Когда канцлер Садбери поднялся, чтобы объяснить причину созыва собрания, в его вступительном слове не было названо никаких цифр. Но он не оставил сомнений в серьезности кризиса. Совет уже потратил на армию графа Бекингема больше, чем все поступления от последней субсидии. Жалованье солдат за вторые шесть месяцев кампании должно было быть выплачено в декабре. Зарплата королевских гарнизонов во Франции, Шотландии и Ирландии была сильно занижена, и некоторые солдаты грозили дезертировать. Оборона побережья была ослаблена. Кредиторы короля требовали возврата долга. Некоторые из них заложили немногие оставшиеся драгоценности короля и угрожали их продать. По словам Садбери, еще одна крупная субсидия была неизбежна. Верный сэр Джон Гильдесборо, который снова был избран спикером, выступил перед лордами и попросил советников короля предоставить точный отчет о финансовых нуждах правительства. Палата Общин, сказал он, хотела получить цифру, в которой она могла бы быть уверена, а не то, что послужит лишь прелюдией к дальнейшим требованиям. Ему выдали копию документа, подготовленного финансовыми чиновниками короля, из которого следовало, что дефицит в военных счетах правительства составлял 160.000 фунтов стерлингов. Эта цифра в целом соответствует сохранившимся финансовым отчетам[577].

Палата Общин была ошеломлена. По словам парламентариев, требования правительства были "возмутительными и невыполнимыми". Они представляли собой от двух до трех лет военных субсидий по обычным ставкам. Парламентарии настаивали на том, что эта цифра должна быть уменьшена, и предложили лордам рассмотреть, как это можно сделать. Похоже, они ожидали, что лорды рассмотрят, от каких военных расходов можно отказаться. На самом деле лорды ответили альтернативными предложениями по сбору всей суммы. Одним из них была традиционная десятая и пятнадцатая часть налога на движимое имущество. Потребовалось бы по меньшей мере три десятых и пятнадцатых. Это предложение, как всегда, было крайне непопулярно среди парламентариев, из-за устаревшей оценки имущества от 1334 года. Второй возможностью был общий налог с продаж по образцу французского (aides), который непропорционально сильно ударил бы по городам и потребовал бы создания новой и дорогостоящей фискальной администрации. Третьим вариантом был градуированный налог с населения, который устанавливался для каждой общины по единой ставке в четыре или пять гроутов (1 шиллинг 4 пенса или 1 шиллинг 8 пенса) на душу, но распределялся между отдельными лицами в зависимости от платежеспособности. После долгих дебатов Палата Общин приняла решение о введении налога. В начале декабря 1380 года парламентарии приняли решение о выделении 100.000 марок, или 66.666 фунтов стерлингов и предложили, чтобы духовенство внесло еще половину этой суммы, в результате чего общая сумма составила бы 100.000 фунтов стерлингов. Подушный налог 1377 года взимался по средней ставке в четыре пенса на душу и составил 22.586 фунтов стерлингов. Поэтому Палата Общин просто увеличила ставку в три раза и установили средний платеж в размере двенадцати пенсов на душу. В то же время они отменили дорогостоящие льготы, которые снизили доходность налога 1379 года: возраст, дающий право на освобождение от налога, был снижен с шестнадцати до пятнадцати лет, а освобождение для замужних женщин было отменено. Результатом стал крайне регрессивный налог, порожденный убежденностью парламентариев в том, что традиционные налоги слишком облегчают жизнь наемным работникам в период сильного повышения заработной платы. "Все деньги королевства перешли в руки рабочих и ремесленников", — жаловались они двумя годами ранее. Парламентарии в Нортгемптоне заявили, что в каждом обществе сильные должны помогать слабым. Но не было ни градированной таблицы налогов, как это было в 1379 году, ни какого-либо другого механизма, требующего от богатых платить больше. В беднейших общинах просто не хватало богатых налогоплательщиков, чтобы нести бремя за своих соседей[578].

Размер субсидии, предоставленной Парламентом в Нортгемптоне так скоро после щедрой субсидии, предоставленной ранее в этом году, был показателем приверженности, которую английское политическое сообщество все еще чувствовало к войне. Если субсидия и не дотягивала до того, что просило правительство, она все равно представляла собой максимум того, что, по мнению Парламента, могли вынести налогоплательщики. Полученные средства должны были быть строго зарезервированы для армии графа Бекингема во Франции, для обороны Англии и для операций на море. Парламентарии в Нортгемптоне были заинтересованы в континентальных барбаканах Англии не больше, чем их предшественники, и, предположительно, не считали экспедицию в Португалию отвечающей чьим-либо интересам, кроме интересов Джона Гонта. На духовенство было оказано давление, чтобы заставить его выделять собственные субсидии более оперативно и щедро, чем это было принято. Кентерберийский собор состоялся в приходской церкви Всех Святых, в Нортгемптоне, сразу после роспуска Парламента. Чтобы собрать ожидаемую сумму в 33.334 фунта стерлингов, церковникам пришлось санкционировать подушный налог по еще более высоким ставкам, чем те, которые платили миряне: 6 шиллинга 8 пенсов с каждого монаха, монахини или священника в стране с пониженной ставкой в шиллинг для тех, кто был в дьяконом или другим низшим церковным чинов. Так родился один из самых ненавистных и разрушительных налогов в истории Англии, на само название которого можно было ссылаться для дискредитации других налогов более шести веков спустя[579].

Меры по укреплению армии Бекингема в Бретани были приняты, как только министры и чиновники короля вернулись в Вестминстер. Сэр Томас Фельтон, бывший сенешаль Гаскони, был назначен командиром отряда из 2.000 человек, который должен был отплыть к Луаре. Он должен был взять с собой флот вооруженных балингеров, чтобы блокировать Нант с реки, и 10.000 фунтов стерлингов в золотых монетах, которые должны были быть распределены среди уже находящихся там людей. Однако экспедиция Фельтона была не единственным военным предприятием, запланированным на следующие месяцы. Несмотря на опасения Палаты Общин и тот факт, что средства на нее не были выделены, Совет решил предпринять экспедицию в Португалию. Более того, он увеличил ее численность с 2.000 человек, обещанных Хуаном Фернандесом Андейро, до 3.000. Оба эти отряда должны были отправиться весной из портов Плимут и Дартмут. Но попытка осуществить оба предприятия одновременно оказалась слишком амбициозной[580].

Вскоре стало ясно, что армия Фельтона опаздывает. Граф Бекингем уже испытывал большие трудности в поддержании осады Нанта. Французский гарнизон в городе отбивал один штурм за другим и начал совершать вылазки в лагеря осаждающих, некоторые из которых принесли большие потери. Англичане пытались подорвать стены города, но их мины были уничтожены французскими контрминами. Новый коннетабль, Оливье де Клиссон, и маршал, Луи де Сансер, прибыли к городу в декабре 1380 года со свежими войсками, чтобы нападать на английские осадные линии с внешней стороны и атаковать фуражиров, которые отходили слишком далеко от своих баз. Припасы продолжали поступать в город по реке, в то время как осаждающие голодали. Моральный дух англичан с каждым днем опускался все ниже и ниже. Зима была лютая и холодная, а частые ночные атаки французов лишали людей сна. В декабре по армии начала распространяться дизентерия. К началу января 1381 года Бекингем оказался перед лицом надвигающейся катастрофы. Он потерял пятую часть своих людей и почти всех лошадей из-за болезней, холода, дезертирства и боевых потерь. Примерно 6 января 1381 года он решил отказаться от осады[581].

Но худшее ждало впереди. 15 января 1381 года Иоанн IV достиг соглашения с регентским Советом в Париже. Условия сделки стали плодом более чем двухмесячных переговоров между его представителями и группой королевских советников во главе с другим давним союзником Англии, Ангерраном де Куси. Иоанн IV согласился предстать перед Карлом VI, чтобы принести оммаж за герцогство Бретань и получить от короля прощение за свои многочисленные предательские деяния. За это он должен был выплатить репарацию в размере 200.000 франков (около 33.000 фунтов стерлингов). Французское правительство, со своей стороны, согласилось признать свободы и иммунитеты герцогства Бретань в том виде, в котором они существовали до указа о конфискации. Города и замки, которые французы все еще занимали в герцогстве, должны были быть сданы герцогу. Великая пограничная крепость Шамптосо на Луаре была возвращена герцогу вместе со всеми владениями, которые были конфискованы у него в других частях Франции. Договор означал капитуляцию короны по всем пунктам. Но при всем том он был дипломатическим успехом. Иоанн IV должен был отказаться от всех своих соглашений с Англией, уволить всех работающих у него англичан, за исключением офицеров и личных слуг, а также повернуть оружие против своего бывшего союзника и "нанести ему всевозможный ущерб". Единственной оговоркой, зафиксированной в секретном пункте, было то, что на практике от Иоанна IV не потребуется лично сражаться против англичан. В один миг основа стратегии Англии во Франции потерпела крах. Более проницательный человек, чем граф Бекингем, мог бы догадаться, что что-то подобное было задумано, когда Иоанн IV отказался даже пальцем пошевелить, чтобы помочь ему во время осады Нанта. Но нет причин сомневаться в сообщениях хронистов о том, что он был поражен как громом, когда ему принесли эту новость[582].

Сразу же встал вопрос о том, что делать с английской армией. Номинально она была самой сильной вооруженной силой во Франции и, вероятно, оставалась таковой, пока продолжался текущий финансовый кризис французского правительства. Но она была разбита, так же полностью, как и армия Джона Гонта после долгого похода через Францию в 1373 году. В течение нескольких недель Совет Ричарда II в Вестминстере отказывался признавать факты. Похоже, советники думали, что, получив жалованье для людей и свежие войска и лошадей из Англии, Бекингем сможет просто возобновить осаду Нанта весной. Они продолжали осуществлять свои планы, как будто ничего не изменилось. Люди Фельтона заключили свои контракты и получили авансы. Корабли начали собираться в Плимуте. В Англии были закуплены лошади, и были приняты меры по их отправке на Луару. В конце марта — начале апреля 1381 года Фельтону и его товарищам-капитанам было приказано отправиться в порты, где они должны были погрузиться на корабли. Но кораблей для них не хватало, не говоря уже о армии для Португалии. Войскам пришлось несколько недель бездействовать на берегу моря, пока офицеры адмиралов пытались найти суда[583].

Совет неверно оценил настроение людей Бекингема, возможно, потому, что его неверно оценил сам Бекингем. По крайней мере, один отряд, отряд Хью Калвли, в начале февраля ушел и вернулась в Англию. Остальные с унынием ждали приказов. Без денег они не могли купить еду. Без лошадей они не могли даже украсть ее. Наконец Бекингем решил отправиться в Ванн, где находилась резиденция Иоанна IV, и лично встретиться с герцогом. Иоанн IV встретил графа на дороге и должно быть, это была очень напряженная встреча. Герцог Бретани объяснил, что у него не было другого выбора, кроме как заключить сделку с французами. Города и церковь были категорически против союза с англичанами, а дворяне были заняты защитой границ герцогства. Без сделки с французами у него не было никаких перспектив удержаться у власти. Бекингем не был впечатлен таким заявлением, но ничего не мог сделать, кроме как договориться о наилучших условиях для своего организованного отъезда в Англию. В начале марта сэр Томас Перси и Уильям, лорд Латимер, договорились о сделке. Они обещали мирно уйти в обмен на 50.000 франков (8.333 фунта стерлингов), 30.000 из которых были получены быстро. Часть этих денег была потрачена на наем кораблей в портах южной Бретани для возвращения армии в Англию. Остальные были обещаны к Троице. Два дня прошли в поединках с отборными рыцарями из рядов французской армии в соответствии с тщательно разработанными процедурами герольдов — соревнованиях, которые Бекингем любил всю свою жизнь. Результаты этих героических демонстраций силы и мастерства оказались для англичан столь же плачевными, как и настоящая война. Примерно на второй неделе марта английская армия двинулась на запад к Бресту[584].

Соглашение Бекингема с герцогом Бретани вызвало сильное раздражение в Вестминстере. Примерно 15 марта 1381 года Совет решил отправить деньги, собранные для армии Бекингема, в Бретань раньше армии Фельтона. Сэр Джон Кентвуд, стюард герцогства Корнуолл, отплыл из Дартмута с двумя чиновниками казначейства, эскортом лучников и сундуком с золотом в конце марта и высадился в Бресте. Ему было поручено выяснить, сколько войск еще осталось у Бекингема, и убедить их остаться во Франции до окончания их контракта на службу в июне. Они настаивали на том, чтобы капитану, который откажется, не платили денег. В Бресте Кентвуд нашел графа Бекингема в крепости и передал ему неприятное послание Совета. Граф был непоколебим, так как дал слово герцогу Бретани. Его армия была сыта по горло войной и часть ее уже отплыла в Англию на бретонских кораблях а для остальных подыскивались суда. 30 апреля Кентвуд сдался. Он выдал деньги графу и наблюдал, как последняя часть английской армии садилась на корабли в гавани под стенами замка. 2 мая 1381 года Бекингем высадился со своими людьми в Фалмуте в Корнуолле. Эта кампания была для Бекингема возможностью совершить великие дела по образу и подобию своих умерших отца и брата, а ее неудача тяготила его до конца жизни. Тринадцать лет спустя, когда он основал колледж для светских священников, которому суждено было стать главным памятником Бекингему, его устав предусматривал ежедневные мессы за души тех, кто погиб в походе 1380–81[585].

Английская политика теперь представляла собой картину полного беспорядка. 2.000 солдат армии Фельтона для Бретани несколько недель находились в Дартмуте, пока Совет решал, что с ними делать. Судя по всему, рассматривалась возможность отправить их в Гасконь. В мае к людям Фельтона на побережье Девона присоединились граф Кембридж и около 3.000 солдат для Португалии, которые разбрелись по городу, соперничая с ними за еду, кров и место на кораблях. Никаких твердых планов еще не было, когда Джон Гонт, движущая сила португальского и бретонского проектов, отправился на переговоры с шотландцами о северной границе. В июне армия Фельтона была распущена. Что касается Иоанна IV, то он стал верным, но без энтузиазма вассалом короля Франции, которому покровительствовали дяди Карла VI, а его старый враг Оливье де Клиссон и группировавшаяся вокруг него партия при французском дворе относились к нему как к изгою. Англичане так и не простили Иоанна IV за то, что он их покинул. Его тесная личная связь с английской королевской семьей, его английский пэрский титул и дружба с видными деятелями при английском дворе только усугубляли обиду за его предательства. До возрождения англо-бретонского союза в следующем поколении отношения между Англией и двором Бретани оставались крайне прохладными. Правительство конфисковало у Иоанна IV графство Ричмонд и лишило имущества горстку англичан, оставшихся на его службе. Англичане держались за свой дорогой форпост в Бресте, хотя теперь события значительно снизили его ценность для них. Они интриговали с Оливье де Клиссоном и время от времени вынашивали идею продвижения притязаний Жана де Блуа. Даже герцогиня бретонская, Джоанна Холланд, единоутробная сестра английского короля, стала центром нового антагонизма. Она оставалась в Англии, несмотря на попытки Иоанна IV вернуть ее к себе. Джоанна вернулась к своему мужу в Бретань только в конце 1383 года, когда она уже была тяжело больна. В средневековые браки историку трудно проникнуть. Условности, долг и благоразумие создают непроницаемый барьер, особенно среди тех, чьи браки были, по сути, политическими союзами. Как и Ангерран де Куси, другой французский дворянин, некогда занимавший видное положение при английском дворе и женившийся на английской принцессе, Иоанн IV обнаружил, что их отношения с супругой не выдержат смены подданства[586].

Глава IX.

Восстание городов, 1380–1382 гг.

Беспорядки в Лангедоке в 1379 году, как и городские налоговые забастовки 1380 года, были предупреждением о более глубоком кризисе, который в то время, возможно, понимал только сам Карл V. Они происходили на сложном экономическом фоне: болезни, депопуляция и углубляющаяся рецессия, характеризующаяся падением цен на сельскохозяйственную продукцию, промышленным застоем и острой нехваткой золотых и серебряных монет. Все это способствовало нарастающему кризису европейских городов. Разрушения, вызванные войной в Англии, Франции и Италии, а затем во Фландрии, Испании и Португалии, усугубили последствия. В Англии, богатой статистическими данными, почти каждый показатель экономической активности в этот период свидетельствует о заметном спаде. Документальные свидетельства и спорадические вспышки насилия подтверждают эту картину и в других странах. Народное восстание чомпи во Флоренции в 1378 году стало серьезным кризисом в одном из главных промышленных центров Европы, который прошел практически незамеченным за пределами Италии. Однако в течение следующих четырех лет аналогичные городские восстания, вызванные безработицей и непосильным бременем военных налогов, потрясли правящие классы как во Франции, так и в Англии. За стенами городов крестьянское восстание 1381 года в Англии и восстание тюшенов в центральной Франции оказались еще более тревожными для обществ, чье благополучие все еще основывалось на сельскохозяйственном производстве. Эти восстания ознаменовали начало периода, когда народное насилие вновь стало основным фактором, определяющим судьбу европейских государств. "Мир стар, времена немощны", — пел поэт Эсташ Дешан, выражая безрадостный пессимизм, который, при всей его условности, явно нашел отклик у его аристократической аудитории и отражение в произведениях его английских современников[587].

* * *

В сентябре 1379 года три Великих города Фландрии — Гент, Брюгге и Ипр — восстали против власти графа Людовика Мальского. Великие города были ведущими промышленными и торговыми городами Фландрии и одними из крупнейших в Европе. Их богатство и концентрация населения делали их грозной политической силой, особенно когда они объединялись. Города играли ведущую роль во всех гражданских войнах Фландрии за последние восемьдесят лет. Они утвердились в качестве промежуточного уровня власти, разделив графство на кварталы, над которыми они утверждали и периодически осуществляли навязчивый контроль. Однако в течение нескольких лет их благополучие стремительно падало. В какой-то степени это было связано с общим спадом западноевропейской экономики в конце XIV века. Но действовали и другие, специфически местные факторы. Три Великих города и Куртре, протеже Гента, который почти занял четвертое место, специализировались на производстве роскошных шерстяных тканей. Их затраты были высокими, в основном из-за сопротивления технологическим новшествам и зависимости от высококачественной сырой шерсти, импортируемой из Англии. К 1370-м годам на своих основных экспортных рынках они были потеснены роскошными шерстяными тканями итальянского производства, а также шелками и бархатом, которые все больше нравились покупателям, следящими за модой. Более низкокачественные ткани также сталкивались с жесткой конкуренцией со стороны производителей из деревень и небольших городов Фландрии и, все чаще, со стороны зарождающейся суконной промышленности Брабанта и Англии. Эти изменения подорвали хрупкое социальное равновесие, от которого зависело внутреннее спокойствие фламандских городов. Мастера ответили на сокращение спроса на продукт своего труда ужесточением ограничений на вступление в ремесленные гильдии, в результате чего все большую часть занятых в текстильной промышленности составляли случайные ремесленники и неквалифицированные рабочие. Тем временем инфляция съедала реальную стоимость заработной платы текстильщиков. Этот эффект усугублялся частыми девальвациями монеты осуществлявшимися Людовиком Мальским и резким повышением уровня налогов.

Муниципальные власти, особенно в Генте и Ипре, отреагировали на угрозу своему положению ужесточением контроля над своими кварталами, чтобы ограничить конкуренцию со стороны более мелких производителей сукна. Эта опека, при необходимости подкрепленная вооруженной силой, была источником многих конфликтов и привела к столкновению Великих городов с офицерами графа. Людовик Мальский не забыл о роли Гента, Брюгге и Ипра, и особенно их ткачей, в восстаниях времен правления его отца. Он сознательно стремился подорвать их гегемонию, поддерживая притязания мелких производителей привилегиями и защищая их в своих судах. Быстрое развитие административных и судебных учреждений графства дало Людовику гораздо более эффективные средства вмешательства, чем те, которыми пользовались его предшественники. В долгосрочной перспективе эти тенденции свели бы на нет древнюю автономию городов. Их непосредственным следствием стало большое восстание против графской власти, возглавленное городом, который был затронут создавшимся положением самым непосредственным образом, — Гентом.

В Генте, крупнейшем из трех больших городов, спад в текстильной промышленности происходил быстрее, чем где-либо еще. В 1370-х годах население города составляло, вероятно, не более 30.000 человек, что примерно вдвое меньше, чем за тридцать лет до этого. Безработица и бедность были серьезной и растущей проблемой. Как и другие фламандские города, Гент управлялся Советом, в котором главенствовал землевладельческий патрициат и меняющиеся коалиции ремесленных и торговых гильдий. В условиях спада экономики политическая власть стала средством, с помощью которого соперничающие группировки стремились набить свои карманы и защитить свои коммерческие интересы за счет других. Это соперничество быстро выплеснулось на улицы и в цеха. Заговоры, забастовки и уличное насилие между противоборствующими сторонами усугублялись личным соперничеством внутри основных гильдий и кровной местью между видными патрицианскими и купеческими семьями. Эти условия создали благоприятную среду для демагогов и мафиози.

Катализатором восстания 1379 года стало строительство жителями Брюгге судоходного канала от реки Звин до реки Лис. Этот канал, строительство которого было санкционировано Людовиком Мальским, рассматривался Гентом как прямое посягательство на его интересы, что, собственно, и произошло. Он должен был установить прямую связь по воде между Брюгге и зернохранилищами северных французских равнин, минуя Гент и уводя бизнес у влиятельных оптовых торговцев зерном. В Генте оппозицию каналу возглавил Ян Юнс, перевозчик зерна, оказавшийся в затруднительном положении и обладавший ораторским даром, который недавно возглавил свою гильдию. Его поддержали ткачи, некоторые из которых преследовали более широкие политические цели, а также Белые шапероны[588], полуавтономное городское ополчение, которое традиционно использовалось для навязывания воли города окрестным деревням. В июле 1379 года Юнс с помощью Белых шаперонов разгромил строительство канала, убив и искалечив многих людей, работавших на нем. Столкнувшись с перспективой возмездия со стороны графа, городские советники Гента быстро потеряли контроль над ситуацией. Горячие головы на улицах расширили поддержку повстанцев, апеллируя к более широким недовольствам населения, некоторые из которых были отголосками предыдущих гражданских войн: налогообложение, ущемление юридических привилегий города и извечный страх, что его хартии будут отменены, а жители отданы на милость графских чиновников, судей и сборщиков налогов. В начале сентября 1379 года советники были смещены в пользу Юнса и его союзников. Графский бальи, пытавшийся восстановить порядок, был линчеван, а знамя его господина разорвано на куски и растоптано. Вскоре после этого инцидента Юнс подтянул к своему делу двух людей, которые в последующие годы должны были стать руководителями восстания: ткача Франса Аккермана (Франциска Агриколу) и жестокого главаря банды по имени Питер ван ден Босше, вероятно, пекаря, который взял на себя руководство Белыми шаперонами. Они перевели город на военное положение, разрушили дома графских офицеров и изгнали их из города. Затем они повели Белых шаперонов и толпу горожан против укрепленных мест в округе, разрушая поместья, фермы и замки в ходе кампании, которая подпитывалась больше классовой ненавистью, чем необходимостью обороны города. Любимая резиденция графа, Вондельгем, расположенная за северным пригородом, была разграблена и сожжена[589].

Людовик Мальский уже начал готовить карательную экспедицию против непокорного города. Но прежде чем он смог собрать свои силы, Юнсу удалось распространить восстание на остальную Фландрию. Другие города, как и Гент, управлялись консервативными олигархиями, тесно связанными с дворянством и графом. Но в них были значительные меньшинства, часто связанные с гильдиями ткачей, которые были достаточно отчаянны, чтобы поверить, что они смогут улучшить свое положение, вырвав контроль над Фландрией из рук графа в союзе с Гентом. В сентябре 1379 года Куртре, давний союзник Гента, правительство которого открыто симпатизировало восстанию, открыл ворота перед Белыми шаперонами. Ипр был захвачен его ткачами, когда люди из Гента ворвались в ворота. Атакованный сразу с фронта и тыла, гарнизон графа бежал. Большинство небольших городов прибрежной равнины покорились восставшим вслед за Ипром. Остался только Брюгге и зависимые от него города на севере[590].

Брюгге ничего не выиграл бы от того, что присоединился к Генту. Политически город был союзником графа, и у него было много претензий к Генту. Обладая крупным судоходным, брокерским и банковским бизнесом, он также меньше зависел от производства текстиля, чем любой другой крупный фламандский город. Когда орда из Гента приблизилась к городу, капитан Людовика Мальского решил дать сражение. Его поддержала большая часть города и окрестных франков (так назывался квартал Брюгге). Но когда он выстроил своих людей перед стенами, городские ткачи подняли за его спиной восстание. Они захватили власть, оттеснили графских офицеров и открыли ворота перед капитаном Гента. Вскоре после этого без труда были захвачены порты Брюгге в Дамме и Слейсе. Ян Юнс умер, очевидно, по естественным причинам, в момент своего триумфа около 1 октября 1379 года. В Генте его похоронили "как если бы он был графом Фландрии". Но свое дело он сделал. В течение трех недель власть Людовика Мальского была свергнута в большей части Фландрии. Герцог Бургундский, призванный на помощь своему тестю, прибыл с передовым отрядом своей армии в ноябре и успел заключить унизительный мир, по которому Людовик был вынужден уступить почти всем требованиям Гента. Но все понимали, что заключенный мир является фикцией. Мало кто верил, что Людовик Мальский намерен соблюдать его дольше, чем ему потребуется для восстановления сил. Так оно и оказалось[591].

При дворе Франции значение этих событий мало кто понимал. В марте 1380 года Людовик Мальский приехал в Париж, впервые за много лет, чтобы получить поддержку. Он был принят очень холодно. Его практический нейтралитет в англо-французской войне и поддержка Иоанна IV Бретонского вызвали негодование и ярость во французской столице. Его недавнее признание Урбана VI Папой было расценено французскими министрами как измена. В результате его беды были восприняты с безразличием королевским Советом и со сдержанным удовлетворением многими другими. Несмотря на заступничество своей матери, Маргариты д'Артуа, и зятя, Филиппа Бургундского, он, похоже, ничего не получил, кроме туманных заверений о будущей помощи, которые сами по себе зависели от состояния войны с Англией[592].

В начале апреля 1380 года Людовик покинул Париж с пустыми руками, но полный решимости отомстить за унижения предыдущей осени. Его призывы о помощи были встречены с большим сочувствием в других княжествах Нидерландов, где угроза городских восстаний осознавалась лучше, чем во Франции. Граф призвал к себе всех озлобленных изгнанников, которые потеряли свои дома, богатство и влияние в результате восстания. Договор с Гентом и его союзниками был разорван. Сторонники графа получили свободу действий и начали дикую войну против беззащитных деревень южной Фландрии, в ходе которой было убито огромное количество ни в чем не повинных крестьян. Они опустошили земли вокруг Гента, прервав речную торговлю города и разрушив ветряные мельницы, от которых зависел помол зерна. Люди Гента ответили нападениями на замки и поместья знати по всей Фландрии[593].

Людовик решил сначала разделаться с союзниками Гента. Брюгге, самый поздний и самый неохотный из них, отпал первым. Город контролировался правительством меньшинства, в котором главенствовали ткачи, и зависел от вооруженной поддержки Гента. В мае 1380 года правительство было свергнуто другими гильдиями. Армия, посланная из Гента для восстановления свергнутой фракции, была рассеяна перед воротами города. В начале июня Людовик Мальский с триумфом вернулся в Брюгге. Два месяца спустя, в середине августа, граф двинулся на Ипр . Гентцы снова попытались вмешаться. Но они неразумно разделили свои силы. В результате часть их армии была уничтожена кавалерией графа, а остальные были вынуждены отступить. Граф прибыл в Ипр и застал ведущих горожан на коленях перед воротами, сжимавших в руках ключи от города и умолявших о пощаде. Людовик, однако, не был склонен к милосердию. В последующие дни от 300 до 400 сторонников Гента были задержаны на улицах Ипра. Их обезглавили одного за другим на огромном эшафоте, воздвигнутом на рыночной площади. В течение нескольких дней после этой демонстративной казни офицеры Людовика Мальского вернули себе большую часть Фландрии, за исключением самого Гента.

2 сентября 1380 года граф Фландрии осадил Гент с огромной армией, собранной со всего региона. Однако Гент оказался стойким противником. Жители города были более сплоченными и более преданными своему делу, чем население Брюгге и Ипра. И, несмотря на превосходство в численности своей армии, граф не смог перекрыть снабжение города. В начале октября 1380 года он был вынужден пойти на очередное притворное перемирие. Главными факторами заставившими его сделать это, были жадность и логистические проблемы, связанные с пропитанием армии в течение долгих зимних месяцев, но еще одним фактором был политический расчет. Были "другие способы навязать свою волю земле", как писал граф своему кузену вскоре после этих событий. В то время, когда было написано это письмо, Карл V уже умер, и дяди нового короля взяли в свои руки управление Францией. В конечном итоге именно зять Людовика Филипп, герцог Бургундский, обеспечит Людовику эти "другие способы"[594].

* * *

Английские политические круги не думали, что восстание во Фландрии может послужить для них уроком, не больше, чем это сделал французский двор. Когда народное восстание вспыхнуло на их собственном острове, это событие застало их врасплох. Но оно не было громом с ясного неба. Большинство экономических проблем сельской местности в конечном итоге возникло из-за резкой депопуляции населения, последовавшей за Черной смертью: падение арендной платы и цен на сельскохозяйственную продукцию сопровождалось сильным требованием повышения заработной платы. Лорды сельских поместий ответили на это систематическим принуждением к соблюдению своих сохранившихся манориальных прав и ревностным применением Статута о рабочих, который был принят после первой волны эпидемии, чтобы ограничить требования рабочих о повышении заработной платы и ограничить их возможность переходить от лорда к лорду. Эти меры были эффективны лишь отчасти, но они провоцировали острые конфликты, иногда переходящие в физическое насилие. Тень Жакерии 1358 года омрачила мысли людей, и страх перед восстанием стал постоянной темой политических дискуссий. Мрачный и консервативный поэт Джон Гауэр предупреждал, что простой народ однажды разорвет свои узы, "что и произошло в других Лондонах". Франция, несомненно, была главной из множества стран, которые имел в виду Гауэр. И он был не одинок. После серии инцидентов на юге и западе в 1377 году Палата Общин в первом Парламенте Ричарда II сообщила, что крестьяне создают скрепленные клятвами ассоциации, чтобы противостоять требованиям своих лордов, и открыто сопротивляются бальи маноров. Палата Общин высказала опасения по поводу восстания в сельской местности, "как это произошло некоторое время назад во Франции" и призвала к более жестким мерам подавления[595].

В Англии и раньше случались вспышки народных волнений. Но, как правило, это были локальные беспорядки, направленные против целей, которые находились в непосредственной близости. Но новое крестьянское восстание было уникальным по своему географическому охвату и принятию более широкой политической и идеологической программы. Непосредственным поводом для него послужил подушный налог, принятый Парламентом в Нортгемптоне. Этот налог был глубоко ненавистен все. Его ненавидели за исключительно высокую ставку и регрессивную основу его начисления. Его ненавидели за навязчивый способ оценки и сбора, который осуществлялся официозными внешними уполномоченными, а не местными жителями, которые традиционно занимались этой деликатной и неприятной задачей. Но восстание было не просто протестом против налогообложения или даже против восстановления манориального контроля над несвободными и частично свободными людьми. Влияние Доброго Парламента вышло далеко за пределы представленных в нем сословий, и оно положило начало  радикализации народных настроений, сохранявшейся еще долго после его роспуска. Повстанцы были сосредоточены в столице и в регионах, где национальная внутренняя политика имела наиболее сильный резонанс. Они выступали против перекачки налоговых поступлений короля в карманы его министров, против предательства и коррупции, которые, по их мнению, подрывали военные усилия народа, как это сделала Палата Общин в 1376 году. От этих конкретных претензий они перешли к общему недовольству всем правящим классом. Когда после коронации молодого короля епископ Бринтон из Рочестера проповедовал против налогов, "отнятых у бедных и потраченных на поддержание гордыни богатых", он наполнил свою проповедь явными ссылками на споры предыдущего года, и его слова приобрели известность далеко за пределами Дворцового двора, где они, вероятно, были произнесены. Те же темы получили еще более широкое распространение из уст популярных проповедников, таких как Джон Болл, или сатириков, таких как широко читаемый автор поэмы Видение Уильяма Пирса Пахаря (Piers Plowman)[596].

Уже в феврале 1381 года стало очевидно, что от уплаты подушного налога люди уклоняются в больших масштабах. Когда сборщики пришли в Казначейство, чтобы представить свои счета за первый платеж, выяснилось, что местные общины заявили в среднем около двух третей, а в некоторых местах — менее половины от числа налогоплательщиков, которые были подсчитаны во время первого налога в 1377 году. 16 марта Совет назначил в пятнадцати графствах специальные комиссии, которые должны были объехать города и деревни, вооружившись грозными полномочиями к принуждению, взять показания под присягой у местных чиновников и составить списки незадекларированных налогоплательщиков для передачи сборщикам. Их деятельность никогда не была популярной, но проблема усугублялась их бесцеремонным поведением. Как позже заметил канцлер Поул в редкий момент рассудительности, если низшие чиновники короны вели себя неправильно, король и его министры были вынуждены поддерживать их, тем самым навлекая на себя гнев населения.

Именно это произошло в Брентвуде в Эссексе 30 мая 1381 года. Один из уполномоченных по Эссексу прибыл в город для проверки налоговых списков. Реакция окрестных деревень была тщательно спланирована. Их жители явились массово, вооруженные старыми луками и палками, полные решимости сопротивляться. Первыми выступили жители Фоббинга, большой деревни на северном берегу Темзы. Их представителем был некто Томас Бейкер, который, судя по всему, был одним из главных организаторов восстания в Эссексе. Он заявил, что Фоббинг заплатил по существующему тарифу, что у них есть квитанция и что они не признают никакого расследования. Комиссар прибывший в город с двумя королевскими сержантами и горсткой клерков, приказал сержантам арестовать Бейкера. В ответ на это разъяренные крестьяне набросились на него и его людей, избили их и прогнали из города. Несколько присяжных были схвачены и обезглавлены. Трех клерков линчевали, а их головы пронесли на шестах по соседним деревням. Откровенно политическое направление восстанию было придано три дня спустя на большом собрании, которое состоялось более чем в двадцати милях от города в деревне Бокинг. Здесь, согласно враждебно настроенному источнику, повстанцы из Брентвуда и недовольные со всего графства поклялись действовать сообща, "чтобы уничтожить некоторых сеньоров короля и его общие законы и все лордства, и чтобы в Англии не было никаких законов, кроме тех, которые они сами установили"[597].

Восстание в Кенте началось через два дня, 2 июня 1381 года. Это было Троицкое воскресенье, время народных гуляний и игр. Первые инциденты были намеренно скоординированы с действиями людей из Эссекса. Беспорядки начались на севере графства вдоль Темзы, когда крестьяне Эссекса собирались в Бокинге. 4 июня кентцы, при поддержке примерно сотни эссекских крестьян, вторглись в Дартфорд. Они ворвались в Рочестер и осадили древний нормандский замок, который вскоре был сдан им напуганным констеблем. В течение следующих нескольких дней люди стекались под знамена повстанцев со всего Кента. Примерно 7 июня они провели большое собрание в Мейдстоне, на котором избрали своим лидером малоизвестного авантюриста по имени Уот Тайлер. Тайлер, который на самом деле был мастером по кладке черепицы, по-видимому, был родом из Эссекса. Согласно сообщениям, дошедшим до Фруассара, он сражался во Франции, предположительно в качестве лучника. Его выбрали, потому что у него был бойкий язык и волевой характер, который вскоре превратил бесформенную толпу вокруг него в более или менее организованную армию. Программа Тайлера, насколько ее можно так назвать, была более амбициозной, чем все, что выдвигали бунтовщики из Брентвуда или даже заговорщики из Бокинга. Он хотел устранить предателей короля и отменить крепостное право вместе со всеми другими проявлениями манориальной системы.

Сначала Тайлер повел свою орду на юг через Кент к побережью. Самые серьезные инциденты произошли в Кентербери, где около 4.000 мятежников ворвались в город, разыскивая архиепископа Садбери. Как канцлер Англии он был удобным козлом отпущения за неудачи правительства. Садбери в это время находился в Лондоне. Но толпа разграбила его дворец и вторглась в собор, угрожая ему смертью как предателю, когда они его отыщут. "Этот канцлер… должен дать нам отчет о доходах Англии и о больших прибылях, которые он собрал после коронации короля", — кричали они, по словам информаторов Фруассара, когда увидели роскошное убранство дворца архиепископа. Затем они пошли занимать замок и освобождать заключенных из городской тюрьмы. На улицах города внезапное крушение порядка дало возможность многим людям свести старые счеты. "Нет ли здесь предателей?" — кричала толпа, проходя по улицам. Из домов на которые указывали доброжелатели, на улицу вытаскивали их обитателей и тут же отрубали им головы[598].

В последующие дни толпы двинулись через Эссекс и Кент, набирая силу по мере продвижения. Они были вооружены палками, боевыми топорами, ржавыми мечами, луками и стрелами "покрасневшими от старости и дыма". В общем их цели были тщательно выбраны. Повстанцев интересовало главным образом уничтожение документов: записей графств, хранившихся в замке Кентербери, документов, которые шерифы Эссекса и Кента хранили в своих домах, судебных и финансовых документов всех видов. Документы, запечатанные зеленым воском, который использовался в Казначействе, были специально выделены для уничтожения, поскольку предполагалось, что они относятся к налогам. Повстанцы атаковали поместья и городские особняки шерифов и других королевских чиновников, королевских судей и мировых судей, адвокатов и уполномоченных по сбору налогов. Любой человек, связанный с короной или Джоном Гонтом, мог стать целью для нападения. Исполнители этих преступлений были не только из беднейших или наиболее отчаявшихся слоев общества. Некоторые из них, включая многих главарей, были людьми, имевшими вес в деревне, занимавшими должности в поместьях в качестве управляющих, бальи или констеблей. Некоторые были свободными арендаторами владевшими большими земельными угодьями и скотом. Таким людям, должно быть, было относительно легко платить подушный налог. Но они происходили из тех самых групп успешных сельских предпринимателей, которым ограничения манориальных судов и вторжения королевских чиновников казались наиболее неприятными. Они также представляли наиболее политически информированные слои сельского общества[599].

Примерно 10 июня 1381 года Тайлер принял решение о скоординированном походе на столицу сил повстанцев из Эссекса и Кента. Сам Тайлер взял на себя командование людьми из Кента, которые подошли к городу с юга. В походе к нему присоединился человек, о котором известно довольно много, Джон Болл, "безумный священник из Кента". Болл принадлежал к распространенному клерикальному преступному миру, который процветал по всей Англии в эпоху позднего средневековья и дал большое количество местных лидеров для восстания 1381 года. Он был рукоположенным священником и странствующим проповедником, который распространял свои гетеродоксальные идеи около двадцати лет и в настоящее время томился в тюрьме Мейдстона. Повстанцы нашли его и освободили. Болл не был организатором. Он был идеологом, пророком и провидцем. Традиционной мишенью его проповедей были богатство и коррупция высшего духовенства. Но под влиянием событий июня 1381 года он расширил тему своих обличений, уйдя в мессианский утопизм, и в конечном итоге отверг всю политическую власть, светскую и церковную. В серии прокламаций, которые были широко распространены по всей Англии, он в неясных и аллюзивных рифмованных двустишиях обличал греховность власти. Самым известным изложением его взглядов стали слова из проповеди, которую он прочитал повстанцам Кента в Блэкхите:

Когда Адам пахал, а Ева пряла

Кто тогда был джентльменом?

Бог сделал всех людей свободными, говорил Болл, но люди сами создали узы, которые теперь держат их. Когда будут устранены деспотичные лорды, продажные судьи и нечестные министры, все станут свободными и все будут иметь "одинаковое благородство, звание и власть". По всей видимости, Болл имел в виду, что между королем и массой крестьян, рабочих и ремесленников не должно быть посредников. Его программа была сформулирована в лозунге: "С королем Ричардом и истинными общинами Англии", который стал девизом восстания[600].

Когда повстанцы начали свой поход на Лондон двумя колоннами, король находился в Виндзоре. 11 июня 1381 года его привезли в Лондон и поместили в Тауэр, который считался самым безопасным убежищем на юге Англии. В течение следующего дня или двух к нему присоединились его мать Джоанна Кентская, канцлер архиепископ Садбери, казначей сэр Роберт Хейлз, графы Арундел, Солсбери и Уорик, молодой граф Оксфорд, а также небольшая группа сопровождающих и профессиональных солдат, включая сэра Роберта Ноллиса, Роберта Намюрского и гасконского рутьера Бертуки д'Альбре, который в то время гостил при английском дворе. Единственными организованными войсками в столице были небольшой гарнизон Тауэра, рыцари с королем и около 150 латников с неопределенным числом лучников. Также там находился отряд солдат Роберта Ноллиса, которых он разместил в своем лондонском особняке[601].

Многое зависело от отношения к повстанцам массы лондонцев. И оно было крайне неопределенным. Регрессивный характер подушного налога был особенно неприятен в столице с ее резкими контрастами богатства и бедности. Более богатые купцы, которые ранее облагались налогом на основе стоимости своих торговых запасов, были обложены налогом всего лишь в несколько шиллингов за себя и своих ближайших родственников. Эти люди, среди которых были главенствующие фигуры в гильдиях и городском правительстве, были главными бенефициарами подушного налога. Они энергично продвигали регистрацию налогоплательщиков, организовывая обходы домов, благодаря чему масштабы уклонений от уплаты налога были ниже, чем в большинстве регионов страны. Гнев ранее не выявленных налогоплательщиков, которые теперь подверглись налогообложению, был настолько силен, что шерифы Лондона и графства Мидлсекс отказались оглашать их имена, опасаясь беспорядков. Однако очевидно, что значительное число лондонцев поддержало дело повстанцев по причинам гораздо более разнообразным, чем подушный налог. Некоторые, в основном из беднейших слоев населения, сочувствовали жалобам крестьян и, возможно, разделяли их утопические взгляды. Крепостное право не было проблемой в Лондоне, но отношения между массой рабочих и подмастерьев с богатеями от этого легче не становились. Однако большинство сторонников крестьян в столице, похоже, были мотивированы вовсе не социальным недовольством, а той же политической враждой, которая спровоцировала беспорядки в Лондоне в 1376 и 1377 годах. Для лондонцев это было старое незаконченное дело. Представление о королевском дворе как о коррумпированном сообществе, предавшем страну французам и преследовавшем цель собственного обогащения, никогда не умирало[602].

Группа министров, собравшихся вокруг короля в Тауэре, тянула время в надежде, что у мятежников закончатся припасы и энтузиазм. Они послали гонца встретить кентцев на дороге, чтобы узнать их требования. Гонец обнаружил, что повстанцы расположились лагерем в Блэкхите. Ответ их представителя был леденящим душу. Они пришли, по их словам, чтобы "спасти короля и уничтожить предателей его и его королевства" и требовали встречи с королем. Несмотря на опасения Садбери и Хейлза, советники короля предприняли серьезную попытку удовлетворить эту просьбу. 13 июня король сел судно у Тауэра и отплыл вниз по реке к Гринвичу. Воинство мятежников спустилось по склону от Блэкхита к кромке воды. Ричард II попытался вступить с ними в переговоры, не выходя на берег. Но мятежники отказались говорить, пока Ричард II не покинет судна. Тогда спутники короля приказали отвести судно от берега и вернулись в Тауэр[603].

Они прибыли в  город лишь чуть раньше первых отрядов кентской армии. Утром 13 июня 1381 года повстанцы вошли в Саутверк, который не имел стен, и открыли королевскую тюрьму Маршалси. Примерно в то же время еще более многочисленное войско из Эссекса пробиралось по Майл-Эндской дороге к полям за Олдгейтом, к северу от Тауэра. По приказу мэра Уолворта все городские ворота были взяты под охрану. Лондонский мост защищала башня в его середине. Подъемный мост был поднят. Но когда толпа приблизилась, он был внезапно опущен и повстанцы хлынули через мост в город. Судя по всему, стража моста была вынуждена опустить его из-за организованного восстанию в городе. Оказавшись внутри стен, толпа двинулась на запад мимо собора Святого Павла и вниз по Ладгейт Хилл. Открыв тюрьму Флит и пополнив ряды освобожденными преступниками, повстанцы направились к Савойскому дворцу Джона Гонта. Дворец находился на Стрэнде у Темзы, между Лондоном и Вестминстером. Это была самая великолепная частная резиденция в Англии, построенная на выкупы за военнопленных в более благополучные времена и лишь недавно перестроенная и украшенная герцогом. Лидеры повстанцев запретили грабить имущество герцога, вместо этого предприняв политический акт, методично, почти ритуально уничтожая все во дворце. Столовая посуда герцога изготовленная из драгоценных металлов была брошена в Темзу а дорогие драпировки разорваны в клочья. Мебель выбрасывали из верхних окон, чтобы потом разбить в щепки внизу. Украшения разбивали молотами, а драгоценности перемалывали в ступах. Доспехи герцога были насажены на копье и использовались в качестве мишени для стрельбы. Затем все здание подожгли, а остатки взорвали порохом, захваченным из оружейной герцога.

Остальная часть армии Кента пробилась через город и объединилась с людьми из Эссекса, которых к этому времени пропустили через Олдгейт. Они открыли Ньюгейтскую тюрьму и все ее заключенные были выпущены на волю. Они бродили по улицам, выслеживая и убивая непопулярных чиновников и предателей. Приорат Святого Иоанна в Кларкенуэлле, штаб-квартира госпитальеров, был разграблен, поскольку казначей Хейлз был главой Ордена в Англии. Семь фламандцев, укрывшихся там, были зарезаны, чтобы удовлетворить извечное недовольство лондонцев иностранными конкурентами. В тот же вечер лидеры повстанцев собрались в доме одного из видных лондонских горожан. Там они составили списки людей, которых следовало казнить, как только их удастся найти: Джон Гонт, Садбери и Хейлз, сэр Роберт Белкнап, главный судья Суда по общим делам, епископ Куртене и другие. Это были символические жертвы. Лишь немногие из них были выбраны за то, что они сделали. Действительно, Хейлз был казначеем только с февраля и не нес никакой ответственности ни за подушный налог, ни за ведение войны. Они были включены в список, потому что были ведущими действующими министрами правительства, которое потерпело неудачу. В Тауэре автор Anonimalle Chronicle, присутствовавший при этом, наблюдал, как молодой король поднялся на вершину башни, чтобы окинуть взглядом горящие здания и пылающие угли Савойского дворца[604].

Захват Лондона повстанцами стал сигналом к новым вспышкам насилия в большей части восточной и центральной Англии. В Хартфордшире произошла серия восстаний, большинство из которых было направлено против крупных монастырских землевладельцев. В Саффолке лидером восстания был священник-отступник по имени Джон Роу. Во главе повстанцев он ворвался в город Садбери и разграбил поместье Ричарда Лайонса, коррумпированного финансиста, оказавшегося в центре протестов Доброго Парламента 1376 года. И настоятель Бери Сент-Эдмундс, и сэр Джон Кавендиш, главный судья Суда Королевской скамьи (который жил по соседству), были пойманы и убиты. Кембриджшир был поднят на восстание через день или два двумя эмиссарами от мятежников из Лондона. По всей восточной Англии толпы собирались под предводительством различных местных демагогов, чтобы охотиться на мировых судей, уполномоченных по сбору налогов и местных чиновников Джона Гонта. Далее на север по мере поступления новостей из Лондона последовали серьезные городские восстания в Скарборо, Беверли и Йорке[605].

Сам Гонт находился в Бервике на границе с Шотландией, когда до него дошли первые сообщения о восстании. Его первым побуждением было направиться на юг, к столице. Но быстро стало ясно, что он человек приговоренный повстанцами к смерти. Поползли слухи о том, что за ним охотятся вооруженные люди. Граф Нортумберленд узнал, что король объединился с мятежниками против его дяди и опасаясь слишком тесной связи с человеком, чьи дни, казалось, были сочтены, не пустил герцога в свой замок Алник, убеждая его отправиться в королевский замок Бамборо и оставаться там до окончания кризиса. В итоге Гонт бежал с горсткой приближенных и слуг в Шотландию и отдался на милость шотландского короля Роберта II Стюарта. Герцогиня была вынуждена бежать из замка Хартфорд, но ее не пустили в крепость мужа в Понтефракте. В итоге ей удалось найти убежище в ветхом замке Кнаресборо в северном Йоркшире. Екатерина Суинфорд, любовница герцога, тоже была вынуждена скрываться[606].

В Тауэре мнения разделились. Сэр Роберт Ноллис предложил совершить ночное нападение на повстанцев силами гарнизона Тауэра и войск, находившихся в его поместье. Мэр Уолворт считал, что он сможет собрать шесть или семь тысяч надежных людей из богатых семей города, как только будет отдан соответствующий приказ. Но остальные собравшиеся, чей голос в конце концов возобладал, были потрясены идеей поставить все на сражение, ведь в случае неудачи Тауэр стал бы их тюрьмой. Они советовали пойти на уступки. Была предпринята первая попытка убедить повстанцев разойтись добровольно, предложив им сформулировать свои требования в письменном виде и пообещав им общее помилование. Но два рыцаря, посланные из Тауэра, чтобы объявить об этом предложении, не смогли пробиться сквозь толпу. Поэтому была опробована вторая, более рискованная стратегия. Было предложено провести встречу между повстанцами и королем в Майл-Энде, к востоку от стен города. Идея заключалась в том, чтобы вывести повстанцев с улиц города и дать возможность министрам, скрывающимся в Тауэре, спастись. Рано утром 14 июня король вышел из Тауэра с небольшой вооруженной свитой и поехал по Майл-Эндской дороге навстречу с повстанцами. Несколько сотен из них собрались в Майл-Энде, чтобы встретить его. Их главными требованиями были немедленная отмена крепостного права; отмена всех законов, "кроме Уинчестерского статута" (который касался защиты от иностранного вторжения); отмена Статута о рабочих; и всеобщая рента за сельскохозяйственные земли, установленная законом в размере четырех пенсов за акр. Затем последовал ряд менее значительных требований. Король уступил во всем, одно за другим. Он передал повстанцам знамена, которые его сопровождающие держали в руках в знак своей доброй воли, и пообещал хартии вольности всем, кто их попросит. Единственное, в чем он не уступил, так это в требовании, чтобы повстанцам было позволено поступать с предателями так, как они того заслуживают. На это Ричард II ответил, что они получат головы тех людей, которые будут признаны предателями в соответствии с законом.

Был ли Ричард II искренен или его уступки были просто приемом, чтобы выиграть время, сказать невозможно. Ему, безусловно, удалось проредить ряды повстанцев, многие из которых начали возвращаться в свои дома. Но он не удовлетворил ни более решительных крестьянских лидеров, ни более радикальных лондонцев. Он также не удовлетворил жажду крови. Когда Ричард II находился в Майл-Энде, толпа из примерно 400 человек бросилась на ворота, охранявшие мост, служивший главным входом в лондонский Тауэр. Подъемный мост был опущен, а порткулиса поднята в ожидании возвращения короля. Не было предпринято никаких попыток остановить их, что говорит о том, что простые солдаты в крепости могли сами сочувствовать делу повстанцев, как это делали защитники Рочестера, Мейдстона и других замков. Садбери и Хейлза нашли в часовне Белой башни, где они провели свои последние часы, читая одну молитву за другой. "Вот он я, ваш архиепископ", — заявил Садбери, когда повстанцы ворвались внутрь. Они вытащили его из здания, протащили через дворы Тауэра на Тауэрский холм и обезглавили на деревянном полене. Казначея Хейлза постигла та же участь сразу после него. Тут были казнены францисканец Уильям Эпплтон, которого убили не иначе как за то, что он был врачом Джона Гонта, и Джон Легге, королевский сержант, которого, вероятно, ошибочно, посчитали ответственным за специальные комиссии по поиску уклонистов от уплаты подушного налога. Их головы были водружены на колья и установлены над воротами Лондонского моста. По всей столице по улицам прокатилась волна насилия, а Уот Тайлер в сопровождении нескольких сотен человек отправился на поиски новых предателей. Ричарда Лайонса вытащили из его дома и отвели в Чипсайд, чтобы обезглавить. Ричарда Имворта, маршала тюрьмы Маршалси, вытащили из убежища в Вестминстерском аббатстве и на следующий день казнили. Множество адвокатов, городских присяжных и предполагаемых сторонников герцога Ланкастера были схвачены и убиты. Восставшие также обрушивались на всех иностранцев, которых могли найти.

Политика уступок была дискредитирована, и советники короля, похоже, вернулись к более агрессивным планам, которые ранее навязывали им Уолворт и Ноллис. В ночь с 14 на 15 июня был разработан план, как заманить в ловушку и убить Уота Тайлера. Лидеру повстанцев было предложено явиться на еще одну встречу с королем, чтобы выяснить, какие еще требования могут быть у его сторонников. Встреча должна была состояться в Смитфилде, большом открытом пространстве, окруженном зданиями за пределами городских стен, где еженедельно проводился рынок скота. Внутри города был набран большой отряд лондонцев из более богатых семей, которым было велено выйти по сигналу. Утром Ричард II поехал в Смитфилд в сильную летнюю жару в сопровождении около 200 всадников на которых были доспехи и оружие, спрятанные под одеяниями. Они заняли позицию под зданиями Приората Святого Варфоломея. На другой стороне открытого пространства повстанцы расположились в боевом порядке. Вперед выехал Тайлер, верхом на маленькой лошадке в сопровождении единственного сопровождающего, который нес его знамя. Ричард II спросил его, почему его сторонники не разошлись, ведь он уступил всем их требованиям в Майл-Энде. Тайлер ответил, что есть еще вопросы, которые необходимо решить. Среди них было перераспределение земли среди населения, конфискация церковных владений, отмена всех епископов, кроме одного, и то, что "все люди должны быть одинаково свободны, без различий в статусе между человеком и человеком, за исключением короля". Наступила пауза, за которой последовала словесная перепалка перешедшая в потасовку, в ходе которой Уолворт ударил Тайлера тесаком, а один из королевских оруженосцев дважды проткнул его мечом. Тайлеру, тяжело раненному, удалось развернуть свою лошадь и с криком "Измена!" выехать на открытую площадку между двумя группами вооруженных людей. Там он и упал с седла на землю. В рядах сторонников Тайлера многие начали натягивать луки. Но их остановил сам Ричард II, который подъехал к ним и воскликнул: "Я буду вашим вождем и единственным капитаном, и от меня вы получите все, что ищете". Он призвал их собраться через некоторое время на полях к северу, у обнесенного стеной Кларкенуэлле. Но к тому времени, когда они собрались там, прибыли Уолворт и Ноллис с несколькими тысячами верных горожан за спиной. Ошеломленные этой массой вооруженных людей, мятежники согласились разойтись. Люди из Эссекса двинулись на восток через поля, а кентцев провели через город и Лондонский мост. Мэр Уолворт был посвящен королем в рыцари на месте[607].

Правительство быстро восстановило контроль. Уот Тайлер был вытащен, полуживой, из больницы Святого Варфоломея, куда его привезли друзья, и обезглавлен в Смитфилде. Зачинщики, все еще остававшиеся в Лондоне, были арестованы. Некоторые из них были приговорены к смерти. В других местах репрессии взял в свои руки Совет под руководством Уильяма Куртене, сменившего Садбери на посту архиепископа и канцлера. Он разослали во все уголки Англии весть о смерти Тайлера и разгоне мятежников в Лондоне. Это быстро охладило энтузиазм в отдаленных районах, где восстание только разгоралось. Сэр Томас Тривет был послан в Кент, чтобы погасить там затухающие угли восстания. Отряды армии Фельтона для Бретани, некоторые из которых все еще находились в Дартмуте, были отправлены для восстановления порядка в Хэмпшир и Уилтшир. Только в Эссексе была предпринята серьезная попытка организованного сопротивления, которая была подавлена с особой жестокостью под номинальным командованием самого Ричарда II. Возможно, реальное командование было у его капитанов, но нет сомнений в том, что Ричард II и сам с энтузиазмом относился к этому делу. "Убогие! — сказал он крестьянской делегации, которая явилась к нему просить подтверждения уступок, сделанных в Майл-Энде, — крестьянами вы были и крестьянами останетесь". Повстанцы предприняли короткую последнюю вылазку с импровизированной армией на вершине холма у деревни Биллерикей. Граф Бекингем разогнал их кавалерийской атакой, убив большое количество людей. В последующие недели несколько сотен главных действующих лиц были пойманы и предстали перед королевскими судьями. Джон Роу тщетно пытался спасти свою шкуру, дав показания королю. Джон Болл был обнаружен в Ковентри и доставлен в Сент-Олбанс для суда. Он открыто признался в содеянном и попросил помилования, обещанного королем. Но его все равно казнили[608].

Восстание длилось всего месяц. Однако оно имело глубокие последствия для способности Англии продолжать войну. На заседании Парламента в ноябре следующего года спикер сэр Ричард Уолдгрейв озвучил диагноз бедственного положения страны. Основными факторами недавнего восстания были гражданские беспорядки внутри страны, вызванные, по его мнению, тем, что высшее дворянство поддерживало действия своих низших чиновников, интенсивным и жестким управлением, а также чрезмерным налогообложением при особенно низкой доходности. Анализ Уолдгрейва не был ни полным, ни во всех отношениях справедливым, но мнение о его правоте стало одной из ортодоксий современной политики. Возможно, еще более важным было растущее признание Палатой Общин, что у Англии просто не хватало ресурсов для поддержания долгосрочной войны против самой богатой и густонаселенной европейской страны. Страна, заявили они, постепенно обеднела с 1360-х годов. Постоянный вывоз золотых и серебряных монет (большая часть которых находилась в карманах английских солдат) спровоцировал серьезную дефляцию. Условия торговли изменились не в пользу Англии, поскольку экспорт шерсти, олова и свинца сократился как по объему, так и по стоимости. Эти проблемы усугублялись военным ущербом на суше и на море, вражескими атаками на побережье и морские пути, а также неумолимым упадком английского торгового флота. Решение Палаты Общин заключалось в том, что масштаб войн должен быть "осторожно, но существенно сокращен". 6 декабря они объявили перерыв до нового года, чтобы проконсультироваться со своими избирателями о финансовых потребностях правительства. Текущая напряженность в королевстве, по их словам, исключала на данный момент возможность назначения еще одной парламентской субсидии[609].

Впервые после злополучного Брюггского конгресса Совет всерьез задумался о заключении мира с Францией. Дипломатические контакты между английским и французским дворами никогда полностью не прекращались. Из года в год на окраине Кале происходили отчаянные встречи английских и французских дипломатов. Но фрагментарные записи этих конференций свидетельствуют о том, что, хотя французы искренне стремились к достижению урегулирования путем переговоров, англичане этого не делали. Их послы склонялись к тому, чтобы принять какой-то компромисс по вопросу суверенитета на юго-западе Франции, но они имели очень ограниченные полномочия и не могли плодотворно продолжать эти переговоры. После крестьянского восстания тон английского правительства заметно изменился. Поскольку Палата Общин отказалась финансировать еще одну крупную континентальную экспедицию, советники молодого Ричарда II оказались в таком же затруднительном положении, как и советники короля Франции. В марте 1382 года английское посольство отправилось в Пикардию, чтобы договориться со своими французскими коллегами о проведении летом большой дипломатической конференции. Было достигнуто соглашение о прекращении военных действий. Обе воюющие стороны обещали не наращивать новых вооруженных сил на суше или на море по крайней мере до 1 июня 1382 года. Условия мира были выдвинуты каждой из сторон вместе с резервным предложением о двенадцатилетнем перемирии, условия которого, очевидно, были детально проработаны. Впервые с середины 1370-х годов англичане согласились направить послов с достаточным статусом и полномочиями для заключения соглашения. Вскоре после этого правительство объявило, что посольство будут возглавлять герцог Ланкастер, граф Бекингем и Томас Холланд, граф Кент. Это было настолько величественное посольство, какое только можно было придумать. Согласно сообщениям, полученным арагонскими агентами в Авиньоне, обе стороны были уверены в скором прекращении военных действий[610].

* * *

Экспедиция в Португалию была единственным континентальным предприятием, уцелевшим после грандиозных планов предыдущей зимы. Армия графа Кембриджа, насчитывающая 3.000 человек, оставалась на берегу в Плимуте и Дартмуте в течение июня 1381 года, задерживаемая неблагоприятными ветрами, дующими с юго-запада. Наконец, в конце июня вся армия отплыла на юг, втиснувшись на сорок один исключительно большой корабль. То, что шестнадцать из этих судов были португальскими, свидетельствует об сокращении английского торгового флота и растущем влиянии Португалии на торговых путях Атлантики. Сам граф был политическим деятелем, который показал себя полководцем весьма посредственных способностей в единственном случае, когда он осуществлял независимое командование, в Гаскони в 1369 и 1370 годах. Его назначили, потому что он был единственным человеком, который мог убедительно представлять своего брата. Но его сопровождала выдающаяся компания военачальников. Сэр Уильям Бошамп, ветеран Нахеры и давний военный соратник Джона Гонта, был констеблем армии и командовал самой большой свитой после свиты самого Кембриджа. Маршал армии сэр Мэтью Гурней, которому тогда было более семидесяти лет, сражался при Слейсе, Креси, Пуатье и Нахере, если верить надписи на мемориальной латунной пластине, которая когда-то покрывала его могилу в церкви Сток-суб-Хэмдона в Сомерсете. Этот старый знаток иберийской политики сражался на обеих сторонах в кастильских гражданских войнах и недолго жил при португальском дворе во времена отца короля Фернанду I. Джон Гонт поручил сэру Томасу Саймондсу нести его кастильский штандарт, который должен был быть развернут при вступлении армии в Кастилию. Кастильский секретарь герцога, Хуан Гутьеррес, был в армии вместе с кастильскими изгнанниками, включая самого Хуана Фернандеса Андейро. К ним добавилась горстка известных солдат удачи, в том числе гасконский капитан Судан де Ла Трау и Тьерри Робесар из Эно. Граф отправился в поход со своей супругой, Изабеллой Кастильской, и их маленьким сыном Эдуардом, которому тогда было всего восемь лет[611].

Несмотря на тщательно продуманные меры секретности, с помощью которых Фернанду I пытался скрыть свой союз с англичанами, слухи о нем циркулировали уже несколько месяцев. В феврале 1381 года кастильцы получили сообщения, вероятно, из Англии, что против них готовится экспедиция, но у них не было подробностей о ее маршруте. К следующему месяцу они получили подробности англо-португальского договора с договоренностями о совместном вторжении в Кастилию из Португалии. Численность армии графа Кембриджа должно быть стала известна при кастильском дворе в течение лета. Хуан I был серьезно встревожен. Англичане пользовались грозной военной репутацией, несмотря на все свои недавние неудачи. Хотя армия Кембриджа была в два раза меньше, чем было указано в договоре, она была значительно больше, чем французский наемный корпус, который его отец имел на последних этапах гражданской войны, к тому же большинство из французов к этому времени вернулись во Францию. Этого было более чем достаточно, чтобы переломить военный баланс на Пиренейском полуострове даже без призрачной английской армии, которая, как убеждал себя кастильский король, собиралась в Гаскони, чтобы открыть второй фронт в Галисии или Наварре. Хуан I обратился с настоятельным призывом о предоставлении войск к французскому правительству, вероятно, через Айялу, который находился в Париже для переговоров о возобновлении франко-кастильского союза. Айала официально скрепил новый договор в грандиозном особняке герцога Беррийского в Бикетре, к северу от Парижа, 22 апреля. Менее чем через месяц Хуан I публично заявил о поддержке французского кандидата на папский престол. К несчастью для Хуана I, все это не привело к получению немедленного подкрепления, в котором он нуждался. В Париже Совет был парализован продолжающейся налоговой забастовкой во французских провинциях и поглощен усилиями герцога Анжуйского по продвижению своих амбиций в Италии. Все, что Совет мог сделать, — позволить горстке добровольцев набрать собственные отряды, чтобы отправиться на помощь Хуану I[612].

Опираясь на собственные ресурсы, кастильский король решил повторить стратегию, которую его отец использовал в 1373 году, выбив Португалию из войны до прибытия англичан. Он созвал свою армию на сбор 20 апреля 1381 года на берегу Дуэро, традиционного пути вторжения в северную Португалию. Король предполагал лично принять командование. Тем временем южнее, в Бадахосе, формировалась другая кастильская армия под командованием магистра кастильского Ордена Сантьяго и единокровного брата Фернанду I, инфанта Жуана. Эти две армии начали наступление в Алентежу в мае. На море кастильский король планировал создать один из самых больших военных флотов, которые когда-либо развертывала Кастилия. Хуан I сообщил кастильским Кортесам, созванным в северном город Медина-дель-Кампо для утверждения чрезвычайных налогов, что в Севилье и северных портах Бискайи армия корабельных мастеров готовит до сорока галер. Это было примерно вдвое больше, чем количество уже имевшихся у короля галеры. Для их поддержки собирался флот из 130 парусных судов и гребных баланжье. Для подданных Хуана I эти планы означали еще один нажим фискального пресса. Кортесы выделили Хуану I субсидию в размере не менее четырех монед (условная единица, в которой выражалась субсидия). Они также санкционировали сбор принудительного займа под залог будущего дохода от алькабалы (или налога с продаж)[613].

Если кастильская стратегия потерпела неудачу в 1381 году, то отчасти потому, что не хватило времени на подготовку, а отчасти потому, что португальский король извлек уроки из катастрофы 1373 года. Южное направление кастильского наступления было остановлено серией энергичных португальских контратак вдоль долины реки Гвадиана. Северное направление было задержано на два месяца, когда португальцы успешно разжигали восстание в Леоне и Астурии в тылу Хуана I. Однако Кастилия смогла нанести один эффективный удар по Португалии до прибытия графа Кембриджа. 12 июня 1381 года португальский военный флот, состоящий из двадцати двух галер и четырех парусных судов, отплыл на юг от Тежу под командованием брата королевы, Жуана Афонсу Тело. Его целью было остановить кастильский флот, покидающий Севилью, блокировав устье реки Гвадалквивир. Флот обогнул мыс Сент-Винсент на юго-западной оконечности Португалии и проник в Кадисский залив 17 июня 1382 года. Прибытие португальцев застало кастильцев в невыгодном положении. Огромная армада, запланированная Хуаном I, все еще находилась в стадии оснащения. В Севилье было всего семнадцать исправных галер с полным комплектом солдат и моряков. Их вывели в открытое море и поставили на якорь у острова Сальтес в устье Рио-Тинто. Верхушки их мачт были видны португальцам, когда они приближались вдоль побережья Алгарви с запада. Оказавшись в меньшинстве, кастильский адмирал Санчес де Товар прибегнул к хитрости. Он притворился, что отступает, надеясь отвлечь португальцев на себя. Португальский командующий, видя, что его добыча ускользает, попался в ловушку. Он приказал своим кораблям идти вперед, не останавливаясь, чтобы выстроить их в строй. Не было времени даже на то, чтобы экипажи попили воды, а войска закончили вооружение. В результате португальцы потерпели катастрофу. Значительную часть гребных команд составляли призванные в армию крестьяне и нищие, которых заставили служить выловив на улицах городов. Это затрудняло сложное дело маневрирования этих больших гребных судов. Половина португальских галер, пройдя слишком близко к берегу, зацепилась веслами за сети рыбаков и была вынуждена остановиться, чтобы освободиться. Остальные в полном беспорядке приблизились к плотно стоящему флоту Санчеса де Товара и один за другим были взяты на абордаж и захвачены в плен. К тому времени, когда остальные галеры освободились от сетей, их постигла та же участь. Весь португальский флот был потерян за один день. Двадцать галер были захвачены, а одна уничтожена. Около 6.000 португальских солдат и моряков были убиты или взяты в плен. Среди пленных был и сам португальский командующий. Урон, нанесенный моральному духу короля, который в последние несколько лет потратил много средств и времени на создание своего флота, тяготил его до конца войны.

Хуан I ликовал. Он верил, что победа помешает англичанам высадиться в Португалии. И это могло бы произойти, если бы за победой сразу же последовали дальнейшие наступательные действия. Блокада кастильцами входа в Тежу или Дуэро на этом этапе была бы труднопреодолимой для англичан. Но Санчес де Товар был полон решимости вернуться в Севилью, чтобы высадить на берег своих пленных и, разграбить захваченные галеры. Португальский инфант дон Жуан, сражавшийся в составе кастильской армии, увидел, что возможность упущена. Он поспешил в Севилью, вооружился королевскими грамотами, собрал шесть захваченных португальских галер и уговорил некоторых пленных португальцев присоединиться к нему для нападения на Лиссабон. Небольшая эскадра вошла в Тежу в середине июля и направилась к Лиссабону. Дон Жуан полагал, что жители столицы поднимутся на восстание в знак поддержки при его появлении. Но они, вероятно, даже не узнали, кто был командиром этого флота. Как только корабли дона Жуана были признаны вражескими, их отогнали градом артиллерийского огня и арбалетных болтов и заставили отступить в Севилью. А флот графа Кембриджа уже приближался к Лиссабону. Корабли благополучно добрались до пункта назначения и встали на якорь под городскими стенами 19 июля 1381 года[614].

Как только английская армия высадилась на берег, все пошло наперекосяк. Несколько недель были заняты процессиями и пиршествами, а также дипломатическими делами. Фернанду I объявил о своей верности авиньонскому Папе в начале 1380 года, в то время, когда он пытался улучшить отношения с Францией. Однако английский Совет был полон решимости представить вторжение в Кастилию как крестовый поход сторонников Папы Урбана VI. Вполне возможно, англичане полагали, что это увеличит их поддержку в Кастилии. Поэтому португальскому королю пришлось отказаться от верности авиньонскому Папе. 29 августа он должным образом отрекся от Климента VII и вновь провозгласил себя сторонником Урбана VI. Заявление Фернанду I открыло путь для официального обручения восьмилетнего сына графа Эдуарда с принцессой Беатрисой, которое должно было скрепить англо-португальский союз. Эдуард был признан законным наследником короны Португалии и получил оммаж от ведущих дворян и городов королевства. Затем двое маленьких детей были торжественно уложены в огромную кровать в одной из комнат королевского дворца, покрытую великолепным черным гобеленом с геральдическими фигурами, расшитыми жемчугом. Толпа придворных стояла вокруг, пока над ними читали молитвы епископ Лиссабонский, ярый приверженец авиньонского Папы, и Хуан Гутьеррес, который уже тогда замышлял сместить его. 8 сентября 1381 года на большом собрании советников Фернанду I и капитанов английской армии было зачитано письмо Урбана VI, в котором римский Папа разрешал своим сторонникам повсеместно захватывать имущество клементистов и вести против них войну с теми же привилегиями и индульгенциями, что и крестоносцы в Святой земле[615].

Но это была всего лишь риторика. Армия графа Кембриджа была не в состоянии выйти в поле, поскольку у нее не было лошадей. Англичане приехали, ожидая, что в соответствии с договором для них будут подготовлены лошади. Но Фернанду I ничего не предпринял. Португальские Кортесы собрались, вероятно, в начале сентября, чтобы санкционировать массовую реквизицию лошадей и мулов. Найти по меньшей мере 3.000 животных в такой маленькой стране, как Португалия, не отбирая у собственных войск Фернанду I, было серьезной задачей, которая заняла некоторое время. Многие из собранных лошадей оказались низкого качества или необъезженными. Англичане завоевали много поклонников среди португальцев за мастерство, с которым они управляли этими дикими и неприспособленными к верховой езде животными. Но весь этот процесс стоил им еще двух месяцев кампании. Предводители армии провели большую часть этого времени, удобно устроившись в пригородных монастырях Лиссабона, в то время как их люди разбили лагерь в полях у Тежу, к северу от города. Но с наступлением осени им стало скучно, деньги закончились, а дисциплина стремительно падала. Англичане и их вспомогательные войска из Гаскони и Эно начали врываться в пригородные дома и сельские фермы, грабили отдаленные деревни и мародерствовали на дорогах вокруг столицы. Граф Кембридж оказался совершенно неспособным восстановить порядок. Начали распространяться преувеличенные рассказы о чудовищных зверствах английских солдат, которые, несомненно, становились все больше и больше. В течение нескольких недель англичане стали глубоко ненавистны в Лиссабоне[616].

Тем временем наступление кастильцев хоть и с трудом, но все-таки началось. Хуан I вошел в Португалию с основной частью своей армии в конце июля 1381 года,  и осадил Алмейду, находившуюся к западу от кастильского города Сьюдад-Родриго. В южном секторе магистр кастильского Ордена Сантьяго начал одновременное наступление из Бадахоса и осадил Элваш. Эти две пограничные крепости, неоднократно расширявшиеся и перестраивавшиеся, были главными восточными оборонительными сооружениями Португалии с XII века и оставались таковыми до XIX века. Алмейда в то время была плохо защищена и город сдался кастильцам 9 августа, а замок — примерно через три недели. Но дальнейшее продвижение вперед остановилось. Король Хуан I, чье здоровье никогда не выдерживало суровых условий военной кампании, заболел. Затем, когда до него дошли известия о высадке англичан, у него сдали нервы. Южное направление кастильского наступления было оставлено, а войска вокруг Элваша были переброшены на север для усиления армии в Алмейде. В Лиссабон к графу Кембриджу был отправлен гонец с предложением сразиться в организованной битве где-то между Лиссабоном и границей. Но это был чисто формальный жест. Граф проигнорировал вызов, а Фернанду I приказал бросить в тюрьму несчастного кастильского гонца, доставившего его. В конце сентября 1381 года кастильский король удалился в замок Кока, расположенный к северу от Сеговии. Финансовое напряжение было больше, чем могла выдержать кастильская казна. Войска в Алмейде, моряки и корабельщики в Севилье и баскских портах, постоянные гарнизоны на границах Наварры и Гранады — все требовали жалованья. Кастильские Кортесы заседали с перерывами в течение двух месяцев в Авиле с октября по декабрь, прежде чем санкционировали очередное значительное повышение налогов[617].

Хуан I не мог поверить, что его враги останутся без движения всю зиму. Он планировал разместить вдоль границы большое войско численностью 5.000 человек, чтобы сдержать их. На самом деле, зимняя кампания, похоже, никогда не планировалась. Поскольку английские армии славились своим безразличием к временам года, предположительно, это было решение Фернанду I. Более энергичный английский командующий мог бы сдвинуть португальского короля с этой позиции, но граф Кембридж просто принял ситуацию такой, какая есть. Его армия оставалась в лагерях вокруг Лиссабона до конца года. Она была нужна там для защиты столицы и английского флота от кастильских галер Санчеса де Товара, крейсировавших в море. В декабре 1381 года галеры, наконец, вернулись на зиму в Севилью, и английские корабли смогли отправиться домой. Как только они ушли, Фернанду I отправился праздновать Рождество в Сантарем, а граф Кембридж вместе со своими непокорными войсками отправился на зимние стоянки в долину реки Гвадиана, недалеко от восточной границы Португалии и разместил свой штаб в августинском монастыре за стенами города Вила-Висоза, примерно в десяти милях от границы, и стал ждать весны[618].

В начале декабря 1381 года в Англию из Лиссабона прибыл оруженосец с докладом Совету и герцогу Ланкастеру. Должно быть, это было мрачное чтение. Граф Кембридж оценивал свое положение самым черным образом. Похоже, он пришел к выводу, что от португальской армии ничего нельзя ожидать и что его собственные силы находятся под угрозой уничтожения, если они не получат быстрого и мощного подкрепления из Англии. Для армии, которая еще даже не вышла на поле боя, это было экстраординарное заявление. Джон Гонт видимо чувствовал, что его великий замысел должен быть на грани триумфа. Он твердо решил, что этот шанс сейчас не должен ускользнуть от него. Поэтому он решил сам принять командование в Португалии и собирался взять с собой еще 4.000 человек. Но эти планы были совершенно нереальными. Главной проблемой, как всегда, были финансы. Армия графа Кембриджа получила жалованье за квартал до отъезда из Англии. Следующие четверти жалованья должны были поступить из казны португальского короля. Теперь же положение было несколько неопределенным, никто не предполагал, что армии придется так долго находиться в Португалии. Солдаты требовали выплаты жалованья за третий квартал. Расходы на погашение задолженности и отправку второй армии под командованием самого Джона Гонта оценивались еще в 60.000 фунтов стерлингов на шесть месяцев[619].

Парламент вернулся к работе после рождественского перерыва 24 января 1382 года. В делах новой сессии главенствовал великий проект Джона Гонта. Непопулярность герцога достигала максимума, когда стало видно, что он контролирует дела правительства. Настроение в Лондоне было крайне напряженным. Шестьсот членов лондонских гильдий предстали перед молодым королем в поместье Кеннингтон, чтобы попросить, чтобы у них был "только один король". Послание было слишком очевидным, чтобы его можно было оставить без внимания. В Вестминстерском дворце Джон Гонт изложил пэрам суть мрачного послания графа Кембриджа. Он сказал им, что необходимо спасти армию в Португалии и утверждал, что это в интересах Англии, а не только его собственных. Успешная война против Трастамарской династии в Кастилии была лучшим способом обеспечить оборону морей и побережья вокруг Англии. Гонт был достаточно реалистичен, чтобы не предлагать парламентариям полностью финансировать его португальское предприятие. Он предложил, чтобы деньги были одолжены ему Короной на три года с возвратом за счет доходов от его английских владений. Детали этой финансовой схемы не сохранились, но, судя по всему, Гонт предполагал, что Корона соберет 60.000 фунтов стерлингов за счет налогов, а затем выплаты из его доходов будут использованы для снижения необходимости дальнейших парламентских налогов в будущем. Но, как бы хитроумно это ни было обставлено, на самом деле Джон Гонт просил о новой парламентской субсидии, последовавшей за катастрофическим подушным налогом предыдущего года. Его требования вызвали яростную дискуссию в Вестминстере, которая продолжалась более двух недель. Это разделило Палату Лордов, где было много естественных сторонников Гонта и большинство из них приняли его аргументы. Но значительное меньшинство боялось нового народного восстания и не хотело лишать страну войск. Палата Общин отвергла предложение на более фундаментальных основаниях. По мнению парламентариев, военное налогообложение продолжалось из года в год слишком долго и они не будут санкционировать новую субсидию, будь то в виде займа или налога. Все, что они могли бы сделать, это продлить на четыре с половиной года действие скромных дополнительных экспортных пошлин, первоначально введенных в Глостере в 1377 году, чтобы финансировать оборону Англии. Если правительство хочет проводить наступательные операции, оно должно найти другой способ их оплачивать. Что касается стремления Гонта к кастильскому трону, то они заявили, что это его личное дело, не имеющее к ним никакого отношения. На этой ноте заседание было завершено[620].

* * *

Почти в тот же время внимание французского правительства было приковано к личной авантюре старшего королевского дяди, которая имела еще меньше отношения к французским интересам, чем наследование Кастилии к английским. Усыновление герцога Анжуйского в качестве наследника Неаполитанского королевства должно было укрепить королеву Иоанну I на ее троне. В итоге же это привело к ее гибели. Урбан VI узнал о переговорах королевы с герцогом в марте 1380 года, и решил низложить королеву объявив, 11 мая 1380 года, ее трон вакантным. Год спустя он заключил с Карлом Дураццо сделку. В обмен на предоставление неаполитанской короны Карл обещал завоевать ее, а затем уступить значительную часть ее территории никчемному племяннику Папы. Урбан VI, со своей стороны, совершил набег на сокровищницы римских церквей, чтобы собрать деньги, необходимые для оплаты войск Карла, и предложил им индульгенции как крестоносцам. 2 июня 1381 года Карл Дураццо был коронован в старой базилике Святого Петра в Риме перед аудиторией, состоявшей в основном из наемных мадьярских солдат.

Иоанна I отправила гонца во Францию с отчаянным призывом к Людовику Анжуйскому спасти ее. Она ссылалась на военные пункты их прошлогоднего соглашения. В качестве дополнительного стимула она предложила Людовику разделить с ней управление ее владениями при ее жизни. Но события развивались слишком быстро как для Иоанны I, так и для Людовика. 8 июня 1381 года Карл выступил из Рима с 7.000 мадьяр и около 1.000 солдат удачи, чтобы вступить во владение своим новым королевством. Армии королевы, какими они были, попытались остановить его продвижение на границе, но были сметены. Вечером 16 июля Карл Дураццо вошел в Неаполь. Жители отказались защищать столицу. Иоанна I бежала со своими ближайшими сторонниками под защиту мощно укрепленного замка Кастель-Нуово. Но в замке не было запасов продовольствия для осады. Через пять недель стало ясно, что он больше не может держаться. Иоанна I была вынуждена пойти на капитуляцию. Ей было дано всего пять дней на ожидание подхода армии помощи. Ее муж, Оттон Брауншвейгский, предпринял доблестную попытку до истечения срока освободить город. Но 24 августа он был разбит под стенами замка Сант-Эльмо и взят в плен. В начале сентября 1381 года Карл овладел замком Кастель-Нуово, а королева стала его пленницей[621].

Эти события стали прелюдией к продолжительной кампании лоббирования сторонников Иоанны I во Франции. Ее провансальские подданные обязались поддержать французскую экспедицию в Италию деньгами и людьми. Из Авиньона Климент VII неустанно добивался вмешательства французского двора. Он также значительно расширил свои собственные финансовые обязательства, предложив предоставить в распоряжение Людовика практически все доходы Апостольской палаты и налоги, взимаемые с французской церкви. Тем временем агент Иоанны I в Авиньоне поставлял постоянный поток обнадеживающих (но ложных) сообщений о том, что жители неаполитанского королевства и большинства государств Италии поддержат французское вторжение. Эти сообщения, усиленные агентами Климента VII в Париже, оказали значительное влияние на лиц, принимающих решения при французском дворе. 4 и 5 января 1382 года в Венсенском замке состоялось долгое и трудное заседание французского королевского Совета. На нем присутствовали все королевские принцы, кроме герцога Беррийского, советники короля, коннетабль Оливье де Клиссон, сеньор Куси и некоторые из самых опытных военачальников и дипломатов правительства. Делегация из пяти видных членов папского двора курсировала между залом Совета и преддверием дворца. Большинством голосов и с явными опасениями по поводу трудности задуманного, Совет высказал мнение, что Людовик Анжуйский обязан отправиться на помощь королеве Неаполя. Он уже слишком далеко зашел, чтобы теперь отступить не потеряв лицо. Собравшиеся посоветовали как можно быстрее подготовить экспедиционные силы. Некоторые из советников Людовика призывали к осторожности. Но их возражения были отброшены. 7 января 1382 года герцог Анжуйский решил завоевать Неаполь и вызволить из заточения его королеву. Решение было объявлено королю и его Совету на следующий день. В середине февраля 1382 года Людовик выехал из Парижа в Авиньон. Три недели спустя, в зале консистории папского дворца, он поклялся перед собравшимся двором Климента VII, что не покинет папский город, пока не придет время отправиться в путь в Италию[622].

Людовик Анжуйский отправился к Альпам из папского города Карпантра в середине июня 1382 года. Первоначально его армия насчитывала около 12.000 всадников. Совет, хотя и призвал герцога к экспедиции, запретил подданным короля присоединяться к ней, опасаясь ослабления страны перед лицом англичан. В результате большая часть армии Людовика была набрана на франкоязычных территориях империи к востоку от Роны. Еще больше было нанято его итальянскими союзниками. К нему также присоединилось большинство уцелевших гасконских и бретонских компаний в Италии, включая отряд Бернара де Ла Салля, а также итальянские и немецкие компании, действовавшие в папском государстве от имени Иоанны I. С этими новыми силами, Людовик командовал одной из самых больших армий, собранных в XIV веке: по его собственной оценке, к тому времени, когда он достиг границ Папского государства, она насчитывала около 60.000 всадников. Численность армии, писал он в город Марсель, увеличивалась с каждым днем, поскольку люди приходили в его лагерь "как стервятники, собирающиеся вокруг трупа"[623].

Это была любопытная фраза и, как оказалось, пророческая. Французское вторжение стало катастрофой для всех главных действующих лиц. Для королевы Иоанны I это был смертный приговор. Ее держали в отдаленном замке Муро в Апеннинах с тех пор, как о приготовлениях герцога Анжуйского стало известно в Италии. Там, в конце июля 1382 года, она была задушена своими тюремщиками по приказу Карла Дураццо. Тело привезли обратно в Неаполь, чтобы выставить в жутком мраке монастырской церкви Санта-Кьяра при свечах, пока Людовик продвигался к своему южному королевству. Вооруженное сопротивление было незначительным. Но герцог столкнулся с растущими трудностями в обеспечении своей огромной армии продовольствием. Он был вынужден разделить свои войска, чтобы облегчить проблемы со снабжением. В конце сентября 1382 года менее трети его людей последовали за ним на неаполитанскую территорию. Карл Дураццо вел искусную арьергардную войну. Его поддержал английский капитан-рутьер сэр Джон Хоквуд с компанией из более чем 2.000 наемников. Сильно уступая в численности, они применили ту же тактику, что и французы во время английских вторжений 1373 и 1380 годов, опустошая землю перед врагом, нападая на его фланги на каждом шагу и упорно отказываясь от решающего сражения. К концу года большая часть войск Людовика дезертировала. Оставшиеся были больны, голодали и не получали жалованья. Людовик решил, что его великое предприятие провалилось. В письме из Беневенто, где он расположился на зимовку, он призвал французский Совет срочно прислать средства и если это не удастся, пусть советники хотя бы найдут повод отозвать его на службу во Францию, чтобы он мог уйти без позора. Совет так и не получил его просьбу, так как гонец был перехвачен, а письмо было доставлено Урбану VI. В новом году Людовик обратился к Карлу Дураццо с просьбой об условиях соглашения. Согласно сведения дошедшим до Рима, герцог был готов отказаться от своих притязаний на неаполитанское королевство в обмен на Прованс и безопасный выход из Италии[624].

* * *

Непосредственным следствием итальянской авантюры герцога Анжуйского стало устранение с политической сцены главенствующей фигуры во французском регентском Совете. Власть перешла в руки его младших братьев, герцогов Беррийского и Бургундского. Герцог Иоанн Беррийский был старшим братом, но он был человеком праздным, не обладавшим политической хваткой и амбициями младшего, Филиппа Бургундского. В целом Иоанн довольствовался тем, что подчинялся Филиппу при условии, что ему дадут свободу действий в южных провинциях. Никто не сомневался, что настоящим местом пребывания правительства теперь был отель д'Артуа, роскошный особняк к северу от площади Ле-Аль, окруженный садами и хозяйственными постройками, где Филипп устроил свою парижскую резиденцию. Однако было бы ошибкой полагать, что Филипп мог делать все, что ему заблагорассудится. В администрации и Парламенте по-прежнему было много старых слуг Карла V, преданных его памяти. Были военачальники и территориальные магнаты, которые не были ему ничем обязаны и чье мнение нельзя было игнорировать: дядя по материнской линии и опекун молодого короля, герцог Бурбонский; коннетабль Оливье де Клиссон, прирожденный противник, чья должность, богатство и близкие личные отношения с молодым королем делали его в значительной степени независимым от покровительства других людей; маршал Луи де Сансер и адмирал Жан де Вьенн, которые были тесно связаны с победами 1370-х годов; придворные капитаны, такие как Ангерран де Куси и умудренный опытом ветеран трех десятилетий французских и кастильских гражданских войн Пьер де Вильнев, которые пользовались большим уважением среди военной знати и населения Парижа. Решения герцога Бургундского всегда сдерживались политическим весом этих людей, которые представляли собой сильный тормоз для его личного правления. Однако с течением времени переход власти от герцога Анжуйского к герцогу Бургундскому оказал значительное влияние на направление французской политики. Филипп Бургундский не разделял личной преданности герцога Анжуйского к авиньонскому Папе. Его гораздо меньше интересовали Гасконь и дела Пиренейского полуострова. Его интересы были сосредоточены на севере, где он намеревался восстановить власть Людовика Мальского во Фландрии. Филипп никогда не проявлял откровенной враждебности к Англии, как его старший брат герцог Анжуйский. В долгосрочной перспективе он понимал, что для эффективного контроля над наследством своей супруги в Нидерландах необходимо заключить соглашение с Англией.

Первой проблемой герцога Бургундского стало финансовое положение французского государства, которое Людовик Анжуйский оставил нерешенным. Частичное восстановление налоговой системы, проведенное Генеральными Штатами Лангедойля в начале года, потерпело неудачу. После заминки поток поступлений, по-видимому, составил около десятой части от ожидаемых сумм[625]. Постоянная армия в 6.000 человек, которую предполагали содержать делегаты Генеральных Штатов, так и не была создана. Кроме обороны Нанта в январе 1380 года, в которой участвовали лишь ограниченные силы, после восшествия короля на престол не было ни одного значительного военного предприятия. В значительной степени проблема заключалась в сокращении географической территории, с которой теперь взимались королевские налоги. Поскольку попытка ввести королевское налогообложение в Бретани была отменена, доходы южной и центральной Франции были зарезервированы за герцогом Беррийским, Бургундия поддерживала все более роскошный образ жизни своего герцога, а доходы провинций по Луаре были направлены на итальянскую кампанию герцога Анжуйского. Практически все бремя борьбы с англичанами должны были нести налогоплательщики очень ограниченного региона: Парижа, Иль-де-Франс, Нормандии, Пикардии и Шампани. Население этих провинций составляло, возможно, треть всего населения Франции, там же располагались самые плодородные сельскохозяйственные районы и большинство богатейших городов. Но это были также наиболее политически организованные регионы Франции, где оппозиция королевскому налогообложению после смерти Карла V была наиболее сильной.

14 января 1382 года купеческий прево и представители Парижа были вызваны в Венсен, где находился королевский двор. По прибытии они предстали перед королем, его дядями и остальными членами королевского Совета. Парижанам сказали, что король требует от них вернуть все налоги, действовавшие до смерти Карла V, те попросили время на размышление. Им дали один день. Когда они, 16 января, вернулись в Совет, их по одному вводили в зал и требовали дать свой ответ, не сообщая, что ответили другие. Покорные парижане подчинились. На следующий день Совет опубликовал новые налоги. Но правительству требовалось время, чтобы подготовить общественное мнение. С 1 марта 1382 года налог с продажи вина и других товаров, должен был быть восстановлены по ставкам, действовавшим при Карле V. Габель должен был быть вновь собираться по повышенной ставке. Столь же бесцеремонные, но менее известные переговоры велись в провинциях Лангедойля с тем же результатом. Но весть о случившемся постепенно распространилась по столице, а затем из города в город по всей северной Франции. В течение следующих шести недель, пока правительство искало налоговых сборщиков, в северных городах росла напряженность, каждый ждал, что предпримут другие[626].

В течение ужасной недели, когда Лондон находился под контролем Уота Тайлера и повстанцев, Мишель Пинтуан, будущий кантор аббатства Сен-Дени и официальный историк Карла VI, находился в Англии по финансовым делам своей семьи. Убийство архиепископа Садбери стало известно его маленькой группе французов в тот же день, когда оно произошло. Кто-то сказал: "Я говорю вам, что в скором времени во Франции произойдут еще более ужасные вещи, чем эти". "Не дай Бог, чтобы Франция была осквернена такими ужасами", — ответил глубоко потрясенный Пинтуан. Однако его собеседник оказался лучшим пророком.

Насилие началось в Руане. Крупнейший после Парижа город королевства, Руан жил в основном за счет судостроения и производства грубой шерстяной ткани — трудоемких отраслей, переживавших упадок. Город страдал от тех же проблем, что и текстильные города Фландрии: высокий уровень безработицы, масштабная миграция из сельской местности, растущее социальное расслоение. Напряженность усугублялась жестким контролем, осуществляемым богатыми церковными корпорациями, владевшими большей частью города, и мелким купеческим патрициатом, главенствовавшим в коммуне, — двумя группами, которые вызывали недовольство низших слоев населения и, как известно, враждовали друг с другом. 24 февраля 1381 года, за неделю до вступления в силу новых налогов, группа людей во главе с торговцем мануфактурой Жаном ле Гра звоном большого колокола на городской ратуше, призвала население к оружию. Их единомышленники закрыли ворота города, чтобы никто не смог покинуть его, и открыли тюрьмы. На улицы вышла огромная толпа состоявшая из беднейших слоев населения города, la merdaille (отбросов), как назвал их местный хронист. Их главными целями были богатые горожане: ведущие оптовые торговцы, евреи, члены городского Совета прошлого и настоящего, богатейшие церкви и сборщики габеля. Жертв было немного, в отличии от разрушений. Монастырь францисканцев был заполнен беженцами, поскольку их дома были разгромлены, мебель разбита, а припасы разграблены. Мародерство продолжалось весь день и всю следующую ночь, пока ополчение, состоящее из зажиточных домохозяев и членов гильдий, наконец, не опомнилось и не восстановило порядок. После этого горожане начали использовать наступивший хаос в своих интересах, сводя с друг другом старые счеты. Собор и аббатство Сент-Уэн были захвачены, их архивы и документы сожжены, а монахи вынуждены были поставить свои подписи под актом, подтверждающим их отказ от рент, исков, прав и привилегий. Однако без подписи самого аббата подобный документ был бы недействителен, и толпа рассыпалась по всему монастырю, пытаясь его разыскать. Наконец, в руки восставших попал коадъютор монастыря, который указал, что престарелый и тяжелобольной аббат находится в одном из монастырских поместий — Биореле. Толпа бросилась туда, разломав по дороге несколько монастырских виселиц, наконец, криками и угрозами вынудила старика выйти из своей кельи и подписать всё, что от него требовалось. Знаменитая Нормандская хартия, полученная от короля Людовика X во время восстания 1315 года, которая приобрела символическое значение, намного превышающее ее юридическую силу, была принесена на кладбище Сент-Уэн, обычное место городских собраний, и чиновники и церковники неохотно поклялись соблюдать ее. Гарель (от восклицания "Haro!" — "Ко мне!, Ату!"), как стали называть восстание в Руане, продолжалось всего три дня[627].

Первой реакцией герцога Бургундского на новости из Руана стало решение о проведении силовой операции. 1 марта молодой король в сопровождении своего дяди и сеньоров де Куси и д'Альбре отправился из Венсена с вооруженным эскортом, чтобы запугать руанцев, пока их пример не распространился на столицу. Они добрались только до Сен-Дени, когда стало ясно, что уже поздно. Ранним утром, когда сборщики налога с продаж прибыли на рынок Ле-Аль, чтобы приступить к  своим обязанностям, там уже собралось около 500 разъяренных молодых людей, ищущих неприятностей. Первым торговцем, которого попросили отчитаться по налогу, была пожилая женщина, продававшая кресс-салат. Когда они подошли к ее прилавку, на сборщиков напали, нанесли им множество побоев и бросили умирать. Толпа, уже вкусившая крови, вылилась с рыночной площади на улицу Сен-Дени и распространилась по узким улочкам, выкрикивая оскорбления, собирая на ходу сочувствующих и увлекая за собой прохожих. В течение короткого времени на улицах оказалось несколько тысяч бунтовщиков. Они сошлись на Гревской площади в поисках оружия. За несколько лет до этого, когда Парижу угрожало нападение англичан, Гуго Обрио создал в ратуше Отель-де-Виль большой запас боевых молотов (maillet) древкового дробящего оружия, функционально аналогичного булаве. Толпа выломала двери здания, ворвалась в башню, где хранились молоты, и раздала их толпе на улице: отсюда и название Молотобойцы (maillotins), которое впоследствии было присвоено повстанцам. Как и в Руане, восстание было начато бедняками происходившими в основном из массы молодых подмастерьев и безработных, недавних мигрантов из деревень, нищих и преступников. Это были popolo minuto (маленькие люди), по словам флорентийского купца Бонаккорсо Питти, который в то время находился в Париже и хорошо помнил восстание флорентийских чомпи (ciompi) произошедшее четырьмя годами ранее.

Вооружившись боевыми молотами, толпа пронеслась по правобережным кварталам столицы, круша дома и врываясь в церковные сокровищницы. Первыми жертвами стали чиновники, отвечавшие за сбор налогов. Сборщиков налогов, которых видели на улицах, убивали на месте. Других вытаскивали их их домов или из церквей где те искали спасения у алтарей. Затем толпа обратила свой гнев против богатых буржуа: ростовщиков, королевских судей и чиновников. Все они успели бежать, а их дома были разгромлены и разграблены. Особняк герцога Анжуйского был захвачен и превращен в штаб лидеров толпы. Некоторые из бунтовщиков направились в еврейские кварталы, разграбили дома, уничтожили записи и залоги и убили тех, кто не объявил о своем переходе в христианство. Силы правопорядка бездействовали. Королевский прево, епископ Парижа, купеческий прево и оставшиеся в городе члены королевского Совета бежали с тем имуществом, которое смогли унести. Только старый бретонский рутьер Морис де Трезегиди, бывший королевским капитаном Парижа, попытался остановить насилие, но его люди были быстро перебиты, а гарнизон заперся в Большом Шатле

Король с сопровождающими к этому времени повернул обратно к Венсену. Герцог Бургундский, сопровождаемый канцлером, сеньором де Куси и небольшой группой чиновников, поскакал к воротам Сент-Антуан в восточной части города, чтобы выяснить, что происходит. Из ворот вышла группа парижан, чтобы поговорить с герцогом. Эти люди были видными членами парижских гильдий. Им нечего было сказать в защиту бунтовщиков, и они, конечно, не могли говорить от их имени. Но они так же были враждебно настроены по отношению к новым налогам и надеялись путем посредничества между мятежной толпой и правительством добиться уступок. Они выдвинули герцогу три требования: немедленная отмена всех налогов, введенных с начала века; освобождение четырех горожан, арестованных за организацию сопротивления налогам в феврале, и амнистия для участников событий этого дня. Позже тем же утром Совет собрался в Венсенском замке, чтобы рассмотреть эти требования и решил, что компромисса не будет, и что король не уступит ничего, кроме освобождения четырех горожан. Когда об этом сообщили лидерам толпы, произошел новый взрыв насилия. Молотобойцы направились к Шатле, резиденции королевского прево и символу королевской власти в городе. Они выломали ворота и открыли камеры где содержались арестованные, а сержанты охраны бежали, спасая свои жизни. Затем настала очередь других городских тюрем, большинство из которых принадлежали епископу и крупным аббатствам. Они были открыты, а их узники выпущены на улицы[628].

Внутри стен зажиточные горожане и гильдии уже начали восстанавливать контроль над городом. Городское ополчение было вооружено и передано под командование капитанов гильдий. В течение ночи и следующего дня ополчение постепенно восстанавливало контроль над улицами, по мере того как возбуждение толпы пошло на убыль. Но, как заметил проницательный наблюдатель Бонаккорсо Питти, как только муниципалитету удалось прекратить насилие на улицах, он просто взял дело мятежников в свои руки. Все городские ворота были заперты и началась торговля с правительством по поводу налогов. Со своей стороны, Совет в Венсене продолжал оказывать сопротивление. Королевские войска были посланы занять мост Шарантон, расположенный вверх по течению от города и остановить речной транспорт, перевозивший в город продовольствие. Герцог Бургундский созвал своих бургундских вассалов. Ходили слухи, что Иоанн IV Бретонский и даже Людовик Анжуйский направляются с войсками, чтобы подавить сопротивление столицы. Демонстрация силы отвечала авторитарному характеру Филиппа Бургундского, и он вполне мог задумываться об этом. Но это было уже нереально. Когда весть о восстании в Париже распространилась по северным провинциям, новые налоги были отвергнуты повсеместно. В Амьене, где времена жестоких фракционных конфликтов 1358 года не были забыты, люди ходили по улицам, выкрикивая слова поддержки парижским бунтовщикам. В Дьеппе городские ворота были закрыты перед сборщиками налогов. В Фалезе в Нормандии бунтовщики разгромили аукцион по продаже должности сборщика налогов по округу. В Кане сборщиков оскорбляли и избивали. Разъяренные толпы вышли на улицы в Орлеане и Реймсе. Подобные сцены разыгрались и в других городах севера страны. Правительство все же было вынуждено пойти на уступки. 4 марта 1382 года Совет объявил о временной отмене налогов и частичной амнистии для бунтовщиков. Парижане, со своей стороны, согласились подчиниться посредничеству Парижского Университета и выдать, 1 марта, сорок главарей мятежа, которые были арестованы городским ополчением и заперты в Шатле. Их обезглавливали или вешали у ворот города небольшими группами в течение последующих дней, пока угроза возникновения новых беспорядков не заставила приостановить казни[629].

Противостояние с Парижем позволило правительству преподать урок менее грозным противникам. 17 марта 1382 года король и герцог Бургундский во второй раз выехали из Венсена в Руан. Через две недели, 29 марта, ворота Руана были распахнуты и король со свитой, въехали в город в доспехах и с мечами в руках. В Руане были казнены только двенадцать главарей. Но буржуа, которые пытались использовать народное насилие, были усмирены. Муниципалитет был упразднен, а его полномочия переданы королевскому бальи. Городские колокола и герб были конфискованы. На город был наложен штраф в размере 100.000 франков, почти половина которого была фактически исполнена[630].

Власть короны была поддержана. Но вопрос о налогообложении остался нерешенным. Не было предпринято никакой попытки созвать Генеральные Штаты, которые показали свою неэффективность в 1380 году. Вместо этого в апреле 1382 года была созвана серия провинциальных ассамблей, начиная с пяти бальяжей Шампани и Пикардии. Их представители собрались перед королем и его министрами в Компьене. Председатель Парижского Парламента Арно де Корби, как и большинство юристов XIV века, отличавшийся глубоким консерватизмом и авторитарностью, изводил делегатов речами об отчаянном положением государственных финансов. Но самое большее, на что делегаты соглашались, — это посоветоваться со своими избирателями. В итоге четыре из пяти бальяжей отказались от предоставления субсидий. Пятый бальяж, Санс, согласился на введения налога с продаж, который оказалось невозможно собрать. Принятие требований короля в Амьене, единственном городе, чьи дебаты записаны, позволяет предположить, что проблема заключалась не столько в принципе налогообложения, сколько в его распределении среди населения. В Амьене с пониманием признали нужды короля и возможно, народ поддержал бы введение прямого налога, который не ложился бы в основном на бедных, но это было неприемлемо для купеческой олигархии, которая главенствовала в гражданской жизни города. Поэтому ничего не было согласовано[631].

Парижане не были представлены в Компьене, но их попросили предоставить собственный налог в размере, обещанном провинцией Санс. Капитаны городского ополчения созвали большое собрание, чтобы рассмотреть это требование. Подавляющим большинством голосов оно было отклонено. Несколько голосов было подано в поддержку правительства и их было бы больше, если бы не отвратительное настроение собравшихся. В Венсене Совет отказался принять ответ "нет" и послал Ангеррана де Куси, чтобы он образумил парижан. Ангерран был популярной фигурой в столице, одним из немногих людей, связанных с двором, которые могли свободно передвигаться по городу во время мартовских беспорядков. Но даже он смог добиться от парижан лишь ничтожного предложения в 12.000 франков. В конце апреля 1382 года Совет в отчаянии прибегнул к более жестким мерам. Сообщение с городом по реке снова было прервано у моста Шарантон, и на этот раз и у моста Сен-Клу, расположенного ниже по течению. Королевский двор переместился в Мелён, к югу от города. Оттуда войска Филиппа Бургундского начали кампанию давления на парижан, перекрыв сообщение с городом по дорогам и опустошая пригородные фермы и сады видных парижских буржуа. Поговаривали даже о штурме стен. В трапезной монастыря Сен-Дени состоялось долгое совещание, на котором представители короля и города выступали перед группой посредников, словно послы враждующих государств. Лидеры парижских гильдий, зажатые между страхом перед правительством и страхом перед толпой, в середине мая 1382 года наконец согласились на субсидию в размере 80.000 франков. Но эта сделка не имела никакой общественной поддержки и, они вероятно, знали об этом[632].

Когда 1 июня 1382 года Карл VI официально въехал в Париж, чтобы отметить свое примирение со столицей, советники, которые были наиболее тесно связаны с попыткой короны исправить налоговую систему, держались в стороне, опасаясь, что их присутствие спровоцирует новое насилие. Нормандия, аристократическая, консервативная, тесно связанная по традиции с судьбой монархии, последовала примеру Парижа с большим изяществом. На собрании, состоявшемся в Понтуазе в начале июня, Штаты Нормандии выделили 30.000 франков. Ропот горожан возникший при первом сообщении об этом решении в Руане говорит о том, что оно пользовалось не большей популярностью среди городских налогоплательщиков, чем парижская субсидия. Несколько недель спустя, когда налог начали собирать, толпа подмастерьев и слуг во главе с мясником ворвалась на суконный рынок Руана, опрокинула прилавки и разгромила рынок. Вполне вероятно, хотя свидетельства скудны, что подобное согласие на введение налогов на провинциальных собраниях по всей северной Франции и вызывало аналогичное недовольство. К середине лета деньги от налогов снова начали поступать, но напряженность в обществе была высокой, а доходы неутешительными[633].

* * *

В значительной степени сопротивление чрезвычайному налогообложению во Франции было вызвано тем, что город Гент продолжал оказывать неповиновение графу Фландрии. Гент, инициатор городских восстаний 1379 года, сильно пострадал после того, как Людовик Мальский жестоко подавил восстание во всех остальных частях Фландрии. Его торговля была уничтожена конфискациями и блокадой. Он потерпел поражение в сражении, а в войне набегов и контрнабегов, отличавшейся жестокостью с обеих сторон, город понес большие потери. В июне 1381 года он потерял своего последнего союзника, когда город Граммон был захвачен и сожжен, а его жители вырезаны капитанами Людовика Мальского. Однако сам Гент, защищенный стенами и болотами, а также своим расположением у слияния двух великих рек, отбивал все попытки графских армий захватить его.

Города Фландрии, немецких Нидерландов и северной Франции во многих отношениях принадлежали к одному экономическому сообществу, и за ходом гражданской войны во Фландрии с напряженным интересом следили ее соседи. Современники, которые редко понимали причины городских восстаний, глубоко осознавали заразность народных возмущений. Бонаккорсо Питти, несомненно, ошибался, когда сообщил, что восстания в Руане и Париже были спровоцированы агентами Гента. Но его мнение, вероятно, отражало общепринятую точку зрения сословия к которому от принадлежал и, безусловно, его худшие опасения. События, казалось, подтвердили это мнение. В Амьене подстрекатели прошли по улицам, призывая своих сторонников криками "Долой Париж! Да здравствует Гент!"[634]

В июле 1381 года граф Фландрии начал систематическую блокаду Гента. Имея гарнизоны в Куртре, Уденарде и Дендермонде, Людовик смог перерезать речные пути к Генту по Лису и перекрыть Шельду по обе стороны от города. В результате население Гента стало зависеть от набегов конных отрядов из города за провизией, а также от подвоза по суше из Эно и Брабанта или от поставок в порты Голландии и Зеландии и контрабанды через низменную местность к северу от города, известную как Четырехградье Vier Ambachten. Сырье для городских мастерских должно было доставляться теми же путями. Постепенно, в течение следующих шести месяцев, все эти пути были перекрыты. Гарнизоны Людовика Мальского патрулировали территорию вокруг Гента, нападая на обозы с грузами и убивая или заключая в тюрьму людей, сопровождавших их. Граф заставил правителей соседних государств запретить своим подданным торговать с Гентом и все они сделали это с большим или меньшим эффектом. Первым иссяк поток зерна из Эно, но поставки из Брабанта, Голландии и Зеландии продолжались, несмотря на указы их правителей, но с нерегулярными интервалами и в гораздо меньших масштабах. По мере нарастания бедственного положения города отношение графа к нему становилось все более суровым. Было предпринято несколько попыток найти решение путем переговоров, но все они потерпели неудачу, столкнувшись с непреклонностью Людовика, который не хотел принимать ничего, кроме безоговорочной капитуляции.

К концу 1381 года трагедия Гента привела к поляризации мнений во всей Северной Европе. Людовик Мальский набирал рыцарей и оруженосцев под свои знамена далеко за пределами своих владений. Многие из них не просто зарабатывали свое жалованье, а намеревались поддержать существующий социальный порядок. "Дворяне держатся вместе", — заметил Фруассар. По другую сторону волна солидарности объединила городских радикалов в самоуправляющихся городах. В Брабанте жители Лувена и Брюсселя поддержали Гент поставками провианта вопреки указам своей герцогини. Льеж, город, контролируемый гильдиями, с давней традицией политического радикализма и социальных разногласий, писал в Гент письма поддержки и обещал 600 телег пшеницы и муки в самый напряженный момент судьбы города. Даже в тех местах, которые обеспечивали блокаду и поддерживали графа деньгами и войсками, городские магистраты были напуганы силой чувств народа на улицах и в домах[635].

Отказ Людовика Мальского предоставить условия капитуляции людям Гента лишь подтолкнул их к еще более отчаянным мерам. Последняя серьезная попытка найти компромисс произошла в октябре 1381 года. Фламандские города и князья Нидерландов, отчаявшись найти решение конфликта, который начал заражать их собственные владения, созвали новую мирную конференцию. Она состоялась в Харельбеке, небольшой деревушке на берегу реки Лис недалеко от Куртре. Гент представляли двенадцать видных членов городского правительства во главе с двумя старшими эшевенами, Симоном Бетте и Жильбером де Грутере. Было заключено соглашение, подлежащее утверждению общим собранием города, предусматривавшее полное подчинение города и выдачу графу 200 главарей с которыми он поступит по своему усмотрению. Большая часть городского правительства стояла за это соглашение. Их поддержали гильдии перевозчиков товаров и виноторговцев, члены которых были разорены блокадой. Основная масса жителей, говорит Фруассар, была за мир, "за исключением сброда, который не любил ничего лучше, чем бунт". Но не только сброд был против соглашения с графом. Главными противниками мира были ткачи, которые не увидели в условиях ничего, что могло бы облегчить их отчаянное экономическое положение, а только все признаки того, что граф намеревался подавить автономию городского правительства. Ткачей подстрекали видные политики, которые были сильно замешаны в событиях последних двух лет и подозревали, что их имена будут включены в список 200 жертв для графа. Муниципалитет сделал все возможное, чтобы подавить оппозицию договору, а Питер ван ден Босше, самый видный противник соглашения, был заключен в тюрьму. 2 января 1382 года толпа, состоявшая в основном из членов гильдии перевозчиков зерна, ворвалась в ратушу, чтобы напасть на противников мира. Они убили городского клерка, который, как считалось, был одним из них, и выбросили его тело на улицу. Двух других несчастных схватили и пытали, пока они не признались в заговоре против заключения мира, после чего их в свою очередь убили. Снаружи, на улицах, шла ожесточенная битва между отрядами ткачей и перевозчиками зерна.

13 января 1382 года прибыл гонец от Людовика Мальского с ультиматумом, требующим от города ратифицировать условия соглашения о мире и предоставить заложников для обеспечения его соблюдения. 24 января, за день до того, как эшевены должны были рассмотреть это требование, было созвано общее собрание на Пятничном рынке, самой большой площади города. Противники мира пришли хорошо подготовленными. Когда горожане собрались под знаменами своих гильдий, они зачитали собравшимся декларацию, призывающую их к тому, что если они хотят, чтобы их город выжил, они должны передать все полномочия правительства в руки одного человека. У них уже был готовый кандидат: Филипп ван Артевелде. Филипп был главарем группировки, связанной с Питером ван ден Босше и гильдией ткачей, и лишь недавно начал принимать участие в городских советах. Главным же его преимуществом было то, что он был сыном Якоба ван Артевелде, знаменитого диктатора Гента, который сорок лет назад возглавил восстание города против отца нынешнего графа. Около половины присутствующих на Пятничном рынке были против этой кандидатуры. Но предложение противников мира было привлекательно своей новизной в отчаянной ситуации, и оно начало набирать популярность среди толпы. Понимая это, его противники попытались снизить легитимность собрания, выйдя из состава его участников, совершив ошибку, как это обычно бывает при принятии таких решениях. В результате у сторонников Артевелде были развязаны руки.

Сам Филипп ждал своего часа в общественной бане неподалеку. Его подхватили и с триумфом доставили в ратушу, где он был приведен к присяге в качестве капитана Гента. Было создано чрезвычайное правительство, состоящее из нового капитана и четырех советников по его выбору. Но реальная власть принадлежала самому Артевелде и Питеру ван ден Босше, который стал его постоянным советником и коллегой. Они быстро подготовили договор, который был официально предложен эшевенам на следующий день после прихода Артевелде к власти и отвергнут. Тут же против эшевенов был начат террор. Симон Бетте был линчеван а его коллега Жильбер де Грутер был обвинен в сговоре с графом и убит Артевелде собственной рукой. Три человека, включая декана гильдии перевозчиков зерна, были брошены в городскую тюрьму, а затем обезглавлены. В последующие недели Артевелде заявил о большом количестве других жертв, которые были либо убиты, либо вынуждены бежать: политиков-соперников, которых он хотел убрать с дороги, личных врагов, которые перешли ему дорогу в прошлом, и многих других людей, чья главная вина заключалась в том, что они или их предки участвовали в движении, которое свергло и убило его отца в 1345 году[636].

Методы Филиппа ван Артевелде в некоторых отношениях были поразительно похожи на методы его отца, которые он, вероятно, взял за пример. Он приступил к консолидации среди жителей. Мужчины носили на руках повязки, на которых был начертан девиз "Да хранит нас Бог". Городские Советы были открыты для участия бедняков. Были приняты жесткие меры по подавлению частных распрей и бандитизма. Последовательные популистские меры укрепили власть Артевелде. Впервые в городе была введена настоящая осадная экономика. Зерно на частных складах монастырей и более богатых горожан, имевших фермы за стенами города, было реквизировано и распродано по фиксированным ценам. Взимались круто прогрессирующие налоги, которые перекладывали бремя финансирования войны на владельцев крупного торгового капитала и больших земельных владений. Методы закупок Гента стали еще более агрессивными, чем раньше. Была организована флотилия небольших лодок для доставки грузов под усиленной охраной по реке. Франс Аккерман во главе большого вооруженного отряда совершил рейд по территории Брабанта и княжества-епископства Льеж, чтобы найти зерно и доставить в Гент. В ответ Людовик Мальский ужесточил блокаду. Его офицеры разрушили мосты через реку Дендер, по которым проходили обозы из Брабанта и наняли свой собственный флот из лодок, чтобы остановить движение по реке с севера. Поток поставок снова сократился до незначительной струйки[637].

Фруассар считал, что "в душе Филипп ван Артевелде был англичанином" ("имел мужество скорее англичанина, чем француза"). Несомненно, он был прав. Филипп был назван своим отцом в честь супруги Эдуарда III Филиппы, которая была его крестной матерью. Его ранние годы прошли в Англии, где его мать нашла убежище после смерти Якоба. Но преданность Филиппа Англии объяснялась не только чувствами. С 1369 года, если не раньше, он находился на жаловании у английского правительства, получая солидную сумму в 100 марок в год. В долгосрочной перспективе он понимал, что его меры не спасут город, если он не сможет втянуть Англию в гражданскую войну во Фландрии. Поэтому в феврале 1382 года, через месяц после прихода к власти, он отправил трех своих помощников в Вестминстер, чтобы начать переговоры с английским Советом. Он обещал признать Ричарда II графом Фландрии и королем Франции, если англичане снабдят оружием жителей Гента и приведут флот и армию в Нидерланды летом[638].

* * *

До сих пор английское правительство не предпринимало никаких попыток использовать события во Фландрии. Этот регион был экономически важен для Англии, но он отвлекал внимание от главной задачи — борьбы с Францией. Английских министров больше устраивало поддерживать теплые отношения с Людовиком Мальским. Когда эмиссары Филиппа ван Артевелде прибыли в Англию, они застали министров Ричарда II занятыми планами предстоящей мирной конференции. Проблема всех мирных инициатив, как узнал Джон Гонт в Брюгге, заключалась в том, что без реальной военной угрозы, послам было бы нечего представить в зале заседаний. Поэтому Большой Совет, одобривший проведение конференции, также постановил собрать армию из 6.000 человек для вторжения во Францию под командованием самого молодого короля в случае, если дипломатия потерпит неудачу. К сожалению, дворяне, собравшиеся в Виндзоре, не имели права назначать налоги и не смогли предложить других способов финансирования армии. У министров короля не было ни денег, ни союзников на континенте, кроме Португалии. В марте 1382 года они с горечью размышляли о том, что не смогут вести войну и не смогут заключить мир. Для тех в Вестминстере, кто искал выход из этого затруднительного положения, появление эмиссаров Филиппа ван Артевелде через несколько дней после закрытия Большого Совета было просто находкой. Оно открывало перспективу вторжения во Францию с севера при поддержке фламандцев, причем гораздо большими силами, чем Англия могла собрать из своих собственных ресурсов. Кампания на севере также с большей вероятностью могла найти поддержку в Парламенте и среди финансистов Лондона, где влияние гражданской войны во Фландрии на торговлю шерстью уже вызывало беспокойство[639].

Совет Ричарда II подхватил инициативу Артевелде. Но Совет представлял собой коалицию людей с разными интересами и предрассудками. Те, кто хотел добиться успеха мирной конференции, поддержали предложения фламандцев из тактических соображений. Но в последующие недели их вытеснили другие, преследовавшие более масштабные цели. Некоторые из них считали, что восстание в Генте действительно может послужить средством восстановления стратегического баланса с Францией. Некоторые были больше заинтересованы в том, чтобы покончить с делами на юге, которым отдавал предпочтение Джон Гонт. В результате интерес к миротворчеству начал ослабевать. Было созвано собрание корабельных мастеров, чтобы проконсультироваться по поводу логистических проблем, связанных с отправкой войск в восточную Фландрию. Были разработаны предварительные планы по доставке на континент предполагаемой армии в 6.000 человек на восьмидесяти больших кораблях и высадке ее в Антверпене в устье Шельды. Экспедиция, по оптимистичным прогнозам, должна была обойтись примерно в 60.000 фунтов стерлингов. Для рассмотрения способов сбора этой суммы без парламентского налогообложения была созвана еще одна ассамблея, состоящая из купцов и финансистов. В нее вошли представители всех торговых городов Англии и итальянских банковских домов в Лондоне. Финансисты решили, что деньги можно выделить, но только в том случае, если Парламент будет готов подкрепить заем обещаниями введения новых налогов. Итак, 24 марта 1382 года Парламент был созван на очередное заседание в надежде, что он пересмотрит свое предыдущее решение. Открытие было назначено на 7 мая. Эмиссарам Артевелде было сказано, что через неделю после этого они получат твердый ответ. Английские послы все еще находились в Пикардии, внося последние штрихи в подготовку к мирной конференции, но к моменту их возвращения в Вестминстер в конце марта Совет уже в частном порядке отказался от политики урегулирования с Францией. На смену ему пришла политика, характерная для оппортунизма английского мышления: программа дипломатических уклонений и временных решений, растянувшаяся на лето и призванная выиграть время, пока министры Ричарда II спорили о том, стоит ли вмешиваться в дела во Фландрии или Кастилии, и смотрели через Ла-Манш, что можно извлечь из все более запутанной ситуации во Франции[640].

Агенты Филиппа ван Артевелде покинули Англию 7 апреля 1382 года. Примерно через две недели исчезла последняя надежда на мир во Фландрии. В соборном городе Турне была созвана конференция, по крайней мере, третья по счету, под эгидой правителей Голландии, Эно, Брабанта и Льежа, которые были обеспокоены дестабилизирующим влиянием гражданской войны во Фландрии. Все крупные фламандские города прислали своих представителей. На Гент возлагались большие надежды. Когда Филипп ван Артевелде отправлялся в Турне во главе делегации, улицы города были заполнены людьми, молившимися за его успех. Но когда дело дошло до дела, Людовик Мальский отказался вести переговоры. Он никогда не желал никакой конференции, так как уже знал о переговорах Филиппа ван Артевелде с английским правительством, о которых ему сообщили его шпионы в Лондоне. Граф активно набирал войска для последней попытки подавить восстание силой и был уверен в победе. Находясь в замке Мале Людовик объявил, что Совет объявит его требования в надлежащее время. И когда в конце концов его требования стали известны, они были мрачными. Он согласится на сдачу Гента, сказал граф, при условии, что все взрослые мужчины города предстанут перед ним, чтобы покаяться в своих деяниях, одетые в одни рубашки, с обнаженной головой и с петлями на шее, а он решит их судьбу в тот же день. Бальи Эно пытался убедить представителей Гента покориться даже на таких условиях. Но Филипп ван Артевелде ответил, что он и его коллеги не имеют права распоряжаться жизнями своих сограждан, после чего уехал[641].

Глава X.

Фландрия, 1382–1383 гг.

3 мая 1382 года, через несколько дней после краха переговоров в Турне, Филипп ван Артевелде поставил судьбу Гента на карту одним отчаянным предприятием. Около 4.000 человек из Гента внезапно появились у стен Брюгге. Их возглавлял сам Филипп и два его главных лейтенанта, Питер ван ден Босше и Франс Аккерман. Они вышли из Гента накануне и скрытно двигались всю ночь. Большинство из этой армии были городскими ополченцами. Но был также небольшой отряд немецких и английских наемников и артиллерийский обоз. 3 мая был днем, когда брюггцы по традиции рано прекращали работу, чтобы принять участие в процессии Святой Крови и напиться до бесчувствия. К концу дня армия Гента остановилась на большом лугу к юго-западу от города, известном как Беверхаутсвельд. Граф Фландрии находился в замке на восточной стороне города, когда ему принесли новости. Было проведено спешное совещание с лидерами гильдий и капитаном города. Капитан предложил закрыть ворота и не спеша организовать оборону. Но граф высказался за более решительные действия. Поэтому глашатаи прошли по переполненным улицам, призывая людей к оружию.

В середине дня Людовик Мальский вывел из ворот свою армию — состоящую их опытных солдат и вооруженных горожан. Брюггцы двигались вперед без порядка и дисциплины, "полные мяса и вина". День выдался не по сезону теплым, солнце уже высоко поднялось в  небе и светило им в лицо. Армия Гента ожидала их стоя в боевом порядке. Лучники гентцев находились впереди вместе с артиллерией. Когда армия Брюгге приблизилась, лучники и пушки одновременно открыли огонь. Армия графа содрогнулась от этого удара. Ее передовые линии поредели, люди и лошади падали на землю под залпами стрел и картечи. Затем гентцы пошли в атаку и начали убивать брюггцев. Отряд графа был окружен, а сам Людовик ненадолго лишился лошади. В этот момент некоторые из брюггцев перешли на сторону противника. Почти наверняка это были члены гильдий ткачей и валяльщиков шерсти, люди, которые поддержали дело Гента в 1379 году. В суматохе вся масса брюггцев повернулась и побежала в сторону города, преследуемая победоносными гентцами, ворвавшимися в городские ворота вслед за бегущими. На улицах появились ткачи, чтобы приветствовать гентцев. "Мы с вами!", — кричали они. Людовику Мальскому удалось прорваться и укрыться в замке, откуда он попытался организовать контратаку. На рыночной площади, под сенью большой колокольни суконного цеха, верные графу гильдии, мясники, рыботорговцы, оружейники и скорняки построились в ряды, чтобы защитить свой город. Граф повел своих воинов по улицам, чтобы подкрепить их. Но не успел он дойти до рыночной площади, как туда ворвались гентцы и брюггские ткачи. Союзники графа были перебиты, а его отряд был вынужден повернуть назад. Сам Людовик укрылся в лачуге, встроенной в городские стены. Ночью он бежал через окно, переплыл ров и ушел пешком по полям[642].

Несмотря на поддержку, которую он получил от ткачей, Филипп ван Артевелде обращался с Брюгге как с завоеванным городом. В Брюгге был размещен гентский гарнизон, а два капитана, Питер ван ден Босше и красильщик Питер де Винтер, были назначены его губернаторами. На следующий день после битвы жителей собрали на большой площади перед монастырем Сент-Катрин, за стенами, и заставили принести клятву верности новому режиму. На город была наложена большая контрибуция, а многие видные горожане были собраны и отправлены в Гент в качестве заложников ее выплаты. Трое ворот были снесены вместе с тридцатью футами стены по обе стороны, а обломки использованы для засыпки рвов. Гентцы разграбив резиденцию графа в замке, в течение трех дней ходили по улицам, грабя дома богачей и тех, кто был связан с правительством Людовика. Но главной их целью были продовольственные склады. Зерно, мука, вино и солонина были захвачены и погружены в сотни повозок, чтобы утолить голод в Генте.

Политические последствия битвы были драматичными. Блокада Гента была прорвана. В Ипре ткачи захватили город и направили Филиппу ван Артевелде заверения в своей покорности. Там его считали героем. Весь приморский регион на западе последовал примеру Ипра. Куртре выгнал офицеров графа. К концу мая 1382 года правительство Людовика Мальского потерпело крах в большей части фламандскоязычной Фландрии. Сам же Людовик Мальский, после ряда приключений, в конце концов добрался до франкоязычного города Лилль, а примерно в начале июня удалился в свой замок Эден в Пикардии[643].

Офицеры Людовика Мальского сохранили контроль над тремя валлоноязычными кастелянствами южной Фландрии. Но единственными местами во фламанскоязычных регионах, которые все еще удерживали его сторонники, были два города Уденарде и Дендермонде. Это были незначительные города, но они имели огромное стратегическое значение, так как позволили Людовику перекрыть реку Шельда по обе стороны Гента. Главным местом последующей борьбы был Уденарде. За три года, прошедшие с начала гражданской войны, этот город пострадал больше всех во Фландрии. Он неоднократно подвергался артиллерийским обстрелам, его стены были частично разрушены, торговля уничтожена, а большая часть населения покинула город и переселилась в другие места. Людовик послал отряд из 450 элитных солдат под командованием фламандского дворянина Даниэля ван Халевейна, чтобы удержать остатки городских стен, зданий и испуганных жителей. Халевейн и его люди приготовились сражаться до конца. Они разрушили все здания за стенами на расстоянии полета стрелы и отогнали большую часть своих лошадей. Женщин и тех, кто был слишком стар или молод, чтобы сражаться, изгнали из города. Были созданы запасы продовольствия. Гент бросил все свои силы против Уденарде. В начале июня 1382 года под стенами собралась огромная армия, собранная из жителей Гента и подвластных ему городов. Она была усилена отрядом профессиональных наемников, включая около 300 английских лучников, большинство из которых были дезертирами из гарнизона Кале, привлеченные высоким жалованьем. Наплавные мосты были переброшены через Шельду с верху и с низу по течению, чтобы перекрыть доступ к городу по воде. Осадные машины были установлены вокруг стен и бросали в город большие каменные ядра. Перед главными воротами была установлена пороховая артиллерия, в том числе огромная бомбарда, грохот выстрела которой был слышен более чем за двадцать миль. Во всей Фландрии борьба приобрела всю жестокость классовой войны. Сторонники графа были признаны вне закона. Многие из них бежали в валлонские области или во Францию. Сельские особняки дворян и богачей подвергались нападениям и сожжениям во время набегов из городов. В замке графа в Мале толпе из Брюгге показали колыбель, в которой Людовика кормили в младенчестве, и купель в часовне, в которой его крестили. Брюггцы разбили их на мелкие кусочки и отправили в качестве трофеев в Гент[644].

Крах правительства Людовика Мальского во Фландрии произошел как раз в тот момент, когда английский Парламент собирался в Вестминстере. Это открыло стратегические возможности, о которых даже не мечтали эмиссары Филиппа ван Артевелде, когда находились в Англии. Однако это также вызвало ожесточенные дебаты, которые в той или иной форме продолжались в течение следующих трех лет, между теми, кто хотел ухватиться за возможность вмешательства во Фландрии, и теми, кто, был связан с Джоном Гонтом, и был твердо намерен использовать любую английскую армию, доступную для войны за границей, для укрепления позиций графа Кембриджа в Португалии. Португальский канцлер Луренсу Анес Фогаса, дипломат и убежденный англофил, недавно прибыл в Англию, чтобы внести свой вклад в борьбу за южное направление английской политики. Однажды король Португалии назвал его человеком с "крестом Святого Георгия, начертанным на его сердце"[645].

Когда Ричард Скроуп, 8 мая 1382 года, произносил традиционную речь перед собравшимся Парламентом, он объявил о плане отправить молодого короля за границу с армией в 6.000 человек, но он не уточнил, куда направится армия, кроме как "во Францию". Это, должно быть, усилило подозрения парламентариев, которые научились не доверять военным предприятиям правительства и уже умыли руки от кастильских амбиций герцога Ланкастера. В итоге это не имело значения. Палата Общин категорически не желала рассматривать вопрос о предоставлении военного налога вообще, за исключением чисто оборонительных целей. Дебаты в основном касались плана займа 60.000 фунтов стерлингов под парламентскую гарантию — вариант схемы, которую Парламент уже отверг, когда Джон Гонт предложил ее в феврале. Это было трудное время для заимствования денег, тем более такой большой суммы. Парламентарии предложили лордам назначить комиссию из купцов, которая бы их проконсультировала. Было назначено четырнадцать купцов, половина из которых были лондонцами. Среди них были Джон Филпот, бывший мэр, участвовавший в ряде предыдущих королевских займов, и богатый бакалейщик Николас Брембре. Они были настроены более пессимистично, чем финансисты, которые рассматривали этот вопрос в марте, и заявили, что деньги не могут быть собраны даже при наличии парламентской гарантии. Они напомнили Палате Общин о судьбе банкиров, которые выручали правительство во время предыдущих финансовых кризисов: Поула, Уэзенхема, Уолвейна, Киритона. Все эти банкиры предыдущего поколения были вознаграждены преследованиями и банкротством. Самое большее, что могли бы сделать их преемники, — это гарантировать возврат таких займов, которые парламентарии захотят выдать из собственных карманов. Парламентарии намека не поняли, и от выдачи предполагаемого займа отказались.

Правительство пыталось найти деньги другими способами. Оно получило скромный кредит от лондонского отделения генуэзского банковского дома и предложило скидки экспортерам за предварительную уплату пошлин на шерсть, а также продало еще больше драгоценностей Ричарда II. Даже с учетом этих мер общие поступления английского правительства за шестимесячный период с апреля по сентябрь составили менее 22.000 фунтов стерлингов, что является одним из самых низких показателей за весь соответствующий период с 1330-х годов. К моменту роспуска Парламента 22 мая 1382 года стало ясно, что в течение нескольких месяцев наступательные операции будут невозможны. Совет назначил трех представителей, чтобы сообщить о неутешительных результатах лидерам восстания во Фландрии и они уехали в конце месяца. Что касается Луренсу Фогаса, то он остался в Англии, закупая в Лондоне лошадей и оружие и разрабатывая с Джоном Гонтом планы отправки второй армии в Кастилию в следующем году, если не в этом[646].

Потерпев неудачу в Англии, Филипп ван Артевелде предложил оливковую ветвь мира правительству Франции. Он написал "мягкое и дружеское" письмо Карлу VI, в котором предложил ему приказать графу Фландрии вернуться в свои владения и управлять ими "по справедливости". В противном случае Артевелде предложил французскому королю взять графство под свою руку и назначить королевского губернатора. Советники французского короля посмеялись над дерзостью фламандца, когда им зачитали это письмо, а доставивший его гонец был брошен в тюрьму. Однако предположение Артевелде о том, что французское правительство может ему помочь, отнюдь не было абсурдным. У Людовика Мальского был твердый союзник в лице его зятя, Филиппа Бургундского, который обещал ему свою поддержку вскоре после его отъезда во Францию. Но, несмотря на его главенствующее положение в королевском Совете, против него был серьезный перевес. Людовик Мальский никогда не был популярной фигурой при французском дворе и среди влиятельных дворян было немало тех, кто находил определенное удовлетворение в его несчастьях. Они были категорически против того, чтобы Франция была втянута в жестокую и, по-видимому, бесконечную войну против богатых и многолюдных городов, которые показали себя стойкими противниками. Некоторые из этих людей также придерживались мнения, которое было вполне обоснованным, что неуступчивость Людовика в отношении Гента во многом способствовала его проблемам, и что Франция могла бы сыграть более продуктивную роль, заключив соглашение с фламандцами[647].

Французские министры, конечно, знали об интригах английского правительства с Филиппом ван Артевелде в марте, так как граф Фландрии, несомненно, должен был сообщить им об этом, но на данном этапе они легко отнеслись к угрозе английского вмешательства. Также они, несомненно, знали о дебатах в английском Парламенте в мае. Предстоящая мирная конференция была в центре внимания и после нескольких отсрочек она должна была открыться 20 июня. По-прежнему ожидалось, что Джон Гонт примет участие в конференции, а герцог Бургундский был назначен главой французской делегации. Похоже, никто не испытывал особого оптимизма по поводу перспектив заключения постоянного мира. Но большие надежды возлагались на запасное предложение о двенадцатилетнем перемирии, которое было одной из идей, обсуждавшихся во время предварительных переговоров в марте[648]. Это имело очевидную привлекательность для французов позволив им на неопределенное время отложить решение острых вопросов, которые срывали предыдущие конференции и сделало бы ненужным для них сдачу территорий в качестве платы за мир. И это оставляло английскому королю не более чем незначительную полоску земли, которую он все еще удерживал на юго-западе. Были некоторые мысли о том, что произойдет в случае провала конференции, но текущие военные планы Франции не предусматривали кампании во Фландрии. Правительство еще в апреле 1381 года решило, что король поведет армию на юг, как только найдутся деньги на ее оплату. Главными приоритетами правительства были подавление оппозиции власти герцога Беррийского в городах Лангедока и оказание давления на англичан в Гаскони. Эта позиция оставалась неизменной после изгнания Людовика Мальского из фламандских областей Фландрии и в течение всего лета 1382 года.

Несмотря на большие ожидания, которые возлагались на мирную конференцию, она закончилась ничем. В последний момент англичане понизили статус переговоров, объявив, что Джон Гонт, в конце концов, не приедет. Вместо него в Кале появилась знакомая и компетентная, но менее значимая фигура Джона Гилберта, епископа Херефорда. Он, по словам злобного хрониста Томаса Уолсингема, был человеком, который "больше любил болтать, чем говорить правду". Герцог Бургундский, соответственно, остался при дворе и послал менее значительных личностей представлять Францию вместо себя. Инструкции Гилберта не сохранились, но очевидно, что у него было очень мало полномочий. Судя по всему, дискуссии разгорелись из-за вопроса о Кастилии. Хуан I дал понять последнему французскому послу, посетившему его двор, что он не согласится ни на какое перемирие, если оно не будет распространяться на Кастилию, что было совершенно неприемлемо для Джона Гонта. Это остановило бы операции графа Кембриджа в Португалии в тот самый момент, когда ожидалось начало давно откладываемого вторжения в Кастилию, и помешало бы подготовке второй армии, которую Гонт намеревался отправить весной следующего года.

Столкнувшись с этой безвыходной ситуацией, Совет Ричарда II был вынужден решать, поддержать ли ему планы Джона Гонта или нет. Примерно в начале июля 1382 года советники собрались в Вестминстере, чтобы попытаться дать четкое направление английскому дипломатическому и военному планированию. Джон Гилберт вернулся из Пикардии, оставив своих коллег-послов продолжать спор с французами. Фогаса все еще находился в Вестминстере, настаивая на скорейшем вмешательстве в дела Кастилии. Не сохранилось никаких записей о результате, но есть все основания полагать, что сторонники Джона Гонта одержали верх. Совет, похоже, решил, что его первоочередной задачей будет отправка Гонта с армией в Гасконь весной 1383 года, при условии, что Парламент удастся убедить проголосовать за выделение средств на это. Гонт планировал пересечь пиренейские перевалы на пути в Кастилию, в то время как его брат и король Фернанду I начнут одновременное вторжение из Португалии. Совет предложил оставить открытой альтернативную стратегию на севере, отчасти, несомненно, потому, что враждебность Палаты Общин к кастильским амбициям Гонта была хорошо известна, а отчасти потому, что более оптимистичные из советников полагали, что можно будет осуществить оба проекта одновременно. После закрытия заседания Совета в осаждавшую Уденарде армию был послан герольд с предложением, чтобы Филипп ван Артевелде лично прибыл в Англию для согласования планов. Фогаса же отплыл в Португалию, чтобы доложить о результатах королю Фернанду I. Эти решения в какой-то мере способствовали разрешению разногласий среди советников Ричарда II между сторонниками северной и южной стратегии, уступив каждому из них что-то свое. Но они же обрекли конференцию в Пикардии на провал и Джон Гилберт вернулся в Англию, ничего не предложив. Перемирие было продлено до октября 1382 года, фактически отменив военные кампаний на этот год, но больше ни о чем договориться не удалось[649].

* * *

Будущее англо-португальского союза, от которого зависела южная стратегия, уже стало крайне неопределенным. В Португалии война с Кастилией оказалась разрушительной и непопулярной. С наступлением весны около восьмидесяти кастильских парусных судов и гребных баланжье появились на реке Тежу и блокировали Лиссабона. Каждый день с кораблей высаживались кастильские воины и баскские горцы, чтобы грабить и жечь округу. Они разграбили пригороды Лиссабона и разрушили прекрасные особняки короля и знати, стоявшие по берегам реки от Лиссабона до Сантарема. Они совершали масштабные конные рейды через провинцию Рибатежу, большая часть территории которой была скотоводческой страной, и быстро лишалась своих стад. Португальского флота, способного противостоять кастильцам, не было. Прошло более месяца, прежде чем была организована хоть какая-то оборона даже на суше[650].

Вдали на востоке английская армия провела шесть месяцев, с января по июнь, у кастильской границы. Фернанду I дал строгие указания, чтобы англичане не совершали набегов на Кастилию, опасаясь спровоцировать контратаку, к которой его армия не была готова. Но его приказы последовательно не выполнялись. В начале года Тьерри Робесар во главе 800 человек совершил рейд через реку Гвадиана в предгорья Сьерра-Морены. Другой рейдерский отряд весной ненадолго проник в Кастилию к северу от Бадахоса при поддержке португальских пограничных войск. Но большую часть времени англичане просидели в праздности и без зарплаты на своих зимних квартирах, ожидая приказов и глядя на огромную безликую равнину Алентежу. Поскольку они не могли содержать себя за счет своих врагов, у них не было другого выбора, кроме как жить за счет хозяев. Их лагеря располагались в самом богатом сельскохозяйственном регионе Португалии и англичане рыскали по нему, врываясь в дома, угоняя скот, насилуя женщин. Они пытали тех, кто прятал свои деньги, и убивали тех, кто оказывал им сопротивление. Английский хронист, который, предположительно, получал информацию от людей, служивших в этой армии, сообщал, что его соотечественники обращались с португальцами "как с никчемными крепостными". Португальский король неоднократно жаловался графу Кембриджу. Но хотя граф издал приказ о прекращении правонарушений, он был не тем человеком, который мог заставить уважать свои желания. После бесчинств, произошедших в окрестностях Лиссабона предыдущей осенью, отношения между англичанами и португальцами стали хуже некуда. Англичане, осмелившиеся покинуть лагеря в одиночку, подвергались нападениям и убийствам. Их пытались убить отравленным хлебом. У них перед носом закрывали городские ворота. Некоторые из городов пытались штурмовать недисциплинированные толпы английских солдат, как будто это были вражеские крепости[651].

Весной 1382 года, на критической стадии подготовки к вторжению в Кастилию, придворный скандал серьезно ослабил португальское правительство. Галисийский фаворит Джона Гонта Хуан Фернандес Андейро воспользовался своим возвращением в Португалию с английской армией, чтобы возобновить любовную связь с королевой Леонорой Телес. Поскольку король был серьезно болен и лишь время от времени мог заниматься делами, Леонора стала главенствующей фигурой в португальском правительстве. Большинство советников и профессиональных консультантов Фернанду I, а также большая часть придворной знати стали ее клиентами и протеже. Андейро поселился при дворе и начал получать щедрые субсидии по представлению своей госпожи. Когда весной 1382 года стало очевидно, что королева беременна, сплетни о ее интимных отношениях с Андейро уже невозможно было игнорировать. Примерно в марте 1382 года португальский двор переехал в Эвору, значительный город еще римской постройки, стоящий на краю равнины Алентежу. В результате неосторожных слов Андейро правда о его связи с Леонорой стала известна одной из ее фрейлин, которая была замужем за личным секретарем короля Гонсало Васкесом де Азеведу. Она рассказала эту историю своему мужу, а тот в присутствии королевы проболтался о том, что узнал. Васкес был продажным человеком, который многим был обязан благосклонности Леоноры. Но он также был близок к королю, служа тайным советником Фернанду I и его отца до него. Леонора запаниковала, решив, похоже, что ее вот-вот осудят и опозорят. Поэтому она предприняла попытку, которая была равносильна государственному перевороту и убедила Фернанду I отдать приказ об аресте Васкеса. Одновременно был арестован единокровный брат короля, Жуан Ависский, который был единственным членом королевского Совета, обладавшим достаточной силой и независимостью, чтобы противостоять королеве. Затем больного короля отправили в замок Вимейру, расположенный в одном дне пути, оставив Леонору и Андейро управлять Эворой, а Васкес и Жуан были доставлены в цитадель под вооруженной охраной и закованы в цепи, пока королева организовывала их казнь по сфабрикованному обвинению в измене.

Возможно, Леоноре и сошло бы с рук уничтожение Гонсало Васкеса, но она перестаралась, напав на Жуана Ависского, который был значительной фигурой в Португалии. Жуан был внебрачным сыном предыдущего короля Португалии, Педру I. Когда Жуану было шесть лет, отец назначил его Великим магистром военного Ависского Ордена, что дало ему возможность контролировать огромное богатство этой организации и обеспечило ему значительное положение, независимое от придворных группировок. В свои двадцать пять лет Жуан был популярной фигурой в городах и среди знати. Придворные дворяне протестовали по поводу его ареста. Капитан Эворы отказался проводить казнь без личной санкции короля. Даже графа Кембриджа, который первоначально отказался участвовать в казни, побудили вмешаться в дело в интересах арестованных и через три недели оба были освобождены. Неизвестно, сколько Фернанду I вообще знал о деяниях своей супруги, а Леонора в конце концов подкупила Гонсало Васкеса, и тот стал ее соучастником. Что касается Жуана Ависского, то он удалился от двора, будучи убежденным врагом королевы, и присоединился к графу Кембриджу на восточной границе. На Эвору опустилось тревожное затишье[652].

Вскоре после этого дисциплина в английской армии окончательно развалилась. Долгие месяцы бездействия плохо сказались на моральном состоянии солдат. Многие из них умерли зимой от недоедания и болезней, а также понесли большие потери в череде жестоких столкновений с португальцами. Численность армии сократилась примерно до 1.000 человек, что составляло треть от ее первоначальной численности. Оставшиеся в живых были недовольны своим жалованьем. Они ничего не получали с осени предыдущего года. Было далеко не ясно, кто несет ответственность за задержку их зарплаты — португальцы или англичане. Фернанду I, похоже, в принципе признал свою ответственность, но отказался платить, якобы потому, что англичане проигнорировали его запрет на набеги в Кастилию, а на самом деле потому, что он с трудом собирал собственную армию и не имел денег. Примерно в конце мая 1382 года среди английских солдат начали распространяться злобные слухи о том, что граф Кембридж получил деньги для выплаты жалования, но не роздал их людям. Это спровоцировало серьезный мятеж в большой части армии, расположившейся лагерем вокруг города Эстремоз. Было созвано общее собрание. Тут же объявился неожиданный лидер в лице сэра Джона Саутери, семнадцатилетнего внебрачного сына Эдуарда III и Элис Перрерс. Он убедил своих товарищей встретиться с графом в его покоях и, если они не получат удовлетворения, направить оружие против короля Португалии. Солдаты сплотились вокруг Саутери и развернув знамя Святого Георгия в боевом порядке двинулись на Вила Висоза с криками: "Саутери! Саутери, отважный бастард!". Когда они приблизились к городу, их встретили на дороге маршал армии сэр Мэтью Гурней и два его капитана. Зачинщики бунта предстали перед графом в его покоях, но ему нечего было им предложить и в конце концов их убедили послать делегацию из трех человек, чтобы обратиться с петицией к королю Португалии. Фернанду I был встревожен перспективой бунта и вторжения английской армии в его владения. Он принял представителей этих бунтарей и пообещал, что в течение двух недель они получат свои деньги. И, чтобы выполнить это обещание, королевским офицерам пришлось реквизировать серебро из церковных сокровищниц. "Видите, к чему может привести небольшой мятеж", — заметил Саутери, когда делегаты вернулись с новостями[653].

На самом деле бунтовщики уничтожили последние осколки доброжелательности, которой англичане пользовались в Португалии. Сам Фернанду I остался верен союзу, несмотря на трудности, которые он ему принес. У него тоже был "крест Святого Георгия, начертанный на его сердце", как он позже сказал Луренсу Фогаса, но он больше не контролировал ситуацию. Его советники единодушно выступили против союза с Англией, когда он только был заключен, по причинам, которые в значительной степени подтвердились последующими событиями. Несколько дворян, таких как Жуан Ависский и будущий коннетабль Португалии Нуну Альвареш Перейра, наслаждались войной со смаком, которому они научились у своих английских наставников. Но большинство португальской знати считало конфликт с Кастилией бессмысленным и пагубным. Главной сторонницей союза с Англией была королева, которая убедила себя в том, что англичане дают лучшие, чем кастильцы, гарантии престолонаследия ее дочери. Этот расчет никогда не был очень реалистичным, и сейчас он казался особенно шатким. Армия графа Кембриджа была лишь тенью того, чем она была раньше, и, возможно, представляла большую угрозу для Португалии, чем для Кастилии. Обещанное Джоном Гонтом подкрепление было отложено до следующего года, и не было никакой уверенности в том, что оно прибудет даже тогда. Андейро все это понимал. Он был автором англо-португальского договора в 1380 году, но он утратил всю преданность, которую когда-то испытывал к Джону Гонту, когда тот связал свои планы с влиянием королевы. В июне Леонора уже искала альтернативного жениха для своей уже обрученной дочери. Кампания против Кастилии, вероятно, была бы прекращена еще до ее начала, если бы не страх португальского правительства перед английской армией на своей земле и ситуация, связанная с беременностью королевы. Что, если ребенок окажется мальчиком, и Фернанду I не отречется от него, и отстранит Беатрису от наследования Португалии? Тогда все тщательно продуманные планы последних двух лет пойдут прахом[654].

Город Элваш располагался на холме, увенчанном мощной крепостью XII века, над равниной Алентежу. Десять миль пшеничных полей и оливковых рощ отделяли его от реки Гвадиана и кастильского города Бадахос. Именно здесь 6 июля 1382 года английская и португальская армии наконец-то соединились. Но к этому моменту король был уже очень болен. Из-за вздутия живота ему было больно двигаться и трудно принимать посетителей. Он поселился со своими домочадцами в цитадели, а граф Кембридж занял доминиканский монастырь в нижней части города. Их армии держались на отдалении друг от друга. Португальские войска расположились лагерем вокруг города, в то время как английские расположились вдоль дороги на Бадахос. Оценки их численности разнятся, но, судя по всему, в распоряжении англичан было около 1.000 человек плюс пажи и слуги, а у португальцев — около 6.000 человек, поровну разделенных между кавалерией и пехотой. Армия Хуана I была значительно больше: около 5.000 человек, включая несколько французских отрядов, 1.500 легкой кавалерии и какого-то количества лучников и пехоты. Но она все еще находилась более чем в ста милях от Сьюдад-Родриго на севере[655].

Хотя против союзников не было никаких кастильских войск, кроме гарнизона Бадахоса, англо-португальская армия не предприняла попытки вторгнуться в Кастилию. Вместо этого ее командиры приняли предложение кастильцев устроить сражение на границе, как только Хуан I прибудет туда со своей армией. Кастильский король прибыл к Бадахосу только 31 июля. Рано утром вся англо-португальская армия выдвинулась к границе, чтобы сразиться с ним. Назначенное для сражения место было плоским участком открытой местности у небольшой деревушки Кайя, в трех милях к западу от Бадахоса. Союзники выстроились в боевые порядки: англичане — впереди, португальцы — сзади. Дон Фернанду I лично явился на поле боя, и стал посвящать в рыцари амбициозных молодых людей, англичан и португальцев, пока ему не указали на то, что он не имеет на это права, поскольку сам никогда не был посвящен в рыцари. Граф Кембридж вынужден был заменить его в этом, чтобы процедура посвящения в рыцари прошла правильно. Это был день, насыщенный символизмом. В первой линии сэр Томас Саймондс развернул кастильское знамя Джона Гонта, а англичане стояли за ним и ревели: "Кастилия и Леон за короля Джона, сына Эдуарда Английского". Затем они развернули знамя, подаренное Папой Урбаном VI в ознаменование крестового похода против кастильских приверженцев авиньонского Папы. На противоположной стороне поля никто не шелохнулся. Король Кастилии был представлен на поле боя одиноким павильоном, который был воздвигнут его офицерами утром. Вскоре союзники увидели, как кастильцы свернули его и удалились в сторону Бадахоса. Англо-португальцы простояв в строю несколько часов, в конце концов отошли к Элваш. Хотя они еще не знали об этом, кампания была завершена[656].

19 июля 1382 года королева родила мальчика, который умер через четыре дня. Принято считать, что ребенок был от Андейро, но король отметил его рождение и смерть экстравагантными проявлениями радости и печали, а Беатриса снова стала наследницей. Для более расчетливых людей в окружении королевы это событие открыло путь к примирению с Кастилией, которое, должно быть, планировалось в ее окружении в течение нескольких недель. Вероятно, что первые попытки к сближению были предприняты, когда кастильская армия двигалась на юг к Бадахосу в конце июля, и что несостоявшееся сражение при Кайя было не более чем фарсом разыгранным для англичан. Ясно лишь то, что вскоре после отступления от Кайя коннетабль португальской армии в сопровождении Гонсало Васкеса де Азеведу привез официальное предложение в штаб Хуана I. Затем последовали десять дней интенсивных переговоров. Португальские эмиссары получали инструкции в тайне. Чтобы не привлекать внимания англичан, они передвигались ночью с одним оруженосцем для сопровождения. Точный источник их инструкций остается загадкой. Позднее Фернанду I заявил англичанам, что не имел никакого отношения к переговорам. Это заявление было воспринято как уловка, призванная скрыть его смущение, но оно вполне могло быть правдой. Во многих высказываниях Фернанду I в это время чувствуется усталость и покорность. Он, конечно, не был неспособным понять, что происходит вокруг него, но его терзала боль, и он был не в состоянии противостоять королеве и ее доверенным лицам. Со своей стороны, у Хуана I были веские причины заключить мир с Португалией, несмотря на численное превосходство его армии и энтузиазм его ведущих капитанов. Он не хотел рисковать в сражении с английской армией даже в ее нынешнем плачевном состоянии. Кроме того, содержа армию и флот почти непрерывно в течение более года, он оказался в серьезном финансовом затруднении. Вероятно, Хуан I уже не мог поддерживать свою армию в боеготовности еще сколько-нибудь долго[657].

Договор между Кастилией и Португалией был окончательно заключен ранним утром 10 августа 1382 года. Условия были чрезвычайно благоприятны для Португалии. Было решено, что помолвка Беатрисы с сыном графа Кембриджа будет расторгнута, и вместо этого она будет обручена со вторым сыном кастильского короля, инфантом Фернандо. Поскольку Фернандо не исполнилось и года, Леонора получила гарантию длительного регентства после смерти мужа, с некоторой перспективой кастильской поддержки против ее внутренних врагов. Кастильцы согласились вернуть все, что они завоевали во время войны, включая крепость Алмейда, весь португальский флот, захваченный при Сальтесе, и всех военнопленных, оказавшихся в их руках. Английская армия должна была быть выведена из Португалии как можно скорее. Хуан I согласился предоставить корабли своего флота, чтобы перевезти их обратно в Англию. Англичане ничего не знали обо всем этом, пока утром 10 августа через их ряды не прошли герольды, провозгласившие мир. Они были поражены и кричали, что их предали. Солдаты бросали на землю свои шлемы и били по ним топорами, а граф Кембридж гневно заявил, что договор не имеет для него обязательной силы и если бы он не потерял большую часть своей армии, то продолжал бы борьбу с кастильцами в одиночку. А так он ничего не может поделать. В последующие недели Португалия завершила свою политическую переориентацию, отказавшись от повиновения римскому Папе и объявив себя сторонницей авиньонского. Граф Кембридж очень холодно расстался с королем. Некоторые из его гасконских солдат и английских лучников решили остаться и перейти на службу к португальцам. Большинство кастильских изгнанников, прибывших с ним в Португалию, также остались там, и некоторые из них позже заключили собственный мир с Трастамарской династией. Сэр Джон Саутери, лидер английских бунтовщиков в Вила-Висоза, бежал, чтобы не подвергнуться позору в Англии. Два года спустя его разыскали в Арагоне и похитили агенты английского правительства, но, судя по всему, он умер, так и не дождавшись отправки в Англию. Остальная часть английской армии последовала за графом Кембриджем на запад, в небольшой порт Алмада в устье Тежу напротив Лиссабона, чтобы дождаться отправки в Англию[658].

* * *

Дипломатическая конференция в Пикардии завершилась в начале августа 1382 года, в то время как тайные переговоры о Бадахосском договоре все еще продолжались. Французы, ожидавшие от конференции большего, чем англичане, гневно отреагировали на то, что они расценили как грубое нарушение. Примерно в середине августа 1382 года состоялось заседание Совета Карла VI, вероятно, в королевском замке Компьень на Уазе к северу от Парижа. Совет решил продолжить осуществление ранее принятого плана, приостановленного на время конференции, послать армию в Лангедок и вторгнуться в английское герцогство Аквитания. Нет никаких свидетельств разногласий или даже серьезных дебатов по этому вопросу. Если герцог Бургундский и предпочел бы карательную экспедицию против Гента, он, не стал настаивать на этом. Карл VI, который должен был принять номинальное командование армией, принял Орифламму в Сен-Дени 18 августа. Неделю спустя решение было объявлено в Париже на одном из тех театральных собраний, которые придавали вес многим великим моментам правления монархов династии Валуа. Молодой король восседал на троне в большом зале дворца на острове Сите в окружении своих дядей, герцогов Бургундского и Бурбонского, коннетабля Оливье де Клиссона, ведущих горожан Парижа и толпы советников, юристов и священников, когда Филипп Бургундский объявил, что англичане отвергли мир и перемирие, несмотря на щедрые территориальные уступки, которые были им сделаны. Король, сказал Филипп, намерен защищать свое королевство и вести войну с англичанами в Аквитании. Армия была созвана на сбор в Орлеан на 20 сентября[659].

Освободившись от ограничений мирной конференции и все еще не зная о катастрофе, разворачивающейся в Португалии, английские министры продолжали подготовку к экспедиции Джона Гонта в Гасконь и Кастилию. Старый капитан-наемник Карла Наваррского Бертука д'Альбре был послан в Памплону, чтобы убедить его открыть пиренейские перевалы для армии Гонта. Жеро де Менто, ветерану стольких бесплодных дипломатических миссий в Барселону, было поручено предпринять еще одну попытку заинтересовать осторожного короля Арагона. 9 августа 1382 года были опубликованы предписания о выборах нового Парламента, третьего за год, который, как ожидалось, одобрит эти планы и предоставит налоговые субсидии для их оплаты. Обе страны, казалось, двигались к решающему противостоянию на юго-западе Франции, первой крупной кампании там с 1377 года[660].

Джон Гонт провел сентябрь 1382 года в своих поместьях в Йоркшире, в то время как в Вестминстере усердное лоббирование южной стратегии, которым он и его сторонники занимались большую часть года, было прервано непредвиденными событиями. В середине месяца Луренсу Фогаса вернулся в Англию в сопровождении оруженосца из английской армии в Португалии и привез с собой неприятные новости о Бадахосском договоре. Реакцией герцога, когда ему принесли эти новости с юга, был упрямый отказ смотреть фактам в лицо. Он не хотел признавать, что это фиаско ставит под сомнение осуществимость его амбиций в Кастилии. Он даже не хотел признавать, что союзу с Португалией пришел конец и что дни графа Кембриджа в Португалии сочтены. Вместо этого он занялся набором подкреплений и попытался укрепить решимость своего брата. Фогаса, который так и не смирился с политическим разворотом своей страны и знал взгляды Фернанду I, вполне возможно, поощрял его в этом. Но для большинства наблюдателей должно было быть очевидно, что доводы в пользу отправки армии через Пиренеи были значительно ослаблены судьбой другой операции, которой Гонт надеялся сокрушить кастильского короля. В то время как судьба южной стратегии повисла в воздухе, северная стратегия процветала. Совет поддерживал контакт с Филиппом ван Артевелде. Хотя капитан Гента не смог приехать в Англию, в течение всего лета через Ла-Манш велась оживленная дипломатическая переписка. Три советника из Гента находились в Вестминстере в конце сентября. К концу месяца был готов проект договора между Англией и мятежными городами. Совет, который до сих пор имел дело только с агентами из Гента, предложил ему прислать делегацию, представляющую все три Великих города Фландрии, для заключения договора[661].

В этот момент в ситуацию вмешалась одна из самых необычных и противоречивых личностей конца XIV века. Генри Диспенсер, епископ Норвича, был мирским и ярким прелатом, которому тогда было около сорока лет. Он принадлежал к одной из великих военных семей Англии, и, как заметил его современник, хронист Томас Уолсингем, он был создан скорее для того, чтобы быть солдатом, чем священником. В 1360-х годах он действительно недолго сражался на стороне своего брата Эдуарда, который в то время был наемным капитаном в Италии. Два десятилетия спустя Уолсингем описал его, ведущего в бой дворянство Норфолка во время крестьянского восстания, в стальном шлеме и доспехах, с обоюдоострым мечом в руке, "скрежеща зубами, как большой кабан". По общему мнению, Диспенсер был человеком довольно недалекого ума. Есть все основания полагать, что его вмешательство в войну с Францией на самом деле было делом рук его капеллана Генри Боуэта, хитрого и амбициозного церковного политика, который в итоге стал архиепископом Йоркским. В марте 1381 года, Боуэт находясь в Риме с обычной дипломатической миссией от английского правительства, убедил Урбана VI издать две папские буллы в пользу епископа, дающие ему право в любой момент по своему усмотрению объявить крестовый поход против сторонников авиньонского Папы в любой точке Европы. Диспенсер был уполномочен предоставлять индульгенции добровольцам как крестоносцам в Святой земле, готовым поступить на службу на целый год или внести соответствующий денежный взнос. Ему разрешалось освобождать священнослужителей, вызвавшихся добровольцами, от обязательств по месту жительства и выводить их из под власти любого из их начальников, который мог бы возражать против этого. Третья булла, изданная позже, наделяла его широкими дисциплинарными полномочиями в отношении английской церкви с целью продвижения этого предприятия.

До сих пор Диспенсер не использовал эти документы, и вполне возможно, что английское правительство ничего о них не знало. Но 17 сентября 1382 года, чувствуя, что его момент настал, он объявил себя нунцием Папы Урбана VI в Англии. Он разослал копии булл каждому епархиальному епископу и развесил их на дверях церквей и в общественных местах по всей стране. Диспенсер (или, скорее всего, Боуэт) считал, что лучший способ заручиться поддержкой его крестового похода — это принять северную стратегию. Некоторые члены Совета Ричарда II выступали за это уже несколько месяцев. Палата Общин, с ее традиционной заботой о торговле шерстью и фламандских рынках, скорее всего, должна была поддержать расходы на это предприятие. Поэтому Диспенсер предложил правительству набрать армию крестоносцев и провести их во Фландрию через Кале. Ирония, отмеченная современниками, была в том, что сторонники Урбана VI в Англии собирались организовать крестовый поход против графа Фландрии, одного из ведущих сторонников этого Папы среди государей Северной Европы. Как только Диспенсер занял бы Фландрию, он предполагал при поддержке мятежных фламандских городов вторгнуться в раскольническую Францию и обещал держать свою армию в поле в течение целого года. Но самой привлекательной частью его предложения было то, что налогоплательщикам пришлось бы оплатить лишь часть расходов на это предприятие. Многие из участников должны были служить бесплатно ради спасения своих душ. Продавая индульгенции, епископ рассчитывал, что сможет внести существенный финансовый вклад в расходы других участников[662].

* * *

Предложение епископа Диспенсера было крайне нежелательным для Джона Гонта. Оно возродило все старые стратегические разногласия, которые, казалось бы, были ликвидированы летом, и поставило под угрозу перспективу получить одобрение Парламента на свои планы в Кастилии. За его трудностями скрывались зачатки значительного перераспределения сил, в результате которого Гонту становилось все труднее навязывать свою волю английскому правительству. В отсутствие каких-либо формальных договоренностей о регентстве влияние Гонта зависело от продолжающейся пассивности короля-мальчика. К 1382 году эту пассивность уже нельзя было считать само собой разумеющейся. Ричарду II было пятнадцать лет, на год меньше того возраста, который традиция начинала признавать возрастом совершеннолетия для государей. Его собственный характер, своенравный, импульсивный, стремящаяся произвести впечатление, уже начинал давать о себе знать за пределами его двора. Крестьянское восстание, в котором он сыграл выдающуюся роль, в основном по собственной инициативе, сделало его совершеннолетним. Кроме того, оно резко подчеркнуло значение его собственного статуса как короля. В январе 1382 года Ричард II сделал еще один шаг к независимости, женившись на Анне Богемской, сестре германского короля Венцеля I (он же чешский король Вацлав IV Люксембург). Этот брак, несмотря на его непопулярность в стране, был организован в основном придворными офицерами Ричарда II при сильной личной поддержке самого короля. Это принесло ему определенную эмоциональную независимость и более крупный и организованный двор, что побудило его взять управление делами в свои руки. Это также отдалило его от дядей и крупных магнатов, которые главенствовали в период его раннего детства. В июле 1382 года король поразил политическое сообщество, уволив канцлера, сэра Ричарда Скроупа, друга и бывшего стюарда Джона Гонта, который отказался исполнить то, что он считал бесполезными королевскими дарами  друзьям короля[663].

Это был один из ряда инцидентов, которые сделали роль друзей Ричарда II более заметной. Главными среди них были два человека обладавшие выдающимися способностями, которым суждено было сыграть важную роль в политических разногласиях последующих лет: сэр Саймон Берли и сэр Майкл Поул. Берли был бывшим приближенным Черного принца, нажившим и потерявшим состояние в войнах в Пуату, прежде чем стал воспитателем и наставником короля-мальчика и, в конечном итоге, его вице-камергером. Поул был сыном известного торговца шерстью из Халла, который в первые годы войны был главным банкиром старого короля и еще одним человеком, сделавшим карьеру профессионального военного во Франции. Ему было около пятидесяти лет, и ранее он служил под командованием Черного принца и Джона Гонта в Гаскони. В 1381 году Парламент назначил Поула в королевский двор для "консультирования и управления" королем, и быстро приобрел сильное личное влияние на Ричарда II. Берли и Поул были заинтересованы в эффективном осуществлении власти короля и стали печально известны своей готовностью использовать ее в собственных финансовых интересах. Но они также были глубоко преданы Ричарду II и привнесли в его умонастроение отстраненность от прошлых противоречий, что позволило видеть проблемы более ясно, чем это делали дяди короля или крупные магнаты, которые главенствовали в правительстве в начале правления. Ни Ричард II, ни его советники еще не выработали тех ярко выраженных взглядов на войну, которых они будут придерживаться позже, но они были гораздо менее склонны, чем раньше, подчиняться мнению герцога Ланкастера[664].

Хотя Берли и Поул в то время были главными политическими советниками Ричарда II, при короле были и другие люди, менее вовлеченные в повседневную деятельность правительства, чья роль становилась все более важной. Некоторые из них были рыцарями его двора, теми людьми, которые на протяжении многих поколений были исполнителями королевской политики и чье сравнительно скромное происхождение делало их зависимыми от королевской благосклонности. Некоторые из них были молодыми дворянами возраста самого Ричарда II: такие, как Ральф Стаффорд, пятнадцатилетний сын графа Стаффорда, который, вероятно, был ближе всех к королю до своей преждевременной смерти в 1385 году; или шестнадцатилетний Томас Моубрей, впоследствии граф Ноттингем. Более значительным, поскольку он был более амбициозным, чем эти двое, и более зрелым, был Роберт де Вер, граф Оксфорд, который в 1381 году поехал с Ричардом II в Майл-Энд и вскоре стал его неразлучным спутником. Эти и другие молодые люди подпитывали самоуверенность короля и с удовольствием принимали почести и подарки из его рук.

Отношения между короной и дворянством были критически важны для политической стабильности позднесредневековой Англии и во многом зависели от равномерного распределения покровительства короны. Использование этого покровительства для укрепления власти и богатства горстки привилегированных лиц и их приближенных неизбежно создавало врагов среди других знатных дворян, лишенных королевской благосклонности. В 1380-х годах эти обиды с особой горечью разгорались в груди дяди Ричарда, амбициозного и напористого графа Бекингема. Один из самых знатных людей в королевстве по праву рождения, Бекингем был обречен бессильно наблюдать за тем, как его мнение игнорируется, а претензии меньших людей на щедрость Ричарда II удовлетворяются с оскорбительным изобилием. По разным причинам настроения королевского окружения также привели к постепенной изоляции Джона Гонта. К 1382 году он остался почти в полном одиночестве. Его огромное богатство сделало ненужным для него заключение союзов со своими коллегами-магнатами. Сами его личные качества отталкивали от него людей. Как заметил один проницательный современник, английская знать боялась и завидовала "огромной власти, верным суждениям и выдающемуся уму" Джона Гонта[665]. Нигде этот страх и зависть не ощущались так сильно, как в ближайшем окружении Ричарда II. Пока король жил в тени Гонта, он не мог по-настоящему царствовать. Изоляция Ричарда II от современников и его эмоциональная нестабильность не позволяют выделить какую-либо последовательную линию в его поведении, но его периодические вспышки гнева против дядей стали более частыми и более жестокими.

* * *

В конце сентября 1382 года французский двор покинул Париж и двинулся на юг в направлении Орлеана, места сбора армии для похода в Аквитанию. Примерно в это же время начали поступать сообщения об интенсивных дипломатических контактах Англии и Фландрии. Людовик Мальский имел своих агентов среди фламандской общины в Лондоне. По крайней мере, некоторые из встреч фламандцев с английскими агентами происходили в Брюгге, многонациональном городе, где мало что оставалось тайной надолго. В Монтаржи, дворце удовольствий Карла V к востоку от Орлеана, собрался королевский Совет, чтобы рассмотреть последствия этих сообщений. В некоторых отношениях дебаты были похожи на те, что состоялись в Вестминстере тремя месяцами ранее. Герцог Бургундский, который до сих пор был вынужден соглашаться с южной стратегией Совета, теперь серьезно опасался за наследство своей жены во Фландрии. Он ратовал за вмешательство Франции в дела графства в поддержку Людовика Мальского и убеждал присутствующих в том, что сеньор должен поддерживать своего вассала. Тем, кто вспомнил о прошлых изменах Людовика, он ответил, что граф готов загладить свою вину и служить королю, как подобает. Его слушатели оставались скептиками и не желали менять уже утвержденные планы. На данный момент над герцогом довлело общее мнение окружающих. Совет считал, что лучшим вариантом будет отправить во Фландрию комиссию советников, чтобы попытаться предложить условия соглашения Генту и договориться с Людовиком Мальским. Сбор армии в Орлеане был отложен до прояснения ситуации. Но советники короля, согласно наиболее авторитетному отчету, приняли твердое решение, продолжать реализацию своего первоначального плана нападения на англичан на юго-западе[666].

Когда 8 октября 1382 года Парламент собрался в Вестминстере, вступительную речь произнес новый канцлер, епископ Лондона Роберт Брейбрук. Брейбрук был удобной фигурой, не обладавшей парламентскими навыками своего предшественника. Его неубедительное выступление, очевидно, было расценено как не соответствующее ситуации, поскольку за ним последовала пламенная речь в Белом зале Джона Гилберта, епископа Херефорда. Англия, сказал Гилберт, никогда еще не была в такой опасности и без энергичных мер королевство останется "на грани завоевания оставленное на милость врагов, а нация и язык Англии будут полностью уничтожены". Два благородных пути предлагали спасение от окружающих опасностей, каждый из которых был благословлен Папой Римским и обеспечен индульгенциями крестоносцев. Фландрский путь, предложенный епископом Норвича, представлял собой прекрасный и широкий путь во Францию, дающий возможность нанести серьезный урон врагу в союзе с фламандскими городами при условии, что эти усилия будут поддерживаться достаточно долго. С другой стороны, Португальский путь открывал перспективу полного окончания войны, поражения врагов Англии и воцарения Джона Гонта на кастильском троне. Не было лучшего способа окончательно решить вопрос с Францией. Герцог, по словам Гилберта, был готов направить в Испанию армию из 2.000 латников и 2.000 лучников. Расходы составили бы 43.000 фунтов стерлингов при условии, что солдатам будет выплачиваться двойная ставка жалования и что кампания продлится шесть месяцев. Эта сумма, по предложению Гилберта, первоначально должна была быть собрана за счет налогов. Но при условии, что Гонт победит, вся эта сумма будет выплачена со временем из доходов с его владений в Англии.

Сам факт проведения подобных дебатов свидетельствовал о полном параличе королевского Совета. Не было прецедента, чтобы важное стратегическое решение такого рода выносилось на рассмотрение обеих Палат Парламента. Результатом стал тупик. В Палате Лордов возобладало мнение Джона Гонта. Пэры считали, что армия в 4.000 человек недостаточно велика, но они приняли аргумент, что Португальский путь может решить исход войны с Францией. Они также считали, что необходимо прийти на помощь графу Кембриджу. Очевидно, они имели совершенно нереалистичное представление о положении Кембриджа. Палата Общин придерживалась другого мнения. С некоторой тревогой, помня о восстании 1381 года, они проголосовали за субсидию в размере одной десятой и пятнадцатой от движимого имущества, предложив способы уменьшить долю бремени, которое несло крестьянство. Хотя Палата Общин не ограничивала использование средств, она ясно дала понять, что предпочитают Фландрский путь. Автономия Фландрии, по их словам, была существенным интересом для Англии и кроме того, ее было легче поддержать силой оружия. Экспедиционная армия отправилась бы по более короткому морскому пути, а привлекательность участия в крестовом походе стала бы мощным фактором, способствующим вербовке как англичан, так и иностранцев. И в конце концов это обошлось бы намного дешевле, а косвенные выгоды были бы получены и на других фронтах. Английское вторжение во Фландрию заставило бы французское правительство отменить свои планы по захвату Гаскони и удержало бы его от оказания военной помощи Кастилии[667].

Палата Общин была более реалистична в своей оценке стратегического положения, чем лорды, но ни одна из Палат Парламента не рассчитывала на скорость реакции со стороны французов. В первых числах октября 1382 года комиссары, которых французский королевский Совет назначил для переговоров с фламандцами, прибыли в Турне. Это была внушительная группа, возглавляемая Милем де Дорманом, канцлером Франции, и Арно де Корби, первым президентом Парламента. Из Турне они направили письма в три больших города с просьбой о выдачи охранных грамот. По их словам, они прибыли по поручению короля, чтобы заключить мир между фламандцами и их графом и выяснить, есть ли основания для слухов о том, что они ведут переговоры о союзе с Англией и передали примирительное письмо от Карла VI. Филипп ван Артевелде получил это послание в Генте. Он отправился в Уденарде, осада которого продолжалась уже пятый месяц, чтобы посоветоваться с капитанами фламандской армии. Все вместе они приняли курс, который должен был привести их к катастрофе и не приняли оливковую ветвь мира такой, какой она была. Похоже, они понимали, что прямой отказ рискует спровоцировать французское вторжение, но они были уверены в способности огромной массы людей, собравшихся под Уденарде, оказать французам отпор. Фламандцы убедили себя в том, что англичане, которые на самом деле были глубоко разделены во мнении о достоинствах союза с ними, настолько отчаянно нуждались в доступе к фламандскому рынку, что послали бы экспедиционную армию во Фландрию на любых условиях. Они также считали, что у них больше времени, чем было на самом деле. Филипп ван Артевелде, из Гента, написал французским комиссарам, что он не будет вести с ними переговоры, если они сначала не добьются капитуляции графских гарнизонов в Уденарде и Дендермонде и не откроют для судоходства реку Шельду. Комиссары смиренно ответили, что они лишь просят выдать охранные грамоты для обсуждения таких вопросов. Но Филипп повторил свой отказ. "Поверьте нам, когда мы говорим, что имеем в виду это, — написал им ван Артевелде, 14 октября, — ибо, хотя мы бедные и скромные люди, мы умеем говорить как принцы".

В тот же день фламандская делегация, которая должна была заключить соглашение в Англии, получила свои инструкции. Филипп не подавал признаков понимания того, что выживание его страны зависит от английской поддержки. Делегаты получили инструкции предложить англичанам военный союз на суше и на море, но только на жестких условиях. Среди прочего, они должны были потребовать выдачи всех изгнанников, бежавших в Англию от новых правительств городов. Они должны были настаивать на вывозе английской шерсти не в Кале а в Брюгге на три года, а затем в место, назначенное Гентом. Наконец, они должны были потребовать выплаты не менее 140.000 фунтов стерлингов, которые фламандские города, как считалось, одолжили Эдуарду III в 1340 году во времена Якоба ван Артевелде. Диктаторская власть, явно, вскружила Филиппу голову. Через три дня после получения этого документа, 17 октября, фламандские делегаты отправились в Англию[668].

Мнение во французском королевском Совете стремительно менялось против фламандцев. Между 5 и 10 октября 1382 года король покинул Монтаржи и отправился на север. На каком-то этапе до него, должно быть, дошли сообщения о событиях в Вестминстере, где английское правительство довольно открыто говорило о состоянии своих переговоров с Филиппом ван Артевелде. Примерно в середине октября двор достиг Компьеня, к северу от Парижа. Там и были получили резкие письма от Филиппа ван Артевелде. На этот раз в Совете, похоже, почти не было споров и наступление в Аквитании было отменено. Сбор армии был перенесен из Орлеана в Перон и Корби в северной Пикардии и назначен на конец октября. Для блокирования прохода войск из Англии вспомогательные силы были направлены в Теруан, в клин территории между Кале и каналом Аа, который обозначал западную границу Фландрии. Из осадной армии под Уденарде Филипп ван Артевелде бросил французам вызов. В письме советникам, находившимся в Турне, он заявил, что во Фландрии никогда не будет мира, пока граф пытается задушить торговлю Гента, удерживая гарнизоны на Шельде и если французская армия вторгнется, фламандцы разгромят ее, как они это делали раньше. Артевелде думал, как, возможно, и другие, о 1302 годе, о Битве шпор, когда ополчение фламандских городов уничтожило рыцарство Франции в битве при Куртре[669].

Послы трех Великих городов Фландрии прибыли в Вестминстер около 25 октября 1382 года. Их тепло встретили на улицах Лондона, где поддержка Гента была очень велика. Политики были более неоднозначны. Поддержка Палатой Общин Фландрского пути изменила мнение в Совете и укрепила противников Португальского пути. Но Джон Гонт не сдавался и действовал при поддержке своего брата и ряда других магнатов. Фламандцы, которые, похоже, не знали об этих разногласиях, были приняты Советом вскоре после их прибытия. На встрече присутствовали два дяди короля, Ланкастер и Бекингем, графы Солсбери и Кент, Саймон Берли и стюард королевского двора Джон Монтегю, а также ряд других советников. Должно быть, это была трудная встреча для Джона Гонта, но его положение облегчили экстравагантные требования, которые Филипп ван Артевелде поручил предъявить фламандским послам. Советники были ошеломлены требованием, что англичане должны заплатить 140.000 фунтов стерлингов за привилегию посылать военную помощь во Фландрию. Они стали улыбаться, пока зачитывалось послание, а когда фламандцы вышли из комнаты, они разразились хохотом. В начале ноября фламандцев сопроводили в Дувр, вручив им альтернативный проект договора для представления капитану Гента, который не содержал оскорбительных требований. Они добрались не дальше Кале, когда обнаружили, что их дорога домой уже перекрыт французской армией, собравшейся на границах Фландрии[670].

Карл VI прибыл со своей свитой в Аррас 1 ноября 1382 года и расположился в монастыре Сент-Николя, за северным пригородом. Там он принял Людовика Мальского, который принес знаки почтения как вассал сюзерену, которого этот гордец не оказывал королю Франции уже тридцать лет. Королю было всего четырнадцать лет, но, подобно Ричарду II в Англии, он уже был больше, чем богато одетая кукла на троне, формально председательствовавшая на заседаниях Совета, которая соглашалась с любыми решениями своих воспитателей. За свое короткое детство, в котором доминировали ритуалы и символы военной жизни, Карл VI научился любить атрибуты войны. Он был очарован доспехами и оружием и одержим поединками и турнирами. Каждый год, по мере его роста, для него изготавливали миниатюрный кольчужный доспех, а стальной шлем украшали золотыми геральдическими лилиями. Характерно, что, несмотря на возражения некоторых членов своего Совета, он настоял на том, чтобы лично принять участие в кампании против фламандцев. "Если я хочу царствовать в силе и славе, — сказал он, — я должен научиться военному делу". Карл VI был слишком мал после смерти отца, чтобы испытать разочарование от своего подчиненного положения при королевском дворе. Как и большинство малолетних королей, он был воспитан в возвышенном представлении о королевском величии, что могло быть неудобным для опытных военачальников и администраторов, управлявших от его имени. Это также могло породить сильный, бескомпромиссный гнев против мятежных подданных, о жизни и проблемах которых он почти ничего не знал[671].

На равнине к югу от Арраса маршалы начинали проводить смотры самой большой армии, собранной Францией с 1356 года. Это был выдающийся подвиг военной логистики. В течение первых трех недель ноября в армию продолжали прибывать отряды латников, доведя ее численность до почти 10.000 человек. Люди прибывали со всех концов Франции. Герцог Бургундский, самый сильный сторонник и главный бенефициар кампании, собрал более пятой части армии с территории своего герцогства и из своих сторонников среди французской знати. Он обложил своих подданных налогами, взял большие займы у ростовщиков и переплавлял свою золотую и серебряную посуду, чтобы выплатить войскам жалованье. Из всего войска 6.500 были латниками, более 2.000 пикинерами и около 1.200 лучниками и арбалетчиками. К северу, в Лилле, вторая, меньшая армия собиралась офицерами Людовика Мальского из франкоязычных кастелянств южной Фландрии и изгнанной из графства знати, а также из союзников в соседних княжествах Нидерландов[672].

Это были прежде всего кавалерийские армии, набранные из дворян. Гнев и страх, вызванные среди этих людей неповиновением Гента, оказались мощным средством вербовки. Хотя королевский Совет привлек в армию пехоту и лучников из отдельных городов, их численность была минимальной. Совету было неприятно осознавать враждебное отношение ко всему этому предприятию в городах северной Франции, где существовала сильная симпатия к людям Гента. Рассказы некоторых дворян, прибывших на сборы, подтверждали их опасения. В деревне Аттиши, недалеко от Компьеня, требование местного сеньора предоставить ему традиционную повозку и упряжку лошадей, чтобы доставить снаряжение в армию, было отвергнуто местными жителями, которые заявили, что люди из Гента "не враги короля, а союзники Парижа и Руана". На отряд маршала Бургундии напала толпа горожан, когда он проходил через Реймс по пути в армию, и не дал ему проехать дальше. Появление осенью в провинциях комиссаров, которым было поручено требовать дополнительной помощи, усугубило недовольство таких людей. В Париже, теперь уже лишенном войск, напряженность была высока. Во всех кварталах создавались Лиги для организации сопротивления сборщикам. Вынашивались планы захвата улиц и убийства офицеров короля. Шпионы сообщали о заговорах с целью штурма Лувра и Венсенского замка. "Подождем и посмотрим, как король справится во Фландрии, — сказал Николя Фламель, старый заговорщик, главарь толпы линчевателей в 1358 году, — если Гент возьмет верх, как мы все надеемся, тогда наступит время восстания"[673].

Под Уденарде Филипп ван Артевелде планировал свою собственную кампанию. По лучшим оценкам его сил, у него было от 30.000 до 40.000 человек под оружием — огромное войско, но почти полностью состоящее из не обученных городских ополчений. Два капитана Брюгге, Питер ван ден Босше и Питер де Винтер, были назначены удерживать оборону по реке Лис. Восточную часть этого сектора защищал обнесенный стеной город Куртре, а западная опиралась на болото и густой лес за Мервилем. Все мосты через реку были разрушены, кроме мостов в Комине и Варнетоне, через которые проходили две дороги, ведущие на север из Лилля. Питер ван ден Босше разместил свой штаб в Комине и сосредоточил там основную часть своих сил. Люди де Винтера охраняли переправу в Варнетоне, а для сдерживания гарнизона Уденарде был оставлен отдельный отряд. Тем временем сам Артевелде сформировал остальные силы в большую полевую армию в долине Шельды к западу от Лилля. Его главной проблемой была верность других городов. Вероятно, только на Куртре можно было полностью рассчитывать, тогда как общины Брюгге и Ипра были разделены, и ими управляли комиссары из Гента при поддержке гильдий ткачей. В последние дни перед вторжением французов Артевелде посетил оба города, чтобы сплотить своих сторонников и поднять боевой дух среди напуганных жителей. По мере приближения кризиса он становился все более истеричным и провел пять дней, обращаясь к жителям Ипра на рыночной площади. Он говорил им, что французам никогда не удастся переправиться через реку Лис и обещал, что помощь из Англии уже на подходе. Как и министры французского короля, Артевелде не имел представления о времени, необходимом для набора армии в Англии и ее переправки через Ла-Манш[674].

Стратегия французской армии была разработана коннетаблем Оливье де Клиссоном. Его целью было как можно раньше вступить в сражение с фламандцами. Гарнизон Даниэля ван Халевейна в Уденарде был на пределе своих сил. Была глубокая осень, проливные дожди затрудняли передвижение лошадей и обозов с продовольствием и вероятно, французская армия не выдержала бы длительной кампании. Поэтому Клиссон, отвергнув предложения о том, что ему следует идти длинным обходным путем через Сен-Омер, решил форсировать переправу через Лис у Комина. 12 ноября 1382 года французская армия двинулась на север из Арраса. Примерно в это же время войска Людовика Мальского выступили из Лилля и попытались захватить мост. Эта затея обернулась катастрофой. Люди Людовика, которыми командовал его внебрачный сын, добились полной внезапности и успешно штурмовали мост, но фламандцы контратаковали подавляющими силами, отбили мост и перебили большинство нападавших. В результате, когда через несколько дней авангард французской армии достиг реки, они обнаружили, что мост разрушен, а противоположный берег охраняется значительными силами, поддерживаемыми корпусом лучников и артиллерийской батареей. Реку нигде нельзя было перейти вброд. Французы нашли несколько небольших лодок, пришвартованных у южного берега, которые обслуживали водяные мельницы, построенные на середине реки. После наступления сумерек 19 ноября 1382 года они начали фронтальную атаку через реку. Эта задача была поручена примерно 600 воинам под командованием сеньора де Семпи, опытного ветерана, который много лет командовал войсками на границе с Кале и хорошо знал местность. Его люди достигли противоположного берега, сев по пять человек в лодку. Построившись они ударили во фланг фламандцам застав их врасплох и обратив в бегство. Французы завладели разрушенным мостом и принялись за его ремонт. Они уже построили импровизированный деревянный мост через реку, когда рано утром фламандцы предприняли контратаку. Фламандцев было несколько тысяч, их возглавлял сам Питер ван ден Босше и женщина-знаменосец с крестом Святого Георгия. Сеньор де Семпи сдерживал их достаточно долго, чтобы Клиссон смог переправить через мост подкрепление. Фламандцы были разбиты в рукопашной схватке и обращены в бегство понеся большие потери. Знаменосец была убита, а ван ден Босше был тяжело ранен в голову и плечо, и его пришлось нести обратно в Брюгге на носилках. Войска Клиссона потеряли десятую часть своих сил, но переправа была обеспечена. В течение 20 ноября вся французская армия переправилась во Фландрию. Ипр открыл ворота перед французами без боя. 23 ноября Карл VI вошел в город. Комиссары Гента, выданные королю, были казнены за воротами[675].

17. Кампания при Роозбеке, ноябрь 1382 года

Фламандцы поверили заявлениям Артевелде о том, что французскую армию можно удержать к югу от Лиса. Когда же пришли известия о поражении при Комине, паника охватила деревни и города западной Фландрии. За этими известиями быстро последовали передовые отряды французской армии, которые разошлись по всей стране, охваченные гневом против людей, которых они научились ненавидеть как англофилов, сторонников Урбан VI и мятежников. Города посылали делегации к королю с ключами от своих ворот. Повсюду жители заявляли о своей верности французскому королю, нашивая на одежды белые кресты. Но все это было бесполезно. Французские солдаты грабили и жгли все, куда бы они ни пришли. В первые сорок восемь часов были разграблены три крупных сукнодельческих города — Поперинге, Вервик и Месен.

Разрушение Поперинге, города с населением около 4.000 человек, установило новые стандарты жестокости. Отряд герцога Бурбонского прибыл к стенам города вскоре после полуночи 24 ноября и обрушился на ночной дозор, охранявший баррикады у главных ворот, перебив всех, кого смогли поймать, а остальные дозорные разбежались по улицам, разбудив своих сограждан. Жители хватали все, что могли унести, и бежали к другим воротам, в то время как солдаты пробираясь через город и грабили их дома. Затем они планомерно подожгли весь город и с добычей ушли в Ипр. Когда они уходили, прибыла новая орда солдат, в основном фламандских дворян на службе Людовика Мальского. Пламя уже разгоралось, когда новоприбывшие в свою очередь прошли через город, врываясь в каждый дом, в который еще можно было проникнуть, в поисках добычи. Несколько недель спустя в популярном храме в Турени валлийский паломник, находившийся в рядах французской армией, дал красочное описание происходившего. Он прибыл в Поперинге с людьми герцога Бурбонского и оказался в ловушке из-за пожаров. Он описал улицы и площади города, заполненные солдатами и бегущими в панике горожанами, ищущими спасения из этого ада. Рассказчик укрылся в подвале горящего дома. Когда он выбрался оттуда на следующее утро, весь город представлял собой пустыню из обугленного дерева и пепла, а несколько больших зданий еще стояли, охваченные пламенем. Он последовал за потоком людей, пробиравшихся сквозь сильный жар к воротам, и, выйдя за них, бросился в реку. Выйдя из воды на противоположном берегу, он оказался в окружении испуганных и разъяренных жителей города, которые провели всю ночь в лугах, наблюдая за разрушением своих домов. Он едва спасался бегством, преследуемый разъяренной толпой беженцев с пиками и топорами[676].

Филипп ван Артевелде находился в Генте, когда пришло известие о том, что французы переправились через Лис и сразу же уехал, чтобы присоединиться к армии под Уденарде. Английский герольд (бывший герольд Чандоса, биограф Черного принца) сумел пробраться туда из Кале под прикрытием своего иммунитета, принеся известия о текущем состоянии дебатов в Совете Ричарда II. Впервые Артевелде осознал, что шансов на своевременное прибытие помощи из Англии нет. Если бы он поступил мудро, то теперь вел бы оборонительную кампанию в болотистой местности вокруг Уденарде, изматывая врага в течение зимних месяцев. Но битва при Беверхаутсвельде вселила в Артевелде уверенность в своих силах и лишила его осторожности. Он привел свою армию в походный порядок и двинулся на запад, чтобы встретить французскую армию на равнине к северу от Ипра. 20 и 21 ноября 1382 года фламандцы покинули Куртре. 25 ноября они прошли через Руселаре. Ближе к сумеркам они остановились на высоком холме, возвышающимся над дорогой из Ипра, чуть южнее деревни Вест-Роозбеке, которую французы называли Рузбек. Это место находилось примерно в шести милях к северу от французского лагеря. Здесь фламандцы начали окапываться. На следующий день, 26 ноября, французы, многие из которых были спешно отозваны из грабительских рейдов по западной Фландрии, выстроились в боевой порядок и двинулись на север навстречу врагу. Когда они остановились на равнине перед позициями фламандцев, пошел мелкий моросящий дождь. Группа фламандских рыцарей Людовика Мальского проскакала вдоль фламандского лагеря, чтобы разведать позиции противника. Вернувшись они сообщили, что во фламандском лагере было около 40.000 человек. Кроме шестидесяти английских лучников, это были плохо обученные горожане вооруженные древковым оружием и собранные в беспорядочные формирования. Фламандцы занимали сильную позицию на холме, их фланги были защищены лесом и густыми живыми изгородями, а фронт — линией окопов. Но естественной защиты в тылу у фламандской армии не было. Несмотря на превосходство в позиции и значительно превосходящую численность противника, коннетабль Клиссон решился на лобовую атаку на следующее утро.

Ранним утром 27 ноября французы медленно двинулись вперед тремя баталиями. Авангардом командовали коннетабль и маршалы. Самая большая баталия находилась в центре. В ней находился король, ехавший верхом со своими тремя дядями и сеньором де Куси. Их окружали личные телохранители из 400 человек, включая валлийцев Джека Вина. Арьергард составляли отряды из западных провинций, Артуа, Пикардии и Нормандии. Современник описывал жуткий звон металла о металл, когда почти десять тысяч латников двигались по долине. У подножия холма, на котором стояли фламандцы, французы остановились, спешились и отправили своих лошадей в тыл. Теперь две армии разделяло около тысячи футов, но каждая из них была скрыта густым туманом. Начавшаяся перестрелка не принесла существенных результатов ни одной из сторон. Затем, когда королевский знаменосец развернул Орифламму, туман внезапно рассеялся, и яркое зимнее солнце осветило обе армии. Первая французская баталия устремилась вверх по склону холма, чтобы атаковать фламандцев. Артевелде выстроил своих людей в единую фалангу, сосредоточив силы в центре вокруг знамени Святого Георгия. Строй и строгая дисциплина в рядах фламандцев были гораздо более впечатляющими, чем ожидали французы. Несколько артиллерийских батарей обстреляли их приближающуюся баталию. Град стрел и металлической картечи обрушился на первые ряды и несколько видных рыцарей пали замертво. Центр баталии Клиссона был отброшен назад и начал отступать вниз по склону, но французские латники продолжали наступать с флангов. Тогда вторая французская баталия, которой командовали герцог Бурбонский и сеньор де Куси, обошла фламандцев и обрушилась на их незащищенный тыл. Много лет спустя знаменосец герцога Бурбонского вспоминал, как оба командира баталии пробивались рубя топорами налево и направо сквозь плотные ряды врага. Король и герцог Бургундский вышли из своей баталии и расположились на соседнем холме. Оттуда они наблюдали, как фланги первой линии французов охватили фламандцев, а баталия де Куси и герцога Бурбонского смяла их сзади.

Теперь французы начали методичную расправу над своим врагом. Фламандцы запаниковали, их строй сломался, и фаланга распалась на испуганную и бесформенную массу людей, пытающихся спастись бегством. Ангерран де Куси организовал латников в отряды преследования, чтобы добить тех, кому удалось вырваться с поля боя. Многие фламандцы были убиты, пока бежали по полям. Группа из нескольких сотен фламандцев попыталась организовать оборону в лесу, но была окружена и перебита, как и их товарищи. Расправа над побежденными продолжалась до наступления ночи, хотя сама битва продолжалась менее двух часов. Как всегда в средневековых битвах, большинство потерь пришлось на последние стадии сражения, и почти все — на побежденную сторону. По данным флорентийца Бонаккорсо Питти, присутствовавшего при сражении, в результате подсчета потерь, организованного герольдами после его окончания, было обнаружено всего около сотни раненых французов, но не менее 27.500 убитых фламандцев. Девять десятых трупов фламандцев не имели ран. Они были задавлены насмерть в толкучке разбитой армии, утонули, пытаясь пересечь большой пруд в своем тылу, или захлебнулись упав лицом в грязь, когда их товарищи топтали их, пытаясь спастись. Около 3.000 фламандцев были найдены ранеными, но живыми на поле боя. Их добивали кинжалами или топорами, когда они лежали на земле. Несколько выдающихся фламандцев, оставшихся в живых, были взяты в плен и позже обезглавлены по приказу графа Фландрии. Тело Филиппа ван Артевелде было найдено во рву, заваленное трупами его телохранителей. Оно было опознано раненым фламандским пленником и принесено четырнадцатилетнему королю. Он приказал повесить его за шею на ближайшем дереве. Позже оно было доставлено Людовику Мальскому, который отправил его в Ипр, чтобы расчленить на колесе на рыночной площади вместе с телами двух его лейтенантов. Некоторые, даже среди сторонников Людовика, считали, что люди низкого происхождения, погибшие в бою заслуживают лучшего отношения[677].

После битвы при Роозбеке восстание во всей Фландрии потерпело крах. В Уденарде большинство солдат, охранявших фламандские осадные линии, покинули свои посты, как только пришло известие о разгроме. Вылазка гарнизона рассеяла оставшихся. Куртре был разграблен войсками Людовика Мальского в день битвы. Брюгге, самый богатый город Фландрии, постигла бы та же участь, если бы не вмешательство графа. Он убедил короля принять покорность города, но на жестких условиях: контрибуция в 120.000 франков, обязательство возместить ущерб, нанесенный имуществу графа в городе, и обещание разорвать все отношения с англичанами. Это был единственный акт милосердия Людовика. Для сторонников режима Артевелде амнистии не последовало. На площадях городов в течение нескольких месяцев продолжалась череда казней, друзей и сторонников Артевелде вешали, обезглавливали, закапывали живьем или расчленяли на колесах офицеры Людовика Мальского: 92 жертвы в Брюгге, 55 в Ипре, 28 в Уденарде, 16 в Аальсте, 32 в Дендермонде, 17 в Берге и так далее[678].

1 декабря 1382 года король и его главные советники вошли в Куртре, в то время как французская армия расположилась лагерем в полях за стенами города. Они оставались там более двух недель, пока велись переговоры с людьми Гента и разрабатывались планы осады города. Гент потерял в битве большую часть своего мужского населения и всех своих союзников во Фландрии. Он был уязвим для повторного введения блокады и в течение нескольких дней после битвы жители не знали, что делать. Их первым побуждением было подчиниться даже на тех мрачных условиях, которые предлагали французы. Французские лидеры и эмигранты-аристократы из окружения графа ненавидели Гент со страстью, которая и сейчас может шокировать тех, кто читал язвительные стихи, написанные Эсташем Дешаном против этого "корня измены… от Каина и Иуды рожденного". Тем не менее, по мере того, как декабрь шел своим чередом, французская угроза Генту стала казаться менее правдоподобной. Было очень холодно, а сильный дождь залил равнину вокруг города и превратил долины рек Лис и Шельды в бассейны с грязью. Лошади сильно страдали, а капитаны армии, многие из которых служили в долг, хотели вернуться домой. Внутри осажденного города горожане восстанавливали уверенность в себе после первого шока от катастрофы. Сообщения о казнях и конфискациях в остальной Фландрии служили напоминанием о судьбе, которая ожидала самых выдающихся горожан, и укрепили их решимость. Питер ван ден Босше, все еще страдавший от ран, полученных на мосту Комина, прибыл из Брюгге на подводе через несколько дней после битвы. Он взял на себя роль погибшего Артевелде и начал организовывать оборону.

Примерно в середине декабря 1382 года Совет французского короля принял решение отказаться от кампании и расплатиться с большей частью армии. Как только эта новость достигла Гента, городские лидеры прервали переговоры. 18 декабря французы покинули Куртре, чтобы встретить Рождество в более благоприятной атмосфере Турне. Последним их действием перед отъездом было изъятие шпор и доспехов, снятых с тел французских рыцарей, убитых в битве при Куртре за восемьдесят лет до этого, которые все еще висели в церкви Нотр-Дам. Эта знаменитая битва, одно из самых унизительных поражений, понесенных французским оружием в средние века, приобрела символическое значение в сознании обеих сторон. Теперь она была отомщена. Когда король и его свита отбыли, войска вошли в город через недавно разрушенные ворота и завершили опустошение, начатое людьми графа Фландрского тремя неделями ранее, подвергнув его систематическому разграблению. Тех жителей, которые не успели спрятаться или убежать, убивали на улицах и в домах. После этого большая часть города была сожжена[679].

После битвы при Роозбеке Гент сражался еще почти три года, но сражался в одиночку. В политическом плане победа Франции была полной. Суверенитет Франции над Фландрией стал реальностью впервые за более чем столетие. Граф, хотя номинально и восстановил свою прежнюю власть, удалился во франкоязычные кастелянства на юге, а реальная власть во Фландрии была разделена между его офицерами и министрами короля Франции. Условия подчинения Брюгге, послужившие образцом для других городов, предусматривали, что брюггцы будут "признавать короля Франции своим сувереном и подчиняться ему и его лейтенантам, прево, офицерам и сержантам… так же, как это обязаны делать подданные других пэров Франции". Апелляционная юрисдикция Парижского Парламента во Фландрии, которая была чистой формальностью на протяжении большей части XIV века, была восстановлена. Французы взяли под контроль большинство крупных городов. Они назначили своих капитанов в Брюгге и двух его портах — Слейсе и Дамме. Аарденбург, тогдашний морской порт в широком устье реки Звин, получил гарнизон из 200 бретонцев. Куртре был передан под командование ставленника герцога Бургундского. Ипр и Гравелин стали частью военного командования сеньора де Семпи и были включены в кольцо французских крепостей вокруг Кале[680].

Одним из первых действий французского правительства после победы было распространение торгового эмбарго против Англии на Фландрию, где оно никогда ранее не применялось. Все сделки с англичанами были запрещены. Это решение, за которым вскоре последовал уход ганзейских купцов, нанесло глубокий ущерб фламандской суконной промышленности. Это была коммерческая катастрофа для Брюгге, который был перекрестком североевропейской торговли. Процветающее английское торговое сообщество во Фландрии было уничтожено в одночасье. Джон Саломон, глава английских купцов в Брюгге, проживший там четверть века и служивший судовым маклером и казначеем английского правительства во Фландрии, погрузил все свои товары и деньги на корабли в Слейсе и бежал в Лондон, когда французы вошли в город. Другие, кто действовал менее быстро, потеряли все свои капиталы и имущество, поскольку английские активы были конфискованы короной и переданы коннетаблю Франции. По крайней мере, четыре англичанина в Брюгге были казнены как сторонники Гента. После того как Кале был отрезан от Фландрии, а все порты графства оказались в руках французов, торговля шерстью между Англией и Нидерландами практически прекратилась, пока весной англичанам не удалось создать новый порт для экспорта шерсти в Мидделбурге в Зеландии. Это позволило продолжить торговлю шерстью через Антверпен. Но объемы были значительно меньше, чем в предыдущие годы, а цены были низкими[681].

Французская оккупация Фландрии, последовавшая за подчинением герцога Бретани годом ранее, стала для Англии крупным стратегическим поражением. Впервые за почти полвека все приморские провинции Франции к северу от Жиронды оказались под эффективным французским контролем. Это положило конец союзу, который был одной из опор английской политики с самого начала войны. Кроме того, она затронула английское население сильнее, чем любое из череды несчастий последних лет. Фламандские города были не только союзниками, но и крупными рынками для английского экспорта, а также судоходными и банковскими центрами европейского значения. Возможно, никакое другое событие так ярко не символизировало новое международное положение Фландрии, как ее номинальный переход на сторону авиньонского Папы. У Климента VII были все основания осыпать щедротами гонца, который принес ему первое сообщение о битве. Карл VI дал жителям Брюгге "пять или шесть дней на размышление", прежде чем подчиниться его приказу признать Климента VII. Жителям Ипра представитель короля сказал, что по этому вопросу им "следует думать так, как думает король". Остальной Фландрии было дано время до Пасхи, чтобы заявить о своей приверженности делу, которое стало одним из главных инструментов внешней политики Франции и символом ее системы союзов[682].

* * *

Битва при Роозбеке оказалась не менее судьбоносной и для самой Франции. Поражение Гента стало серьезным ударом для радикальных политиков во французских городах, которые стали главными внутренними врагами монархии. Они рассчитывали на поражение Франции во Фландрии, чтобы продолжить свою кампанию против военных налогов. Исход сражения разрушил их надежды и позволил министрам короля отомстить за все унижения последних двух лет. Примерно треть армии осталась при короле после того, как остальная была распущена. Войска сопровождали его на юг через равнину Пикардии, направляясь к Парижу.

11 января 1383 года Карл VI и его дяди появились у ворот Сен-Дени столицы с примерно 2.000 солдат в полном вооружении, выстроенных в баталии, как для битвы. Ведущие горожане собравшиеся у ворот, чтобы принять короля, как того требовала традиция, получили приказ вернуться в свои дома. Войска сняли цепи и барьеры на воротах и вошли внутрь с мечами наизготовку во главе с коннетаблем, адмиралом и двумя маршалами. Солдаты заняли главные здания, общественные места и перекрестки дорог. Это не было военной операцией, а демонстрацией, рассчитанной на то, чтобы потрясти жителей самого политически активного города Франции. Отряды солдат прошли по улицам, арестовывая всех, кто, как считалось, организовывал или поощрял сопротивление новым налогам в предыдущем году. Главные оппозиционные политики были брошены в камеры Шатле, где они встретились с массой мелких агитаторов и тех, кто имел несчастье вызвать недовольство дядей короля. Запреты распространялись на недовольных и демагогов, некоторые из которых подстрекали на бунт против короны еще в 1358 году. Парижский Парламент, который пытался играть умеренную роль в спорах, попал под особое подозрение. Один из его председателей был арестован вместе с двумя видными адвокатами. Одним из них был Жан де Маре, адвокат трех сменявших друг друга королей Франции и советник герцога Анжуйского, который вызвал гнев герцога Бургундского тем, что слишком хорошо отзывался о гражданах Парижа во время их переговоров с правительством.

Казни начались на следующий день. Первыми жертвами стали два торговца сукном и ювелир. За ними на эшафот с интервалом в несколько дней отправлялись группы из шести или восьми жертв одновременно. Жан де Маре был обезглавлен, несмотря на всеобщее сочувствие, которое испытывали к нему при дворе. По словам Фруассара, он отказался выразить раскаяние в содеянном, заявив с эшафота, что не сделал ничего, чтобы заслужить свою участь. Несколько заключенных покончили жизнь самоубийством в своих камерах, не дождавшись своего часа. Тем временем в ход пошли обычные ритуалы унижения горожан. Главные ворота Парижа были сняты с петель и брошены на землю. У ворот Сент-Антуан был снесен участок стены. Рядом была перестроена Бастилия, чтобы противостоять нападению со стороны города и предоставить королевским войскам возможность войти в город "даже против воли его жителей". Цепи, которые традиционно складывали на углах улиц, чтобы протянуть их через них во время беды, и являвшиеся символом того, что парижане сами владеют своим городом, были конфискованы и перевезены в Венсен. Солдаты были размещены на постой по домам парижан, а всем жителям было приказано сдать доспехи и оружие. 17 января 1383 года король вошел в большой зал дворца на острове Сите, чтобы объявить о ликвидации большинства гражданских институтов столицы: должности купеческого прево и эшевенов были упразднены, а их функции переданы королевскому прево. Были уволены главы городских гильдий, а также квартальные, пятидесятники и сотники, командовавшие гражданским ополчением. Деятельность религиозных братств, столпов столичной общинной жизни, была приостановлена на неопределенный срок. На видных граждан были наложены крупные штрафы, которые были использованы на погашение задолженности перед капитанами, воевавшими во Фландрии[683].

Целью репрессий была не просто месть, как бы это ни было приятно герцогу Бургундскому, который лично выдержал притязания парижан весной 1382 года. Правительство было намерено сделать налогообложение королевской прерогативой, не ограниченной никакими требованиями согласия со стороны налогооблагаемых. Большинство членов королевского Совета, очевидно, возражали против этой политики, но герцог Бургундский и его союзники-аристократы их переубедили. Это была главная тема грандиозной оратории с перечислением грехов парижан, которую канцлер, Пьер д'Оржемон, произнес 1 марта с мраморных ступеней дворца перед огромной толпой горожан, по одному от каждого дома города. Главным пунктом обвинения против них было то, что они отказались согласиться на уплату налогов, необходимых для обороны королевства. Теперь их отказ был квалифицирован как государственная измена. Трудно было бы придумать более радикальное или явное отречение от традиционной договорной основы королевского налогообложения. За речью канцлера последовал характерное представление политического театра, в котором королевские принцы упали на колени, чтобы умолять короля-ребенка помиловать своих провинившихся подданных. Карл VI помиловал их, но канцлер уже высказал главное, и королевские чиновники уже действовали в соответствии с этим. 20 января 1383 года в Париже королевским указом были вновь введены налог с продаж и габель по ставкам, еще более высоким, чем действовавшие ранее[684].

Процессы, очень похожие на парижские, проводились специальными комиссарами и местными бальи в большинстве крупных городов севера. В Руан офицеры короля прибыли в марте с военным эскортом под командованием адмирала Франции. Триста жителей были вытащены из своих домов и брошены в тюрьму. Те, кто, как считалось, организовал сопротивление сбору налогов, были казнены. В Амьене олигархия из самых богатых горожан получила контроль над муниципальными учреждениями. Проскрипции и казни были проведены в Реймсе, Шалоне, Труа и Сансе — во всех местах, где в 1381 и 1382 годах произошли беспорядки, связанные с попытками правительства собрать военные налоги. Король сам руководил наказанием Орлеана за преступления против короны, которые восходили к гражданским войнам 1350-х годов. За всеми этими визитами последовали ритуальные помилования, крупные штрафы, принудительные займы и восстановление чиновников в должности по королевскому указу. Лангедоку не пришлось долго ждать, прежде чем его постигла та же участь. Там не было вторжения армии на юг и кампании казней, но в июле 1383 года Генеральные Штаты Лангедока были созваны в Лион, чтобы услышать, как уполномоченные короля объявляют о восстановлении налога с продаж и упразднении всех самоуправляющихся консульств городов. В начале следующего года города вернули свои консульства, но были вынуждены заплатить штраф в размере 800.000 франков за восстания, восходящие к налоговым забастовкам 1378 года. Эта огромная сумма, эквивалентная подымному налогу в размере шести франков в год с каждого налогооблагаемого домохозяйства в течение следующих четырех лет, представляла собой непосильное бремя, усугублявшееся тем, что ее сбор был сосредоточен в горстке городов, таких как Тулуза и Каркассон, которые, как считалось, несли основную вину за недавнюю оппозицию королевской политике. Принцип налогообложения по королевскому приказу, который так и не был признан при Карле V, теперь открыто утвердился во всем королевстве. Собрания Генеральных Штатов Лангедока стали менее частыми и более покладистыми. Генеральные Штаты Лангедойля не собирались вообще до 1413 года и лишь изредка после этого[685].

* * *

Граф Кембридж прибыл в Англию с остатками своей армии за несколько дней до битвы при Роозбеке. Люди вернулись на кастильских кораблях, с подорванным здоровьем, без лошадей и снаряжения, принеся с собой рассказы о мятеже и предательстве. Кроме того, их численность сильно сократилась. Сорок один большой корабль доставил их в Португалию, но потребовалось только двенадцать, чтобы вернуть их обратно. Джон Гонт рассчитывал на то, что Кембридж сможет удержать свои позиции в Португалии, пока он планирует свои дальнейшие действия против Кастилии. Он был в ярости, умыл руки от вернувшейся армии и отказался выплачивать ей жалованье.

Но даже сейчас чаша горечи герцога Ланкастера была еще не полна. Бадахосский договор оказался лишь первым этапом более тесного союза между Португалией и Кастилией. В течении зимы 1382–83 годов здоровье Фернанду I продолжало ухудшаться. Он перестал принимать даже эпизодическое участие в управлении своим правительством, которое от его имени осуществляла Леонора Телес с помощью небольшой группы близких советников: ее любовника Хуана Фернандеса Андейро; ее брата Жуана Афонсу Тело, адмирала Португалии; Гонсало Васкеса де Азеведу, доверенного лицо короля, а теперь и королевы; коннетабля Альвару Переса де Кастро, который помогал вести переговоры по Бадахосскому договору; и Мартина, епископа Лиссабонского, фактического лидер партии авиньонского Папы в Португалии. Некоторые из этих людей на самом деле были кастильцами: церковники, такие как епископ Лиссабона, или старые гранды, такие как Андейро и Кастро, которые поддерживали короля Педро I в Кастилии до его гибели, а затем сделали новую карьеру в качестве изгнанников при дворе короля Португалии. Все они были обязаны своим положением покровительству королевы и отчаянно пытались найти способ удержать власть после смерти Фернанду I.

В октябре 1382 года они нашли радикальное решение. Королева Кастилии недавно умерла и по их замыслу, Хуан I должен был сам жениться на принцессе Беатрисе вместо своего малолетнего сына. Хуан I, рассуждали они, с гораздо большей вероятностью привлечет все ресурсы своего королевства для защиты интересов Беатрисы, если он будет ее мужем, чем если бы он был только ее потенциальным тестем. В частности, от него можно было ожидать сдерживания амбиций сыновей Инес де Кастро, оба из которых жили в его королевстве. Более того, поскольку у Хуана I было два сына от первого брака, его потомки от двух браков могли основать разные династии, правящие в Кастилии и Португалии. В ноябре 1382 года Хуан Фернандес Андейро возглавил великолепное посольство в Кастилию, чтобы представить Хуану I предложения королевы Леоноры. Весть об этих событиях, вероятно, достигла Англии в начале 1383 года, когда еще один посланник Фернанду I прибыл в Вестминстер, чтобы покривить душой перед министрами короля. Вскоре за ним последовал Флоримон, сеньор Леспарре, гасконский военнопленный в Кастилии, с предложением от самого Хуана I о мирной конференции, на которой можно было бы выкупить ланкастерские претензии на его королевство[686].

* * *

21 декабря 1382 года епископ Диспенсер официально принял обет крестоносца на Кресте Святого Павла в Лондоне. Вскоре после этого его уполномоченные начали объезжать провинции, проповедуя и даруя отпущение грехов всем, кто записался на службу в его армию или участвовал в расходах на крестовый поход. Была развернута национальная кампания по продаже индульгенций, поддерживаемая меркантильным маркетингом и неправдоподобными полномочиями индульгенций, которые выходили далеко за рамки всего, что было разрешено буллами Папы. Число проповедников крестового похода пополнилось самозванцами и ловкачами, которые наживались на созданном ажиотаже. Результаты были впечатляющими. Орда людей, джентльмены, монахи и священники, крестьяне, подмастерья и торговцы, богатые и бедные, все покупали пропуск в рай. Однако, по словам Фруассара, профессиональные воины отнеслись к этому сдержанно. "Солдаты никогда не идут на войну не получив денег наперед, — заметил он, — они не могут жить на индульгенции". Но сундуки епископа были наполнены золотом и серебром, а также драгоценностями, пожертвованными верующими и он мог позволить себе платить им[687].

Министры короля, как всегда реагировавшие на события по мере их возникновения, оказались в затруднительном положении. Для них были жизненно важны судьба фламандских повстанцев и английские коммерческие интересы в Нидерландах. Более того, после гибели Португальского пути Фландрский путь был единственной открытой для них агрессивной стратегией. Но, по мнению Совета, епископ Норвича был неподходящим человеком для этой работы, а также были серьезные сомнения по поводу того, каких солдат-любителей он мог набрать, и по поводу его собственной пригодности в качестве командующего армии. Кроме того, Совет был обеспокоен тем, стоит ли позволять ему бродить по континенту без какого-либо прямого политического контроля со стороны офицеров короля. Поэтому примерно 12 декабря 1382 года, через неделю после того, как Совет санкционировал кампанию по набору армии епископом, он попытался поставить его на место и объявил, что король соберет собственную армию и лично поведет ее во Фландрию. Целью новой армии будет снятие блокады с Гента и изгнание французов из Фландрии. План правительства заключался в том, чтобы вовлечь крестоносцев в ряды королевской армии и, вероятно, оно надеялось присвоить и средства епископа. Этот план был одобрен светскими и церковными магнатами и большим количеством военных на Большом Совете, который состоялся в январе 1383 года. В Гент был послан рыцарь с сообщением, что помощь скоро будет оказана. В Лондоне был создан комитет из представителей Гента и изгнанников из Брюгге и Ипра для поддержки этого предприятия. Франс Аккерман, один из трех капитанов Гента, назначил себя адмиралом Фландрии. Он прибыл в Англию в начале января с эскадрой из девяти кораблей, собранных в гаванях Четырехградья Vier Ambachten, и предоставил их в распоряжение английского правительства. Тем временем Питер ван ден Босше в Генте планировал захватить порт в западной Фландрии, через который можно было бы поддерживать связь с Англией и доставлять в город войска и припасы. 26 января 1383 года большой отряд из горожан Гента и наемников напал на Аарденбург, тогда важный портовый город в устье реки Звин напротив Слейса и через три дня взял его штурмом, расправившись с французским гарнизоном[688].

План Совета сделать вторжение во Фландрию королевским предприятием имел много достоинств, но он натолкнулся на два препятствия. Первым было противодействие самого короля. Ричард II не разделял энтузиазма Карла VI по поводу войны и не хотел в ней участвовать. А без него не было никого, кто мог бы по праву забрать командование из рук Диспенсера. Второй проблемой были деньги. Субсидии в одну десятую и пятнадцатую, за которую осенью проголосовала Палата Общин, было недостаточно для содержания армии в 6.000 человек, которую хотел собрать Совет. Большой Совет предположил, что без новой парламентской субсидии это невозможно. Однако шансы на получение новой субсидии казались ничтожными, учитывая, с какой неохотой была одобрена последняя. Так оно и оказалось.

Когда 23 февраля 1383 года Парламент собрался в Вестминстере, Совет и епископ Норвичский представили на рассмотрение конкурирующие планы. Совет пытался заручиться поддержкой для королевской экспедиции, финансируемой за счет новых налогов, а епископ предложил вести свою собственную армию во Фландрию, финансируя кампанию из средств, собранных от продажи индульгенций, а также из доходов от налогов, утвержденных предыдущим Парламентом. В окончательном варианте предложение Диспенсера заключалось в том, чтобы собрать армию из 5.000 человек и держать ее в поле в течение целого года. Как только ему будет выплачена субсидия, передовой отряд из 2.000 человек отправится для снятия блокады с Гента. Остальные войска должны были последовать весной, чтобы занять остальную часть Фландрии. Притязания епископа вызвали сильное раздражение среди лордов, большинство из которых поддержали предложения Совета. Диспенсер подвергся жестокому перекрестному допросу со стороны пэров. Пэры заявили, что если Франция должна быть завоевана английским оружием, то она должна быть завоевана для короля, а не для церкви. Они считали, что епископ, имеющий ограниченный военный опыт, может обрести серьезные проблемы, если будет сам осуществлять командование. Если крестовый поход все же состоится, Диспенсеру следует, по крайней мере, передать военное командование подходящему светскому полководцу. Лорды были традиционными советниками короля по таким вопросам, но их мнение было отвергнуто Палатой Общин на корню. Парламентарии, как никто другой, переживали по поводу французской оккупации Фландрии, но считали, что если епископ Норвичский готов вернуть Фландрию, не требуя дополнительных средств, то ему следует позволить это сделать. Финансы, однако, были не единственным фактором в их расчетах. Голосистая фракция в Палате Общин, возглавляемая братьями архиепископа Кентерберийского Филиппом и Питером Куртене и поддерживаемая с улиц городскими толпами, открыто презирала военные навыки дядей короля и сомневалась в добросовестности Совета. Фракционеры подозревали (вероятно, справедливо), что королевская армия, которую предлагал Совет, на самом деле предназначена для удовлетворения амбиций Джона Гонта в Кастилии и были полны решимости не допустить этого. Не довольствуясь одобрением предприятия епископа Диспенсера, Палата Общин потребовала, чтобы король и все три его дяди остались в Англии, чтобы следить за границей с Шотландией. Для убедительности парламентарии добавили, что, по их мнению, предложение кастильского короля о переговорах должно быть принято. По мере продолжения заседания Джон Гонт становился все более раздражительным и в конце концов покинул зал в отвращении[689].

Не имея средств для финансирования собственных планов, королевский Совет был вынужден подчиниться воле Палаты Общин. Через неделю после закрытия Парламента Казначейство выплатило епископским уполномоченным почти 30.000 фунтов стерлингов из средств, полученных от последней парламентской субсидии. Остальная сумма была выплачена поэтапно в течение последующих недель. Диспенсеру даже удалось избежать какого-либо реального контроля за своим военным командованием. С явной неохотой он заявил лордам, что примет королевского лейтенанта, наделенного высшими полномочиями по всем военным вопросам. Он предложил четыре имени, из которых король мог бы выбрать одно, но в документе, который в итоге был согласован, была оговорка, что если он не сможет договориться с назначенным лейтенантом, то "король в таком случае будет доволен тем, что упомянутый епископ будет управлять и распоряжаться армией… во всех отношениях". Диспенсер не собирался заключать соглашение, которое позволило бы кому-то другому сместить его, и в итоге королевский лейтенант так и не был назначен. Вместо этого Диспенсер назначил четырех человек своими светскими капитанами: сэра Хью Калвли, сэра Уильяма Фаррингдона, сэра Уильяма Элмхэма и сэр Томаса Тривета. Позже к ним присоединился сэр Роберт Ноллис, который не утратил аппетита к сражениям, хотя ему уже должно было быть за шестьдесят. Все они были опытными профессиональными солдатами, чье присутствие в армии должно было внушить доверие критикам этого предприятия. Но никто из них не имел такого звания, чтобы главенствовать над Диспенсером[690].

2 апреля 1383 года в королевском поместье Сальватерра-де-Магос на левом берегу Тежу был разыгран заключительный акт примирения Португалии с Кастилией. Брачный договор между двумя странами был скреплен в зале, пока Фернанду I томился, больной и отстраненный от дел, в другой части здания. Это был замечательный документ. Принцесса Беатриса должна была выйти замуж за Хуана  I, как только будут организованы соответствующие церемонии, а после смерти Фернанду I они будут править совместно как король и королева Португалии. Настоящими бенефициарами договора должны были стать королева Леонора и ее любовник. По условиям договора ни Хуан  I, ни его невеста не должны были иметь никакого контроля над управлением страной, который должна была осуществлять Леонора до тех пор, пока у них не появится наследник, доживший до четырнадцати лет. Самые продуманные положения были включены для обеспечения автономии Португалии и независимости ее институтов власти. Главный португальский соперник Леоноры, инфант Жуан, открыто заявил, что этот брак не мог быть одобрен Фернанду I. Он также считал, что королева будет глубоко непопулярна в городах Португалии. Вероятно, он был прав по обоим пунктам. Но дон Жуан полностью зависел от Хуана  I и ничего не мог сделать. Он был вознагражден за свою откровенность тем, что его заманили в королевский замок Сьюдад-Родриго, где он был арестован, а его передвижение ограничено по приказу короля. 17 мая 1383 года Беатриса сочеталась браком с кастильским королем в соборе Бадахоса на фоне экстравагантных торжеств, которые обошлись так дорого, что Хуан  I был вынужден ввести полугодовое налогообложение, чтобы оплатить их. Что касается Фернанду I, то он отказался присутствовать на церемонии и послал личного эмиссара для принесения очередных извинений Джону Гонту в Англию[691].

17 марта 1383 года во все города Англии были разосланы гонцы, призывавшие крестоносцев отправиться на побережье в Сэндвич. Ровно через два месяца около 8.000 человек высадились в Кале, а еще около 3.000 собирались на побережье Кента и Эссекса. Признаком энтузиазма, вызвавшего призыв в армию в Англии, стало то, что большинство этих людей были добровольцами, служившими без жалованья, и что лучники значительно превосходили по численности латников, возможно, в соотношении три к одному. 16 мая 1383 года епископ Норвичский спешно пересек Ла-Манш, чтобы открыть кампанию, опасаясь, как говорили, что если он задержится в Англии слишком долго, Совет освободит его от командования[692].

Стратегия Диспенсера во многом определялась агентами фламандских повстанцев. В начале марта в Англию прибыла большая фламандская миссия: тринадцать купцов из Гента и различные изгнанники из Брюгге. Семь из них остались в Лондоне, чтобы консультировать Совет, а остальные шесть сопровождали епископа в его приключении. Первоочередной задачей Диспенсера было прорвать французскую блокаду вокруг Гента. Поэтому 19 мая 1383 года, не дожидаясь прибытия остальной армии, он вывел свои войска из Кале и направился по прибрежной дороге к Гравелину. Возможно, Диспенсеру не повезло, что его предприятие началось с серии впечатляющих успехов, поскольку его гордыня во многом объясняет последовавшие за этим катастрофы. 20 мая Бурбур, крупная крепость, охранявшая дорогу на Брюгге за рекой Аа, сдалась без боя. Гравелин защищали его жители при поддержке большого бретонского гарнизона, но город пал при первом же штурме. В гавани крестоносцы захватили семь больших грузовых судов, а также большое количество рыбацких лодок. Было захвачено так много лошадей, что они продавались по шиллингу за голову. Дюнкерк, следующий город на побережье, был атакован с суши и моря, но сдался, чтобы не подвергнуться той же участи. Армия крестоносцев вошла в город, вероятно, рано утром 25 мая.

Министры французского короля были предупреждены о готовящемся вторжении по меньшей мере за шесть месяцев, но, похоже, до последнего момента они не воспринимали крестовый поход Диспенсера всерьез и не предприняли никаких шагов по набору армии, а оборона была возложена на местные силы. Обороной командовали один из внебрачных сыновей Людовика Мальского, Луи де Хазе, и сеньор Диксмюде, который был главным территориальным магнатом юго-западной Фландрии. Эти два человека собрали армию, которая, по общему мнению, была значительно больше, чем у Диспенсера, но ее состав был весьма неоднородным. Основу их армии составляли аристократы графства Фландрии и около 1.900 человек из французских гарнизонных войск, размещенных во Фландрии. Остальные были ополченцами из округа Брюгге и близлежащих городов Ипр, Фюрне и Берг. По крайней мере, один из капитанов этих войск тайно поддерживал связь с Диспенсером и даже те, кто был предан, сомневались в своих людях. Многие из них были сторонниками Урбана VI, а другие больше симпатизировали англичанам, чем своим новым французским господам.

25 мая 1383 года Луи де Хазе, подошел к Дюнкерку с юга, через несколько часов после того, как англичане заняли город. Диспенсер и Калвли вывели своих людей за ворота и выстроили их в боевом порядке под стенами, подняв знамя с папскими скрещенными ключами, а также знамя с фамильным гербом Диспенсера. Был послан герольд, чтобы переговорить с приближающейся ордой и, возможно, убедить ее перейти на свою сторону. Но герольд был схвачен и убит группой фламандских рыцарей еще до того, как достиг вражеской линии — редкий случай нарушение конвенции, которая защищала герольдов от насилия в военное время. Увидев это со своих позиций, англичане сразу же атаковали. Фламандцы беспорядочной массой двинулись им навстречу, но лишь немногие из них добрались английских линий. Они были тысячами уничтожены плотными залпами стрел английских лучников. Городские ополченцы фламандской армии побежали первыми. Профессиональные солдаты, стоявшие за ними, пытались удержать свои позиции, но к этому времени их численность значительно сократилась. Их строй был прорван, и они были разгромлен. Когда англичане добили оставшихся в живых, разразилась сильная гроза. Англичане утверждали, что погибло 10.000 человек. Священники, монахи и монахини, с удовлетворением записал хронист Томас Уолсингем, понесли больше потерь, чем любая другая группа во фламандской армии. В течение нескольких дней крестоносцам покорилось большинство крепостей региона, включая крепость Кассель и города Ньивпорт, Поперинге и Берг. Тем временем из Англии прибыл сэр Томас Тривет с остальными профессиональными войсками Диспенсера. В Париже министры Карла VI были потрясены. Все достижения после победы при Роозбеке была утрачены на глазах. 27 мая, через два дня после битвы при Дюнкерке, они приказали набрать на севере Франции новую армию, вторую за год для вторжения во Фландрию[693].

18. Крестовый поход епископа Норвичского, май-сентябрь 1383 года

Рано утром 9 июня 1383 года английская армия появилась у западных ворот Ипра. Решение напасть на этот большой и густонаселенный город было навязано Диспенсеру представителями Гента и Питером ван ден Босше. Питер прибыл почти одновременно с востока с большим собственным войском, чтобы поддержать наступление епископа. Впоследствии неудача сделает это решение спорным, но в то время его поддержали все английские советники Диспенсера по веским политическим и стратегическим причинам. Ипр был главным перекрестком дорог восточной Фландрии. Его занятие английской армией не только открыло бы сообщение по дорогам между Гентом и английской базой в Кале, но и перекрыло бы самый удобный маршрут для французской армии, при вторжении во Фландрию. Англичане попытались ворваться в ворота. Но жители Ипра уже несколько дней ожидали нападения и были готовы. Большой колокол гильдии ткачей поднял тревогу, как только было замечено приближение англичан. Первый английский отряд, достигший Баттерских ворот, был встречен пушечными залпами. Далее на юг был предпринят штурм Храмовых ворот, который был также отбит. На следующий день англичане предприняли одновременный штурм нескольких ворот, на этот раз при поддержке контингента из Гента, но добились не большего успеха. 11 июня Диспенсер и Ван ден Босше расположили свои силы вокруг города и приступили к длительной осаде[694].

Ипр был значительным городом, защищенным непрерывным кольцом стен и башен и двумя концентрическими линиями рвов. Епископу доложили, что гарнизон слаб, а его запасы невелики. Вероятно, он также ожидал некоторой поддержки от сторонников Урбана VI и от мощной гильдии ткачей. Однако события предыдущего года пошатнули в городе поддержку Гента и Англии. Жители окрестных земель были согнаны за стены со всем продовольствием и домашним скотом. Известные сторонники Гента были изгнаны из Ипра. Были накоплены огромные запасы зерна и введен строгий режим контроля цен. Прибывшие англичане обнаружили, что рвы затоплены а, обширные пригороды города, где была сосредоточена большая часть промышленности, были частично разрушены — жертва, которая окончательно погубит некогда великую торговлю тканями. В самом городе бреши в стенах были спешно залатаны. Плотники трудились, укрепляя стены выступающими деревянными боевыми галереями, с которых можно было сбрасывать камни на штурмующих. На вершине всех главных ворот были установлены пушки, стреляющие картечью или ядрами. Обороной руководил фламандский дворянин Питер ван дер Зипе с отрядом, набранным в основном из фламандских солдат герцога Бургундского. Но костяк сопротивления составлял местный патрициат, дворянство окрестностей и население города, которые были вооружены и обучены за несколько дней до прибытия англичан, заняв свои посты с яростной решимостью[695].

Хотя основная часть осаждающей армии переправилась через Ла-Манш вместе с Диспенсером, именно люди из Гента взяли на себя ведущую роль в осаде. Они были гораздо лучше оснащены, чем их союзники, и имели больше опыта ведения осадных войн в сложной, болотистой местности восточной Фландрии. Те немногие здания, которые еще остались за пределами Ипра, были укреплены и вооружены артиллерией. Вокруг города были вырыты траншеи, которые через равные промежутки времени были укреплены деревянными фортами. Вдоль стен были вырыты мины. Перед главными воротами были поставлены огромные камнеметы, которые постепенно превращали их в руины. Отряды инженеров-гидротехников трудились над отводом местных ручьев от города и осушением рвов перед стенами. Рабочая сила и материалы были реквизированы по всей западной Фландрии. Были построены большие деревянные понтоны, чтобы штурмовые группы могли подойти к основанию стен. Защитники сделали все возможное, чтобы воспрепятствовать этим усилиям. Вылазки из города поджигали осадные сооружения противника. Мины были захвачены и уничтожены. Ремонтные бригады работали по ночам, чтобы устранить повреждения, прежде чем рассвет принесет новый шквал камней, обрушивающихся на стены и ворота. Но продвижение осаждающих казалось неумолимым. В течение двух недель поставка припасов в город была прекращена. Оба кольца рвов были осушены и частично заполнены древесиной и щебнем. Основные бои развернулись в северном секторе вокруг ворот Диксмюде и Боэзинге. На рассвете 24 июня, в середине летнего дня, семь понтонов были переброшены на место между этими двумя воротами. Англичане собрались на них и попытались подняться на стены с помощью лестниц, но были встречены шквальным фланкирующим огнем из пушек, установленных на обоих воротах, и понесли страшные потери, прежде чем в конце концов прозвучал сигнал к отступлению. Это был первый зафиксированный случай, когда это огнестрельное оружие сыграло решающую роль в обороне укрепленной крепости. Через несколько дней после этого поражения англичане повторили попытку. Штурмовые отряды подошли к стенам с севера и юга. На этот раз от картечи, ядер и стрел их защищали четыре огромных деревянных укрытия на колесах. Но не успели они достичь основания стен, как вылазка из города атаковала их укрытия и заставила отступить. При этой попытке штурма было потеряно пятьсот человек[696].

Неудача этих штурмов стала поворотным пунктом кампании. Осаждающие понесли большие потери под стенами. В последующие недели многие из них умерли от болезней, так как дизентерия распространилась по их лагерю, где по меньшей мере 20.000 человек были сосредоточены в обычных антисанитарных условиях. Припасы быстро истощались. Но, что еще хуже, сообщения о легких победах и больших трофеях в первую неделю кампании соблазнили большое количество англичан принять крест и присоединиться к армии. Они слышали сообщения о том, что Ипр вот-вот падет, и хотели принять участие в разграблении города. Подавляющее большинство этих людей были бесполезными болтунами: лондонскими слугами и подмастерьями, смутьянами и преступниками, беглыми священники, в общем людьми без опыта войны. Многие из них прибыли даже не имея оружия и взяли с собой не больше еды, чем им требовалось для переезда на континент. Диспенсер был совершенно не в состоянии управлять ситуацией. Моральный дух армии рухнул. Епископ и его люди обменивались резкими словами, а по углам раздавались еще более резкие замечания. Начались ссоры по поводу распределения добычи. Сообщалось, что епископ присвоил три бочки золота для собственных нужд. Сэр Томас Тривет, один из немногих капитанов, которому удалось заработать деньги во время осады, почти наверняка получил их в результате дальних рейдов в северную Францию, но многие считали, что он торговал с защитниками. Вновь прибывшие из Англии, сильно разочарованные тем, что они нашли в лагере Диспенсера, дезертировали тысячами, а многие из первоначальных войск ушли вместе с ними. В Англии начали распространяться пагубные рассказы о некомпетентности Диспенсера и разногласиях среди его людей[697].

Тем временем положение английской армии становилось все более неуверенным, так как французы продвигали свои собственные планы по повторному вторжению во Фландрию. В конце июня, после месяца интенсивного призыва, войскам было приказано собраться в местных центрах сбора по всей Франции в последнюю неделю июля. В Вестминстере за этими событиями следили с тревогой, смешанной с определенным удовлетворением среди тех, кто всегда считал епископа Норвичского жалким любителем. Примерно в конце июня Совет предпринял еще одну попытку вырвать у него контроль над армией. Совет предложил отправить во Фландрию графа Арундела в качестве королевского лейтенанта и предложил Диспенсеру передать ему командование. Но Диспенсер, всегда ревнивый к своей власти и недоверчивый к своим капитанам, прислал уклончивый ответ, который был истолкован как отказ и Арундел остался в Англии[698].

В последнюю неделю июля 1383 года епископ Норвичский, осознав масштаб французских приготовлений, обратился к переговорам. Он объявил местное перемирие и послал в город гонца, чтобы предложить защитникам условия капитуляции. Он обещал, что их жизнь и имущество будут в безопасности, если они сдадутся. В противном случае весь город будет превращен в пепел, а его жители перебиты. "Убейте своих капитанов! Подумайте о будущем!" ― кричали фламандские союзники Диспенсера через рвы. Делегаты города вышли к палаткам епископа, где их угощали вином и вишнями, произнося поочередно льстивые речи и издевательские угрозы. Внутри стен ситуация ухудшалась. Защитники были истощены, а их запасы были на исходе. Немногочисленные ручьи, которые все еще протекали через город, застоялись и загрязнились. На улицах воняло нечистотами. В конце концов, было достигнуто предварительное соглашение, по которому город согласился сдаться 20 августа, если до этого времени он не получит помощи от короля Франции. Но либо жители города отказались ратифицировать это соглашение, либо их капитаны отреклись от него. Ясно только то, что 30 июля 1383 года переговоры были внезапно прерваны. Епископ поднял руку, когда горожане покидали его, и отлучил их от церкви именем римского Папы. Проректор аббатства Сент-Мартин, который был таким же верным сторонником Урбана VI, как и Диспенсер, в ответ обратился к тому же Папе с жалобой на действия его легата. Когда делегация возвращалась в город, епископские знамена были развернуты, чтобы показать, что перемирие закончилось[699].

2 августа 1383 года Карл VI принял Орифламму от аббата Сен-Дени и на следующее утро отправился на север в сопровождении герцога Бургундского и его войск. Вперед был отправлен авангард под командованием адмирала Франции Жана де Вьенна с 600 латниками и несколькими отрядами генуэзских арбалетчиков для охраны переправ через реку Лис. Остальная часть армии получила приказ быть в Аррасе к 22 августа. Из Авиньона Климент VII пообещал всем индульгенции, которые должны были сравниться с индульгенциями, раздаваемыми его соперником. В день отъезда короля из Парижа англичане бросились на стены Ипра в последней попытке захватить его до прибытия французов. В штурме, который готовился в течение большей части предыдущего месяца, участвовала вся англо-фламандская армия. Пять ворот были атакованы одновременно. Штурмующие подходили к стенам с лестницами, прикрытые с тыла плотными когортами лучников и защищенные щитами из дерева на колесах. К воротам подогнали повозки, набитые шерстью и порошкообразной серой. Защитники, не имея возможности разбить щиты повозок камнями, выходили из ворот и атаковали повозки копьями, топорами и мечами. В рукопашной схватке экипажи повозок были отброшены назад, а их грузы опрокинуты во рвы. Страшные потери вновь принесли пушки, установленные на воротах, которые скоординированно обстреливали ряды атакующих. Неоднократно отбиваемые от ворот, англичане и их фламандские союзники возобновляли свои атаки в течение шести дней подряд. В конце концов им удалось подвести к одной из надвратных башен большую осадную башню на колесах, оснащенную требюше и тяжелой железной бомбардой, известной как Кентерберийская пушка. Но они не смогли пробить себе путь на стены. 8 августа, после нескольких часов отчаянного боя, последний штурм был отменен[700].

На следующее утро в епископском шатре состоялся военный Совет. Это был повод для разногласий. Англичане приняли на себя основную тяжесть штурмов, и их потери были тяжелыми. Сообщалось, что Жан де Вьенн достиг Лиса, всего в пятнадцати милях к югу, с передовым отрядом французской армии, а король Франции покинул Санлис за два дня до этого. Капитаны Гента хотели форсировать наступление на Ипр и считали, что защитники достигли предела своей выносливости. Но с англичан было достаточно. Они были полны решимости отказаться от осады. К сожалению, они не смогли договориться об альтернативной стратегии. Епископ Диспенсер хотел противостоять французскому королю на реке Лис. Сэр Хью Калвли разработал смелый план ночной атаки на обоз французской армии. Питер ван ден Босше отказался участвовать в этом плане, а три других английских капитана в совете епископа, Тривет, Элмхэм и Фаррингдон, все высказались против него. Их главным опасением было то, что их путь отступления к побережью может быть перерезан наступающей французской армией и считали план Калвли самоубийственным. В итоге каждый остался при своем мнении. На следующее утро, 10 августа, армия в беспорядке распалась. Склады были сожжены, осадные работы брошены, вместе с артиллерией и большей частью добычи. Питер ван ден Босше с отвращением уехал в Гент, забрав с собой большую часть фламандского контингента. Добровольцы, записавшиеся в армию ради крестоносных индульгенций, были уволены, чтобы своими силами пробиваться обратно в Англию. Тривет, Элмхэм и Фаррингдон ушли на запад с основной частью профессиональных войск и основали свой штаб в крепости Бурбур, к югу от Гравелина. Что касается епископа Диспенсера, то он отправился на юг к реке Лис в сопровождении Калвли, оставшихся фламандцев и горстки английских солдат, которых он смог убедить пойти с ним. Они нависли над авангардом Жана де Вьенна, угрожая нападением, но затем свернули свои штандарты и отступили к побережью[701].

В Англии дяди короля, Ланкастер и Бекингем, были встревожены судьбой армии и обороной Кале. Они были полны решимости взять под контроль это предприятие у незадачливого епископа Норвича, пока последние неудачи не превратились в разгром. Однако в Англии в августе ничего нельзя было сделать быстро. Король и его советники предавались удовольствиям, разбросанные по всей стране. Джон Гонт, который большую часть лета провел на шотландской границе, получил известие о наступлении Карла VI в своем замке Понтефракт в центральной Англии. 22 августа он по собственной инициативе созвал свою личную военную дружину. В Вестминстере были предприняты шаги по фрахту торговых судов — самого быстрого способа переправить войска через Ла-Манш. 24 августа Гонт и Бекингем написали Ричарду II, который находился в Йоркшире, письмо, призывая его прибыть на юг и лично принять командование свежей экспедиционной армией[702].

На равнине к северу от Арраса французская армия уже собиралась для вторжения во Фландрию. Это были самые крупные вооруженные силы, которые французская корона собирала на протяжении целого поколения, и они более чем в два раза превосходили по численности армию, сражавшуюся при Роозбеке годом ранее. Победа и грабежи 1382 года вызвали новый энтузиазм к королевской службе. Жалованье, предлагавшееся воинам, было значительно увеличено, что впервые за много лет сделало военную службу выгодным предложением для тех, кто не был ни знатным дворянином, ни профессиональным солдатом. По подсчетам маршалов, на сборы явилось 16.000 латников и 6.000 пехотинцев и лучников — достаточно, как заметил современник, чтобы покорить "многие варварские народы". С учетом пажей и слуг общая численность армии должна была превышать 30.000 человек. Люди собрались со всех концов Франции и франкоязычных территорий империи. Дым от множества костров и беспорядочное скопление повозок и лошадей, заполнивших равнину, не позволив молодому королю осмотреть своих людей, как он планировал. Над массой людей развевались знамена семи герцогов и двадцати семи графов. В великой демонстрации единства к королю присоединились все три его дяди, находившиеся во Франции. Там был даже герцог Иоанн IV Бретонский, впервые появившийся во французской армии после целой жизни на службе Англии[703].

25 августа 1383 года все войско Франции медленно вышло из своих лагерей и двинулось на север. Неделю спустя, 1 сентября, французская армия достигла реки Аа, беспорядочной массой людей, лошадей и багажных повозок, окутанной густым осенним туманом и начала переправляться во Фландрию. К этому времени англичане достаточно хорошо уладили свои разногласия, чтобы попытаться организовать хоть какую-то оборону. Они создали линию импровизированных фортов в церквях, замках и монастырях на северной стороне реки Аа, чтобы задержать продвижение французов. Остальные силы они выстроили в боевой порядок на небольшом расстоянии на южных склонах Монт-Касселя, крутого холма, возвышающегося почти на 600 футов над прибрежной равниной Фландрии, который служил центром обороны региона с древних времен до Первой мировой войны. Но их мужество покинуло их, когда они увидели силу вражеской армии. Они подожгли город Кассель и, отбиваясь от горожан, которые пытались их остановить, под покровом ночи отошли к побережью. Французы быстро разгромили изолированные английские гарнизоны в долине реки Аа и, преследуя англичан, двинулись на север, к Дюнкерку. Сэр Роберт Ноллис с 500 английских и около 1.000 фламандских солдат вел активные арьергардные бои, в то время как его соратники спешно готовились к обороне двух главных опорных пунктов района — Бурбура и Гравелина. 7 сентября французский король прибыл к Бергу, который в то время был крупным речным портом, через который шла большая часть торговли шерстью в западной Фландрии. Ноллис размышлял о защите этого места, но, оказавшись окруженным с трех сторон, поджег деревянные дома города и приказал своим людям уходить. Пока отряд Ноллиса, нагруженный добычей, выходил из ворот, французы перебрались через стены. Большинство фламандских союзников Ноллиса и большая часть населения города были либо перебиты на улицах города, либо погибли в пожаре. Падение Берга открыло дорогу на Дюнкерк. Французы заняли порт без сопротивления на следующий день, что позволило доставлять припасы для их армии по морю[704].

В Англии пятнадцатилетний король отреагировал на поток мрачных вестей из Фландрии весьма своеобразно, что вскоре стал привычным для его подданных. Ничего не предпринимая в ответ на послания своих дядей в течение более двух недель, он впал в панику, когда ему доложили о разворачивающейся на континенте катастрофе. Когда новость о захвате Дюнкерка французами была принесена ему за обеденным столом в городке Давентри, недалеко от Нортгемптона, он опрокинул стол, сел на свою лошадь и поспешно поскакал в Лондон, чтобы встретиться со своим Советом. В Сент-Олбанс аббата разбудили посреди ночи, чтобы потребовать от него замены коня, "как будто он планировал убить короля Франции этой же ночью", — записал язвительный Томас Уолсингем, который был свидетелем этой сцены. На следующий день, 12 сентября 1383 года, король Франции расположился со своим войском на лугах под Бурбуром, где укрылась большая часть английских войск, а Ричард II, оправившись после поездки, председательствовал на экстренном заседании Совета в Вестминстере. Это было тяжелое заседание. Пыл Ричарда II охладел за одну ночь, а планы его дядей отправить его во Фландрию натолкнулись на сопротивление других советников. Не было времени набрать достаточно большую армию, чтобы достойно противостоять войскам Карла VI. Было бы неправильно, говорили советники, выставлять короля на посмешище, отправляя его за границу с чем-то меньшим. Вместо этого было решено усилить гарнизон Кале и окружающих его фортов и отправить Ланкастера и Бекингема спасать епископа Норвичского с теми войсками, которые удастся вовремя собрать. Через Ла-Манш был отправлен гонец с письмами, призывающими Диспенсера продержаться до их прибытия. Тем временем два королевских герцога основали свою штаб-квартиру на острове Танет в северном Кенте, их маршалы собирали людей, а лондонский купец Джон Филпот пытался найти корабли для их перевозки. Но они не предполагали, с какой скоростью рухнет предприятие епископа Норвича[705].

Бурбур был небольшим городом с мощными стенами и заполненным водой рвом. Благодаря своей компактности его было сравнительно легко оборонять даже небольшому гарнизону, не говоря уже о том, что в сентябре 1383 года в него втиснулось около 3.000 человек. Капитаном города был офицер гарнизона Кале по имени Уильям Ху, но реальное командование осуществлялось триумвиратом рыцарей, Триветом, Элмхэмом и Фаррингдоном, которые входили в совет Диспенсера, прежде чем покинуть его под Ипром. Они дали отрицательный ответ на призыв к сдаче, который был направлен им в первый день через герольда короля Франции. Штурм произошел вечером того же дня и начался с мощного артиллерийского обстрела. Залпы стрел, обмотанных горящей просмоленной паклей, подожгли соломенные крыши домов в городе. Французы продвинулись к краю рва, подтаскивая бревна и камни, чтобы соорудить подход к подножию стен и понесли страшные потери от лучников на стенах. С наступлением темноты бретонцы из свиты герцога Иоанна IV Бретонского пошли на штурм с лестницами. Они взобрались на гребень стены, но были отброшены назад в кровавой рукопашной схватке. Знамя герцога Бретани было вырвано у его знаменосца на краю крепостной стены и унесено в город. По мере того как бретонцы отступали, на их место приходили другие, но в свою очередь и их оттесняли назад. К тому времени, когда атака была отменена, около 500 французских солдат лежали мертвыми во рву.

На следующее утро Иоанн IV посоветовал командирам французской армии заключить сделку с гарнизоном. Французские капитаны не хотели увязнуть в длительной осаде в болотах прибрежной Фландрии в начале зимы, а Иоанн IV, со своей стороны, не верил, что Бурбур можно взять штурмом. Его также беспокоила угроза в тылу французской армии со стороны войск Диспенсера и Калвли в Гравелине, расположенном всего в пяти милях. 14 сентября 1383 года Иоанн IV заключил договор с гарнизоном на чрезвычайно мягких условиях. Было решено объявить перемирие на три дня. По истечении этого срока, 17 числа, капитаны Бурбура должны были сдать город французам и сделать все возможное, чтобы сдался и Гравелин. Им должно было быть позволено забрать добычу и даже пленных, среди которых было много богатых жителей города. Кроме того, по секретному соглашению герцог Бретани выплатил им единовременную сумму в 28.000 золотых франков (4.700 фунтов стерлингов) за их покладистость[706].

После сдачи Бурбура большая часть людей из его гарнизона направилась в Кале. Но в город их не пустили, и они были вынуждены ждать на берегу, голодные и беззащитные, пока события решат их судьбу. Тем временем их капитаны направились в Гравелин, чтобы, согласно договоренности с Иоанном IV, убедить епископа Диспенсера в целесообразности сдачи города. По его собственным словам, Диспенсер был готов к бою и когда 19 сентября 1383 года перед стенами города появилась французская армия, он не подчинился призыву французского герольда сдаться, заявив, что он приобрел это место дорогой ценой крови и денег и обязался удерживать его для Папы Урбана VI и короля Ричарда II. Но его люди не поддержали его. Они потеряли всякий интерес к продолжению кампании, которую считали обреченной и не были готовы ждать, пока Джон Гонт пересечет Ла-Манш. Их также беспокоила судьба людей, сгрудившихся на берегу моря под Кале, которые окажутся беззащитными, если французы повернут против них. Вскоре командиры из Бурбура вывели вопрос из-под контроля епископа. Было заключено короткое перемирие, чтобы Диспенсер мог обратиться к английскому правительству за помощью, но, не дожидаясь его истечения, капитаны заключили еще одну сделку с герцогом Бретонским. Они согласились сдать Гравелин за 10.000 золотых франков (1.700 фунтов стерлингов), что, по слухам, составляло стоимость провизии, оставшейся в городе. Около 23 сентября англичане разрушили укрепления Гравелина и вышли из ворот со своей добычей. Жители, которых французы считали предателями, были брошены на произвол судьбы. Они были истреблены бретонцами Иоанна IV, которые начали грабить город, как только англичане ушли. В течение нескольких часов большая его часть была превращена в пепел. Вскоре после этого Карл VI распустил свою армию и повернул на юг[707].

Тут же последовали горькие упреки с обеих сторон. Ведущие деятели французской армии были глубоко недовольны отсутствием решительного сражения. Они считали, что сделка, заключенная с английскими гарнизонами Бурбура и Гравелина, лишила их ценного выкупа. Флорентийский купец Бонаккорсо Питти, который вызвался служить во французской армии ради приключений и добычи, говорил от имени многих из этих людей, когда жалуется, что они ушли с "большими потерями и малой честью". Не один голос обвинял Иоанна IV в сговоре со своими английскими друзьями, чтобы позволить им бежать. Эти обвинения, усиленные слухами и злобой, преследовали его долгие годы. Но условия капитуляций были одобрены герцогом Бургундским по разумным политическим соображениям. Филипп был политиком и дипломатом, которого мало интересовала военная слава. Кампания была одной из самых дорогостоящих за всю историю французской короны, ее стоимость превысила 2.000.000 ливров (400.000 фунтов стерлингов). В казне не хватало денег, несмотря на повторный сбор налога с продаж и крупные займы. Страх спровоцировать очередной бунт налогоплательщиков все еще сильно сдерживал действия французского правительства. Было дешевле выкупить крепости у капитанов Диспенсера, чем держать французскую армию в поле, и это было необходимо сделать до прибытия армии герцога Ланкастера, чтобы возобновить кампанию на более равных условиях[708].

Филипп также заботился о своих собственных интересах. Гент все еще сопротивлялся французской оккупации Фландрии. Пока Карл VI и его дяди были заняты осадой Бурбура, гентцы воспользовались ситуацией, чтобы захватить стратегически важный город Уденарде и восстановить свой контроль над верхней долиной Шельды. То, как они вошли в Уденарде, многое говорило о продолжающейся стойкости фламандской оппозиции. Небольшой отряд под командованием Франса Аккермана был впущен в город ночью самими горожанами. Гарнизон был уничтожен, а каждый француз, которого можно было найти в стенах города, был выслежен и убит вместе со сторонниками короля среди фламандского населения. Широко распространено мнение, что вдохновителями этого переворота были англичане. Английские купцы оказались первыми на месте событий, чтобы скупать награбленные вещи. Завладев Уденарде, первым действием руководителей Гента стало очередное обращение к Англии за военной помощью. Несмотря на унизительный исход крестового похода епископа Норвичского, Англия все еще казалась способом к умиротворению Фландрии. Через несколько дней после падения Гравелина в Вестминстер прибыли гонцы с предложениями герцога Бургундского о немедленном перемирии и приглашением на новую дипломатическую конференцию на границах Кале[709].

В октябре армия Диспенсера небольшими группами вернулась в Англию, встретив ледяной прием. Джон Гонт, все еще страдавший от того, что Парламент отверг его южную стратегию, до самого конца лелеял надежду, что эти войска удастся отвлечь в Гасконь и использовать для новой попытки нападения на Кастилию. Он и его друзья были в ярости от мысли, что возможность была упущена ради предприятия, которое оказалось пустой тратой денег и усилий, причем по причинам, которые они предсказывали. Собственные планы Гонта были не более реалистичными, чем планы Диспенсера, но его гнев разделяли все. Публике, которая приветствовала авантюру Диспенсера и щедро оплачивала ее, было трудно понять ее бесславный конец. Гнев перерос в возмущение, когда стали известны условия капитуляции и масштабы подкупа. Когда 26 октября 1383 года в Вестминстере открылся Парламент, катастрофа во Фландрии занимала главенствующее место во всех обсуждениях. Палата Общин поставил условием предоставления новой субсидии привлечение к ответственности виновных в катастрофе. В результате главным делом сессии стал долгий и язвительный суд над самим Диспенсером, а также его капелланом Генри Боуэтом, казначеем его кампании и тремя главными капитанами его военного Совета — Триветом, Элмхэмом и Фаррингдоном, и несколькими менее значительными фигурами, которые, как считалось, опозорились тем или иным образом. Это было отталкивающее зрелище. Обвиняемые были некомпетентны и нечестны, но их судили как козлов отпущения за провал заранее невыполнимого плана, который был поддержан большинством политического сообщества. Боуэт, которого обвиняли в причастности к получению взяток от французов, сумел обеспечить себе алиби и был оправдан, хотя как настоящий автор плана он был в некотором смысле виновен больше всех. Казначей кампании и военные были приговорены к тюремному заключению сроком, каким пожелает король. Диспенсер энергично защищался перед лицом непрекращающихся издевательств, переругиваясь с обвинителями. Он обвинял своих капитанов, людей из Гента и английское правительство — в общем, всех, кроме себя. Как епископ он был освобожден от наказания, но движимое имущество его епархии было конфисковано, а сам он вернулся к рутинной работе управления епархией на оставшиеся двадцать три года своей жизни. Из всех участников этого дела только Калвли и Ноллис, эти престарелые герои 1350-х годов, вышли из него с чистой репутацией[710].

Глава XI.

Угроза вторжения, 1383–1385 гг.

Ричард II, пятнадцати лет от роду, уже проявлял себя как непостоянный и импульсивный человек. Но самой отличительной чертой его характера была горячая преданность тем людям, которым он доверял. Главным министром короля на этом этапе был Майкл Поул, назначенный канцлером Англии в марте 1383 года. Администрация Поула была первой после восшествия короля на престол, которую он мог по праву считать своей собственной. Поул был умным и старательным человеком с четким представлением о том, где находятся интересы Англии. Он понимал границы власти в Англии лучше, чем большинство его современников. Выступая перед собравшимися Палатами Лордов и Общин на открытии Парламента в октябре 1383 года, он с убедительной откровенностью изложил проблемы, вызванные войной. Англия, отметил он, находилась в состоянии войны с "тремя величайшими государствами христианства, Францией, Кастилией, а теперь еще и Фландрией". Англичане традиционно считали нападение лучшей формой обороны, и было много хорошего в том, чтобы сражаться на территории противника. Это была лучшая гарантия от вторжения. Это было выгоднее и почетнее для тех, кто сражался в английских армиях. Это также был единственный способ достижения агрессивных военных целей Англии. Однако это было непомерно дорого. Основная проблема, как он укажет в следующем году, была экономической. Она заключалась в многочисленности врагов Англии и их "огромной силе и богатстве по сравнению со слабостью и бедностью этого королевства"[711].

Факты, которые лежали в основе этих заявлений, не были прописаны, но вряд ли в этом была необходимость. Каждый из двух главных врагов Англии, Франция и Кастилия, имели государственные доходы, значительно превышающие доходы Англии. После восстановления французской налоговой системы министры Карла VI из года в год развертывали армии численностью 15.000 или 20.000 человек, что в три или четыре раза превышало самые крупные полевые армии предыдущего царствования. Аннексия Францией Фландрии более чем удвоила ее морские ресурсы и позволила ей впервые с 1340-х годов задуматься о крупных морских экспедициях. В то время как военные и военно-морские ресурсы Франции росли в геометрической прогрессии, возможности Англии для наступательных операций находились в резком упадке. Кампания Бекингема была одним из самых дорогостоящих военных начинаний Англии с 1369 года, но численность его армии составляла всего около 5.000 человек. Еще одной экспедиции такого масштаба было бы недостаточно, чтобы противостоять возросшим армиям Франции. В нынешних условиях повторить это мероприятие было бы невозможно. Более половины транспортов Бекингема были зафрахтованы в портах Нидерландов, в основном во Фландрии, которая теперь была закрыта для английских агентов, или в Голландии и Зеландии, правители которых больше не желали враждовать с могущественным герцогом Бургундским. Не было и денег, чтобы заплатить за фрахт. Доходов английского правительства хватало лишь на содержание постоянных гарнизонов на побережье Франции и на шотландской границе. На наступательные операции ничего не оставалось. Для финансирования еще одной континентальной кампании масштаба португальской потребовалось бы по меньшей мере две парламентские субсидии. Но за три года после катастрофического подушного налога 1380 года парламентарии предоставили только одну субсидию, в октябре 1382 года. В ноябре 1383 года они предоставят еще одну, но только после того, как король объявит, что никому из них не будет позволено покинуть Уинчестер, пока они не договорятся. Варианта ведения чисто оборонительной войны не существовало. Как только англичане откажутся от широкомасштабных наступательных операций на континенте, ничто не помешает врагу направить свои огромные ресурсы на вторжение в саму Англию.

Эти проблемы развивались в течение нескольких лет, но стали критическими осенью 1383 года в результате ухудшения отношений с Шотландией, которая угрожала открыть новый фронт в тылу Англии, что было самым страшным кошмаром, который только можно себе представить, как сказал Поул Парламенту. Перемирие с шотландцами, которое действовало с 1370 года, должно было истечь 2 февраля 1384 года. Средневековые перемирия, как известно, были непрочными, но это перемирие держалось на удивление хорошо. Однако после смерти Эдуарда III ситуация осложнилась. Пограничные набеги шотландцев в 1380 году ознаменовали изменение их настроения, которое было замечено и серьезно воспринято в Англии. Расходы на пограничные замки были увеличены. Джон Гонт был назначен лейтенантом короля на границе, что стало признаком того, что северной границе Англии теперь уделялось первостепенное внимание. Гонт установил теплые личные отношения со многими ведущими шотландскими пограничными лордами, чего никогда не удавалось сделать великим английским семьям. Каждый год он проводил долгие периоды времени на севере, пытаясь поддерживать порядок с помощью смеси дипломатии и запугивания. Но со временем поддерживать этот хрупкий баланс становилось все труднее[712].

Примерно в 1381 году старший сын короля Роберта II, Джон, граф Каррик, стал лейтенантом своего отца в пограничье. Каррик по характеру сильно отличался от своего осторожного и колеблющегося отца. Он был амбициозным политиком со всем нетерпением наследника средних лет, и был полон решимости создать для себя базу власти на шотландской границе. Граф создал тесный политический союз с Дугласами, которые теперь стали главенствующей семьей на границе и наиболее агрессивными сторонниками войны с Англией. К 1383 году политическое давление на шотландского короля со стороны пограничных лордов стало непреодолимым. В июне 1383 года произошел крупный шотландский рейд в Нортумберленд, который закончился захватом и частичным разрушением замка Уорк на реке Твид. Этот инцидент был улажен герцогом Ланкастером в следующем месяце, но это был последний раз, когда эта хорошо отработанная схема сработала. В то время Уильям Уордлоу, епископ Глазго, давний дипломатический советник шотландского короля, находился во Франции. В апреле в Орлеане он возобновил Старый союз между двумя королевствами и тайно договорился с французским правительством о возобновлении войны с Англией, как только истечет срок перемирия в следующем году. Взамен Франция должна была поддержать шотландцев опытными командирами, тысячей бойцов, снаряжением еще для тысячи человек и денежной субсидией в размере 40.000 золотых франков (6.700 фунтов стерлингов). Приняв решение не возобновлять перемирие, шотландцы быстро потеряли интерес к соблюдению пограничного права. В ноябре 1383 года в Нортумберленд был совершен еще один крупный набег, в ходе которого не было захвачено ни одного замка, но был нанесен серьезный ущерб городам и деревням по всему графству. Английские капитаны на границе предупредили правительство в Вестминстере, что шотландские набеги учащаются, и если не будут предприняты решительные шаги по укреплению границы, они не смогут отвечать за безопасность севера[713].

Поул считал, что мир с Францией стал необходимым. В течение следующих трех лет его мнение стало краеугольным камнем английской политики. В этом его поддерживал король и все более влиятельная группа придворных и министров, которые были убеждены, что войну выиграть невозможно. Они возмущались тем, что Фландрия и Кастилия искусственно затягивают войну и нашли союзников в неожиданных кругах. По словам Фруассара, который был хорошо осведомлен о делах при дворе Ричарда II, в их число входил ряд выдающихся профессиональных солдат, которые вынесли на своих плечах большую часть бремени последнего десятилетия войны, среди них вице-камергер Саймон Берли и два опальных лидера крестового похода Диспенсера, Томас Тривет и Уильям Элмхэм, которые вскоре были освобождены из Тауэра и восстановлены в правах. Правительству также удалось заключить союз с крупными лондонскими торговцами шерстью. Они активно поддерживали предприятие Диспенсера, но они также были одними из первых, кто понял, что поражения во Фландрии, скорее всего, будут постоянными. Лондонский торговец бакалейными товарами Николас Брембре, ставший мэром Лондона в 1383 году при поддержке двора, был убежденным сторонником правительства. Однако даже при наличии таких союзников ни у короля, ни у его главного министра не были полностью развязаны руки. Дворяне возмущались своим постепенным отстранением от власти и уменьшением своей роли в Советах короля, поскольку Ричард II все больше полагался на своих приближенных. Многие из этих недовольных людей все еще тосковали по блеску золотых лет Эдуарда III. Растущее отчуждение короля от своих дядей, Ланкастера и Бекингема, которые теперь в значительной степени утратили свое влияние, символизировало более масштабные изменения во власти. В осеннем Парламенте 1383 года лорды гневно протестовали против узости круга общения короля. Этот гнев, как правило, сливался с более общим разочарованием от внешней политики проводимой правительством  и видимыми признаками военного и дипломатического упадка Англии. Ричард II отмахнулся от их возражений. Но по мере накопления неудач Англии их становилось все труднее игнорировать[714].

Зимой 1383–84 годов Совет начал проводить политику постепенного отказа от континентальных обязательств, переговоров с Францией и концентрации своих военных ресурсов против Шотландии. В начале октября советники приняли приглашение герцога Бургундского принять участие в новой дипломатической конференции. Французские посланники привезли с собой предварительные предложения, которые были расценены в Англии как удивительно благоприятные в данных обстоятельствах. Поул даже назвал их красивыми. Обе стороны назначили внушительные делегации для представления своих интересов. Призывы города Гент о помощи, которые вскоре после этого достигли Вестминстера, были проигнорированы, а их представители в Лондоне были отправлены восвояси. Тем временем Совет отказался принять послов, которых король Шотландии направил в Лондон со своими объяснениями и предложениями. Вместо этого граф Бекингем был отправлен на север, чтобы находиться на границе с армией в 3.000 человек[715].

Красивые предложения герцога Бургундского не сохранились, и хотя последовавшая за этим дипломатическая конференция была самой важной со времен конгресса в Брюгге в 1370-х годах, о ней почти ничего не известно. Конференция открылась незадолго до Рождества в Лелингеме, непритязательном шахтерском поселке к югу от Кале. Деревенская церковь, которая должна была служить конференц-центром для последующих англо-французских встреч, представляла собой скромное здание с соломенной крышей, стоявшее посреди поселка, опустошенного набегами гарнизона Кале и давно покинутого жителями. Его единственным преимуществом было то, что его местоположение позволяло избежать споров о дипломатическом приоритете. Лелингем стоял на краю оккупированного англичанами графства Гин и въехать в него можно было с двух сторон, таким образом делегации противоборствующих сторон могли явиться одновременно, ведя переговоры каждая  на своей территории. От лица короля Франции выступал герцог Беррийский.  Английское посольство возглавлял Джон Гонт, который при всем своем падающем влиянии оставался единственным человеком в Англии, обладавшим достаточным престижем, чтобы вести переговоры на равных с французскими королевскими принцами. В составе французской делегации присутствовал и граф Фландрский, а Иоанн IV Бретонский, чье неоднозначное прошлое позволило ему представить себя другом обеих сторон, оказался искусным посредником.

В январе 1384 года делегаты достигли предварительного соглашения об условиях окончательного мира. Они были зафиксированы в проекте договора вместе с рядом вопросов, которые не удалось согласовать и которые должны были быть оставлены для дальнейшего обсуждения. Косвенные ссылки на содержание этого документа позволяют предположить, что французы предлагали вернуть по крайней мере некоторые из провинций Аквитании, отвоеванных с 1369 года, на том основании, что расширенное герцогство будет уступлено Джону Гонту и он будет владеть им как фьефом французской короны. Это было несколько похоже на предложение, которое французское правительство озвучило на конгрессе в Брюгге за десять лет до этого. Реакция англичан не зафиксирована, но они, конечно, не отвергли это предложение сразу, как это было в 1375 году, и есть некоторые свидетельства того, что они приняли его в принципе. Это был большой прогресс в вопросе, который сорвал все предыдущие попытки договориться о прекращении войны. Вопросы, оставленные для дальнейшего обсуждения, определить сложнее, но главным из них, по-видимому, было продолжение притязаний Джона Гонта на трон Кастилии. Это, по заявлению французов, должно было обсуждаться с Хуаном I. У кастильского короля было четыре представителя на конференции, но они не имели конкретных инструкций. Поэтому делегаты решили разойтись для консультаций со своими правительствами и союзниками и собраться вновь 1 июня 1384 года. Чтобы закрепить положение до этого времени, они подписали перемирие, охватывающее всю Францию, включая Фландрию, и моря вокруг обеих стран. Более спорным было то, что Гент был защищен перемирием после продолжительных и недоброжелательных дебатов, которые едва не сорвали конференцию. Перемирие должно было продлиться восемь месяцев до 1 октября 1384 года[716].

Через несколько дней после того, как делегаты поставили свои подписи и печати под перемирием, у них начала уходить почва из-под ног. Людовик Мальский, граф Фландрии, внезапно умер в Сент-Омере 30 января 1384 года. Смерть Людовика привела к серьезным изменениям в политической географии Европы. Его преемниками на посту графа Фландрии и Артуа стали его дочь Маргарита и ее муж Филипп, герцог Бургундский. Пара также унаследовала право Людовика на наследование соседнего герцогства Брабант, которое фактически являлось протекторатом Фландрии. Теперь эти территории безвозвратно переходили в орбиту французского государства, в котором герцог Бургундский уже главенствовал. 7 февраля Филипп добился распоряжения о выплате себе 100.000 франков (около 16.600 фунтов стерлингов) из французской королевской казны для покрытия расходов на вступление во владение своими новыми владениями[717]. В течение следующих пяти лет Нидерланды оставались главным центром французской внешней политики, поскольку герцог безжалостно использовал финансы и военную мощь Франции для поддержки своих усилий по созданию нового блестящего княжества на северо-западе Европы. Смена французских приоритетов неизбежно должна была создать новые поводы для конфликта с Англией, чьи интересы были напрямую затронуты судьбой Нидерландов. Контроль враждебной державы над прибрежными районами Северного моря представлял для безопасности Англии в 1380-х годах практически ту же угрозу, что и позднее, в период правления королевы Елизаветы I и Георга III. Филипп Бургундский прекрасно понимал, что экономики Фландрии и Англии неразрывно связаны, и всегда разделял мнение своего тестя о том, что в долгосрочной перспективе мир с Англией просто необходим. Сиюминутная же проблема заключалась в том, что поддержка Англией городских восстаний во Фландрии и ее союз с Гентом были прямым вызовом его власти во Фландрии. Английские гарнизоны в Кале и окружающих его фортах, формально являвшихся частью Артуа нового графства Филиппа, представляли собой постоянную угрозу процветанию окружающего региона и базу для будущих военных интервенций в Нидерланды. Пока он не закрепился в своих новых владениях, Филипп не мог занять уступчивую позицию в вопросе о мире с Англией, которая была характерна для его дипломатической деятельности до восстания фламандских городов.

В конце апреля 1384 года герцог и герцогиня Бургундские проехали через фламандские регионы Фландрии, чтобы торжественно войти в Ипр и Брюгге и получить заверения в подчинении от небольших городов на своем пути. Только Гент продолжал сопротивляться преемнику Людовика Мальского. Гент был защищен Лелингемским перемирием, но Филипп не собирался считаться с этим и решил покорить непокорный город. Первые же его действия показали, на что были направлены его замыслы. Было приказано провести предварительные изыскательские работы для строительства Groot Kasteel (Большого Замка) у Слейса, который начали строить по обоим берегах Звина в том же году и в конечном итоге обошедшийся Филиппу почти в 200.000 франков (около 33.000 фунтов стерлингов). Это огромное укрепление (Groot Kasteel имел затопленный водой ров, шестнадцать башен и стены толщиной двенадцать футов и высотой пятьдесят футов) было призвано обезопасить владение Филиппа главной гаванью Фландрии и остановить поставки продовольствия по воде в Гент. 10 мая Филипп объявил о всеобщем помиловании всех, кто участвовал в восстании против Людовика Мальского, в обмен на выплату специального налога в размере 14.000 франков ежемесячно для оплаты действий против Гента. 17 мая 1384 года Уденарде, жизненно важный форпост Гента в верховьях Шельды, был захвачен объединенными силами французов и фламандцев под командованием фламандского дворянина. Они применили старый трюк: заблокировали ворота гружеными телегами, а затем ворвались внутрь, прежде чем защитники поняли, что их атакуют. В течение короткого времени нападавшие захватили город и установили на рыночной площади знамена Фландрии и Бургундии. Гарнизон Уденарде из гентцев был истреблен. Филипп, вероятно, лично санкционировал это вопиющее нарушение перемирия, несмотря на то, что сам отрицал это[718].

* * *

Для шотландцев перемирие, о котором их союзники договорились в Лелингеме, не могло наступить в худшее время. Англичане собирали на севере более 4.500 человек в дополнение к нескольким сотням гарнизонных войск и орде жителей пограничья, собранных хранителями границы. Для противостояния этой угрозе шотландцы рассчитывали получить значительную финансовую и военную помощь от Франции в соответствии с условиями, согласованными в Орлеане в апреле предыдущего года. Вместо этого они лишились поддержки своего союзника за неделю до истечения срока действия их собственного перемирия с Англией. В последние минуты конференции в Лелингеме герцог Беррийский обещал отправить посольство, чтобы убедить шотландского короля присоединиться к перемирию. Но хотя послы были назначены почти сразу, им пришлось несколько недель ждать в Париже инструкций, пока другие, более неотложные дела занимали внимание французского королевского Совета. Тем временем на шотландской границе началась открытая война.

В сложившихся обстоятельствах шотландцы действовали лучше, чем можно было ожидать. Главными ответственными за шотландские операции на границе были сэр Арчибальд Дуглас и Джордж Данбар, граф Марч. Видя, что английская полевая армия сосредоточена на восточном участке границы, они собрали пограничных лордов со всей границы и нанесли удар на западе. 27 января 1384 года, за несколько дней до истечения срока перемирия, они обрушились на Лохмабен. Старый замок Богунов на лесистом мысу, вдающемся в южную часть озера, был последним остатком пятидесятилетнего английского присутствия в Аннандейле. Это была мощная крепость с замком и укрепленным въездным мостом, которая была в значительной степени перестроена в последние годы правления Эдуарда III, но она была плохо снабжена провизией, имела небольшой гарнизон и была окружена территорией, контролируемой Арчибальдом Дугласом. Деморализованный гарнизон сдался 4 февраля после осады, длившейся всего неделю. Замок был частично разрушен и стал непригодным для обороны. Затем шотландцы вторглись в Камберленд, сожгли часть Пенрита и ненадолго осадили Карлайл.

Послы, отправленные королем Франции для продления перемирия в Шотландии, наконец, покинули Париж в середине марта. К этому времени англичанам было выгодно задержать их миссию. И они задержали посольство в Вестминстере на несколько недель, пока сами готовили ответ на потерю Лохмабена. Эта подготовка оказалась медленной по времени и медлительной по исполнению. 24 марта 1384 года Джон Гонт прибыл в Ньюкасл вместе со своими братьями графами Кембриджем и Бекингемом. Неделю спустя три принца переправились через Твид с 4.000 человек войска и двинулись на Эдинбург. Жители шотландской столицы оставили ее врагу, забрав с собой все, что могли унести. 10 апреля английская армия без сопротивления заняла город и с наступлением темноты двинулась на север за отступающими шотландцам. Джон Гонт держал своих людей в боевом порядке всю ночь на таком холоде, что несколько человек и много лошадей умерли от переохлаждения. Но утром обнаружилось, что шотландцы ушли через Ферт-оф-Форт. Примерно в середине апреля кампания была прекращена, и герцог отступил в Англию. Это была еще одна досадная неудача и Гонту так и не удалось принудить шотландцев к переговорам. Он также не смог удержать их от активного продолжения набеговой войны в будущем. Как только он покинул Шотландию, Уильям, граф Дуглас, захватил Тевиотдейл, один из немногих регионов Шотландской низменности, где у англичан еще оставались сторонники. Единственными оставшимися английскими анклавами в Шотландской низменности теперь были округи их трех уцелевших гарнизонов в Джедборо, Роксбурге и Бервике[719].

* * *

22 октября 1383 года король Португалии Фернанду I умер в Лиссабоне в возрасте тридцати восьми лет. Его последними зафиксированными словами было обращение к Богу с просьбой о прощении за то состояние, в котором он оставил свое королевство. В соответствии с договором, заключенным в апреле в Сальватерра-де-Магос, принцесса Беатриса была провозглашена королевой Португалии, а Леонора Телеш стала регентшей. Леонору не слишком любили в Португалии, но на краткий миг она оказалась всемогущей. Ее правительство обладало заслуженной легитимностью, так как его поддерживал весь политический истеблишмент, включая почти все дворянство, высшее духовенство и советников покойного короля. Леонора также могла рассчитывать на политическую и военную помощь со стороны Кастилии. Тем не менее, ее правлению суждено было просуществовать менее трех месяцев. По иронии судьбы, инициатором падения правительства Леоноры стал ее зять Хуан I. Он, вероятно, даже в момент заключения договора не считал, что будет связан его ограничениями. Согласно условиям договора, Хуан I становился лишь титулярным правителем, в то время как реальная власть принадлежала Леоноре и ее любовнику. Решительное меньшинство в Совете Хуана I считало эти условия бесчестными и призывало его немедленно завладеть королевством своей супруги. Вскоре стало ясно, что и сам Хуан I придерживается такого же мнения. Он послал своего представителя на похороны умершего короля с инструкциями призвать ведущих магнатов королевства проявить верность лично ему. Он стал отдавать приказы непосредственно командирам гарнизонов Леоноры и начал набирать войска в обоих королевствах. В ноябре 1383 года до многих дошло, что кастильский король намерен присоединить Португалию к своей короне[720].

Угрожающее поведение Хуана I серьезно подорвало доверие к правительству Леоноры. Оно также вызвало немедленное восстание в главных городах Португалии, где перспектива утверждения кастильской династии вызывала сильные страсти, а сын Инес де Кастро дон Жуан имел много друзей и союзников. Главным центром оппозиции с самого начала стал Лиссабон. Как и в большинстве крупных европейских городов, в Лиссабоне царила олигархия, небольшой группы богатых консервативных купцов, которые, естественно, поддерживали Леонору. Но большинство населения ненавидело королеву с момента ее брака с Фернанду I за десять лет до этого. За последние несколько лет население столицы увеличилось за счет миграции и радикализировалось из-за экономической депрессии. Густонаселенные кварталы могли породить жестокие, крайне политизированные толпы, не уступающие парижским, лондонским или флорентийским. Недавно построенные стены давали им уверенность в том, что они могут бросить вызов любой внешней силе, будь то португальцы или кастильцы. Как только стало известно о смерти короля, в столице начались демонстрации против регентши и ее кастильских советников. Ведущие купцы города были вынуждены последовать за демонстрантами. Они заявили о своей поддержке дона Жуана и начали организовывать оппозицию правительству Леоноры[721].

Вскоре у них появился более грозный лидер. Жуан, магистр Ависскийского Ордена, молодой внебрачный единокровный брат покойного короля, первоначально обещал свою поддержку Беатрисе и Хуану I, как и остальные представители его сословия. Но он не был другом Леоноры и стал заметным человеком после неудачного государственного переворота Леоноры в 1382 году. Жуан считал, вероятно, справедливо, что Андейро хочет его убить и установил контакт с лидерами оппозиции в Лиссабоне. Он вербовал сторонников среди главарей банд, контролировавших толпу. 6 декабря 1383 года Жуан ворвался в апартаменты Леоноры в королевском дворце с группой вооруженных людей и убил Андейро на ее глазах, в то время как огромная толпа собралась у здания, выражая ему свою поддержку. Однако Жуан и не предполагал, что его упреждающее нападение на Леонору и ее любовника приведет к политическому перевороту. Он считал, что любое организованное сопротивление кастильцам безнадежно, и планировал бежать в Англию, чтобы поступить на службу в качестве наемника к Ричарду II. Но события быстро вышли из-под его контроля. Когда весть о смерти Андейро разнеслась по столице, улицы взорвались насилием. Епископа, кастильца и сторонника авиньонского Папы, а также одного из ближайших доверенных лиц Леоноры, линчевали в его собственном соборе, а его тело сбросили с вершины башни. Еврейский квартал был разграблен. Известные сторонники Кастилии и регентши спасались бегством. Сама Леонора удалилась в Сантарем, самую сильную крепость в долине Тежу и оттуда обратилась с паническим призывом о поддержке к своему зятю.

На самом деле Хуан I уже прибыл в Португалию. Примерно 13 декабря 1383 года он обосновался в северном городе-крепости Гуарда с небольшой военной свитой, пока срочно набиралась армия для службы в Кастилии и среди его сторонников-аристократов  в Португалии. В Лиссабоне городской Совет собрался через три дня, 16 декабря 1383 года, в доме главы доминиканского монастыря. Советники с глубоким подозрением относились к народным движениям. Все их помыслы были на стороне Беатрисы и Леоноры, и они были в ужасе от перспективы вооруженного вмешательства короля Кастилии, но их руки были связаны бунтующей толпой горожан, собравшихся на площади перед монастырем. Жуан Ависский был провозглашен регентом и защитником Португалии. Гарнизон Леоноры в цитадели Лиссабона капитулировал в течение нескольких дней[722].

Прежде всего, Жуан Ависский объявил себя занимающим пост регента от имени инфанта дона Жуана. Одним из первых его действий на посту регента было отправка письма изгнанному принцу в Кастилию с признанием его королем. Дон Жуан был не в состоянии ответить. Он получил послание Жуана Ависского в тщательно охраняемой цитадели Толедо, куда был заключен по приказу Хуана I, как только стало известно, что король Фернанду I находится на смертном одре. Сам Хуан I назвал этот поступок необходимым предательством, и сожалел о нем до конца своих дней. В начале января 1384 года кастильский король выступил из Гуарды в Сантарем, имея с собой около 1.000 латников. Леонора Телес умоляла его приехать и приветствовала как спасителя. Но Хуан I не был заинтересован в поддержке непопулярной регентши. После коротких и жестких переговоров в его шатре незадачливая Леонора была вынуждена сложить с себя полномочия регентши. Король завладел ее казной, ввел в цитадель свои войска и сам взял на себя функции управления государством. Вскоре после этого Леонора была отправлена во францисканский монастырь Тордесильяс в Кастилии, традиционное место изгнания знатных женщин, которые перечили кастильским королям[723].

Каждая из сторон в этом новом конфликте сразу же обратилась к своим покровителям за границей. На третьей неделе января французское посольство, возглавляемое опытным дипломатом Жаном Ле Февром, епископом Шартрским, встретилось с королем Кастилии в Сантареме, проведя в пути больше шести недель. Основной задачей Ле Февра было заинтересовать Хуана I в дипломатической конференции в Лелингеме, но, скорее всего, ему также было поручено обсудить военно-морское сотрудничество между Францией и Кастилией в случае провала мирных переговоров. В состав посольства входил французский рыцарь Жак де Монмор, который специализировался на морских операциях. Послы обнаружили, что Хуан I был занят планами осады Лиссабона, для чего ему требовались все его корабли. Он был не в настроении обсуждать предложения о заключении постоянного мира. Хуан I назначил своего советника, хрониста Педро Лопеса де Айяла, представлять его на мирной конференции. Однако к тому времени, когда Айала отправился в путь в феврале, конференция в Лелингеме уже завершилась. Он пересек границу и встретился с гонцом, поспешно отправленным из Парижа с копией перемирия. Нет никаких свидетельств того, что Хуан I когда-либо ратифицировал его[724].

Со своей стороны, Жуан Ависский обратился за поддержкой к Англии, как только овладел Лиссабоном. Он отправил в Англию одного из своих оруженосцев в сопровождении бристольского торговца тканями, имевшего деловые интересы в Португалии. Низкий статус этих послов красноречиво свидетельствует об отсутствии у Жуана поддержки португальских аристократов в первые дни его восстания. К февралю 1384 года послы установили контакт с английским двором, но их призывы о помощи, похоже, остались без внимания. Однако в марте Жуан Ависский смог заменить послов более значительными фигурами. Луренсу Фогаса, канцлер короля Фернанду I, сначала служил регентше Леоноре, как и остальные представители его класса, но он перешел на сторону Жуана после того, как стал свидетелем жестокого захвата власти кастильским королем в Сантареме, и согласился снова вернуться в Англию, чтобы представлять интересы претендента. Его сопровождал другой перебежчик, Фернанду Афонсу де Альбукерке, магистр португальского военного Ордена Сантьяго, бывший протеже Леоноры, который, как и Фогаса, был возмущен событиями в Сантареме. Им было поручено добиваться отправки в Португалию новых английских экспедиционных сил. Тем временем они должны были набрать в Англии наемников, которых они могли нанять за свой счет. Взамен они были уполномочены предложить поддержку португальцами претензий герцога Ланкастера в Кастилии и услуги португальского галерного флота в северных морях[725].

Фогаса и Альбукерке покинули Лиссабон в конце марта 1384 года, когда их точный статус был неопределенным, а перспективы человека, который их назначил, были весьма мрачными. Жуан Ависский непосредственно контролировал только Лиссабон и территорию на противоположном берегу реки Тежу. Кроме того, в Порту, втором по значимости порту Португалии, и в ряде городов Алентежу, включая Эвору, происходили независимые восстания в его пользу. В гавани Лиссабона стояло тринадцать военных галер, но для них не хватало опытных экипажей. Королевская казна была пуста, и повстанцы были вынуждены прибегать к услугам ростовщиков и чеканке монет, чтобы свести концы с концами. После событий в Сантареме в январе 1384 года на сторону Жуана встала горстка видных деятелей, но кроме Фогаса и Альбукерке единственным значимым человеком среди них был двадцатитрехлетний Альвареш Перейра, который стал главным военным советником Жуана. В то время мало кто мог предвидеть, что он станет единственным военным гением, которого произвела на свет Португалия. Националистическое движение опиралось на поддержку купцов, приморских городов и городских толп, в то время как против них выступали все сословия, традиционно осуществлявшие власть в Португалии: церковь, чиновники и дворянство. Возможно, португальское дворянство и было обескуражено готовностью Хуана I грубо подчинить институты власти в стране и разорвать договор, который он подписал менее чем за год до этого, но альтернативные варианты им нравились еще меньше. Дворяне с подозрением относились к городским восстаниям, опасаясь, что они перекинуться в сельскую местность. Прежде всего, они хотели сохранить свою собственность, поддерживая ту сторону, которая, по всей видимости, должна была победить. К весне 1384 года не менее пятидесяти четырех городов и замков с гарнизонами объявили о своей поддержке кастильского короля. Почти все дворяне признали его. Многие из них привели своих сторонников для службы в его армии. Казалось, что на стороне Хуана I было подавляющее преимущество.

В марте 1384 года кастильский король двинулся на Лиссабон из Сантарема с теми скромными силами, которыми он располагал. К этому времени они должны были насчитывать около 2.000 человек, включая французские отряды, все еще находившиеся на его службе. А в Кастилии в это время набиралась еще одна армия. Несмотря на то, что подданные Хуана I, страдавшие от чрезмерных налогов, реагировали на это крайне негативно, к концу мая кастильский король собрал вокруг Лиссабона около 5.000 латников и 1.000 легких кавалеристов, а также "бесчисленное количество" арбалетчиков и пехоты. Для снабжения этого войска продовольствием по морю из Севильи проводилась масштабная военно-морская операция. До сорока кастильских галер стояли у Лиссабона, блокируя устье Тежу[726].

* * *

5 мая 1384 года английский Парламент собрался в непривычной обстановке большого зала епископского дворца в Солсбери. Главным вопросом заседания был проект договора, который был предварительно согласован в Лелингеме в январе. Правительство было не обязано представлять свои договоры на рассмотрение Парламента, как отметил канцлер Поул в своей вступительной речи, но Поул ясно дал понять, почему он это делает. Каким бы ни был исход текущих переговоров с Францией, Поул хотел, чтобы Парламент взял на себя ответственность за финансовые последствия. За последний год Казначейство смогло выжить только за счет отсрочки платежей капитанам компаний и займов под будущие доходы у итальянских банкиров в Лондоне и военных подрядчиков, таких как Ноллис и Филпот. Если мир будет заключен, то долги, накопленные за прошлые кампании, все равно придется выплачивать. С другой стороны, в случае провала переговоров потребовались бы значительные суммы для защиты Англии от флотов Кастилии, а теперь и Фландрии, а также от вторжения из Шотландии и Франции. Самым интересным в изложении ситуации Поулом было то, что, даже если желаемая субсидия будет предоставлена, денег на финансирование наступательных операций на континенте не будет. Правительство теперь составляло бюджет для чисто оборонительной войны[727].

Была еще одна, негласная причина, по которой Поул решил проконсультироваться с Парламентом. Проект договора был противоречивым. Министры Ричарда II не были достаточно надежны, чтобы протащить условия под свою ответственность. Их мнение подтвердилось, поскольку, когда документ был представлен на рассмотрение Парламента, он вызвал ожесточенные дебаты в обеих Палатах, которые продолжались более двух недель. В Палате Лордов дебаты переросли в недостойную перебранку, в которой споры о достоинствах договора перекрывались сильным личным антагонизмом. Граф Арундел занимал видное место в королевских Советах и кампаниях первых трех лет правления Ричарда II. Он, как никто другой, чувствовал потерю влияния, которую, как и другие видные дворяне, он переживал с 1380 года. Граф также был одним из крупнейших экспортеров шерсти в Англии и был лично заинтересован в судьбе Фландрии. Будучи всегда открытым сторонником агрессивной военной политики, Арундел выступил с резкой речью, в которой обвинил в упадке сил Англии плохое правительство и предупредил о непосильных убытках и неизбежном национальном крахе. Шестнадцатилетний король, присутствовавший при этом, воспринял это как нападение лично на него и покраснев от гнева набросился на Арундела. "Лжец! Иди в ад!" — крикнул он. Наступила тишина, которую в конце концов нарушил Джон Гонт. Он встал и произнес смягчающую речь, которая на время успокоила и короля и графа, но напряженность сохранялась.

Вскоре после этого в апартаментах графа Оксфорда произошел чрезвычайный инцидент, когда начинался очередной день заседаний. Ирландский монах-кармелит по имени Джон Латимер, который читал мессу перед королем, подошел к нему после службы и сказал, что у него есть информация, доказывающая, что герцог Ланкастер замышляет свергнуть его с престола и захватить трон. В ответ на это король приказал казнить Гонта, но его заставили отменить приказ протесты других присутствовавших дворян, и в конце концов он признал, что обвинения против Гонта были необоснованными. Доказательства, как они есть, говорят о том, что Латимер был безумен. Но друзья герцога считали, что его подговорили придворные Ричарда II. Позже Латимер был схвачен некоторыми приближенными Ланкастера, которые пытались заставить его выдать тех, кто стоял за ним. Они отвезли его в замок Солсбери, где его так жестоко пытали, что впоследствии он умер от полученных травм[728].

По окончании дебатов самое большее, на что удалось уговорить лордов, это сказать о переговорах с Францией, то, что "учитывая все вопросы и трудности, если бы они были на месте короля, они были бы более склонны к миру, чем к войне". Лорды отказались комментировать конкретные условия, которые были предоставлены на их рассмотрение. Палата Общин сначала не хотела даже выразить и такое осторожное мнение. Почетный мир, сказали парламентарии, был бы "самой благородной и милостивой помощью и утешением, которые только можно придумать", но они не брались оценивать его достоинства. В любом случае, добавили они, территориальное урегулирование во Франции не имеет никакого отношения ни к Англии, ни к ним. В какой-то степени этот ответ отражал нежелание брать на себя ответственность за решение, имеющее такие далекоидущие последствия. Но также было очевидно, что Палата Общин была так же разделены, как и лорды. Парламентарии поинтересовались возможностью отложить решение вопроса между двумя нациями, заключив длительное перемирие. Представитель короля (предположительно, Поул) раздраженно сообщил им, что французы не согласятся на это, потому что это будет неприемлемо для их союзников. По его словам, необходимо сделать решительный выбор между миром и войной. Но, что же выбрать? Члены Палаты Общин заявили, что они не могут понять непонятный юридический язык, на котором были составлены некоторые положения договора. Затем они предложили несколько предварительных критических замечаний. У них были сомнения по поводу предложения, что Ричард II должен принести оммаж за Аквитанию, и они считали, что он должен непременно отказаться от удержания Кале как фьефа Франции. Это было не то, что хотели услышать министры короля. Единственными предлагаемыми условиями, говорили они, были условия проекта договора. Помните, добавили они, о "множестве войн, которые велись со всех сторон против этого маленького королевства… о большой силе и богатстве их врагов и слабости и бедности их собственного королевства". Но парламентариям не оставалось ничего другого, как присоединиться к уже прозвучавшему ответу лордов.

Разбирательство в Парламенте показало, насколько отчаянно министры Ричарда II стремились заключить мир с Францией даже на условиях, уступающих по вопросу о суверенитете. Но было также ясно, что компромисс, достигнутый в Лелингеме, получил в лучшем случае вялую поддержку среди английского политического сообщества, и что идея уступок по Кале встретила сильную оппозицию. Ни Палата Общин, ни собор духовенства Кентербери (который заседал в соборе напротив) не желали признать финансовые последствия своей позиции. Поначалу парламентарии надеялись ограничить свою поддержку разрешением на сбор половины субсидии, условно предоставленной в ноябре предыдущего года. Только когда король пригрозил направить судебные комиссии в провинции, чтобы увеличить свои доходы от штрафов и конфискаций, они согласились проголосовать за еще одну половину субсидии. Но и это было отложено до следующего года и обусловлено тем, что страна все еще находилась в состоянии войны. Духовенство после "долгих размышлений и речей" последовало их примеру. Эти две субсидии добавили всего 25.000 фунтов стерлингов к доходам правительства за год[729].

* * *

Еще один ожесточенный спор разгорелся в Эдинбурге, между сторонниками мира и войны. В мае 1384 года в небольшом порту Монтроз на восточном побережье Ангус высадился небольшой отряд французских воинов численностью около двадцати человек, надеявшихся воспользоваться тем, что в Шотландии еще не было объявлено перемирие. Они прибыли сражаться в качестве добровольцев на шотландской службе без официальной санкции французского правительства, но мало кто сомневался, что они получили его молчаливое согласие. Их лидеры, Жоффруа де Шарни и Жан де Блези, были видными королевскими чиновниками, и они отправились в путь из Слейса, порта, который жестко контролировался офицерами Филиппа Бургундского. Их прибытие в Шотландию совпало с долгожданным появлением послов Карла VI с текстом перемирия и предложением французского короля присоединиться к нему.

Роберт II хотел подчиниться, так как французы явно не собирались выполнять свое обещание о предоставлении войска в 1.000 человек. А без перемирия его королевство подверглось бы всей тяжести мести со стороны Англии. Но шотландские пограничные лорды были в ярости. Сэр Арчибальд Дуглас всегда выступал за более агрессивную стратегию в отношении Англии, а его кузен Джеймс, который унаследовал графство Дугласов в апреле, был охарактеризован как "энергичный рыцарь, всегда враг Англии". Джеймс стал главным сторонником политики войны в Совете шотландского короля. Согласно Фруассару, не всегда надежному источнику по шотландским делам, но хорошо информированному об этом времени, Дугласы и их союзники утверждали, что Лелингемское перемирие было заключено без их согласия. Они указывали, что перемирие не защитило их в апреле, когда они в этом нуждались. Теперь, когда они почувствовали вкус крови и оттеснили англичан, они хотели продолжить начатое. Когда король отверг их требование, они удалились с его Совета, чтобы посовещаться с французскими рыцарями в церкви Святого Джайлза в Эдинбурге. Там они договорились продолжать борьбу независимо от мнения короля и в начале июня совершили мощный рейд через восточный участок границы в Нортумберленд. В этом рейде участвовал и французский отряд. Роберт II тут же послал герольда в Вестминстер, чтобы дезавуировать действия своих подданных и формально добился своего. Шотландия окончательно присоединилась к перемирию 7 июля 1384 года. Сэр Арчибальд Дуглас был одним из уполномоченных, назначенных для подписания документа о перемирии, что он и сделал, стиснув зубы, в приходской церкви в Эйтоне, к северу от Бервика. Но ни он сам, ни его коллеги пограничные лорды не имели ни малейшего намерения соблюдать его. Одним из соратников Дуглас в Эйтоне был его кузен, Дуглас из Далкейта. Через несколько дней этот Дуглас возглавил крупный набег на Бервик, в результате которого часть города была сожжена. Он написал Ричарду II, утверждая, что мстит за подобные бесчинства, совершенные англичанами, добавив, что Бервик в любом случае является частью Шотландии. Крупные набеги через границу с интервалом в шесть-восемь недель продолжались всю осень, как будто никакого перемирия не было[730].

В течение четверти века англичане строили свои планы против Франции, исходя из предположения, что они могут рассчитывать на относительное спокойствие на шотландской границы. Теперь большая часть военной силы Англии за Трентом снова должна была быть направлена на оборону севера, как это было в начале правления Эдуарда III. Шотландская граница, оборона которой в последний год правления Эдуарда III обходилась менее чем в 1.000 фунтов стерлингов, к концу 1384 года стоила более 20.000 фунтов стерлингов в год, примерно столько же, сколько поглощал Кале. Вдобавок к этому большие расходы были направлены на ремонт и модернизацию оборонительных сооружений Бервика, Карлайла и королевских замков на границе, большинство из которых были сильно запущены за долгие годы полумира. Для министров Ричарда II события 1384 года ознаменовали серьезный военный и финансовый провал[731]. Для французов короткая июньская кампания стала напоминанием о стратегических возможностях, которые они почти забыли и которые они будут использовать гораздо энергичнее в следующем году. "Вы видели нашу манеру поведения и состояние нашей страны, но вы не видели всей полноты нашей силы", — согласно Фруассару, сказали шотландцы Жоффруа де Шарни и Жану де Блези при их отъезде. И добавили:

Англичане, из всех стран больше всего бояться Шотландии, ибо, как вы видели, мы можем вторгнуться вглубь их страны, не сталкиваясь с опасностями морского перехода… Если бы у нас была тысяча копий французских рыцарей и оруженосцев, с людьми, которые у нас здесь уже есть, мы бы совершили в Англии такой подвиг, что о нем говорили бы и через сорок лет[732].

Дипломатическая конференция вновь открылась недалеко от Кале с опозданием более чем на два месяца, в первую неделю августа 1384 года. Герцог Ланкастер снова возглавил английскую делегацию, на этот раз в сопровождении своего брата графа Бекингема. Их инструкции, по-видимому, заключались в том, чтобы добиться соглашения на условиях, подобных тем, которые были согласованы в январе. Герцог Беррийский по-прежнему был старшим представителем короля Франции. Сообщения из его окружения говорят о том, что он был полон оптимизма в отношении результатов. Но герцог больше не контролировал ситуацию. Главенствующей фигурой во французской делегации стал его брат Филипп Бургундский, которого не было в январе и у него были свои собственные цели. Заседание началось с серии недоброжелательных обменов мнениями, которые задали тон всему последующему. Французы настаивали на том, что конференция должна начаться со встреч на низком уровне между советниками в Лелингеме, в то время как руководители обеих сторон оставались бы в своих штаб-квартирах в Булони и Кале. Английская делегация, которая была в ярости от того, что ей пришлось несколько недель просидеть в Кале, ожидая прибытия французов, расценила это предложение как очередную тактику затягивания времени. Статус различных союзников стал причиной желчных препирательств. Англичане хотели вести переговоры непосредственно со своими французскими противниками, а с союзниками разобраться позже. Они откладывали выдачу охранных грамот для послов Шотландии и Кастилии. И особенно возражали против присутствия шотландцев. Французы, вероятно, были бы готовы оттеснить шотландцев от участия и практически сказали им об этом, но они не хотели вести переговоры без кастильцев, чей конфликт с Джоном Гонтом они считали своим собственным. Со своей стороны французы возражали против присутствия представителей Гента, которые находились там как союзники Англии, но рассматривались герцогом Бургундским как мятежные подданные[733].

Пока шли эти предварительные переговоры, вокруг Булони толпились придворные, клерки, слуги и приверженцы, ожидая, что вот-вот что-то произойдет. Поэт Эсташ Дешан, который был в составе французской делегации, воспользовался возможностью посетить Кале в сопровождении знакомого английского рыцаря. Увиденное повергло его в ужас. По его словам это был французский город, населенный англичанами, где невозможно было спать по ночам из-за укусов блох и шума прибоя, ржания лошадей и крика младенцев. Его оскорбляли, называя "французским пьяницей". Солдаты, высматривающие шпионов, останавливали его на улице и требовали предъявить документы. К концу визита поэт выучил несколько английских слов, среди которых были franche dogue (французская собака), goday (добрый день) и commidre (входите). У англичан, напоминал он себе, есть хвосты. За четыре века до Хогарта и Стерна, Кале уже был местом встречи чужих друг другу культур[734].

В дневнике епископа Байе, который является основным источником информации о дипломатических собраниях этих лет, есть пробел, соответствующий последним трем неделям конференции. В результате все, что точно известно об остальных переговорах, это то, что они закончились неудачей. Однако отчет, который Майкл Поул позже представил английскому Парламенту, согласуется со всеми другими свидетельствами. По его словам, конференция так и не вышла за рамки предварительных обсуждений. Французские советники не хотели вести переговоры на основе проекта, предварительно согласованного в январе. Они также не согласились на прямую встречу между основными участниками. В результате заседания были заняты процедурными разборками и рутиной, и королевские принцы так и не встретились. Главным предметом разногласий был Кале. Проект январского договора уступал Англии город и зависимые от него форты, но оставлял открытым вопрос о том, будет ли он удерживаться королем Англии как фьеф Франции или как (так сказать) аннексированная территория. Однако в августе и сентябре французы, по-видимому, настаивали на его полной сдаче. Герцог Бургундский имел все основания рассматривать Кале в руках англичан как серьезную угрозу своим интересам, но это был вопрос, по которому английские политические круги были настроены не менее решительно, что они продемонстрировали во время Парламента в  Солсбери. Филипп Бургундский должен был знать, что нет никакой перспективы того, что англичане согласятся сдать Кале, и он никогда больше не настаивал на этом. Зачем ему понадобилось срывать конференцию 1384 года, выдвигая столь явно неприемлемое требование? Наиболее правдоподобная гипотеза (но не более того) заключается в том, что он был обеспокоен положением Гента. Авторитет Филиппа во Фландрии и Брабанте зависел от прекращения пятилетнего восстания этого города. Очевидно, герцог считал, что должен сделать это до того, как будут сведены счеты между Англией и Францией. В какой-то степени он неправильно оценил ситуацию. Филипп не увидел слабости своих врагов, как это обычно бывает в военное время, и не понял, насколько отчаянно англичане хотели мира. В итоге Джон Гонт и его коллеги были вынуждены довольствоваться продлением перемирия еще на семь месяцев до 1 мая 1385 года.

Как и в январе, оказалось трудно найти формулу, которая бы охарактеризовала положение Гента во время перемирия и в то же время учитывала отказ Филиппа относиться к мятежникам как к суверенной державе. В итоге город был исключен из перемирия. Вместо этого герцог Беррийский подписал отдельную декларацию, в которой обещал, что его брат не будет принимать никаких мер против Гента во время перемирия при условии, что гентцы проявят такую же сдержанность со своей стороны. Точный юридический статус этого документа так и остался невыясненным. Послы Шотландии и Кастилии скрепили перемирие печатями вместе с послами Франции. Позиция националистов в Португалии была обойдена молчанием. Французы заявили, что не исключают возможности дальнейших мирных переговоров во время перемирия. В действительности все стороны рассматривали достигнутые договоренности не более чем паузу для подготовки к возобновлению войны[735].

В кои-то веки публичные заявления министров Ричарда II отошли от привычных фраз, ставших обычными в английской пропаганде. Они были сильно разочарованы результатом, как и французы в 1382 году. Джон Гонт доложил Совету в конце сентября, что французы явно были настроены на продолжение войны. Но советники были в растерянности, не зная, что предпринять. Большой Совет уже был назначен на 11 октября. Парламент был созван на заседание в Вестминстере месяцем позже, в ноябре. Обе ассамблеи собрались в атмосфере кризиса. В своем вступительном слове к Парламенту канцлер Поул привел все аргументы, которые традиционно использовались для оправдания чрезвычайных налоговых субсидий. Он сообщил собравшимся, что король решил лично выйти в поле против своих врагов и должен сделать это в надлежащем виде, хотя он не уточнил, куда именно направится экспедиция короля. Поул напомнил своим слушателям, что их окружают "смертельные враги, находящиеся в союзе друг с другом": "французы с их огромными людскими ресурсами, кастильцы с их галерным флотом, фламандцы с их многочисленными большими кораблями и шотландцы, которые могут вторгнуться в королевство через сухопутную границу по своему желанию". Лорды продолжали свои дебаты до самого Рождества. Мы ничего не знаем о них, кроме того, что они были ожесточенными и безрезультатными. Что касается Палаты Общин, то они были шокированы тем, что им пришлось выделить крупнейшую субсидию со времен печально известного подушного налога 1380 года. Половина субсидии, оставшаяся со времен Парламента в Солсбери, была отменена. Вместо нее были назначены две десятых и пятнадцатых, первая из которых должна была быть собрана в марте 1385 года, а вторая — в июне. Вместе с субсидией от церковников, которая была согласована несколькими днями позже, эта сумма составила более 100.000 фунтов стерлингов. Вторая субсидия была обусловлена обычными условиями и одним необычным. Король, заявили парламентарии, должен лично выйти с армией в поле, как обещал его канцлер. В противном случае субсидия будет считаться недействительной[736].

Во время заседаний английского Парламента возникло неприятное напоминание об истинах, произнесенных Поулом в его вступительной речи. В это же время проходила сессия шотландского Парламента. Ему тоже предстояло решить, что делать, когда в мае истечет срок перемирия. Но шотландцы были настроены более решительно, чем англичане с их более сложными дилеммами. Роберт II, который никогда не был предназначен для роли военного лидера, был вынужден передать большую часть своей власти своему наследнику, графу Каррику. Эта передача, якобы ограниченная отправлением правосудия, на практике сделала Каррика правителем Шотландии. Ведение войны на границе перешло к пограничным лордам, в частности, к самому Каррику и Дугласам. В начале декабря 1384 года, несмотря на перемирие, шотландцы во второй раз после воцарения Ричарда II захватили замок Бервик. Появились сообщения, что лейтенант, который держал замок для графа Нортумберленда, получил взятку, чтобы впустить захватчиков. Подобные слухи обычно распространялись после любого унизительного поражения. Но Джон Гонт воспользовался случаем, чтобы лично отомстить графу Нортумберленду, который заседал в Палате Лордов в Вестминстере. Гонт привлек его к суду лордов за неисполнение долга и отправил на север отвоевывать Бервик под страхом конфискации имущества. Замок Бервик был значительно укреплен с тех пор, как в последний раз пал перед шотландскими налетчиками в 1379 году и вместо того чтобы рисковать устраивая штурм, Нортумберленд заплатил 2.000 марок из своего кармана, чтобы выкупить его у захватчиков[737].

К несчастью для министров Ричарда II, двойная субсидия, за которую проголосовала Палата Общин, породила ожидания, которые трудно было оправдать. Даже двойная субсидия уже не могла окупить континентальную кампанию, если значительные силы необходимо было держать и на шотландской границе. На самом деле поступления от новой субсидии были частично умалены резким снижением таможенных доходов, что, вероятно, было вызвано строгим соблюдением бойкота английских товаров в новых владениях герцога Бургундского. Вступительное обращение Поула к Парламенту было речью человека, напуганного угрозой окружения со стороны Фландрии, Кастилии и Шотландии. Его мнение было широко распространено и Совет не хотел лишать Англию войск в такой момент. Поэтому сбор обещанной армии для войны на континенте был тихо отменен[738].

* * *

В течение всего лета Лиссабон держался на сокращающихся продуктовых пайках, пока Хуан I укреплял свою армию на суше. Кастильский флот отбивал попытки освободить город с моря из Порту и постепенно ужесточал блокаду. Но осаждающие не смогли произвести никакого впечатления на людей  стоящих на стенах города; и, несмотря на трудности, в которые попали защитники, время было на их стороне. Финансовая нагрузка на кастильскую казну от содержания таких огромных сил в поле месяц за месяцем становилась невыносимой. С наступлением лета осаждающие стали испытывать еще большие лишения, чем их враги. Продовольствие становилось все труднее найти, так как были исчерпаны запасы в пределах досягаемости, что было обычной проблемой крупномасштабных осадных операций в XIV веке. Болезни, еще один постоянный бич средневековых осад, нанесли тяжелый урон ослабленным людям, работавшим в жаркую погоду. Чума (вероятно, дизентерия или тиф) быстро распространилась по тесным кастильским лагерям и кораблям флота с антисанитарными условиями. К началу сентября 1384 года кастильцы теряли от болезней более 200 человек в день. Некоторые из лучших капитанов Хуана I умерли, включая знаменитого кастильского адмирала Фернана Санчеса де Товар. Хуан I, считавший, что город находится на грани сдачи, отказывался снять осаду, пока, наконец, у его супруги Беатрисы не обнаружились признаки заболевания. 3 сентября король прислушался к мнению своего Совета и отказался от продолжения осады. Кастильцы сожгли свои лагеря и отступили. В Португалии были оставлены постоянные силы для сдерживания сторонников Жуана Ависского. Их разместили на зиму гарнизонами в городах к северу и западу от Лиссабона. Галеры отошли на свою базу в Севилье. Сам Хуан I уехал в Кастилию, пообещав вернуться с еще большими силами весной[739].

На данный момент самое большее, что могло сделать английское правительство для поддержки Жуана Ависского, — это призвать людей записываться в добровольцами для помощи Португалии. Двум португальским послам было разрешено за свой счет набирать в Англии латников и лучников. Для выплаты авансов послы заняли деньги у синдиката лондонских купцов, организованного мэром города, сэром Николасом Брембре, и у группы состоятельных придворных. Судя по всему, они имели право передавать товары португальских купцов в Англии в качестве залога, а также гарантии от городов Лиссабон и Порту. Этим сделкам суждено было породить неприятные споры, когда займы перестали погашаться, а кредиторы начали арестовывать португальские корабли и грузы. Но они позволили Фогаса и Альбукерке набрать значительное количество наемников среди массы безработных профессиональных солдат, слонявшихся по Лондону. Большинство из них были людьми, у которых уже не было особых перспектив найти выгодную работу во Франции: английскими и гасконскими солдатами удачи с пестрой компанией голландских, немецких, итальянских, португальских и даже кастильских авантюристов. По меньшей мере шесть кораблей с войсками отплыли в Португалию в течение зимы. Весной португальские торговые суда, заходившие в английские порты, реквизировались офицерами адмиралов, чтобы перевезти еще больше. В дополнение к кампании по набору войск в Англии, на которую согласилось правительство Ричарда II, изрядное количество английских солдат, несших утомительную гарнизонную службу в Кале, Шербуре и Бресте, дезертировали со своей службы и по суше добрались до Бордо, чтобы переправиться на корабле в Португалию. Мы не можем знать, сколько англичан воевало в Португалии в 1385 году, но английские записи и рассказы об их делах в Португалии позволяют предположить, что их было не менее 1.000, включая значительное число лучников[740].

Хуан I получал оперативные и в целом точные сообщения о деятельности Фогаса и Альбукерке от кастильских купцов в Англии. Зимой он вновь обратился за поддержкой к французскому королю и написал напрямую нескольким видным капитанам во Франции с просьбой прийти ему на помощь. Министры французского короля были не в состоянии организовать экспедиционные силы, но, как и Совет Ричарда II, они сделали все возможное, чтобы привлечь добровольцев. Жан де Рье, один из камергеров Карла VI и ветеран кастильских войн, в новом году находился при дворе Хуана I, предпринимая очередные бесплодные попытки получить взаймы галеры. Он остался, чтобы служить в Кастилии со своим отрядом в предстоящей кампании, хотя ему было уже более шестидесяти лет. Он также принимал активное участие в организации набора наемников на службу кастильскому королю во Франции. Несколько бретонских отрядов, численностью до 800 человек, были набраны совместными усилиями Жана де Рье и пуатевинского капитана по имени Жоффруа де Партене. Еще больше бретонцев набрал сын короля Наварры. Вербовщики Хуана I пересекали Рону, нанимая воинов из числа компаний разбойников, действовавших в Провансе. Даже в Беарне, где Гастон де Фуа был настроен откровенно враждебно по отношению ко всему предприятию, нашлось 300 латников, чтобы отправиться на помощь королю Кастилии, включая осведомителя Фруассара — Баскота де Молеона. "Либо вы вернетесь нищими, в лохмотьях и покрытые блохами, — сказал им Гастон после прощального пира в замке Ортез, — либо вы все будете убиты или взяты в плен"[741].

* * *

В Генте Питер ван ден Босше и Франс Аккерман изо всех сил пытались удержать город после катастрофы при Роозбеке. Они отказывались рассматривать возможность капитуляции, которая почти наверняка повлекла бы за собой их собственную казнь. Кроме того, они были твердо привержены к союзу с Англией и возобновлениям поставок шерсти оттуда. Аккерман, как и Артевелде до него, получал пенсию из английского казначейства. Но растущие трудности с обеспечением города провизией подорвали его авторитет в течение лета. Более умеренные люди начали предлагать договориться с герцогом Бургундским. Но Аккерман не утратил своей способности приводить в движение толпу. 12 июля 1384 года он созвал большую вооруженную толпу во главе с ткачами и их союзниками на Зерновой рынок, недалеко от ратуши. Аккерман мрачно говорил собравшимся о предателях, которые получили деньги от герцога Бургундского, чтобы сдать город. Когда он привел людей в ярость, он и Питер ван ден Босше повели их к дому Риса ван Херцеле, городского дворянина, который стал лидером партии мира. Толпа забила его до смерти и подняла на рыночной площади штандарт Ричарда II[742].

Отчаявшись спровоцировать очередную английскую военную интервенцию, Аккерман решил передать Гент под прямую власть короля Англии. В конце лета в Англию были срочно отправлены гонцы, чтобы донести это предложение до английских министров. В октябре министры Ричарда II, все еще разъяренные результатами мирной конференции, согласились. Они взяли на себя прямую ответственность за оборону Гента и обещали назначить в город английского губернатора. Аккерман просил назначить на эту должность принца королевской крови, но это повлекло бы за собой более твердые политические обязательства и большую армию, чем английское правительство было готово выделить. Вместо принца Ричард II назначил губернатором Гента сэра Джона Буршье, компетентного, но ничем не примечательного солдата средних лет, который был одним из капитанов у Ноллиса в кампании 1370 года. Фруассар считал его "адекватным", что вполне соответствует его талантам. Буршье отплыл с караваном шерсти из Хариджа, в начале ноября, в сопровождении 100 латников и 300 лучников. Вскоре после этого он достиг Гента через Мидделбург, пройдя под носом у шпионов Филиппа Бургундского[743].

* * *

Людовик Анжуйский умер 20 сентября 1384 года в крепости Бари, в комнате с видом на Адриатику. Он пробыл в южной Италии два года, прикованный к восточному побережью королевства, которое пришел завоевывать, перехитренный своим противником, испытывая постоянную нехватку средств и будучи забытым большей частью Франции. Многие из тех, кто помнил его, согласились бы с вердиктом бедняги, арестованного в питейном заведении в Орлеане, который назвал Людовика "мертвым и проклятым". "Что, он делал там, грабя и мародерствуя, выкачивая из нас деньги и пытаясь захватить чужую страну?" На момент своей смерти Людовик все еще имел значительную армию в поле, включая отряды французов и гасконцев. Другая армия под командованием Ангеррана де Куси покинула Францию в июле и в это время находилась в Тоскане на пути на юг. В течение следующих нескольких недель вдова Людовика Анжуйского и Бернабо Висконти, деспот Милана, предпринимали отчаянные усилия, чтобы спасти предприятие Людовика в пользу его младшего сына[744].

Филипп Бургундский был заинтересован в переброске ресурсов Франции в Италию не больше, чем в организации экспедиционной армии для помощи Хуану I в Кастилии. Его взор был прикован к северу. Он и его брат герцог Беррийский стояли в стороне, пока армия Людовика распадалась зимой и активно препятствовали доблестным усилиям вдовы Людовика сохранить его проект. "Забудьте все эти мелкие авантюры и сделайте что-то, что навсегда войдет в историю", — якобы заявил Филипп. В Париже разрабатывались планы двойного вторжения в Англию в следующем году. Весной передовой отряд должен был отплыть в Шотландию и вместе с шотландцами вторгнуться на север Англии. Жан де Вьенн, адмирал Франции, был назначен командующим этими силами. За ним должна была последовать гораздо более многочисленная армия под номинальным командованием самого Карла VI, точное место высадки которой не разглашалось и, возможно, еще не было определено. Хотя политическая инициатива исходила от герцога Бургундского, есть все основания считать коннетабля Оливье де Клиссона главным автором плана вторжения. Согласно Фруассару, он сказал Жану де Вьенну, что предпочел бы встретить всю силу врага на его собственной земле, чем половину ее на своей родине, "как говорил мой господин, Генри Ланкастер, который воспитал меня в юности". В 1385 году, помимо снижения способности Англии вести войну во Франции, эта стратегия была осуществима благодаря получению прямого контроля над Фландрией, с ее протяженной береговой линией на Северном море, удобными гаванями и огромными морскими ресурсами. Проект Клиссона был, безусловно, самым амбициозным из всех, задуманных французским правительством с начала войны за полвека до этого. Он обладал всеми чертами, которые английский хронист Томас Уолсингем считал отличительными признаками французского военного метода: "расходы, проницательность, предусмотрительность и планирование"[745].

Из этих четырех характеристик именно расходы были наиболее важны. Восстановленные налог с продаж и габель, которые теперь вновь стали постоянными налогами, приносили в казну Франции около 2.000.000 ливров в год за вычетом расходов на сбор самих налогов. Кроме того, 19 октября 1384 года Карл VI объявил о специальном дополнительном сборе "за проход по морю". Еще один налог, талья (налог на земельные наделы и недвижимое имущество лиц недворянского сословия) был специальным, а не постоянным. Но он взимался, как и налог с продаж и габель, по приказу короля без одобрения какого-либо собрания Генеральных или провинциальных Штатов. Это была впечатляющая демонстрация вновь обретенной власти и уверенности французской короны в себе после подавления городских восстаний. В течение следующих пяти лет, вплоть до прекращения войны в 1389 году, в результате последовательных сборов тальи общий доход французского правительства от налогообложения в среднем составлял около 3.000.000 турских ливров (или 600.000 фунтов стерлингов) в год. Соответствующая цифра для Англии, с учетом таможенных сборов, парламентских и церковных субсидий, составляла менее одной шестой от этой суммы. Диспропорция между ресурсами двух наций никогда не была столь велика[746].

На второй неделе февраля 1385 года все взаимные антагонизмы и стратегические аргументы, разделявшие английскую знать в течение последних двух лет, достигли своего апогея. Поводом послужил Большой Совет, который собрался в бенедиктинском аббатстве Уолтем, королевском монастыре в пятнадцати милях к северу от Лондона. Собрание было созвано для рассмотрения планов по отражению французского вторжения, слухи о котором уже достигли Англии. Первые сообщения говорили о том, что готовится флот из 600 транспортных судов, чтобы перевезти огромную армию в Англию. Даже опытные профессиональные солдаты говорили, что сопротивление безнадежно. Заседание открылось яростным выступлением Джона Гонта против оборонительной стратегии правительства. Его гнев был вызван рядом факторов: раздражением на короля и его окружение; верностью традиционной стратегии Англии — воевать за границей; яростью и смущением от того, как французы обманули его на конференции под Кале. Гонт не был против мира с Францией, но поскольку мир не был заключен на приемлемых условиях, он решил, что англичане должны вести войну с французами. По его мнению, лучшим способом сорвать планы французского вторжения было начать упреждающее вторжение во Францию. Его ужасала перспектива сражаться с врагом на английской земле, превращая ее в такую пустошь, с которой он познакомился на границе с Шотландии и под Кале. В этих взглядах герцога поддерживали его братья — графы Бекингем и Кембридж. Они стояли за память об Эдуарде III и разделяли безразличие старого короля к ограничениям, связанным с финансами и логистикой. Это было грандиозно, но уже не реалистично. По словам Фруассара, именно граф Солсбери, ветеран войн Эдуарда III, сражавшийся при Креси, когда Джону Гонту было шесть лет, защищал стратегию правительства по концентрации ресурсов Англии на обороне ее побережья. К своему ужасу, Гонт и его братья обнаружили, что собрание было на стороне Солсбери, почти без единого исключения. Это был поворотный момент. Видя, что их аргументы ни к чему не приводят, три принца в гневе покинули заседание, заявив на прощание, что не окажут королю никакой помощи и не предоставят ему людей, если он не согласится воевать во Франции. В их отсутствие остальные члены Совета одобрили стратегию министров Ричарда[747].

За Большим Советом в Уолтеме последовал полный разрыв отношений между королем и его дядями. Друзья Ричарда II расценили вспышку гнева Джона Гонта как нелояльность и задумали заговор, чтобы арестовать его и предать суду Большого Совета. Когда это не удалось, возник еще один заговор с целью убить его на турнире, который должен был состояться в Вестминстере 13 и 14 февраля. Хорошо осведомленные современники, включая некоторых членов королевского Совета, считали, что Ричард II поддержал эти планы. В итоге герцог был предупрежден и избежал покушения. Через несколько дней после этого инцидента, 24 февраля 1385 года, Гонт предстал перед королем в королевском поместье Шин. Он прибыл с отрядом солдат и вошел в зал в доспехах под мантией. Там он открыто обвинил Ричарда II в участии в заговоре против его жизни, резко осудил друзей короля и призвал удалить от двора графа Солсбери, который перечил ему в Уолтеме, и молодых графов Ноттингема и Оксфорда, которые были заметными фигурами в окружении Ричарда II. Заговор против Джона Гонта завоевал ему много сторонников среди тех, кто ранее был равнодушен к нему или возмущен его поведением. Архиепископ Кентерберийский Уильям Куртене, давний враг Гонта, выступал от имени этих людей, когда сказал королю в лицо, что недостойно его чести замышлять зло против собственного дяди. Король ответил залпом оскорблений и угрозой конфисковать имущество архиепископа. Позже в тот же день Ричард II хотел расправиться с архиепископом, когда на барке проплывал по Темзе, и его пришлось сдерживать окружающим. Именно мать короля вмешалась, чтобы восстановить гармонию и предотвратить то, что выглядело как зарождающаяся гражданская война. Грозная вдова Черного принца, некогда считавшаяся самой красивой женщиной в Европе, а теперь, в пятьдесят шесть лет, ожиревшая настолько, что едва могла двигаться, была, пожалуй, единственным человеком в Англии, который мог бы исполнить эту обязанность. Но это был последний раз, когда она смогла это сделать[748].

* * *

Французский королевский Совет собрался для разработки подробных планов вторжения в Англию в марте 1385 года, примерно через три недели после бурного собрания английских магнатов в Уолтеме. Председательствовал шестнадцатилетний король, но руководство делами взял на себя герцог Бургундский. Обеим французским армиям, которые должны были осуществить вторжение, было приказано собраться в Аррасе, а затем отправиться в Слейс для погрузки на корабли. К этому времени французы решили высадить обе армии в Шотландии с разницей в три месяца. Жан де Вьенн был утвержден в качестве командующего передовым отрядом, и ему были приданы силы в 1.000 латников и 600 арбалетчиков. Ему было приказано быть готовым к концу апреля. Основные силы под командованием коннетабля Клиссона (упоминаемые во французских административных документах как вторая армия) должны были собраться в середине июля. Достоверных сведений о предполагаемой численности армии нет, но подготовка, проведенная летом, позволяет предположить, что предполагалось собрать около 5.000 или 6.000 тысяч конных воинов, включая лучников. План состоял в том, чтобы объединить силы с шотландцами и организовать крупное вторжение в Англию с севера в конце лета. Тем временем необходимо было подавить действия англичан и их союзников во Франции. Около 1.400 человек были выделены герцогом Бурбонским для шевоше на северной границе Гаскони. Еще 2.500 человек Филипп должен был набрать в Бургундии и Фландрии для охраны границы под Кале, побережья Фландрии и поддержания блокады Гента. Остальные военные силы Франции должны были остаться во Франции для защиты страны от упреждающего вторжения со стороны Англии[749].

Уже велась сложная операция по снабжению. В Арфлёре и Слейсе была создана организация по закупкам и перевозкам. Продукты питания, в основном вино, сушеные овощи, мясо и неизбежные галеты, которые раздавались людям в море, доставлялись по Сене и Сомме для накопления на больших складах в устьях рек. Местные комиссары объезжали рынки, требуя поставок для армии от торговцев и фермеров. По всей западной Франции правительственные агенты по закупкам были заняты приобретением оборудования: телег, передвижных мельниц для зерна, бочек, инструментов, палисадов для полевых укреплений, ткани для униформы, пандусов и подъемников для погрузки лошадей, большого количества доспехов, мечей, арбалетных болтов, пушек и пороха. Конвои барж и каботажных судов перевозили все эти материалы вдоль побережья и по фламандским каналам в Слейс для перегрузки на флоты вторжения. Дороги западной Фландрии пришлось ремонтировать, чтобы выдержать нагрузку от такого количества тяжело нагруженных повозок. Ничего подобного во Франции еще не было[750].

Планы по реквизиции океанских транспортов описаны менее подробно, но поскольку обе армии брали с собой лошадей, требовалось очень большое количество судов. Только для перевозки армии Жана де Вьенна требовалось более 180 судов. Для второй армии потребовалось бы гораздо больше. Откуда они должны были взяться? Французский королевский флот уже несколько лет не участвовал в крупных операциях, и его корабли к этому времени пришли в ветхое состояние. Только две королевские галеры были признаны пригодными для службы во флоте вторжения. Было некоторое количество шотландских кораблей, возможно, до двадцати пяти. Несколько немецких судов были наняты или реквизированы во французских портах. Один большой парусник был куплен герцогом Бургундским в Мидделбурге, потому что его агенты сказали ему, что в противном случае он будет продан синдикату англичан. Король Кастилии отказался предоставить свой галерный флот, который был занят на войне в Португалии, но не менее тридцати кастильских купцов во фламандских портах присоединились к флоту вторжения. Более 120 судов было реквизировано в Нормандии, Пикардии и Ла-Рошели. Но большая часть транспортного флота должна была быть взята из торгового флота Фландрии с его впечатляющим количеством больших парусных коггов и океанских баланжье. Оливье де Клиссон, несомненно, вспомнил последний проект французского вторжения в 1369 году, против которого он выступил на том основании, что Франция не имела достаточного опыта десантной войны. Тогда план потерпел неудачу отчасти потому, что фламандцы отказались помочь судами. Пятнадцать лет спустя появление нескольких сотен фламандских кораблей в составе нового французского флота вторжения ознаменовало собой серьезный сдвиг в балансе военно-морских сил в Северной Европе[751].

Стоимость всех этих усилий напрягала даже богатое на налоги правительство Франции, которое было вынуждено прибегнуть к различным новым финансовым операциям, чтобы свести концы с концами. В апреле 1385 года король приказал выпустить новую обесцененную монету. Для этого решения были веские экономические причины, но время его принятия говорит о том, что главной заботой правительства было увеличение прибылей монетных дворов. Сообщалось, что это было "замечательно выгодно" для короны. Вскоре после этого министры Карла VI значительно увеличили ставку тальи. Чтобы обеспечить военных казначеев, пока не появятся новые источники дохода, были назначены комиссары для сбора принудительного займа у видных чиновников, придворных и церковников. Этот заем стал впечатляющей демонстрацией вновь обретенной солидарности французской правящей элиты. До наших дней сохранился только первый из нескольких списков кредиторов, но в нем зафиксированы займы короне, превышающие 300.000 франков (или 60.000 фунтов стерлингов). Коннетабль Оливье де Клиссон одолжил из собственного кармана огромную сумму в 80.000 франков (около 13.300 фунтов стерлингов). Хронист Карла VI сообщает, что эти займы были впоследствии погашены из доходов, "что было почти неслыханным явлением"[752].

12 апреля 1385 года французский двор поставил еще одну веху на пути превращения княжеств Нидерландов в сателлитов Франции. В соборной церкви Камбре был отпразднован двойной брак. Наследник Филиппа Бургундского Иоанн женился на дочери регента Эно и Голландии, а его старшая дочь Маргарита вышла замуж за сына регента, Вильгельма Баварского. Эти браки, переговоры о которых велись в течение нескольких месяцев, создали тесный союз между Бургундским домом и баварскими Виттельсбахами. Это также устранило последние остатки английского влияния при дворе графа Эно, что стало унижением для Джона Гонта, который вел переговоры о женитьбе Вильгельма на одной из своих дочерей. В конечном итоге в следующем столетии франкоязычное княжество Эно и голландскоязычные территории Голландии и Зеландии были объединены в консолидированное Бургундское княжество, охватывающее практически всю современную Бельгию и Голландию. За церемониями последовал великолепный пир в епископском дворце и турнир на рыночной площади, в котором Карл VI участвовал вместе с рыцарями из Франции, Нидерландов, Кастилии и Шотландии. Робесар, воспитывавшийся в Эно, но англичанин по духу, смешался с придворными, и защищал, как мог, интересы Ричарда II неофициально выдвигая предложения о дипломатическом решении пятидесятилетней войны. Действующему перемирию оставалось существовать менее трех недель[753].

19 апреля 1385 года, когда повеселившиеся на свадьбах разъехались по домам, дипломатическая конференция в Пикардии ненадолго возобновила свою работу. Трудно поверить, что какая-либо из сторон воспринимала эти переговоры всерьез. Ни Джон Гонт, ни граф Бекингем не желали иметь с ними ничего общего. Присутствующие на конференции англичане дали понять, что их главная задача — вернуться в Англию к празднику Ордена Подвязки в Виндзоре в День Святого Георгия. С французской стороны герцог Бургундский тоже не появился на переговорах, но руководил процессом из Арраса. Дело было поручено рабочим лошадкам прошлых переговоров, епископам Херефорда и Байе, ни один из которых не имел полномочий обсуждать больше, чем продление перемирия. Суть сделки, предложенной епископом Байе, хотя и была запутана дипломатическими неясностями, заключалась в том, что между тремя главными воюющими сторонами, Англией, Францией и Кастилией, должно было быть заключено длительное перемирие сроком не менее четырех лет. Все территориальные претензии должны были быть оставлены в силе, а другие воюющие стороны брошены на произвол судьбы. Таким образом герцог Бургундский получил бы свободу действий в отношении Гента, англичане — в отношении шотландцев, а Португалия оставлялась на милость Кастилии. В Лондоне был собран Большой Совет для рассмотрения этой циничной схемы, но она оказалась неинтересной и была официально отвергнута в середине мая. Серия дипломатических конференций, начавшаяся три года назад после крестьянского восстания в Англии и восстания Молотобойцев в Париже, наконец, подошла к концу, а первые акты войны уже произошли[754].

* * *

Первой целью французов был Гент. Город, потерявший контроль над Шельдой, теперь зависел в основном от поставок по морю. Провиант нужно было выгружать на южном берегу залива Хондт и доставлять по сети дорог и водных путей через Четырехградье Vier Ambachten. Герцог Бургундский держал большие гарнизоны в Бирвлите и Аарденбурге. Они нападали на караваны обозов и барж, перевозивших припасы в Гент, и ужасно уродовали их возниц. Их действиям способствовало общее крушение порядка в северной Фландрии. Вооруженные банды грабителей и головорезов, набранные из тысяч людей, оставшихся без средств к существованию после шести лет гражданской войны, бродили по региону без разбора, грабя и убивая всех, кто попадался им на пути. Гент разместил по всему региону форты, гарнизоны которых противостояли и иногда побеждали как налетчиков, так и разбойников. Английская компания сэра Джона Буршье организовала собственные патрули и добилась нескольких заметных успехов. Но французы постепенно ужесточали блокаду. Хотя во время зимнего перемирия в город было завезено большое количество продовольствия, оно быстро заканчивалось. В отчаянии Франс Аккерман безуспешно пытался осадить портовый город Бирвлит. В конце мая он повел большой отряд горожан в безрассудную ночную экспедицию против Аарденбурга. Гентцы тихо перебрались через ров, приставили к стенам лестницы и только начали взбираться по ним, как была поднята тревога и нападавших отбили. После этого случая Аккерман решил вновь обратиться к Англии. Ему требовалось больше профессиональных войск, чтобы помочь прорвать кольцо враждебных сил вокруг города. В начале июня 1385 года два агента покинули Гент, чтобы совершить опасное путешествие в Лондон. Старшим из них был священнослужитель-англофил Виллем ван Куденберге, который представлял революционное правительство в предыдущих миссиях при английском дворе и пользовался там большим уважением. Его задачей было убедить английское правительство в том, что судьба Гента зависит от него[755].

19. Слейс, Дамм и Четырехградье Vier Ambachten, 1385 г.

Советники Ричарда II мучительно пытались найти средства для защиты своей страны. Военно-морские ресурсы Англии находились на самом низком уровне за всю ее историю. Оборона Ла-Манша находилась в руках коммерческих синдикатов каперов. Их операции состояли в основном из бесцельных крейсерств, вдоль беззащитных прибрежных поселений и нападений на отдельные торговые суда в море. Перед лицом угрозы вторжения Совет в феврале 1385 года принял решение отказаться от политики последних нескольких лет и вернуться к организованным военно-морским кампаниям, поддерживаемым реквизициями частных судов. Предусматривалось не что иное, как прямое нападение на базу французского флота вторжения в Слейсе. В конце апреля, незадолго до истечения срока перемирия, почти восемьдесят кораблей и балингеров отплыли из Оруэлла и Хариджа с 3.500 моряками и почти 2.000 солдатами на борту. Тридцать из этих судов были реквизированными торговыми судами, а остальные, по-видимому, были предоставлены синдикатом Роберта Пэриса. Командование принял сэр Томас Перси, ветеран многих французских кампаний, который тогда служил адмиралом Севера[756].

В XIV веке, до того как ил закрыл реки Фландрии для судоходства, а инженеры осушили землю, устье реки Звин представляло собой длинный мелководный залив Северного моря, ограниченный островом Кадсан на севере и пустынными илистыми плато на юге. Канал шириной около мили переходил в большую внутреннюю лагуну напротив города Слейс, обеспечивая идеальную естественную якорную стоянку. Английские адмиралы направились прямо к устью эстуария. 12 мая 1385 года они проникли через канал в гавань и атаковали массу судов, собравшихся на якорной стоянке. Несколько кораблей были захвачены или сожжены. Большинство из них, по-видимому, были торговыми судами, а некоторые принадлежали нейтральным странам. Вскоре после этого, во время прилива, англичане пустили брандеры в сторону скопления транспортов французского флота вторжения, стоявших в лагуне, но французам удалось их отбить. Хронист Томас Уолсингем с горечью объяснил эти неутешительные результаты бездельем, робостью и препирательствами. Это было несправедливо, но, вероятно, это мнение было широко распространено. Второй английский флот, состоявший из каперов из портов западного побережья — Плимута, Дартмута и Фоуи, — добился большего успеха. Он отправился в путь в конце мая, чтобы атаковать длинную французскую линию снабжения от Сены до Звина и потопил в устье Сены по меньшей мере четыре французских судна снабжения и захватил еще четыре, включая одно великолепно оснащенное судно, которое, по убеждению англичан, было флагманским кораблем коннетабля Франции[757].

Однако английским флотам не удалось предотвратить отплытие армии Жана де Вьенна в Шотландию. Французский адмирал прибыл в Слейс в первую неделю мая 1385 года. Его армия, собравшаяся в городе на следующий день, состояла из 1.315 латников, 300 французских и генуэзских арбалетчиков и около 200 оруженосцев. Вместе с обслуживающим персоналом она должно быть насчитывала около 2.500 человек. Французы взяли с собой своих лошадей, 600 легких доспехов со шлемами и наконечниками копий для оснащения шотландцев, а также 50.000 ливров в золотых флоринах — первую часть субсидии, которая должна была быть выплачена Роберту II и пограничным шотландским лордам. Французы также привезли оборудование для подкопов под стены и полевую артиллерию: семь пушек вместе с запасами пороха, ядер и свинцовой картечи, а также сотню fire-throwing irons, которые, по-видимому, были примитивной формой аркебуз. После прибытия в Слейс они были вынуждены простоять на причалах в течение двух недель, пока штормы и вражеский флот, стоявший у берегов, не позволяли им выйти из гавани. Но около 22 мая 1385 года флотилия вышла из устья реки при слабом ветре, пройдя мимо строящегося Groot Kasteel (Большого Замка) Филиппа Бургундского и уклонившись от поджидавших их английских адмиралов вышла в открытое море. Примерно через три дня французы высадились в Лейте и Данбаре и направились в Эдинбург[758].

Большой Совет Англии собрался 4 июня 1385 года под председательством короля. Местом собрания было бенедиктинское аббатство Рединг. Обсуждения проходили под влиянием новостей из Шотландии. Первоначально англичане намеревались игнорировать шотландцев, оставив их усмирение герцогу Ланкастеру и хранителям северной границы, но эти планы были отброшены, когда обнаружилось, что обе французские армии летом были направлены в Шотландию. Текущая ситуация на севере заключалась в том, что между графом Нортумберлендом и сэром Арчибальдом Дугласом было заключено отдельное перемирие, охватывающее приграничные земли, срок которого истекал 15 июля. Казалось, что франко-шотландское вторжение в Англию начнется через некоторое время после этой даты. Магнаты, собравшиеся в Рединге, решили собрать самую большую армию для защиты шотландской границы, которую только можно было набрать. Сбор был назначен на 14 июля в Ньюкасле. Семнадцатилетний король предложил взять командование на себя — это был его первый опыт военных действий. Судя по всему, идея заключалась в том, чтобы вторгнуться в Шотландию, как только истечет срок перемирия и до того, как Оливье де Клиссон сможет достичь северного королевства с основной частью французской армии[759].

Эмиссары из Гента, должно быть, прибыли в Англию с призывом Аккермана о помощи вскоре после закрытия Большого Совета. Их прибытие, очевидно, вызвало некоторое замешательство среди министров короля. Они не сомневались в срочности ситуации сложившейся вокруг города и важности сохранения угрозы со стороны Гента тылам французской армии, но их руки были связаны решением, которое только что было принято в Рединге. Министры ответили, что подкрепления не могут быть отправлены в Нидерланды до окончания шотландской кампании. Но они обязались оказать помощь позже в этом сезоне. Единоутробный брат короля, сэр Томас Холланд, был именно тем человеком, о присылке которого просили Аккерман и его союзники годом ранее. Томаса оставили для участия в шотландской кампании, но ему было приказано быть готовым вести войска к Генту, как только шотландская армия вернется с победой. Тридцать парусных судов и четырнадцать балингеров были реквизированы для подготовки к его отплытию на континент[760].

Эти решения подняли ряд проблем, которые, похоже, почти не рассматривались на заседании в Рединге. Главной из них была финансовая. Угроза франко-шотландского вторжения окончательно поставила крест на возможности короля возглавить экспедицию на континент. Это означало, что ему пришлось отказаться от второй из двух субсидий, предоставленных Парламентом, которая была предназначена для проведения континентальной кампании. Поэтому решение собрать армию для вторжения в Шотландию вызвало немедленный финансовый кризис. Ожидалось, что шестинедельная кампания обойдется примерно в 20.000 фунтов стерлингов. В течение нескольких дней капитаны должны были явиться в казначейство, чтобы получить свои авансы. Совет попытался решить эту проблему, объявив о сборе армии для службы в Шотландии в виде  феодального ополчения. Это позволило ему потребовать уплаты щитовых денег (скутагия; scutage), архаичного налога вместо военной службы, который традиционно платили те, кто владел землей и обязан был служить, но не хотел воевать. Его не требовали уже более полувека. Возможно, требование было выдвинуто в качестве прелюдии к финансовому торгу. В итоге требование о щитовых деньгах было отменено. Взамен капитаны согласились отказаться от вознаграждений (или бонусов за вербовку), на которые они традиционно имели право. Некоторые из ведущих магнатов также помогли, предоставив часть своих свит в долг. Эти компромиссы хоть как-то облегчили положение правительства, но за счет всех остальных фронтов. В течение всего лета кредиторы и военные подрядчики, получавшие ассигнования из таможенных поступлений, получали отказы в удовлетворении своих требований, так как казначейство искало наличные деньги для удовлетворения потребностей новой армии. На содержание гарнизонов Кале и Бервика не хватало денег, так же как и для отряда сэра Джона Буршье в Генте[761].

10 июля 1385 года Карл VI Французский принял Орифламму от аббата Сен-Дени, прежде чем отправиться в свою армию в Аррас, а Ричард II на своем пути на север уже достиг Ноттингема. Английский король оставил вместо себя в Вестминстере временную администрацию, состоящую из горстки советников, чей возраст или профессия не позволили им принять участие в шотландской кампании: архиепископа Куртене, епископов Лондонского и Уинчестерского, Джона, лорда Кобэма, сэра Роберта Ноллиса и мэра Лондона Николаса Брембре. Им было поручено составить планы на случай непредвиденных обстоятельств для удержания контроля на море и защиты английского побережья. Оборона устья Темзы и северного Кента была возложена на лондонцев, которые должны были организовать и оплатить ее. Саутгемптону, излюбленной цели французских рейдеров, было велено самому позаботиться о собственной обороне. В Саффолке после сообщения об эскадре французских кораблей у Орфорднесса были собраны ополчения графств. Не было никаких попыток организовать береговую охрану, разместить войска внутри страны или установить сигнальные маяки на вершинах холмов — меры предосторожности, которые обычно принимались в те годы, когда Англии угрожали французские рейдеры. Если бы Оливье де Клиссон располагал информацией и гибкостью, чтобы в последний момент изменить место назначения своей армии, королевство Ричарда II оказалось бы беззащитным[762].

А в Эдинбурге Жан де Вьенн столкнулся с неожиданными трудностями. Он прибыл с желанием взять инициативу в свои руки и стремился начать набеги через границу. Но шотландцы оказались несговорчивыми и были намерены дождаться истечения срока местного перемирия на границе, и им требовалось время для собственных приготовлений. Кроме того, возникли разногласия по поводу стратегии, которые отражали разный опыт союзников в войне. Французы хотели провести продолжительную кампанию, которая связала бы значительные силы англичан и атаковать крупные города и замки, в приграничных районах Англии. Они верили в тщательное заблаговременное планирование и дисциплинированные действия. Шотландцы хотели действовать так, как поступали всегда: быстрый набег бесформенных полчищ людей, нанесение максимального ущерба и захват ценного домашнего скота. Они не были склонны рисковать и нести потери при штурме оборонительных сооружений или тяготы, связанные с осадной войной. Многие из этих различий во взглядах союзников на ведение войны отражены в тщательно разработанном договоре, регулирующем ведение предстоящей кампании, который был скреплен в Эдинбурге 1 июля ведущими капитанами обоих сторон. Штурм укрепленных мест должен был осуществляться только по соглашению между капитанами каждой армии и после тщательной рекогносцировки для оценки рисков. Были приняты военные постановления, предусматривающие разрешение споров между французскими и шотландскими солдатами. Были сформулированы правила поддержания дисциплины в рядах армии и разрешения споров о грабежах. Документ, составленный на французском языке, имел все признаки французской юридической практики и французского административного порядка. В нем датой начала кампании было назначено 23 июля 1385 года[763].

Эта задержка вызвала беспокойство французских солдат и определенные трения с шотландцами. Французские рыцари, рассказавшие об этом Фруассару, были ошеломлены примитивностью страны, в которой они оказались. "Что это за прусское захолустье, в которое нас привел наш адмирал?" — спрашивали они. Они были поражены тем, что в Эдинбурге, который им описывали как северный Париж, было не более 400 домов. На них совершенно не произвел впечатления "краснолицый и бледноглазый" король Роберт II. Его подданные показались им дикарями, лишенными вежливости и рыцарского поведения, а страна — лишенной всего, что делает жизнь приятной. Постели были жесткими, а дома убогими. Вина не было. Французы ненавидели пиво и ржаной хлеб. Те, кто потерял своих лошадей во время морского перехода из Слейса, обнаружили, что невозможно купить адекватную замену в Шотландии, не заплатив в шесть или десять раз больше чем во Франции. В письме французскому королевскому Совету Жан де Вьенн заметил, что в Шотландии, похоже, "нет ничего, кроме диких зверей, лесов и гор". Но недовольство было взаимным. И хотя руководители французских экспедиционных сил были тепло встречены Дугласом и Мореем, людьми, которые жили в том же ментальном мире, что и они, простые шотландцы, воспринимали их присутствие с нескрываемой враждебностью. Они недоумевали, что иностранный корпус численностью всего 1.600 человек может сделать для них такого, чего они не могут сделать сами и жаловались, что французы не могут говорить на их языке. Шотландцы были шокированы привычкой французов ехать по несколько человек в ряд через поля растущих зерновых культур вместо того, чтобы придерживаться проторенных троп и относились к новоприбывшим как к врагам, которые будут грабить и жечь их имущество, как англичане. Они отказывались продавать им еду и нападали на их фуражиров в уединенных местах[764].

8 июля 1385 года Жан де Вьенн уговорил Роберта II возобновить начало военных действий. Ему разрешили возглавить конный рейд через восточный участок границы в Нортумберленд, опередив на несколько дней истечение срока перемирия. Французские войска поскакали на юг из Эдинбурга с белыми крестами Святого Андрея на черном фоне нашитыми на их сюрко. К ним присоединились около 3.000 шотландцев. Переправившись через Твид к востоку от аббатства Мелроуз, французы впервые увидели всю жестокость северной войны. На протяжении нескольких миль по обе стороны границы они не увидели ничего, кроме невозделанной пустоши, населенной лишь несколькими несчастными, которым не удалось вовремя сбежать. Шотландцы обрушились на этих бедолаг и перерезали им глотки. Объединенные силы провели осторожную разведку вокруг Роксбурга, прежде чем отказаться от задачи штурмовать его как невыполнимой. Затем они поскакали на восток вниз по реке Твид в Нортумберленд и подошли к замку Уорк. Замок Уорк стоял на крутом холме на южном берегу реки, контролируя один из главных бродов через нее. Это была старая крепость, датируемая XII веком, которой долгие годы не уделялось должного внимания и которая уже получила серьезные повреждения во время предыдущих шотландских набегов. Между французами и шотландцами разгорелся ожесточенный спор о том, стоит ли штурмовать это место. Все закончилось тем, что французы самостоятельно штурмовали стены, а шотландцы стояли в стороне и наблюдали. Понеся большие потери, на второй день штурма им удалось вытеснить защитников со стен арбалетным огнем и забраться на них по лестницам. Налетчики взяли в плен капитана, расправились с гарнизоном и нанесли максимальный ущерб зданиям, после чего покинули замок. Через несколько лет было объявлено, что замок "ничего не стоит из-за военных разрушений". Взятие замка Уорк оказалось единственным заметным достижением этого рейда. Вся эта история вызвала сильные разногласия между французским и шотландским корпусами и вскоре они разошлись в разные стороны. Шотландцы отошли за границу, а французы, сопровождаемые только графом Дугласом и его людьми, продвигались на восток к Бервику, а затем на юг по прибрежной дороге, разрушая башни и укрепленные дома и опустошая земли графа Нортумберленда. Они проникли в Англию вплоть до Морпета. Там, в последних числах июля, они узнали, что Ричард II достиг Ньюкасла, повернули назад и направились в Эдинбург[765].

Присутствие английского короля оказалось мощным средством вербовки в армию. Когда 30 июля 1385 года Ричард II выступил из Ньюкасла на север, его сопровождала самая большая армия, собранная в Англии со времен кампании при Креси в 1346 году. В ней было почти 14.000 человек, две трети из которых составляли лучники. В перечне были свиты каждого английского графа и почти всех выдающихся английских капитанов, которые еще были способны сражаться. Вместе с пажами и слугами, должно быть, насчитывалось от 20.000 до 25.000 человек. Армия двигалась в боевом порядке разделенная по традиции на три колонны. Герцог Ланкастер, возглавлявший самую большую личную свиту, командовал авангардом, в компании своего брата графа Бекингема и маршала Англии Томаса Моубрея, графа Ноттингема. Король двигался в центре следующей колонны, а его дядя граф Кембридж и граф Уорик — на флангах. В арьергарде шли отряды с севера во главе со свитами Перси, Невилла и Клиффорда, а также епископ Даремский, видная фигура со знаменем святого Катберта, покровителя севера. 6 августа английская армия вошла в Шотландию, и король развернул свое знамя. В небольшом городке Хослоу в Тевиотдейле Ричард II отметил свое вступление на шотландскую землю, одарив новыми почестями своих фаворитов и родственников. Эдмунд Лэнгли, граф Кембридж, стал герцогом Йорком. Томас Вудсток, граф Бекингем, стал герцогом Глостером. Роберт де Вер, граф Оксфорд, стал маркизом Дублина, что стало первым случаем использования этого титула в Англии. Майкл Поул стал графом Саффолком, а Саймон Берли — графом Хантингдоном. Джон, барон Невилл из Рэби, стал графом Камберлендом, а старший сын Джона Гонта Генри Болингброк — графом Дерби. Не менее 300 человек были посвящены в рыцари рукой короля. Вероятно, Ричард II надеялся завоевать расположение дворянства с помощью этих пожалований точно так же, как это сделал его дед Эдуард III своими пышными пожалованиями пэрства в начале войны в 1337 году[766].

Последующие дни стали насмешкой над этими амбициями. Англичане продвигались через Лотиан по фронту шириной в шесть миль в направлении Эдинбурга. Жители Лотиана бежали перед приближающейся массы войск, забирая с собой все продукты питания и уничтожая то, что не могли унести. Шотландские и французские отряды отступали, отказываясь вступать в бой, но нападая на англичан с флангов, убивая отставших и фуражиров. Не в силах справиться со своим врагом, англичане перешли к тотальному уничтожению. Они сжигали все на своем пути и вытаптывали посевы на полях. Пленников, попавших в их руки, предавали смерти. Обычная неприкосновенность, предоставляемая монастырям, была отменена на том основании, что они были заняты сторонниками авиньонского Папы. Мелроз, величайший цистерцианский монастырь в Шотландии, пока был пощажен, но Драйбург и Ньюбаттл были почти полностью разрушены. 11 августа, после пятидневного марша, англичане достигли Эдинбурга и нашли его совершенно опустевшим, за исключением гарнизона замка. Шотландцы бессильно смотрели со стен замка, как захватчики сжигают дома и церкви города. Только аббатство Холируд было пощажено по особой просьбе Джона Гонта, который гостил там во время своего пребывания в Шотландии в 1381 году.

К этому времени, однако, армия Ричарда II начала страдать от голода, так как не было времени организовать надлежащие пути снабжения. Фуражиры не находили ничего, что можно было бы доставить в арию. Среди ослабленных голодом людей начали распространяться болезни, чему способствовала жаркая погода. Это было повторением неудачного вторжения Джона Гонта в предыдущем году. Гонт убеждал короля продолжать наступление через залив Ферт-оф-Форт. Поскольку основная часть шотландских сил с французскими вспомогательными войсками отступала на юг через лес Эттрик, план Гонта, как и многое другое в этой кампании, предполагал, что главной целью было упредить французский десант между заливом Тей и заливом Морей, где можно было найти наиболее подходящие места для высадки.

Ричарду II, однако, было достаточно того, что было уже сделано. Он ополчился на своего дядю, оскорбляя его в лицо и обвиняя в измене. По слухам, он сказал, что все это хорошо для таких великих лордов, как он, которые приберегли для себя повозки с продовольствием, а остальная армия будет голодать. "Неужели Гонт намеренно пытался уничтожить меня? Я вернусь домой со своими людьми", — заявил Ричард II. "Но я один из ваших людей", ― ответил герцог. "А я не вижу никаких доказательств этого", ― сказал король. Армия повернула назад тем же путем, которым пришла. В Мелроуз они обнаружили, что все солдаты, оставленные для защиты аббатства от мародеров, были перебиты. В ответ Ричард II приказал сжечь дотла церковь и монастырские постройки. Английская армия вернулась в Ньюкасл 20 августа 1385 года, где и была распущена. Она провела в Шотландии менее двух недель, не усмирив шотландцев и не внеся никакого вклада в уничтожение армии Жана де Вьенна. Задача по защите севера от неизбежного шотландского возмездия была передана графу Нортумберленда — Перси, который имел всего 1.200 человек, базировавшихся в Бервике, плюс гарнизоны Роксбурга и Карлайла[767].

А месть шотландцев уже началась. Пока англичане обсуждали стратегию в Эдинбурге, шотландцы пересекли беззащитный западный участок границы и углубились в Камберленд. Примерно 15 августа 1385 года второй сын короля Роберта II, Роберт, граф Файф, провел своих людей во время отлива через пески залива Солуэй-Ферт в сопровождении Жана де Вьенна и его французского корпуса, людей графов Дугласа и Марча, сэра Арчибальда Дугласа и "всей молодежи и цвета шотландского рыцарства". Часть людей была оставлена, чтобы захватить город Карлайл и сжечь его пригороды и окружающие деревни, а остальные поскакали на юг через Камберленд и Уэстморленд, проникнув далеко за Пенрит на территорию, которая не подвергалась набегам из Шотландии в течение нескольких десятилетий. Региону был нанесен страшный ущерб. Налоговые записи в течение многих лет повторяют одну и ту же историю о обезлюдении и уничтоженных посевах, разрушенных домах и угнанном домашнем скоте. Шотландцы вернулись к границе, склонившись под тяжестью награбленного. Французские информаторы Фруассара с расчетливой двусмысленностью сообщили ему, что добыча всего лишь из четырех английских городов стоила больше, чем все богатства Шотландии. На обратном пути союзники подошли к Карлайлу, главному обнесенному стеной городу западного участка границы. Жан де Вьенн, вероятно, всегда имел в виду этот город как главную цель кампании. 7 сентября его люди подтянули артиллерию к воротам и штурмовали стены с помощью лестниц. Стены Карлайла были слабыми и пришли в негодность, но город имел сильный гарнизон и успел углубить рвы до прихода врага. Штурм был отбит, несколько французов было взято в плен, а у захватчиков было мало времени. Сын графа Нортумберленда, сэр Генри Перси, перебрался через Пеннинские горы с армией ополченцев из восточного участка границы и французы с шотландцами отошли. По словам Фруассара, французы уже начавшие голодать, стали захватывать продовольствие, принадлежавшее жителям Шотландской низменности. Это вызвало гневные споры и драки между французскими и шотландскими солдатами. Кампания, которая когда-то казалась такой многообещающей, закончилась пшиком, когда была предпринята несерьезная попытка захватить Роксбург. Это была последняя возможность для Жана де Вьенна добиться заметного успеха в Шотландии. Факты неясны, но кажется, что, как и при Уорке, шотландцы отказались участвовать в штурме. Адмирал ответил, что если крепость будет взята французскими силами, то она должна удерживаться от имени Карла VI, а шотландцы в свою очередь с негодованием отвергли эту идею. Оба корпуса вскоре покинули поле боя испытывая отвращение друг к другу[768].

* * *

Отплытие второй французской армии было назначено на 1 августа 1385 года. В течение июля к флоту вторжения, собравшемуся на якорной стоянке в Слейсе, присоединились новые корабли. На нескольких сотнях мачт развевались на ветру знамена. Большие корабли, которые были зарезервированы для ведущих капитанов армии, были ярко раскрашены в их цвета. Огромное количество продовольствия и снаряжения, собранного летом, было привезено в порт и находилось в процессе погрузки. Приготовления были почти завершены, когда проект получил смертельный удар с неожиданной стороны. 15 июля Франс Аккерман и Питер ван ден Босше ночью покинули Гент с небольшим отрядом в 1.300 человек, включая сэра Джона Буршье и его отряд, чтобы сорвать подготовку к вторжению. Они разведали оборону Брюгге и Слейса, но обнаружили, что эти города слишком хорошо охраняются. Однако в Дамме им повезло больше. Речной порт Дамме, расположенный на полпути между Слейсом и Брюгге, обозначал границу судоходного участка реки Звин. Ил постепенно закрывал гавань для океанских судов, и город был лишь тенью того, чем он был когда-то. Но он оставался важным перевалочным пунктом для торговли зерном и продуктами питания, а также был узловым центром системы каналов в западной Фландрии. Дамме был защищен современным обводом стен и рвов, но его капитан находился в Брюгге, и в его отсутствие не велось должного наблюдения. Люди Аккермана пересекли заполненные водой рвы, взобрались на стены и овладели городом до того, как гарнизон узнал об их появлении. Жители Дамме были истреблены. Вскоре к городу подошли французские войска из Брюгге, Слейса и Аарденбурга и попытались вернуть его, прежде чем захватчики смогут организовать оборону. Они бросились на укрепления перед воротами, но были отброшены назад. В последующие дни французы предприняли несколько штурмов, но все они закончились неудачей. Вскоре из Гента прибыло подкрепление, чтобы отогнать нападавших и к концу июля 1385 года Дамме защищал многотысячный гарнизон из Гента. Артиллерия, уже находившаяся в городе, была размещена на стенах, а из Гента привезли еще больше. На складах порта было найдено огромное количество припасов, чтобы поддержать защитников в течение долгой осады[769].

В день падения Дамме французский двор в Амьене праздновал свадьбу своего семнадцатилетнего короля. Невеста, Изабелла Баварская, которая была на два года моложе жениха, была привезена из Германии ее дядей, чтобы представить ее на смотр Карлу VI. Встреча, внезапная помолвка и поспешно организованный брак, тщательно срежиссированные герцогом Бургундским и совершенные в течение трех дней, были, пожалуй, настолько близки к любовному свиданию, насколько это вообще возможно для короля Франции. Карл VI недолго наслаждался обществом своей молодой супруги. Первые сообщения о взятии Дамме пришли в Амьен на следующий день, 18 июля. Последствия не заставили себя долго ждать. Присутствие в Дамме большого гарнизона из Гента в четырех милях от Брюгге и семи от Слейса в регионе, легко доступном из Англии, представляло серьезную угрозу для намеченной экспедиции, а также для более широких интересов герцога Бургундского. И, как язвительно заметил современник, "что бы ни коснулось герцога Бургундского, король делает это своим делом". Армия вторжения была перенаправлена к Дамме, а переход в Англию был отложен до его отвоевания. 21 июля королеву отвезли в замок Крей в долине Уазы, а Карл VI и его дядя вместе с коннетаблем и офицерами отправились в Аррас, чтобы присоединиться к армии. 31 июля вся французская армия расположилась лагерем на равнинной местности вокруг Дамме[770].

Советники Ричарда II в Вестминстере узнали о взятии Дамме через несколько дней после того, как весть об этом дошла до французов и сразу же оценили его значение. Чем дольше держался Дамме, тем труднее было бы французскому флоту вторжения отплыть в этом сезоне. Поэтому в конце июля временная администрация отчаянно пыталась собрать экспедиционные силы, чтобы сорвать или продлить французскую осаду. Флот адмиралов в Северном море подошел к концу срока службы и возвращался домой. Поэтому Ноллис и Брембре вместе с богатым лондонским финансистом Уильямом Уолвортом занялись реквизицией нового флота в западной части страны. Они предложили отправить войска во Фландрию на этом флоте, как только они будут найдены. По счастливой случайности шесть португальских галер, вооруженных пушками, первые плоды союза Ричарда II с Жуаном Ависским, только что прибыли в западную часть страны, чтобы поддержать оборону Англии. Это был щедрый жест, учитывая ограниченный масштаб английской помощи Португалии на сегодняшний день и тот факт, что договор между странами еще не был ратифицирован. Галеры совершив переход вокруг побережья прибыли в Лондон, где были встречены подарками. Были разработаны планы отправить их в Звин, чтобы сжечь часть французского флота. Для проводки судов был нанят голландский лоцман, знавший воды устья реки. В Саутгемптоне был зафрахтован балингер, который отправили разведать устье Звина и доложить о ходе французских операций. В государственной казне не было денег, чтобы оплатить все это, и судя по всему, расходы были оплачены самим Брембре[771].

Французские командиры под Дамме знали, что для спасения проекта вторжения в Англию необходимо быстро захватить город. Они почти каждый день бросали на стены штурмовые отряды, неся при этом тяжелые потери. Они построили большие камнеметы, которые били по стенам, постепенно превращая целые участки в руины. Но защитники под командованием Аккермана яростно сопротивлялись. Они ждали, пока штурмовые группы по приставным лестницам почти достигнут вершины стен, чтобы сбросить их в ров. Они отбивались от штурмующих топорами и мечами, а их пушки вели убийственный огонь с флангов. Английские лучники со стен выпускали плотные залпы стрел в приближающиеся французские отряды. Условия во проживания во французском осадном лагере были ужасающими. Дамме был расположен на болотистой, низинной местности. Стояла жарка. Вонь от разлагающихся трупов и экскрементов и жужжание мух были повсюду. Городской ров был заполнен нечистотами. Французские воины болели и умирали или уходили на лечение в Брюгге. Карл VI удалился в замок Мале, где воздух был чище, оставив в лагере свои шатры, чтобы скрыть свой отъезд. Доблестное сопротивление защитников Дамме постепенно пробудило старых друзей и соратников Гента в западной Фландрии. В Брюгге напряжение на улицах нарастало. У ворот задерживали чужаков и людей низкого происхождения, которые "не были рыцарями, оруженосцами, священнослужителями или другими людьми, обладающими знатностью или репутацией". В Слейсе произошли беспорядки против французов. Некоторые жители были замечены в попытках организовать всеобщее восстание, чтобы ночью перебить гарнизон в постелях, а затем разрушить дамбы и поджечь французский флот[772].

Внутри Дамме запасы провианта, слишком расточительно распределенные в самом начале осады, стали заканчиваться. Аккерман посылал неистовые призывы англичанам и своим согражданам в Гент. Англичане уже делали все возможное, но их силы помощи вряд ли были бы готовы в короткий срок. От Гента, который находился всего в двадцати милях, Аккерман мог ожидать большего. Но горожане перессорились между собой. Многие считали, что их восстание обречено, а предприятие в Дамме безнадежно. Среди этих были самые богатые горожане: люди обладавшие собственностью, чьи поместья за городом были разорены войной; ведущие зерно- и виноторговцы, разорение которых довершили французские набеги в Четырехградье Vier Ambachten. Все эти люди хотели отдать себя на милость Карла VI и герцога Бургундского. Они совещались тайно, опасаясь доносчиков Питера ван ден Босше, но без демагогических способностей Аккермана, который нагнетал страх и возбуждал гнев толпы, сторонники дальнейшего сопротивления неуклонно теряли позиции. В Дамме Аккерман почувствовал, что его партия теряет власть и решил бросить своих людей в городе и бежать. В ночь на 16 августа 1385 года он приказал открыть одни из ворот и ускакал со своими главными лейтенантами и значительной частью гарнизона, включая английский отряд Буршье. Аккерман сказал дозорным у ворот, что направляются на разведку французских осадных линий. Вместо этого он и его люди незаметно пробрались мимо лагерей осаждающих и когда достигли полей, то поскакали как можно быстрее в сторону Гента.

Те, кто остался в городе, некоторое время сопротивлялись, зная, что пощады от французов им не дождаться. А 26 августа они тоже попытались бежать. Они послали во французские ряды парламентера с предложением о переговорах. На время переговоров было приказано прекратить огонь. В ту же ночь защитники вырвались из города через болота на востоке. Но их заметили французские дозорные и подняли тревогу. Большое количество французских рыцарей вооружились, сели на коней и пустились в ночную погоню. Считается, что несколько сотен человек были зарублены и убиты во время этой кровавой охоты. Остальная часть французской армии ждала рассвета. 27 августа французы вновь пошли на штурм, поднялись на стены и ворвались в ворота, убивая всех, кого встречали на улицах с оружием в руках, и в конце концов сожгли большую часть города. Когда порядок был восстановлен, около 200 человек из Гента все еще находились в Дамме. Их отвели в Брюгге и обезглавили возле городской тюрьмы[773].

В конце августа 1385 года еще можно было организовать вторжение в Англию. Но первоочередной задачей герцога Бургундского было продолжение войны с Гентом, пока его жители были в замешательстве. 1 сентября он отправился с армией на восток, взяв с собой короля, который ехал в обозе. Вечером того же дня герцог разместили свой штаб в замке Эртвельде примерно в семи милях к северу от Гента. Со стен города были хорошо видны костры армии, расположившейся лагерем вокруг. Оливье де Клиссон съездил к воротам, чтобы разведать оборону. Он разработал план атаки цитадели и прорыва в город, но защитники открыли шлюзы каналов и затопили низменность вокруг стен. Французы обнаружили то, что Людовик Мальский мучительно постигал последние пять лет своей жизни. Гент нельзя было взять штурмом, а морить его голодом было бы очень долгим процессом. Более недели французы планомерно опустошали Четырехградье Vier Ambachten. Деревни, форты, мельницы — все было разрушено. Дамбы вдоль побережья тоже были разрушены, и вода затопила большую часть возделываемых земель. Солдаты убивали всех, кто не успел вовремя бежать, за исключением тех, кто казался достойным выкупа. Но герцог Бургундский не оставил в живых даже этих и приказал обезглавить каждого на глазах у короля и его главных офицеров. Их достоинство, с которым они шли на смерть, поразило даже палачей. "Король Франции мог бы предать смерти каждого фламандца, — сказал один из них Карлу VI в лицо, — но их иссохшие кости все равно поднялись бы, чтобы сражаться с ним"[774].

Взятие Дамме и осада герцогом Бургундским Гента спасли Англию от французского вторжения. Отплытие армии задержалось уже почти на шесть недель. У армейских казначеев заканчивались деньги. Припасы, которые хранились для флота в Слейсе, были перенаправлены на снабжение армии во время осады Дамме, а те, что были на кораблях, сгнили. Чтобы заменить их, требовалось время. Кроме того, это потребовало бы денег, которых французская королевская казна не ожидала до тех пор, пока в октябре не поступит последний взнос от тальи. К тому же вскоре должны были начаться осенние шторма. 10 сентября 1385 года французский королевский Совет собрался в присутствии короля в Эртвельде и решил, что вторжение в Англию придется отложить до следующего года. Запасы были выгружены с кораблей в Слейсе и те, что еще можно было использовать, были помещены на зиму в недавно построенные погреба Groot Kasteel Филиппа Бургундского. Через два дня с армией рассчитались[775].

Это было серьезное поражение, но дальше последовало худшее. В течение сентября реквизированные корабли Нормандии и Пикардии отплыли в свои порты. Многие из этих кораблей воспользовались возможностью загрузить грузы в Слейсе. Первый конвой попал в шторм в Ла-Манше 13 сентября 1385 года. Девять парусных кораблей и обе исправные галеры были прибиты к берегу недалеко от Кале и попали в руки англичан вместе с примерно 500 членами экипажей. Вероятно, это было первое известие, которое получили англичане о том, что план вторжения был отменен. Следующим конвоям пришлось выдержать атаки англичан с обеих сторон Ла-Манша. 16 сентября флот английских парусных судов и балингеров, базировавшихся в Кале, перехватил конвой из примерно восьмидесяти судов и захватил около четверти из них. Два дня спустя тот же флот, усиленный захваченными за последние несколько дней кораблями и поддержанный кораблями Пяти портов, атаковал другой конвой из сорока пяти судов. Большинство этих судов спаслось, но три из них были захвачены после боя, продолжавшегося пять часов: два больших великолепных парусника с башнями на носу и корме, которые должны были служить флагманами для Карла VI и Клиссона, и большой балтийский когг, на котором, как выяснилось, находилось 5.000 франков наличными. Сэр Уильям Бошамп, капитан Кале, который в основном отвечал за эти операции, получил сорок восемь призов в течение двух недель[776].

Отмена вторжения оставила Жана де Вьена и его людей в Шотландии. Конец их приключения был таким же неудачным, как и начало. Французский адмирал написал Карлу VI и Филиппу Бургундскому, что он готов зимовать в Шотландии до прибытия новой армии вторжения в следующем году при условии, что из Франции будут высланы подкрепления, припасы и деньги на их жалованье. Но его люди уже успели возненавидеть Шотландию и ее жителей и говорили, что к следующему лету они умрут от голода, если их не убьют в постели местные жители. Они настаивали на возвращении домой, но вдруг обнаружили, что шотландцы не позволят им уехать, пока они не удовлетворят тех, кто утверждал, что понес ущерб от их рук. Среди них были не только те, чей лес или продукты питания были захвачены французами, или чьи посевы были вытоптаны копытами их лошадей, но и большая часть шотландских воинов, которые утверждали, что сражались за французского короля, и требовали военного жалованья и компенсации за потерянных во время кампании лошадей. В конце концов, шотландцы были удовлетворены долей из 50.000 франков, которые Жан де Вьенн привез с собой в Шотландию. 10.000 франков из них были выплачены Роберту II. 6.000 франков были удержаны для компенсации французским солдатам за лошадей, потерянных во время их путешествия в Шотландию. Остальная сумма была распределена в соответствии с их заслугами между министрами Роберта II и ведущими шотландскими капитанами совместной комиссией французских и шотландских рыцарей. Остальные претенденты на компенсации должны были ждать, пока французское правительство выплатит стоимость их претензий агентам Роберта II в Брюгге. В конце концов, к концу года, французы уехали группами, по мере того как появлялись свободные суда и вернулись без денег и лошадей, но с рассказами о грубости, неблагодарности и жадности шотландцев[777].

Французское правительство извлекло несколько болезненных уроков из событий лета 1385 года. На один из них настойчиво указал Жан де Вьенн, когда в свое время доложил о результатах своей миссии французскому королевскому Совету. Сменявшие друг друга короли Франции сильно переоценивали силу шотландцев, считал адмирал. По его мнению, ресурсы страны были не больше, чем у отдельной французской провинции Артуа или незначительного графства Савойя. Он видел все их военные силы, сказал Жан де Вьенн, и они включали не более 500 правильно экипированных латников. Было еще до 30.000 человек, которые пришли бы по вызову, но они были плохо вооружены и обучены и при первом же виде английской армии обратились бы в бегство. Для сравнения, стоя на холме и наблюдая за тем, как войско Ричарда II марширует через Лотиан, он считал, что армия Англии составляет около 6.000 человек. Главная же проблема, однако, заключалась в том, что опустошенные районы шотландской низменности были неспособны поддержать французскую армию любого размера. Если бы Клиссон прибыл в Шотландию летом, сказал Жан де Вьенн, его войска закончили бы кампанию борьбой с шотландцами или вымерли бы от голодом. Адмирал настоятельно рекомендовал воздержаться от еще одной попытки высадить большую армию в Шотландии, и на самом деле французы больше никогда не пытались напасть на Англию через Шотландию вплоть до начала XVIII века. Со своей стороны, шотландцы потеряли всякую надежду на участие в крупной кампании в Англии вместе со своими французскими союзниками. Когда они узнали, что французская армия вторжения была распущена, они вступили в переговоры с представителями английского короля на границе и договорились о местном перемирии до 1 июля 1386 года. С последующими продлениями это перемирие продлилось до лета 1388 года. С практической точки зрения Шотландия выбыла из войны на следующих два года[778].

Другой урок, который усвоили французы, заключался в том, что было небезопасно пытаться вторгнуться в Англию, не обеспечив предварительно полный контроль над Фландрией. Герцог Бургундский понял, что теперь он не сможет захватить Гент силой и поэтому ему придется пойти на уступки, которые нелегко даются человеку с его авторитарными методами правления. Еще до отступления из Эртвельде Филипп договорился о том, чтобы король написал дружелюбное письмо тем жителям Гента, которые, как считалось, были настроены оппозиционно по отношению к существующему режиму. Карл VI предложил подтвердить хартии и привилегии города, если его граждане сдадутся ему, и обязался объявить амнистию за все деяния, совершенные во время шестилетней гражданской войны. Один из фламандцев посланный Филиппом тайно поселился во францисканском женском монастыре в Гентбрюгге, под восточный стеной города, чтобы вести переговоры с сочувствующими горожанами. К концу сентября 1385 года группа представителей городских гильдий во главе с перевозчиком зерна и мясником уже вела тайные переговоры в Париже с герцогом и другими членами французского королевского Совета[779].

Глава XII.

Португалия, 1385–1388 гг.

Весной 1385 года Хуан I до предела напряг ресурсы Кастилии, чтобы преодолеть сопротивление своих противников в Португалии. В предыдущем году он собрал не менее восьми монед со своих кастильских подданных, несмотря на их горькие жалобы. В 1385 году король потребовал двенадцать. Его чиновники готовили один из самых больших флотов, когда-либо собранных кастильским королем. Десять галер и двадцать больших переоборудованных торговых судов уже стояли в Тежу у Лиссабона. Еще пять галер были наняты у короля Арагона, и еще пять и около двух десятков вооруженных торговых судов готовились присоединиться к ним. Ожидалось, что на суше армия кастильского короля будет почти вдвое больше, чем та, что осаждала Лиссабон в 1384 году. Помимо ресурсов собственного королевства, лейтенанты Хуана I могли заручиться военной поддержкой большинства городов северной и центральной Португалии и, конечно же, большей части дворянства. План вторжения представлял собой классическое наступление по двум направлениям, которое так часто применялась в войнах Кастилии против Португалии. Основная армия вторжения должна была собраться у пограничного города Бадахос в апреле. Эта армия под личным командованием короля должны была пересечь реку Гвадиана у Элваша и направиться прямо к Лиссабону. Вторая, меньшая по численности армия должна была быть сформирована архиепископом Толедо в Сьюдад-Родриго на севере и достичь португальской столицы более длинным путем через Визеу и Коимбру[780].

Именно в этих сложных обстоятельствах Жуан Ависский решил отказаться от претензий на управление Португалией в качестве регента находящегося в заключении инфанта Жуана и присвоить корону себе. Народная поддержка инфанта была важным фактором в отказе от Беатрисы. Но отсутствующий государь, находящийся во власти врага, больше не был ни легитимным источником власти, ни даже полезной фигурой. В начале марта 1385 года в Коимбре собрались Кортесы Португалии, якобы национальное собрание, но на самом деле его участники были набраны исключительно из сторонников националистической партии. В обсуждениях главенствовали делегаты тридцати одного города, которые всегда были основой поддержки Жуана Ависского. Месяц ушел на юридические препирательства. С юридической точки зрения притязания Жуана мало что значили, ведь он был бастардом, в то время как отец инфанта Жуана, по общему мнению, был тайно женат на Инес де Кастро. Даже если бы брак и не был заключен, как утверждали сторонники Жуана Ависского, не было никаких юридических оснований отмахиваться от претензий Беатрисы и ее сына. Даже в таких отфильтрованных Кортесах у нее были свои сторонники. Закон, однако, не мог разрешить то, что в действительности было португальской гражданской войной. Решающие факторы были политическими, а толпа на улице уже показала, кому принадлежат ее симпатии. Толпа провозгласила Жуана Ависского королем, когда он прибыл в Кортесы в начале заседания. На заполненных людьми улицах Лиссабона и Порто, находилась его реальная власть. 6 апреля 1385 года Кортесы провозгласили Жуана Ависского королем Португалии. Пять дней спустя, 11 апреля, он был коронован в кафедральном соборе. Жуану было двадцать семь лет. Среди первых его действий было назначение двадцатичетырехлетнего Нуну Альвареша Перейра коннетаблем Португалии и выпуск новой монеты со своим именем. Чеканка монеты была не просто публичной демонстрацией суверенитета. В условиях, когда эффективный сбор налогов был невозможен, ожидалось, что девальвация и прибыль от чеканки позволят собрать большую часть денег, необходимых для борьбы с кастильцами. Новый король сразу же заявил о своей международной ориентации. Луренсу Фогаса и Алонсу де Альбукерке, которые все еще боролись со своими кредиторами в Англии, были отправлены свежие инструкции для завершения переговоров о заключении англо-португальского договора. Еще одно посольство отправилось в Рим, чтобы заявить о верности Португалии Урбану II[781].

Из-за проблем с набором и финансированием Хуан I не смог собрать свою армию вторжения ранее чем через два месяца после первоначально запланированной даты. Эта задержка оказалась фатальной для его амбиций, поскольку кастильцы потеряли инициативу и больше никогда ее так и не вернули. Быстро воспользовавшись эйфорией царившей после его коронации, Жуан Ависский и его коннетабль за шесть недель захватили почти всю территорию к северу от Дуэро. Крепость Гимарайнш XII века постройки, одна из сильнейших в регионе, сдалась после того, как кастильский король оказался не в состоянии вовремя организовать ей помощь. Капитан Гимарайнш, который был одним из самых видных союзников Хуан I среди португальской знати, перешел на сторону Жуана Ависского. Такие люди как он полагали, что кастильский король одержит победу благодаря превосходству в  численности армии и ресурсах. Как только эта уверенность была подорвана, поддержка дома кастильского короля начала ослабевать. Португальские войска, служившие в кастильских гарнизонах, массово дезертировали, так как их жалованье не выплачивалось почти год[782].

В конце мая 1385 года кастильский король попытался подкрепить свою поддержку в Португалии военной демонстрацией. Он приказал архиепископу Толедо, командовавшему в Сьюдад-Родриго, отправить все имеющиеся в его распоряжении силы через границу, чтобы опустошить территории вокруг Гуарды и Визеу. В этой вылазке приняли участие около 300 латников, поддержанных легкой кавалерией и пехотой, всего, возможно, 1.000 человек. Вернувшись с добычей 29 мая, они столкнулись с объединенными гарнизонами нескольких близлежащих замков, которые расположились в пешем строю перед воротами небольшого города Транкосо. Португальцы не имели значительного превосходства в численности, но у них было преимущество в обороне. Кастильцы спешились и атаковали португальцев двигаясь по  неровному вспаханному полю. В то же время отряд легкой кавалерии пошел в обход португальской позиции, чтобы атаковать их с тыла. Движение по вспаханной земле нарушило строй наступающих кастильских латников, а кастильская пехота бросилась на португальцев вообще без всякого порядка. Обе группы кастильцев были португальцами отбиты и обращены в бегство, а во время последовавшего преследования почти все они были перебиты[783].

Вести из Гимарайнш и Транкосо встревожили Хуан I. Он вошел в Португалию в последних числах мая с небольшим передовым отрядом и остановился в нескольких милях за рекой Гвадиана в Элваш, где он предлагал дождаться прибытия основной части своей армии. Хуан I был нездоров, как это часто бывало в критические моменты его правления и болезнь сделала его нерешительным и колеблющимся. Через несколько дней после прибытия в Элваш он резко отказался от своих планов и решил собрать всю свою армию для единого удара с севера, где сейчас была сосредоточена большая часть сил Жуана Ависского. Это решение повлекло за собой новые неурядицы и задержки. Сборы пришлось перенести из Бадахоса в Сьюдад-Родриго, более чем за сто миль, и отложить до июля. Кастильский король достиг Сьюдад-Родриго, вероятно, в конце июня, только для того, чтобы получить известие об очередном военном поражении, на этот раз в Мертоле в Алгарви. Мертола была небольшим городом, обнесенным стеной, который был занят кастильским гарнизоном. В течение нескольких недель его осаждала толпа португальской пехоты, набранная из местных жителей, при поддержке небольшого контингента латников. Для снятия осады из Севильи был послан отряд помощи в составе около 300 кастильских латников и 800 пехотинцев. Излишняя самоуверенность, похоже, снова стала причиной их поражения. Кастильцы потерпели полный разгром в битве за город и отступили с большими потерями[784].

20. Кастильское вторжение в Португалию, июль-август 1385 года

В массивной крепости, которую его отец построил в Сьюдад-Родриго, на берегах реки Агеда, Хуан I собрал свой Совет, чтобы рассмотреть очередное изменение плана. Поначалу спор шел о стратегии. Вторжение в Португалию и поход на Лиссабон, вероятно, закончилось бы генеральным сражением с войсками Жуана Ависского, в то время как существовал и более осторожный подход: распустить часть армии и стоять на границе, пока морская блокада реки Тежу и гарнизоны к северу от Лиссабона не заставят португальскую столицу подчиниться. За этими дебатами скрывались более фундаментальные вопросы. Многие из советников Хуана I с самого начала относились с недоверием к его португальским амбициям. Среди этих людей, которые, вероятно, составляли большинство в Совете, был и хронист Айала, который ярко описывает эти споры. Они были встревожены стоимостью и политическими рисками предстоящей кампании. Налоговые поступления значительно отставали от ожиданий. Вербовка в армию была исключительно трудной, отчасти и по этой причине. Многие из лучших солдат Кастилии погибли, а остальные не получали жалованья и не проявляли энтузиазма к войне, а их командиры были неопытны. Здоровье короля было слабым, а его наследник — несовершеннолетним. Советники отнюдь не были так уверены в победе, как командиры армии. Считалось, что под командованием Жуана Ависского было около 2.000 латников, плюс неопределенное количество легкой кавалерии и пехоты. Но в число этих войск входила закаленная в боях английская и гасконская кавалерия, а также отряд английских лучников, присутствие которых вызывало сильное беспокойство у кастильских командиров. Крупное сражение поставило бы все на карту в один день без какой-либо гарантии успеха. Существенные аргументы выдвигались и другой стороной. Как ни тяжелы были финансовые и военные трудности Хуана I, отказ от вторжения одним махом уничтожил бы его партию в Португалии и сделал бы аннексию страны практически невозможной. Но пацифисты считали, что аннексия все равно уже стала невозможной. Лучше, говорили они, вести войну на истощение с небольшим количеством людей, а затем пойти на компромисс с противником, признав королем Жуана Ависского и получив в обмен значительные территориальные уступки. Тем более что альтернативой могло стать поражение и банкротство[785].

Не сумев окончательно определиться ни с одной из стратегий, Хуан I в итоге принял обе. На третьей неделе июля 1385 года он переправился через реку Туроэнс в Португалию, объявив о своем намерении совершить короткий карательный рейд в Португалию со всей своей армией. Хуан I планировал, по его словам, проникнуть до горных перевалов к северу от Коимбры, чтобы спасти свою честь, а затем отступить в Кастилию, предоставив дальнейшее ведение войны рейдовым отрядам из пограничных крепостей, а также флоту и гарнизонам вокруг Лиссабона. Несмотря на амбициозную цель, поставленную перед офицерами по набору войск, кастильская армия была довольно небольшой, вероятно, от 4.000 до 5.000 человек. Из них около 1.200 были французами. Со временем она была усилена португальскими союзниками Хуана I и людьми из кастильских гарнизонов в Португалии. Однако общее число войск никогда не превышало 6.000 человек. Кроме того, было около 2.000 хинете, легковооруженной кавалерии из Андалузии, и большое количество пикинеров, арбалетчиков и другой пехоты, о численности которой можно только догадываться. Вся армия, по мнению португальских хронистов, включая обоз, вполне могла приближаться к численности в 30.000 человек, но в это число входило много войск низкого качества. Сам король представлял из себя жалкое зрелище, измученного болезнью человека, которого его слуги несли на носилках. Около 21 июля кастильцы захватили важную пограничную крепость Селорику-да-Бейра. Затем они прошли маршем по богатой долине реки Мондегу, уничтожая все на своем пути. Резня его войск в Лиссабоне и Транкосо вызвала ярость среди сторонников короля и они мстили за своих погибших товарищей, зверски убивая или увеча всех португальцев, у которых не хватило времени или ума бежать. Когда кастильская армия приблизилась, Жуан Ависский отступил на юг от Коимбры. Когда Хуану I доложили об этом,  он снова изменил свои планы. Придя к выводу, что португальский король не намерен вступать в сражение, Хуан I решил преследовать его в глубине страны[786].

В конце июля 1385 года Жуан Ависский объединил силы со своим коннетаблем, Нуну Альварешем Перейра, у моста Абрантес на реке Тежу. Там состоялся военный Совет, который в некотором роде повторял заседания Совета Хуан I в Сьюдад-Родриго. Большинство советников португальского короля, как и советников его соперника, были против того, чтобы рисковать в битве. Они предпочитали дождаться прибытия подкреплений из Англии, которые, как сообщалось, были уже на подходе. Главным сторонником наступательных действий был коннетабль, Нуну Альвареш. Он указал на то, что большая часть гарнизона Жуана Ависского в Лиссабоне была выведена, чтобы увеличить численность его армии. Если не остановить кастильского короля, он объединит свои силы с гарнизонами кастильцев вокруг Лиссабона и тогда ничто не помешает ему взять столицу штурмом. Изложив свои соображения перед скептически настроенным Советом, коннетабль вышел. Он объявил, что поведет своих людей против врага, что бы ни решили остальные. Жуан Ависский отверг предложение своих советников и принял совет Нуну Альвареша. И похоже, что у него не было выбора. Он не мог позволить себе избежать сражения, как и его кастильский соперник, если хотел сохранить свою поддержку в Португалии. Итак, на второй неделе августа 1385 года португальская армия двинулась на восток к Порту-ди-Мош, замку, стоящему на возвышенности над рекой Лена, чуть восточнее главной дороги из Коимбры в Лиссабон. Было известно, что кастильская армия расположилась лагерем к северу вокруг города-крепости Лейрия, который когда-то служил южным бастионом христианского королевства в борьбе с маврами[787].

Ранним утром 14 августа 1385 года португальцы двинулись вперед, чтобы перекрыть дорогу в восьми милях к югу от Лейрии и примерно на таком же расстоянии к северу от незначительной деревни Алжубаррота. Их армия была намного меньше. Айала, опытный военачальник из свиты кастильского короля, оценил ее общую численность примерно в 2.200 латников и около 10.000 пикинеров, лучников и другой пехоты. В Португальской армии присутствовали и отряды англичан. Известно, что некоторые из них несли гарнизонную службу за Дуэро. Но английский хронист, который, по-видимому, читал письмо с новостями из Португалии, сообщает, что английский контингент насчитывал 700 человек, включая лучников, и это в целом согласуется с другими свидетельствами. Кроме того, в Англии был набран небольшой гасконский отряд, который возглавлял видный перигорский дворянин Гийом де Монферран. Португальский коннетабль накануне тщательно разведавший местность, расположил авангард своей армии поперек дороги на северной оконечности небольшого холма. Перед ними дорога круто уходила в сторону Лейрии. По обе стороны от авангарда коннетабль расположил фланги которые с каждой стороны опирались на ручьи. Английская и гасконская кавалерия под командованием Гийома де Монферрана была размещена на левом фланге, а португальские латники — на правом. За каждым флангом, на возвышенностях, располагались португальские и английские лучники, откуда они могли видеть происходящее и стрелять из своего оружия поверх голов стоящих впереди кавалеристов. Сам Жуан Ависский занял позицию в арьергарде сразу за баталией коннетабля. Португальский хронист, который рассказывает нам об этом, отмечает, что термины, используемые для обозначения этих подразделений: авангард, тыл, правый и левый фланг, были заимствованы из военного жаргона, который использовали офицеры графа Кембриджа за три года до этого. И португальские войска, и их кастильские противники теперь были организованы по образцу их английских и французских союзников, с коннетаблем, осуществлявшим главное командование, и маршалами, служившими его заместителями и поддерживавшими дисциплину. Это было частью длительного процесса, в ходе которого армии Пиренейского полуострова переняли организацию, снаряжение и тактику боя главных участников войны в Западной Европе[788].

21. Сражение при Алжубарроте, 14 августа 1385 года

К концу утра 14 августа 1385 года передовые части кастильской армии подошли по дороге из Лейрии. Увидев впереди португальцев, кастильцы остановились, чтобы осмотреться. Перед ними дорога пересекала ручей и далее поднималась к линиям войск Нуну Альвареша. О лобовой атаке не могло быть и речи. Было решено маневрировать кастильской армией вокруг португальских позиций и подойти к врагу по дороге с юга. Это был, вероятно, единственный путь, но он предполагал трудный и длительный переход протяженностью около пяти миль по густо заросшей лесом местности, совершаемый примерно двадцатью-тридцатью тысячами человек, обремененных несколькими сотнями повозок с припасами и снаряжением. Кроме того, этот переход пришлось совершать под полуденным солнцем войскам, которые были в пути с самого рассвета. Пока кастильцы совершали этот маневр, португальский коннетабль развернул всю свою армию фронтом к врагу и расположил ее на милю южнее, у деревни Сан-Жоржи. Позиция португальцев здесь была менее крепкой, поскольку кастильцы могли атаковать по пологому склону, но португальцы успели укрепить ее, построив перед своей линией примитивные полевые укрепления: линию из кольев и ряда глубоких траншей.

Хуан I послал хрониста Айяла вперед в качестве парламентера с эскортом воинов. Формальной задачей Айяла было потребовать от Жуана Ависского не проливать христианскую кровь в таком недостойном деле, но реальной целью его миссии была разведка португальских позиций. Айала быстро пришел к выводу, что атаковать позиции противника в этот день было бы безумием. Был уже поздний вечер, кастильцы были измотаны и не ели с самого утра. В их распоряжении была только кавалерия, поскольку лучники и пехота все еще пробирались через долину с обозом снабжения и еще не достигли главной дороги. Линия португальских войск была слишком узкой, чтобы вся кастильская армия могла вступить в бой, а фланговые охваты были невозможны из-за ручьев с обеих сторон. Прямая фронтальная атака на португальский центр потребовала бы от кастильцев пройти через шквал стрел английских и португальских лучников с флангов. Через день или около того, сказал Айала, португальцы исчерпали бы свои припасы и вынуждены были бы отойти. У кастильцев, для сравнения, запасов было на несколько дней. Все эти соображения поддержал Жан де Рье, который выступал в качестве представителя французских капитанов. Короли Франции, сказал он, проиграли два великих сражения при Креси и Пуатье, атаковав сильные оборонительные позиции, не потратив времени на организацию собственного боевого порядка и наведение дисциплины среди своих людей. Другие командиры в шатре кастильского короля насмехались над их осторожностью. Португальская армия, говорили они, значительно уступала по численности их собственной и будет трусостью не воспользоваться этим и не нанести португальцам решающее поражение. Ведь такой шанс не обязательно представится снова.

Все опасения Жана де Рье подтвердились. Хуана I уговорили отложить сражение до следующего дня, но его шатер находился далеко в тылу, вне пределов слышимости главных командиров, и его приказы дошли до них не сразу. К тому времени, когда посыльные добрались до передовых частей кастильской армии, бой уже начался. Магистр кастильского военного Ордена Алькантара взял инициативу в свои руки. Во главе большого отряда легкой кавалерии и при поддержке тяжелой кавалерии французов он попытался пробиться через фланги португальской армии, чтобы атаковать их позиции с тыла. Он не понимал, насколько сильна позиция португальцев, пока не стало слишком поздно. Кастильские всадники были отброшены назад шквальными залпами стрел с флангов. Хуану I ничего не оставалось, как попытаться спасти положение, введя в бой все имеющиеся войска. Кастильский авангард атаковал центр португальской армии. Когда атакующие попытались пересечь португальские полевые укрепления, лучники с двух португальских флангов стали стрелять и по ним, нанося серьезный урон еще до того, как кастильцы достигли врага. Тем, кто добрался до португальских линий, удалось отбросить их назад первым же ударом, но арьергард под командованием самого Жуана Ависского пришел им на помощь. Атаковавшая кастильская баталия распалась на мелкие группы, которые метались направо и налево, не получая поддержки от своих товарищей. Примерно через час знаменосец кастильского короля был сражен стрелой и королевский штандарт пал на землю.

Телохранители Хуана I быстро посадил на лошадь и увезли прочь. Отъезд короля стал сигналом к бегству того, что осталось от кастильской армии. Кастильцы понесли страшные потери. Среди погибших был коннетабль Хуана I, а также оба маршала армии, недавно назначенный адмирал Кастилии и несколько главных офицеров его двора. Жан де Рье, который сделал все возможное, чтобы предотвратить трагедию, был найден среди убитых. Жоффруа де Партене, капитан бретонцев, также погиб в бою. Почти все португальские союзники кастильского короля были перебиты. Среди погибших было несколько известных и ярких личностей прошлых кампаний: Арно дю Солье, печально известный лимузенский разбойник 1360-х годов, который последние пятнадцать лет своей жизни провел в качестве кастильского сеньора; Хуан Рамирес де Арельяно, наваррский капитан, который в свое время служил наваррскому королю Карлу Злому, Эдуарду III и обоим королям Кастилии из династии Трастамара. В письме в Лиссабон Жуан Ависский сообщил, что 2.500 человек противника, почти половина его кавалерии, погибли. По сообщениям, дошедшим до Англии, с учетом легкой кавалерии и пехоты общие потери кастильцев были в три раза больше. Хуан I прибыл со своими приближенными в замок Сантарем, расположенный почти в пятидесяти милях от места сражения, ранним утром следующего дня. Там он сел на корабль в Тежу и отправился в Севилью по морю. Вскоре после этого кастильский флот, блокировавший Лиссабон, отступил. В течение последующих недель все кастильские гарнизоны вокруг столицы и большинство гарнизонов на севере и в центре королевства были либо эвакуированы, либо захвачены победоносными португальцами.

Битва при Алжубарроте стала основой независимости Португалии и началом величайшего периода в истории страны. Ависской династии было суждено править Португалией в течение двух столетий, а угроза поглощения страны Кастилией вновь возникла только после ее пресечения в 1579 году. В чистом поле недалеко от места битвы, которое стало известно как Баталья, Жуан Ависский основал доминиканский монастырь Санта-Мария-да-Витория, который его преемники пытались достроить вплоть до XVI века. Построенный португальскими, английскими и фламандскими архитекторами по планам, в значительной степени заимствованным из современных ему английских построек, этот великолепный памятник служил для увековечивания победы Жуана I Ависского, а со временем стал его усыпальницей. Эта битва скрепила англо-португальский союз еще до того, как это смогли сделать официальные документы. Она также изменила баланс сил среди союзников Англии и Франции на юге и укрепила позиции Португалии как морской державы, способной бросить вызов Кастилии на атлантическом побережье Европы. Для Кастилии битва при Алжубарроте стала национальной катастрофой. Хуан I удалился в крепость Кармона к востоку от Севильи, чтобы не показываться в городе. Его уверенность в себе, которая никогда не была очень велика, была уничтожена поражением. Престижу его династии и кастильской военной знати, которая была ее главной опорой, потребовалось много лет, чтобы восстановиться. На восстановление кавалерии его армии ушли годы, а финансы короны еще долгое время оставались в плачевном состоянии. До конца десятилетия Франция, которая до сих пор была главным бенефициаром союза с Кастилией, была вынуждена тратить значительные ресурсы на поддержку своего южного союзника, получая взамен очень мало[789].

* * *

Вскоре после битвы при Алжубарроте Жуан I Ависский написал герцогу Ланкастеру письмо с отчетом о ходе кампании и просьбой о помощи. Португальский король знал, что на данный момент он вывел кастильцев из войны, но он был далеко не уверен в завтрашнем дне. Кастилия была более богатой и густонаселенной страной, чем Португалия, а кастильское дворянство жаждало отомстить за свое поражение. Жуан I убеждал герцога Ланкастера возобновить свои притязания на кастильский престол, пока его нынешний владелец находится в смятении и у герцога есть гарантия португальской поддержки. "Никогда не будет лучшего шанса, чем сейчас, чтобы реализовать ваши амбиции", — писал он Джону Гонту. Однако, когда это письмо достигло Англии в первых числах сентября 1385 года, герцог уже не был уверен в своих амбициях. Португальский посол в Англии, незаменимый Луренсу Фогаса, присутствовал при оглашении письма Жуана I и сообщил, что первой реакцией герцога было оправдание. По его словам, последние два года Гонт мало думал о своих кастильских амбициях и был сильно поглощен делами на шотландской границе и текущими проблемами в Англии требовавшими всего его внимания. Возможно, Гонт также подумал о том, что из-за снижения его политического влияния в Англии трудно представить, как будет финансироваться английская экспедиционная армия в Кастилию. Согласно португальским источникам, из которых взята эта информация, только мольбы его супруги и дочери заставили Гонта изменить свое решение. Возможно, это правда. Но факты свидетельствуют о том, что к этому времени Гонт уже не надеялся свергнуть Трастамарскую династию. Битва при Алжубарроте многое изменила, но главной целью Гонта теперь было продать свои претензии кастильскому сопернику за максимально возможную цену, как в денежном эквиваленте, так и в виде дипломатических преференций. Герцог решил взять с собой в Кастилию своих дочерей Филиппу и Екатерину, которые могли бы стать ценными козырями в дипломатической игре. В течение следующих недель Гонт начал составлять подробные планы морской экспедиции в Кастилию весной 1386 года[790].

Парламент был созван на сессию в Вестминстер 20 октября 1385 года. Эта сессия была одной из самых продолжительных за многие годы и одной из самых беспокойных. С самого начала заседание было омрачено продолжающимся финансовым кризисом короны и распрями в среде английского политического класса, усиленными унизительным исходом кампании в Шотландии, свидетелями которой многие из присутствующих были воочию. Майкл Поул, теперь уже граф Саффолк, в своей вступительной речи изложил дилеммы Англии, как он делал это с красноречием и силой на каждом подобном мероприятии в течение последних двух лет. Нападение на Францию на ее территории было бы самым эффективным способом защиты Англии, повторил он, но это было слишком дорого. Поул был прав, но его правота не принесла ему приверженцев. За его выступлением последовала согласованная атака на правительство со стороны коалиции тех, кто хотел уменьшить бремя налогов, и других, чьим главным стремлением было продолжение войны в более амбициозных масштабах и возвращение к славным временам Эдуарда III. Конечные цели этих двух групп были совершенно несовместимы, но они нашли общую цель в финансовой администрации короля и в замкнутой группе придворных, окружавших его, которые, как считалось, перекачивали государственные средства в свои карманы. Это была программа 1376 года, основанная на всех старых заблуждениях. Внимание было сосредоточено на увеличении количества пэров и связанных с этим пожалований, которые король сделал во время похода в Шотландию. Некоторые из них считались незаслуженными и все они считались экстравагантными. Против повышения в титулах Невилла, Берли, Поула и Роберта де Вера была сильная оппозиция. Первые двое были вынуждены отказаться от своих новых титулов еще до заседания Парламента. Повышение Поула было подтверждено, даже если некоторые люди, по словам хрониста Томаса Уолсингема, помнили, что его отец был торговцем шерстью и ростовщиком, и считали его "более подходящим для торговли, чем для рыцарства". Никто не сказал бы этого о Роберте де Вере, графе Оксфорде. Но его повышение до маркиза Дублина, сопровождавшееся предложением отправить его в Ирландию с государственным визитом стоимостью около 45.000 фунтов стерлингов, было подтверждено только после нескольких недель препирательств[791].

В ноябре 1385 года эта атака на окружение короля переросла в общую атаку на управление финансами правительства и на склонность восемнадцатилетнего короля слушать своих друзей, а не Совет. Для изучения счетов правительства была назначена комиссия из трех епископов и шести светских пэров. Комиссия, председателем которой был старый враг королевского правительства Уильям Уайкхем, представила настолько быстрый отчет, что трудно поверить в серьезное изучение проблемы. Члены комиссии были очень критически настроены и пришли к выводу, что при честном и эффективном управлении доходы от таможни, чужеземных приорств и королевских владений могут быть значительно увеличены. Они считали, что некоторые статьи государственных расходов слишком высоки и должны быть сокращены, в частности, расходы на содержание придворного персонала короля, королевские пожалования, военно-морские операции и гарнизоны на континенте. Палата Общин приняла эти предложения с распростертыми объятиями. Парламентарии настояли на назначении четырех дополнительных советников, включая самого Уайкхема и престарелого бывшего казначея Томаса Брантингема, со специальной комиссией для расследования исчезновения огромной суммы в 120.000 фунтов стерлингов, которая, как считалось, не была учтена в документах Казначейства. Они заставили короля согласиться на полное прекращение всех королевских субсидий из доходов в течение года. Если бы они добились своего, то заставили бы короля отозвать уже существующие пожалования. В конце концов, Палата Общин согласилась выделить полторы субсидии на сумму около 55.000 фунтов стерлингов. По меркам последних парламентских субсидий это было щедро, но это было связано с жесткими условиями. Финансовые реформы, предложенные комиссией Уайкхема, должны были быть немедленно введены в действие. Также были разработаны подробные положения, призванные обеспечить, непопадание средств в чужие руки. Были назначены три получателя субсидии и два надзирателя, которые должны были следить за ними, и все они были подотчетны Парламенту. Этим людям было поручено не выплачивать ничего в счет погашения прошлых долгов или услуг любого рода, ничего на какие-либо другие цели, кроме войны[792].

В разгар этих дебатов реалии войны за пределами Англии заставили парламентариев в Вестминстере обратить на них внимание. Примерно через неделю после открытия Парламента пришло известие о новом кризисе в Генте. 26 октября 1385 года там прошла крупная демонстрация, организованная растущей в городе партией, которая устала от войны и союза с англичанами. Гильдии, стоявшие за этим движением, созвали своих членов на шествие по улицам, со знаменами Фландрского льва, выкрикивавших свои лозунги и направились к Пятничному рынку. К этому времени их лидеры получили письма от короля Франции и герцога и герцогини Бургундских с изложением очень выгодных условий, которые были предложены им из Парижа. Собравшиеся планировали зачитать их публично. Единственными препятствиями для заключения мира были присутствие в городе английского гарнизона сэра Джона Буршье и личное положение Франса Аккермана и Питера ван ден Босше. Их власть в городе была подорвана позорным отступлением из Дамме, но они все еще имели влиятельных и жестоких сторонников. Есть некоторые свидетельства того, что Аккерман был готов пойти на компромисс, а ван ден Босше не был готов к этому. Он планировал занять рыночную площадь своими сторонниками до начала публичного собрания, а Буршье и его английские солдаты должны были прийти на помощь. Однако партия мира перехитрила ван ден Босше. Она перенесла время своей демонстрации и заняли площадь первыми. Был неприятный момент, когда обе стороны стояли на противоположных концах рыночной площади, и каждая из них возглавлялась фалангами вооруженных людей. Все решило настроение большинства и более четырех пятых присутствующих перешли в ряды партии мира. Ван ден Босше в ярости отступил со своими людьми, оставив английских латников и лучников спасаться, как могли. Партия мира быстро взяла власть в городе в свои руки и через три дня, 29 октября, обратилась к французскому королю с предложением о переговорах. В декабре была назначена конференция между новыми лидерами города и советниками короля Франции и герцога Бургундского[793].

Но сторонники продолжения сопротивления отказались сдаваться и обратились к английскому правительству. Сэр Джон Буршье, опасаясь за свою жизнь во все более враждебном городе, срочно отправил в Англию письмо с просьбой о подкреплении. Письма достигли Вестминстера в первую неделю ноября. Совет получил разрешение Парламента на отправку в Гент 1.000 человек для укрепления своего единственного оставшегося союзника в Северной Европе. Финансировать эти силы предлагалось за счет займов. Сэр Хью Дрейтон и сэр Хью Диспенсер, опытные солдаты, командовавшие отрядами во Фландрии во время крестового похода епископа Норвичского, получили приказ отплыть из Сэндвича, как только удастся собрать людей. Судя по всему, они планировали пробиваться в Гент из Кале[794].

Именно в этой сложной атмосфере Джон Гонт стал настаивать на необходимости вторжения в Кастилию. Гонт не сомневался, что имеет право на поддержку своих соотечественников. Он рассказал о своих многочисленных заслугах перед английской короной и изложил претензии своей супруги на престол короля Педро I Кастильского. Герцог указал на возможность, которую давала победа португальцев при Алжубарроте, выбить Кастилию из войны и предположил, возможно, довольно бесцеремонно, что сможет привлечь под свое знамя цвет шотландского рыцарства, сеньора д'Альбре и графа Арманьяка, тем самым косвенно способствуя безопасности шотландской и гасконской границы. На удивление он встретил мало оппозиции своим планам, учитывая степень скептицизма, который предыдущие проекты подобного рода вызывали в Палате Общин. Причина этого заключалась в том, что в некоторых кругах, несомненно, существовало сильное желание избавиться от Джона Гонта, чье присутствие в Англии было препятствием для политических амбиций молодого поколения. Но решающие факторы, вероятно, были менее личными. После битвы при Алжубарроте стратегические аргументы в пользу Португальского пути были более убедительными, чем когда эта идея в последний раз обсуждалась зимой 1382–83 гг. Война Хуана I с Португалией фактически удерживали кастильский галерный флот в южных водах с 1380 года, как и предсказывал Гонт. Более того, король Португалии предлагал английскому королю услуги сопоставимого с кастильским собственного галерного флота и уже отправив летом шесть галер в Ла-Манш. Теперь, когда позиции англичан во Фландрии практически рухнули, не было другого способа нанести удар по врагу с приемлемыми затратами.

Джон Гонт был самым богатым человеком в Англии после короля, и можно было ожидать, что он сам возьмет на себя большую часть финансового бремени по организации экспедиции. В результате упорных переговоров субсидия из государственных средств была значительно ниже 40.000 фунтов стерлингов, о которых просил Джон Гонт. В итоге сделка, заключенная между Ричардом II и его дядей, позволила безоговорочно выделить герцогу 20.000 марок (13.333 фунта стерлингов) из средств, полученных от парламентской субсидии. Еще 20.000 марок были одолжены ему на несколько сложных условиях. Если он заключит мир со своим соперником, договор должен был предусматривать выплату 200.000 добла (около 40.000 фунта стерлингов) в качестве репараций за морские нападения кастильцев на Англию. В этом случае заем был бы погашен. Но если герцог становился королем Кастилии или отказывался от своих претензий на трон на других условиях, сумма подлежала возврату в течение трех лет. В итоге Палата Общин получала определенную гарантию того, что кампания будет отвечать более широким английским интересам. В частном порядке Ричард II заверил своего дядю, что ни одно из этих условий не будет выполнено. Поэтому, Гонт получил субсидию в размере 26.666 фунтов стерлингов, что, должно быть, составляло скромную долю от общей стоимости экспедиции. Финансовые дела герцога в этот период особенно неясны, но вполне вероятно, что большая часть расходов на экспедицию была покрыта за счет займов под доходы с его английских владений[795].

Последние отголоски стратегии Фландрского пути были слышны в декабре 1385 года. 7 декабря, когда в Вестминстере закрылся Парламент, а Дрейтон и Диспенсер отправились со своими людьми на побережье, более 200 видных граждан Гента прибыли в Турне для переговоров с герцогом Бургундским и советниками короля Франции. Они торжественно въехали в город, сидя  на дорогих лошадях с большой свитой сопровождающих, и отказались спешиться, когда оказались перед герцогом. Очевидно, как с раздражением отметили французские наблюдатели, они пришли не для того, чтобы заключить мир. Но все же, 18 декабря, после десяти дней переговоров в здании аббатства Сент-Мартин, представители Гента согласились подчиниться. Условия подчинения, когда они были оглашены, были весьма щедрыми. Гент сохранял свои хартии и привилегии, дарованные ему прежними графами Фландрии. Не должно было быть никаких проскрипций и казней. Филипп Бургундский объявил о всеобщем помиловании жителей, какой бы ни была их роль в событиях последних шести лет. Блокада с города была снята, конфискованное имущество возвращено, изгнанникам разрешалось вернуться домой, а заключенные должны были быть освобождены. В жесте, имевшем огромную символическую силу, герцог заявил, что он даже не будет заставлять людей Гента делать что-либо против их совести, что было завуалированным обещанием не препятствовать их верности римскому Папе. Но в более широком смысле поражение Гента было очевидным для всех. Война стала для города катастрофой и мир, при всех его формальных уступках их интересам, мало чем смягчил это бедствие. Город потерял власть, которую он когда-то имел над городами восточной Фландрии и водными путями бассейна реки Шельда. Гильдия производителей сукна уступили свои позиции зерноторговцам и виноторговцам, а знаменитая текстильная промышленность города пришла в окончательный упадок. Гент уже никогда не станет той политической и экономической силой, которая главенствовала во Фландрии на протяжении последних ста лет[796].

В политическом плане непосредственным результатом заключения мира стал полный разрыв политических и торговых отношений Гента с Англией. Экспедиция Дрейтона и Диспенсера была отменена как раз в тот момент, когда они собирались отплыть, а их люди были направлены на усиление гарнизона Бервика. В цитадели Гента сэр Джон Буршье и его английская компания смирились с новой реальностью. Они не собирались сражаться в последней битве с силами имеющими подавляющее превосходство. Поэтому англичане договорились с представителями герцога Бургундского о свободном проходе и, забрав штандарты английского короля, ушли в Кале[797]. После трех лет абсолютной власти Питер ван ден Босше нажил в Генте слишком много врагов, чтобы спокойно спать в своей постели, когда он эту власть потерял. Он бежал вместе с Буршье и поселился в Англии, где жил на пенсию от Ричарда II и продолжая поддерживать английское дело против своих соотечественников, служил в английском гарнизоне Гина летом 1386 года и в английском флоте в следующем году. Время от времени его письма, пытавшиеся поднять смуту в Генте, перехватывались агентами герцога Бургундского. Старый союзник Питера Франс Аккерман, долгие годы бывший главной опорой английского союза в Генте, остался в городе, но ему следовало бы последовать примеру своего коллеги. В июле 1386 года он был убит родственником одного из своих старых соперников[798].

* * *

В кастильском городе Вальядолид другой монарх столкнулся с проблемами высоких налогов, военных неудач и недовольства населения. Кортесы Кастилии собрались примерно в середине ноября 1385 года в церкви Санта-Мария-ла-Майор, которая в то время была кафедральным собором. Хуан I предстал перед своими подданными в черных траурных одеждах. Он произнес замечательную речь, в которой оплакивал беды кастильцев и свою собственную неспособность управлять ими так, как следовало бы. Он потерял многих из своих лучших солдат и принес бесчестье и разорение своему королевству, "боль и стыд от которых мы чувствуем в своем сердце". Он назначил покаянные процессии в кастильских городах и заявил, что со своей стороны будет носить траурные одежды до тех пор, пока Бог не даст ему знак прощения, даровав победу над врагами. Кортесы одобрили некоторые радикальные реформы и заставили короля передать многие свои прерогативы Совету из двенадцати человек, созданному из представителей трех сословий Кастилии, якобы для того, чтобы король мог сосредоточить свою неуемную энергию на ведении войны. Кортесы ввели жесткую систему воинской повинности, согласно которой каждый мужчина подлежал призыву на военную службу с двадцатилетнего до шестидесятилетнего возраста, и предусматривали регулярные инспекции для обеспечения надлежащей подготовки, вооружения и экипировки.

Самым спорным вопросом оказалось налогообложение. Хуан I уже знал, что его португальский соперник отправил послов в Англию, чтобы настаивать на совместном вторжении в Кастилию. Он признавал, что тяжелые налоги, которые он взимал до сих пор, были глубоко непопулярны и наносили экономический ущерб стране. Но он не видел никаких перспектив для облегчения положения, пока продолжается война. Более того, в условиях нынешнего кризиса их необходимо было увеличить. Кортесы согласились повысить ставку алькабалы (или налога с продаж) до 20%, что было вдвое больше существующего уровня, и разрешить принудительный заем в размере до десяти миллионов мараведи (около 44.000 фунтов стерлингов). Но, как и во Франции, налог с продаж был глубоко непопулярен у населения. Этот налог вызвал такие волнения в городах Кастилии, что Кортесы отказались от своего решения почти сразу после его принятия. Вместо более высоких косвенных налогов они предложили ввести налог на движимое имущество, что было менее обременительно для бедных, но оказалось невыполнимым с административной точки зрения. В течение двух месяцев король был вынужден вернуться к первоначальному варианту, но даже при несколько сниженной ставке в 16,6% новый налог с продаж оказалось невозможно собрать. Купцы закрывали свои лавки, а ярмарки опустели. Вдали от глаз сборщиков процветал черный рынок. Хуан I достиг пределов возможности своих подданных платить налоги, как до него Карл VI и Ричард II. В декабре 1385 года, вскоре после закрытия Кортесов, из Вальядолида во Францию отправилось кастильское посольство с просьбой срочно отправить на полуостров французскую экспедиционную армию. Хуан I не мог позволить себе заплатить этим людям, как того требовали существующие договоры с Францией и впервые он был вынужден обратиться к своим французским союзникам за финансовой и военной поддержкой[799].

Примерно в то время, когда послы Хуан I получали свои инструкции, Филипп Бургундский установил контакт с английским двором через необычного посредника. Лев VI Люзиньян был одним из лидеров возрожденного крестоносного движения конца XIV века. Он был титулярным королем Малой (Киликийской) Армении, дворянином французского происхождения, который в 1375 году потерял свое королевство в результате завоевания его мамлюкскими султанами Египта и провел несколько лет в каирской тюрьме, после чего был освобожден и обосновался в Париже. Целью его жизни было вернуть свое королевство во главе западной армии. За то короткое время, что он провел во Франции, ему удалось заручиться поддержкой этого проекта, особенно со стороны молодого короля и герцога Бургундского. Одним из многочисленных препятствий на этом пути была продолжающаяся война с Англией. Поэтому Лев VI взял на себя миссию по примирению двух стран. Несмотря на плохое знание французского и полное незнание латыни, Лев VI имел некоторые преимущества в качестве посредника. По словам современного английского источника, он был "мудрым и хитрым человеком", а также обаятельным, экзотичным и искренне нейтральным. Лев VI появился при дворе Ричарда II в Элтеме в разгар рождественских празднеств, чтобы объявить королю о своей миссии. Он произвел сильное впечатление на Ричарда II, чье собственное отвращение к войне росло год от года. Лев VI также усердно работал с главными сторонниками войны в Англии. Он провел праздник Богоявления с герцогом Глостером в его новом прекрасном поместье Плеши в Эссексе и был при дворе в Вестминстере, когда королевский Совет убеждали возобновить переговоры с представителями короля Франции после восемнадцати месяцев, в течение которых между двумя странами практически не было дипломатических контактов. Предложения Льва VI не сохранились, но они были достаточно привлекательны для Ричарда II, чтобы начать приготовления к поездке за Ла-Манш и встрече с королем Франции, как только об этом будет достигнуто соглашение[800].

Конференция открылась 1 марта 1386 года в привычной обстановке церкви Лелингема. Английскую делегацию возглавлял Майкл Поул. Его поддерживал Уолтер Скирлоу, хранитель личной печати короля и ветеран многих предыдущих конференций. Французов представлял другой опытный дипломат, Николя дю Боск, епископ Байе, которому помогала команда чиновников, включавшая канцлера Франции и первого президента парижского Парламента. Их главная цель была предельно ясна из их инструкций. Они должны были избегать заключения постоянного мира, а вместо этого настаивать на долгосрочном перемирии, по крайней мере, на шесть лет, а желательно и больше, что позволило бы положить конец войне и избежать необходимости выкупать английские претензии дорогостоящими территориальными уступками. Английские министры, несмотря на свои опасения по поводу перемирия, были достаточно разочарованы войной, чтобы пойти на это. Камнем преткновения стала Кастилия. Французы не соглашались ни на какие предложения о долгосрочном перемирии, пока не будет отменена экспедиция Джона Гонта и считали, что англичан можно убедить согласиться на это. Они не допускали, что министры Ричарда II позволят конференции провалиться из-за этого вопроса, а Карл VI и его двор уже двигались на север, готовясь к прибытию короля Англии для подписания соглашения[801].

Однако французы недооценили решимость Джона Гонта продолжить подготовку к вторжению в Кастилию, а Ричард II не был готов заставить дядю потерять лицо, если он отступит. Крестовый поход Урбана VI против испанских приверженцев авиньонского Папы был провозглашен на дворе собора Святого Павла в Лондоне 18 февраля 1386 года, а сам Гонт уже как минимум два месяца занимался набором войск. Офицеры адмирала переезжали из порта в порт по южной Англии, реквизируя корабли для герцога и отправляя их в Плимут. Английский агент, сэр Джон Парр, находился вместе с Жуаном I Португальским во время длительной осады Шавиша на севере Португалии, ведя переговоры о найме транспортных и военных кораблей в Португалии. 5 и 6 марта 1386 года в Смитфилде состоялся двухдневный рыцарский турнир в честь лидеров экспедиции. Вскоре после окончания торжеств Ричард II при полном составе Совета официально объявил своего дядю королем Кастилии, "насколько это было в его власти", и отдал ему предпочтение как соправителю на последовавшем за этим пиру. В Лондоне 15 марта собрался Большой Совет, чтобы рассмотреть ответ Англии на предложения Франции на переговорах в Лелингеме. Вынужденные выбирать между явно неудовлетворительным перемирием и кастильской кампанией, магнаты предпочли последнее, но с какими оговорками, мы не знаем. 19 марта, когда кортеж Карла VI приблизился к Булони, мирная конференция распалась. Англичанам было дано время до Пасхи (22 апреля), чтобы ответить, готовы ли они вернуться на переговоры летом, когда на них смогут присутствовать шотландцы и кастильцы. Но решение уже было принято. К тому времени, когда Поул и Скирлоу вернулись в Вестминстер в конце марта, герцог Ланкастер уже был на пути в Плимут. Отправка его армии в Кастилию должна была начаться 15 апреля 1386 года[802].

В Вестминстере советники Ричарда II встретились с послами Жуана I, чтобы заключить долгожданный союз Англии и Португалии. Условия были согласованы к началу мая. Они были зачитаны перед королем в капитуле часовни Святого Георгия в Виндзоре, а через неделю перед большим скоплением знати и чиновников в Звездной палате Вестминстерского дворца. Договор был составлен в очень общих выражениях, с взаимными обещаниями военной помощи против внутренних и внешних врагов, но в нем почти ничего не говорилось о ближайших планах сторон. Реальная суть сделки стала очевидна из отдельной декларации, которую португальские послы подписали несколько дней спустя, в которой они обязались, что в обмен на участие Англии во вторжении в Кастилию король Португалии пришлет десять военных сто восьмидесяти весельных галер, каждая с полным штатом офицеров и команды и тридцатью арбалетчиками, чтобы служить за свой счет под командованием английских адмиралов. Галеры уже готовились в Португалии и их первой задачей должно было стать сопровождение флота транспортов Джона Гонта через Бискайский залив в Кастилию[803].

Французский король провел свой собственный Большой Совет в Париже около 24 апреля 1386 года. На нем присутствовали герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский, а также главные офицеры короны и толпа капитанов и чиновников. Они подтвердили принятое осенью предыдущего года решение предпринять еще одну попытку вторжения в Англию с целью, согласно прокламации короля, раз и навсегда положить конец войне. Король предложил отплыть вместе с ними в сопровождении всех трех своих дядей. Предприятие было задумано в еще более грандиозных масштабах, чем неудачная экспедиция 1385 года, которая сама по себе вызвала удивление современников. На этот раз вопрос о высадке в Шотландии не стоял. План состоял в том, чтобы погрузить армию на корабли в Слейсе и высадиться в восточной Англии, вероятно, между устьем Темзы и заливом Уош. Предполагалось, что армия будет насчитывать от 6.000 до 8.000 человек латников и около 3.000 лучников. Это означало значительное увеличение сил вторжения, запланированного на предыдущий год. Это стало возможным благодаря сохранению гораздо меньших сил во Фландрии и западной Франции и сокращению числа войск, в Гаскони. Много внимания было уделено проблемам высадки на вражеское побережье — исключительно опасной операции, которую не пыталась осуществить ни одна французская армия со времен высадки Людовика IX в Египте более века назад. Высадка должна была занять несколько дней, в течение которых первые контингенты, достигшие берега, были бы уязвимы для неизбежной контратаки. Для решения этой проблемы было предложено построить огромный разборный деревянный форт, который можно было бы перевезти через Северное море секциями и возвести в течение трех часов после высадки. Эти полевые укрепления, которые изготавливались в Нормандии в течение летних месяцев, были спроектированы достаточно большими, чтобы защитить место высадки, со стенами высотой двадцать футов и тридцатифутовыми башнями. Весь проект требовал больших и постоянных расходов в течение оставшегося года. Объявление о планах правительства сопровождалось приказами о введении во всех провинциях Франции новых налогов в размере на 25% выше, чем в предыдущем году. С учетом обычных поступлений от налога с продаж и меньшей дополнительной пошлины, введенной в июле, французская казна должна была собрать в 1386 году около 3.000.000 ливров (около 600.000 фунтов стерлингов)[804].

Приняв на себя все эти обязательства, Совет французского короля обратился к проблемам Хуана I. Его послы находились во французской столице примерно с февраля и ждали ответа на свои обращения. Советникам Карла VI было трудно поверить, что Джон Гонт предпримет экспедицию в Кастилию, когда станет ясно, что Англия сама находится под угрозой вторжения, но они не могли рисковать, оставляя Кастилию незащищенной. Оливье Дю Геклен, брат покойного коннетабля, и Пьер де Вильнев, французский граф Рибадео, получили разрешение набрать 1.000 латников и срочно отправиться на полуостров. Оба были опытными капитанами, которые уже долгое время служили в Кастилии. Первые контингенты отплыли в Сантандер из Ла-Рошели в начале мая. Французское правительство пообещало, что в случае необходимости еще 2.000 человек под командованием герцога Бурбонского отправятся в Сантандер, как только их смогут выделить и обязалось выплатить первые 100.000 франков их жалованья в виде займа королю Кастилии. Но французы совершенно ясно дали понять, что вторжение в Англию имеет первоочередное право на ресурсы Франции. Более того, сам герцог Бурбонский был одним из командиров армии вторжения. Это означало, что дополнительные войска вряд ли доберутся до Кастилии до конца следующего года. Тем временем послам Хуана I дали совет, который французские стратеги так часто давали кастильским командирам: если англичане высадятся, кастильцы должны извлечь уроки из французских катастроф предыдущего поколения и любой ценой избегать сражения[805].

Принятию решений по обе стороны Ла-Манша мешало отсутствие точных и актуальных разведданных. Наиболее ценными источниками информации, доступными английскому Совету, были корабли, посланные крейсировать у французского побережья и сообщать о передвижениях транспортов. Однако они не могли обнаружить ранние стадии подготовки противника или его детальные планы и англичане начали более широко использовать шпионов, от которых ожидали лучшего. Их агенты действовали из Кале и Мидделбурга и были сосредоточены в Нидерландах, где многочисленное население моряков и торговцев с переменчивой верностью и хорошими международными связями было готово служить любому хозяину, который им заплатит. Эннекен дю Бос был в некотором роде характерным представителем этого непостоянного преступного мира. Он был внебрачным сыном Жана де Жоша, сеньора Гомменьи, в Эно, который много лет командовал английской крепостью в Ардр на границе Кале. Эннекен был воспитан во Франции, присоединился к экспедиции Жана де Вьенна в Шотландию в 1385 году, а затем переметнулся на другую сторону после того, как попал в плен при Карлайле. Эннекен был отправлен во Францию через Мидделбург примерно в марте 1386 года и, похоже, успешно проник в окружение графа Сен-Поля и Жана де Семпи, французского губернатора западной Фландрии, которые принимали активное участие в подготовке к вторжению. Но вскоре после начала выполнения своей миссии он был пойман во время разведки в окрестностях Монтре и после трех побегов был казнен в Париже в 1390 году. Признание, вырванное у него в камере Шатле, является источником информации о других английских шпионах. На пике своей активности, в 1386 и 1387 годах, они действовали на большей части северной и западной Франции. Они добывали информацию, устраиваясь на рутинную работу в дома видных французских дворян и бродя по местам вербовки и сбора войск, маскируясь под торговцев лошадьми, торговцев тканями, монахов, отшельников, или солдат удачи. Их отчеты передавались из уст в уста английскому капитану в Кале, который фильтровал информацию и передавал ее министрам Ричарда II в Вестминстер[806].

При всех больших надеждах, возлагаемых на шпионов, их донесения не оправдали себя, судя по сумбурным изменениям планов по обе стороны Ла-Манша. В марте советники Ричарда II начали получать отрывчатые сообщения о военно-морской активности Франции. Они пришли к выводу о неизбежности вторжения в Англию более чем за месяц до того, как во Франции было принято какое-либо твердое решение по этому вопросу. Уже 15 марта во все графства Англии были отправлены соответствующие поручения. Когда французский королевский Совет все же принял решение о вторжении, он планировал посадить свою армию на корабли в Слейсе. Однако в Вестминстере считали, что французы намерены сосредоточить свои силы в Пикардии. Поэтому их внимание было сосредоточено на Ла-Манше, Кале и побережье Кента, в то время как реальное место высадки французов в восточной Англии оставалось незащищенным. Большие суммы денег были потрачены на укрепление Кале, проведение срочных работ по его обороне и отправку подкреплений через Ла-Манш для защиты города от нападения, которое никогда не входило в планы французов. Знаменитая драгоценная святыня Святого Томаса Бекета была перенесена из Кентерберийского собора в Дуврский замок. В первой половине мая и в конце июня жителям прибрежных районов Кента было приказано покинуть свои дома и укрыться в Дувре, Рае и Сэндвиче, взяв с собой все продукты питания, которые они могли унести[807].

Английская морская стратегия представляла собой запутанную картину. Главным военно-морским предприятием лета должна была стать перевозка армии Джона Гонта в Кастилию. Его флот из транспортных судов в сопровождении обоих адмиралов должен был отплыть из Плимута в конце апреля и вернуться в июне. Эта операция должна была лишить Англию всех ее крупных кораблей. Крупные военно-морские операции в домашних водах должны были начаться только в июле, когда адмиралы планировали подготовить тридцать парусных кораблей и двадцать четыре гребные баланжье для крейсирования у французского побережья при поддержке кораблей снабжения. В итоге отплытие флота Гонта было отложено, а остальные планы Совета пришлось пересмотреть, когда стали поступать достоверные сведения о планах французского правительства по вторжению. Адмиралы были отвлечены на рейды, в конце мая они вышли в море с двумя десятками укрепленных парусных коггов и до начала августа курсировали вдоль побережья Фландрии от Кале до Слейса. Они нападали на торговые суда, которые, как считалось, принадлежали французским или кастильским владельцам и поднимались на борт нейтральных судов, чтобы выяснить, французские или кастильские грузы они везут, "как предписывает морской закон и как привыкли делать адмиралы и сеньоры короля с незапамятных времен". Крейсирование принесло значительное количество награбленного, но почти столько же было захвачено нейтральной и союзнической собственности, за которую английское правительство позже было вынуждено выплачивать компенсации. Пока они были заняты этими операциями, порты Англии были очищены, чтобы создать новый, более крупный флот для защиты страны от угрожающего вторжения. Новый флот должен был быть собран в Темзе, для защиты столицы и выдвинуться либо на север в восточную Англию, либо на юг в Даунс, когда направление французского вторжения станет более ясным[808].

Французское и кастильское правительства были информированы не лучше, чем английское. У Филиппа Бургундского был по крайней мере один агент-фламандец, действовавший в Англии летом 1386 года. Из Мехелена в Брабанте действовала сложная сеть шпионов, которой управлял человек, известный только под кодовым именем "безбородый мужчина". Этот человек, деятельность которого можно проследить с 1384 по 1394 год, похоже, получал большую часть информации от трактирщиков Кале, фламандских изгнанников в Англии и болтливой английской общины в порту Мидделбурга. Общие результаты не были впечатляющими. В апреле Филипп Бургундский в письме к бальи Брюгге признался, что практически ничего не знает о масштабах и сроках экспедиции Джона Гонта, и попросил его узнать об этом больше. В Кастилии Хуан I отправил эскадру из шести галер из Севильи крейсировать в Ла-Манше и наблюдать за действиями англичан[809].

В течение некоторого времени среди советников Карла VI преобладало мнение, что признаки продолжающейся активности вокруг Плимута были искусной уловкой, призванной скрыть планируемое вторжение во Францию. Пока они не были уверены в назначении экспедиции Гонта, они не хотели оголять свои внутренние фронты, концентрируя все свои силы на северной оконечности Фландрии. Французы вели неусыпное наблюдение за тремя английскими прибрежными крепостями на западе Франции. В конце мая возникла кратковременная паника, когда в Шербур прибыл новый английский капитан, и гарнизон был сменен. Французские войска были переброшены в Нормандию, чтобы сдержать предполагаемый английский десант на Котантен. Примерно такие же опасения, вероятно, лежали в основе решения герцога Иоанна IV Бретонского примерно в то же время блокировать гавань и крепость Брест. Масштабные осадные работы против крепости были начаты примерно 20 июня 1386 года. Ряд из скованных между собой кораблей с укрепленными надстройками был поставлен на якорь напротив входа в гавань. На суше огромный каменный бастион со стенами толщиной в десять футов и семью башнями был построен перед главными воротами крепости за три недели, огромной командой каменщиков и рабочих под охраной нескольких тысяч солдат. Через две недели, в начале июля, внимание переключилось на западную Фландрию, где были собраны войска для защиты побережья вокруг Гравелина от английского десанта. Таким образом, само присутствие флота герцога Ланкастера в Плимуте оказалось более эффективной защитой для Англии, чем все действия адмиралов Ричарда II. Это не только замедлило темпы французских приготовлений, но и, возможно, задержало вторжение на целых два месяца[810].

9 июля 1386 года герцог Ланкастер наконец отплыл из Плимутского залива. Его флот состоял из 104 кораблей: 75 самых больших английских торговых судов; 11 судов, зафрахтованных для службы герцогу в Германии и Нидерландах, которые, вероятно, использовались для перевозки лошадей; 12 огромных португальских карраков, включая 2 монстра грузоподъемностью в 600 тонн; и эскорт из 6 португальских военных галер. По самым достоверным современным оценкам, на этих судах находилось около 2.000 латников и, вероятно, примерно столько же лучников. Вместе с обычными слугами и пажами все войско должно было насчитывать около 5.000 человек. Кроме того, герцог взял с собой массу обслуживающего персонала, который был необходим для того, чтобы стать королем в Кастилии: клерков, слуг и министров, менестрелей и трубачей, герольдов, художников и портных, соколов и охотничьих собак, а также придворный персонал его супруги и дочерей. Кастильская эскадра, стоявшая у побережья и наблюдавшая за посадкой английских войск, отплыла на юг, чтобы предупредить Хуана I о приближении армады. Что касается французов, то они, похоже, ничего не знали об отъезде герцога, пока его флот внезапно не появился у Бреста около 12 июля. Худшие опасения подтвердились, когда английская армия начала высаживаться, вероятно, в гавани Сен-Матье, к западу от города. Сен-Матье был традиционным местом высадки, где английские корабли, пересекающие Бискайский залив, ожидали благоприятного ветра. Но Гонт, вполне возможно, надеялся сбить с толку как французов, так и кастильцев, атаковав французские осадные сооружения перед городом. Оставив своих лошадей на кораблях, армия окружила новый бастион Иоанна IV и обрушила часть стен с помощью подведенных мин. Англичане начали кровавый штурм через пролом, поддерживаемые португальскими войсками с галер. Обе стороны понесли большие потери, прежде чем французы, наконец, запросили условия для капитуляции, согласившись выплатить репарацию в размере 20.000 франков, разрушить осадные сооружения Иоанна IV и отступить. Англичане оставались на берегу всего три дня и примерно 16 июля вновь погрузились на корабли и отплыли на юг[811].

Прибытие англо-португальского флота в Брест и его последующее отплытие в Кастилию рассеяло туман, скрывавший приготовления каждой стороны от другой. Это дало министрам французского короля первые достоверные сведения о том, что армада Джона Гонта не направлена против Франции. В течение недели темпы подготовки Франции к вторжению заметно ускорились. Примерно на третьей неделе июля 1386 года французский королевский Совет приказал Жану де Вьенну со всей возможной поспешностью приступить к реквизиции огромного флота транспортных судов, которые потребуются для вторжения. Огромные запасы провизии и снаряжения, скопившиеся в речных портах западной Франции с начала июня, были погружены на баржи для перевозки в Слейс. Был издан указ о дополнительной тальи, четвертой за последние два года. По всей Франции был объявлен сбор армии. Суету вскоре подхватили англичане, которые впервые получили четкое представление о намерениях французского правительства. По движению кораблей быстро определили, что портом погрузки армии вторжения на корабли является Слейс. Подкрепления, отправленные для защиты Кале, были срочно отозваны в Англию. Примерно 28 июля по всей Англии был отдан приказ о готовности к сосредоточению вооруженных сил против французских сил вторжения, как только будет дан сигнал[812].

Примерно 8 августа 1386 года Ричард II председательствовал на очередном Большом Совете, на этот раз в церкви аббатства Осни в Оксфорде. Работа Совета была омрачена последними новостями из Франции и тревожным ухудшением финансового положения правительства. На экспедицию Джона Гонта из государственной казны было израсходовано почти 34.000 фунтов стерлингов, включая 6.300 фунтов стерлингов, потраченных на морские перевозки. Это было эквивалентно всем поступлениям от парламентской субсидии. Шотландская граница, Кале и оборона побережья — все это потребовало от правительства значительных затрат. Реквизиции привели к остановке экспортной торговли Англии, что имело серьезные последствия для таможенных доходов. Правительство существовало за счет краткосрочных займов под высокие проценты, в основном у итальянских банкиров в Лондоне. В целях экономии денег хозяевам кораблей, собравшихся в Темзе для отражения французского вторжения, было разрешено уволить большую часть экипажей в надежде, что комиссары правительства соберут их снова, когда они понадобятся. Оставшимся на борту экипажам больше не платили. Популярность правительства находилась на самом низком уровне за многие годы. Распространялись злобные слухи о безделье и трусости Ричарда II, о коррупции и казнокрадстве его министров. Эти слухи находили отклик среди тех, кто не имел ни малейшего представления о финансовых затруднениях, которые испытывало правительство Ричарда II. Уязвленный этими обвинениями, король представил магнатам в Оксфорде агрессивный план упреждения французских сил вторжения путем нападения на их транспорты в Слейсе до их отплытия. Король предложил лично принять командование этой экспедицией. Совет отреагировал прохладно и указал, что денег на ее оплату нет, и что только Парламент может санкционировать новые налоги. Не успокоившись, Ричард II созвал новый Парламент, который должен был собраться в начале октября. Тем временем он продолжал свои приготовления, рассылая сержантов и клерков по восточному побережью, чтобы реквизировать больше торговых судов и набрать экипажи для укомплектования кораблей, стоявших в Темзе. В Голландию и Германию были отправлены агенты для найма кораблей, чтобы увеличить их количество[813].

В начале сентября 1386 года в провинциальных центрах по всей Франции и за ее пределами в Савойе, Лотарингии и франкоязычных провинциях империи начался сбор войск для армии вторжения. Вскоре они начали сходиться к Аррасу. Вокруг этого предприятия нарастали напряженные ожидания, подстегиваемые организованной кампанией общественных молитв и шествий, а также официальной пропагандой, которая представляла его как шанс сокрушить врага и заключить постоянный мир на условиях Франции. Реакция населения застала врасплох даже министров французского короля. Карл VI покинул Париж 7 сентября 1386 года. К тому времени, когда он, 19 сентября, вошел в Аррас, в городе уже находилось около 9.000 вооруженных людей. В письме своим финансовым чиновникам в Париже два дня спустя король отметил, что это больше, чем планировали его советники, и что новые отряды прибывают ежедневно. Отчеты военных казначеев показывают, что в течение следующих недель число войск, состоящих на довольствии, возросло почти до 15.000 человек, помимо тех, кто был откомандирован для несения гарнизонной службы во Фландрии и Артуа. Кроме того, на довольствии военных казначеев находилось около 1.100 лучников, а также около 2.500 лучников и 500 латников, предоставленных северными городами. Это была самая большая внешняя угроза Англии за всю ее историю до испанской Армады 1588 года. С учетом пажей и слуг общая численность войска вполне могла соответствовать 28.500 человек, о которых сообщал хорошо информированный фламандский хронист. Однако численность этой армии оказалась губительной для предприятия. Она создала огромную нагрузку на французскую военную организацию и особенно на ее судоходство и снабжение. Тоннаж, необходимый для перевозки огромной массы людей, лошадей и материалов через Северное море в Англию, превышал весь торговый флот Франции и Фландрии. Пришлось посылать уполномоченных для фрахта судов в Кастилии, Генуи, Венеции, Шотландии, Германии и Нидерландах. К концу сентября 1386 года на якорных стоянках Слейса было собрано около 1.000 транспортных судов. Даты сбора и передвижения короля позволяют предположить, что первоначальный план состоял в том, чтобы погрузить армию на корабли в Слейсе к концу сентября до наступления осенних штормов. Возможно, первоначально запланированная армия и успела бы выполнить это вовремя. Но не то огромное войско, которое в итоге собралось вокруг короля во Фландрии. Дату отплытия пришлось перенести на месяц — на конец октября, пока предпринимались попытки найти больше кораблей и расширить обоз снабжения[814].

К этому времени английское правительство регулярно получало доклады о наращивании французских сил. Из Лондона и Мидделбурга регулярно отправлялись корабли для разведки побережья Фландрии. Все больше информации поступало от капитана Кале. Эти доклады вызывали растущую тревогу в Вестминстере. Время от времени до правительства доходили обрывки более достоверных сведений. К началу сентября 1386 года Совет либо узнал, либо догадался сам, что французы планируют высадиться на побережье Саффолка вблизи Оруэлла, района широких галечных пляжей всего в шестидесяти милях от Лондона. Вскоре после этого правительство узнало о большом сборном форте, который французы планировали возвести на берегу, когда английские корабли, действовавшие из Кале, захватили четыре судна с секциями этого огромного сооружения и доставили их в Сэндвич. В течение месяца из Вестминстера сыпались приказы. Снова были сформированы ополчения графств, в которые традиционно включались все трудоспособные мужчины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, способные носить оружие. В восточной Англии вдоль побережья были построены береговые укрепления, а на переправах через реки — деревянные форты. Входы в гавани блокировались и укреплялись. Гарнизоны были размещены в Соленте и на побережье Йоркшира на случай, если враг попытается совершить диверсию против этих мест[815].

Совет собрался в Вестминстере в присутствии короля 10 сентября 1386 года, чтобы рассмотреть свои планы. Ричард II все еще придерживался своего плана — дать бой врагу, высадив армию во Фландрии, но очевидно, что его Совет списал шансы этого предприятия. Советники уже предполагали, что не удастся предотвратить высадку и предложили противостоять французам после высадки с армией численностью около 10.000 человек, сосредоточенной к северу от Лондона. Ополчениям внутренних и западных графств и отрядам профессиональных капитанов было приказано привести своих людей к столице к 29 сентября. Тем временем лондонцы готовились к осаде. Напуганные горожане формировали команды по сносу зданий, за стенами города и углублению рвов. Мужчины, находившиеся вне дома, были вызваны обратно. Домовладельцам было приказано запастись продовольствием на три месяца вперед. Аббат Литлингтон из Вестминстера и два его монаха надели доспехи и присоединились к обороне, хотя Литлингтону было уже за семьдесят[816].

Чудесный Парламент, как он стал известен позднее, открылся в Вестминстере 1 октября 1386 года. Майкл Поул, граф Саффолк, в последний раз в своей карьере обратился к собравшимся Палатам Лордов и Общин. Положение правительства не могло быть хуже. Казна была почти пуста. Призывы о займах были направлены в города, купцам и видным церковникам по всей стране, но даже в условиях нынешнего кризиса они остались без внимания. Было собрано менее 800 фунтов стерлингов, и все эти средства поступили всего от четырех епископов. В Темзе ждали приказов около 150 кораблей, большинство из которых были полностью укомплектованы. Около 40% из них были зафрахтованными иностранными судами и им нужно было платить. За последние несколько дней в ответ на призыв короля прибыло от 7.000 до 10.000 солдат. Большинство из них не получили жалованья от своих графств перед отправкой. Прибыв в Лондон, они обнаружили, что король тоже не может заплатить им. Опасаясь, что они устроят беспорядки на улицах, маршалы отправили их отсиживаться в лагерях на некотором расстоянии от столицы. Многие из них дезертировали. Остальные содержали себя за счет продажи своего снаряжения, грабежа деревень и разбоя на дорогах. Поул сообщил Парламенту, что для выплаты долгов, проведения упреждающей высадки на побережье противника и защиты королевства от вторжения королю требуется не менее четырех субсидий от мирян и четырех десятин от духовенства. Это составляло около 220.000 фунтов стерлингов. Это было больше, чем Парламент когда-либо просили предоставить за один год, и более чем в два раза превышало стоимость печально известного подушного налога 1381 года[817].

Возможно, требования Поула были тактикой переговоров и прелюдией к взаимному компромиссу. Если это так, то его план пошел наперекосяк. В Палате Общин поднялся шум. Парламентарии были шокированы доказательствами финансового краха правительства и укрепились в уже укоренившемся в их сознании предубеждении, что кризис произошел из-за того, что министры набивают свои карманы. Поул изо всех сил старался найти экономию в военном бюджете, но пограничные гарнизоны были единственной областью, где можно было сэкономить хоть что-то. Перемирие с Шотландией позволило сократить гарнизоны на северной границе вдвое. Расходование английских доходов на Гасконь, которое составляло около 5.000 фунтов стерлингов в год, было полностью прекращено. Контракт на оборону Шербура был заключен по значительно сниженной цене, а система контрактов с фиксированной оплатой была распространена и на Брест. Но экономия была невозможна в Кале, который теперь столкнулся с постоянной угрозой со стороны бургундской Фландрии. Расходы на содержание гарнизона, составлявшие в настоящее время около 25.000 фунтов стерлингов в год, продолжали неумолимо расти, достигнув в последующие годы пика в более чем 30.000 фунтов стерлингов[818]. Ничего не было сделано для осуществления реформ Уильяма Уайкхема в королевском дворе и администрации, которые, по ожиданиям Палаты Общин, должны были дать наибольшую экономию. Ричард II напрочь заблокировал эти реформы. Более того, он не обратил внимания на предупреждения, прозвучавшие в последнем Парламенте, о его склонности прислушиваться к советам небольшой группы приближенных, которым дворяне не доверяли. В результате главными мишенями врагов правительства стали Роберт де Вер и сам Майкл Поул. Из этих двух людей де Вер был более ненавистен за свою грубость и высокомерие, амбиции и жадность, склонность попирать местные интересы дворянства и, прежде всего, за близость к королю. Но удар пришелся именно по Поулу. Поул был, возможно, выдающимся королевским слугой того времени, но он был уязвим. Он был титулярным главой правительства и его представителем. Он был парвеню и лично непопулярен. В некоторых кругах даже считали, что он в союзе с французами. После вступительной речи Поула состоялась краткая конференция между двумя Палатами. Затем они "с единодушным одобрением" потребовали его отставки и заявили о своем намерении объявить ему импичмент[819].

В такой момент королю было бы полезно присутствие Джона Гонта, чья преданность и природный авторитет позволили Ричарду II пережить предыдущие кризисы. В отсутствие Гонта главенствующий голос среди знати принадлежал его брату Томасу Вудстоку, герцогу Глостеру. Его поддерживали Ричард Фицалан, граф Арундел, и Томас Бошамп, граф Уорик. Арундел стал жестоким и властным политиком, его характер был испорчен поражениями, бездействием и неудовлетворенными амбициями. Уорик, с другой стороны, был удивительным человеком, оказавшимся во главе оппозиции. Его жизнь была посвящена в основном управлению поместьем и строительству. Графа мало интересовала повседневная работа правительства. Но, как и Глостер и Арундел, он был вспыльчивым и озлобленным человеком. Все трое ненавидели людей, окружавших короля. Их возмущало падение военной удачи Англии, причины которого они не понимали. В конечном итоге военное поражение дискредитировало бы и их, но пока они пользовались поддержкой большинства парламентских пэров. Король усугубил положение, удалившись из Вестминстера после открытия сессии Парламента и отказавшись участвовать в дебатах. Из Элтема он сделал вызывающее заявление, что Парламент должен заниматься своими делами и заняться предоставлением субсидий. Что касается нападок на своих министров, то он "не уволил бы самого плохого кухонного мальчика по их приказу". Чтобы подчеркнуть это, он объявил о своем намерении продвинуть де Вера на пост герцога Ирландии, первого герцога, назначенного не из королевской семьи. Стали распространяться слухи, что Ричард II планирует распустить Парламент или даже убить лидеров оппозиции[820].

К началу октября французская армия расположилась лагерем вокруг Лилля. 18 октября Карл VI со всем своим войском двинулся на север к Слейсу. Примерно в это же время министры Ричарда II в Вестминстере получили точные сведения о дате высадки, назначенной на конец месяца. Это означало, что можно ожидать, что войска вторжения достигнут Англии в начале ноября. В лагерях к северу от Лондона армия, собранная для защиты королевства, распадалась. Ополчения графств, ряды которых уже поредели из-за дезертирства и мятежей, были отправлены домой за неимением денег на их содержание, и им было велено вернуться, когда их вызовут. Судьба Англии находилась в руках небольшого числа набранных на месте береговых стражников на восточном побережье, флота в Темзе и около 5.000 резервных войск, все еще ожидавших под Лондоном[821].

В Парламенте раздавались умеренные голоса, призывавшие к тому, что сейчас не время для конфронтации с королем, но их протесты затерялись в гомоне других. Лорды были полны решимости довести дело до конца. Они взяли с собой рыцарей графств, которые традиционно главенствовали в политических дебатах в Палате Общин и назначили своими представителями герцога Глостера и брата графа Арундела, Томаса Арундела, епископа Эли, эмоционального и непостоянного церковного политика, которому тогда было тридцать три года. Эти два человека устроили нелицеприятную встречу с королем-подростком в королевском поместье Элтем. Они сказали ему, что, если он не вернется в Вестминстер, Парламент не будет заниматься никакими делами, а его члены разойдутся по домам, не проголосовав за субсидию. Согласно отчету об этой встрече, который был распространен вскоре после этого, король ответил, что он всегда понимал, что готовится восстание, и со своей стороны предпочел бы подчиниться Карлу VI Французскому, чем своим собственным нелояльным подданным. Эта история вполне может быть приправлена пропагандой. Но Ричард II был непостоянной личностью, способной на большие глупости, и общество было настроено верить, что он способен на все. Глостер и Арундел ответили официозной лекцией о былой славе Англии. "Только подумайте, — сказали они, — как ваш дед, король Эдуард III, и ваш отец, принц Эдуард, потели и трудились всю свою жизнь в жару и холод, чтобы завоевать Францию, которая принадлежала им по праву, а теперь принадлежит вам". Они напомнили ему, что целые поколения англичан отваживались на опасность и смерть в этом деле и тратили все свои сокровища на его поддержание. Они жаловались на обнищание страны из-за тяжелых и постоянных налогов, которые уничтожали доходы дворянства, от которого король зависел для ведения своих войн. "И все это произошло благодаря злым министрам короля, которые плохо управляли делами королевства и продолжают управлять ими". Ричард II, говорили они, должен помнить о судьбе своего прадеда, Эдуарда II. Существовал древний закон, который позволял английскому народу сместить короля, отказавшегося руководствоваться "полезным советом лордов и дворян вашего королевства", и поставить на его место другого.

Ричард II так и не простил им этой речи. Но на данный момент альтернативы покорности не было. Король вернулся в Вестминстер. 24 октября 1386 года Поул был отстранен от должности и заменен канцлером Томасом Арунделом. Одновременно были смещены хранитель личной печати Уолтер Скирлоу и казначей Джон Фордхэм, епископ Даремский. Затем Палата Общин приступила к суду по обвинению Поула в препятствовании реформам Уильяма Уайкхема, пренебрежении обороной побережья, перенаправлении средств, предназначенных для обороны Гента, и использовании своей должности для пополнения собственной казны за счет короля. Большинство этих обвинений было снято. Даже врагам Поула было трудно обвинить его в коллективных решениях королевского Совета. Но обвинения в злоупотреблении служебным положением ради собственного обогащения было трудно опровергнуть. Поул был приговорен к тюремному заключению и лишению всех своих доходов. Эти разбирательства заняли всю последнюю неделю октября[822].

Карл VI вошел в Брюгге 21 октября 1386 года и разместил свой штаб в замке графов Фландрии. Четырехнедельная задержка начала вторжения дорого обошлась французам. Примерно за неделю до прибытия короля погода испортилась. Ветер дул с моря в устье гавани, делая невозможным выход кораблей из канала в открытое море. Штормы устраивали хаос на переполненных якорных стоянках, сталкивая корабли друг с другом и нанося серьезные повреждения. Проливные дожди вымочили склады с припасами. Продовольствие исчезло с местных рынков, а цены выросли до астрономического уровня. Постоянное насилие, недисциплинированность и воровство, присущие любой большой средневековой армии, стали вызывать во Фландрии сильную враждебность. Жители Брюгге охраняли свои улицы большими вооруженными патрулями. Они пытались закрыть свои ворота перед герцогами Беррийским и Бургундским. Когда герцог Беррийский все же прорвался внутрь, они так сильно его избили, что он был вынужден на три недели лечь в постель. Тем временем армия рассредоточилась по залитой дождем равнине между Слейсом и Дамме, ожидая приказа. "Сегодня придет король, — говорили они друг другу каждое утро, — завтра мы отплываем"[823].

27 октября 1386 года, в день, назначенный для отплытия флота, король наконец прибыл. Утром следующего дня главные капитаны армии провели военный Совет. Они решили, что последний смотр войск будет проведен 2 ноября, прежде чем начнется отплытие. Армада должна была отплыть в Англию, если позволит погода, примерно 9 ноября. В частном порядке королевский Совет был достаточно обеспокоен, чтобы задуматься о конфиденциальном обращении к английскому правительству. Посланником снова стал Лев VI Армянский. Он был уполномочен отправиться в Англию через Кале со свежими дипломатическими предложениями. Однако на публике ничего из этого не было объявлено и везде царила уверенная бравада. Фруассар, который находился с армией в Слейсе, сообщил о ликовании людей, когда была объявлена дата отплытия. Самый старый человек, писал он, не мог представить себе такой сцены. Смешавшись с солдатами всех провинций и диалектов в переполненных лагерях, он сообщил, что моральный дух был высок, подпитываемый накопившимися за десятилетия обидами. "Разбейте этих английских свиней… — говорили они, — сейчас самое время отомстить за наших отцов, матерей и погибших друзей". Одним из этих людей был солдат-поэт Эсташ Дешан. Он был свидетелем опустошения Шампани в 1380 году и разрушения дома его семьи солдатами Томаса Вудстока. Дешан мечтал о том дне, когда люди, глядя на груду обугленных руин, которые когда-то были домами, скажут: "Давным-давно это место называлось Англией". К 8 ноября 1386 года, за день до отплытия флота, армия погрузилась на корабли. Король провел смотр флота со своего флагманского корабля. Флорентийский купец Бонаккорсо Питти, который объединил свои средства с некоторыми соотечественниками в Париже и нанял корабль, чтобы присоединиться к армии в качестве добровольца, насчитал 1.200 судов, стоявших в гавани. Было около 600 коггов всех размеров для перевозки солдат. Были широкие транспортные суда с кормовыми аппарелями для погрузки лошадей, снаряжения и запасов. Флагманский корабль короля пронес его мимо плотных рядов судов, мачты которых были украшены знаменами и серпантином, а борта ярко раскрашены гербами и знаками отличия главных капитанов: на кораблях короля — белый шарф и золотая корона, на кораблях герцога и герцогини Бургундских — переплетенные инициалы Филиппа и его супруги в три цвета, на корабле герцога Бурбонского — девиз Bonne Esperance (Добрая надежда). Солдаты и моряки толпились на палубах, наполняя воздух звуками рожков и труб[824].

Принцы и командующие армией не присутствовали при этой сцене. Они находились на берегу, присутствуя на напряженном совещании в апартаментах герцога Беррийского. Герцог, вечно опасающийся риска, уже некоторое время как охладел ко всему этому предприятию. Флот не смог бы отплыть на следующий день, если бы ветер не переменился, а столько людей и лошадей нельзя было держать на кораблях безвылазно. Год подходил к концу, дни были короткими, а ночи темными и холодными. Английское побережье было полно опасностей. Гавани восточного побережья, большинство из которых были речными портами, были труднодоступны в плохую погоду. До Фландрии доходили сбивчивые сообщения о ссорах английского короля с Парламентом, но они были лишь смутно понятны, и никто не предполагал, что англичане не будут поджидать их на побережье. Репутация Карла VI и даже его жизнь, были под угрозой. Вечером совещание прервалось без принятия решения, чтобы посоветоваться с корабельщиками. Самые опытные моряки флота совещались ежедневно в течение следующих четырех дней. Примерно 13 ноября они направили делегацию в Совет короля со своим советом. По их словам, прежде чем флот сможет отплыть, необходимо ясное небо, полная луна и попутный ветер. Нынешние погодные условия могли продлиться долго. Это был сезон юго-западных штормов, которые традиционно продолжались до дня Святой Екатерины (25 ноября). По мнению моряков, переправа должна была продолжаться по меньшей мере две недели. Хотя моряки не говорили об этом прямо, было очевидно, что это означает отмену экспедиции во второй раз. Это был бы унизительный провал. Некоторые из присутствующих были за то, чтобы продолжать и среди них были два главных военных офицера короны, коннетабль и адмирал. Многие капитаны армии поддержали их. Но их не поддержали политики.

Справедливости ради следует отметить, что и более смелые люди, чем герцог Беррийский, понимали, что план вторжения стал слишком опасным. Даже при самых оптимистичных предположениях они не достигнут Англии до декабря. Правда заключалась в том, что французы перестарались. Их флот был слишком велик, чтобы управлять им в море. Корабли либо столкнулись бы, либо потеряли друг друга ночью и в осенних туманах. Армия была слишком велика, чтобы ею можно было правильно управлять, снабжать и платить. Потребовалась неделя, чтобы погрузить огромную массу людей и лошадей на корабли. Еще неделя ушла бы на то, чтобы снять их с кораблей, и третья — на то, чтобы вновь погрузить их при перемене ветра. Доставка их на берег на пляжи восточной Англии была бы трудоемкой и опасной операцией. Большая часть запасов, собранных для кампании, была израсходована во время долгого ожидания. Заменить их было бы трудно в середине зимы и невозможно в Англии. Но решающим фактором была финансовая ситуация, которая сейчас была крайне тяжелой. Ежемесячный размер зарплаты войскам значительно превышал суммы, первоначально заложенные в бюджет. Задолженность по зарплате уже была значительной. Военные казначеи исчерпали доходы от тальи и использовали кредиты по полной программе. К ноябрю никто не давал денег в долг более чем на месяц. Все эти проблемы должны были усугубляться по мере продолжения кампании. Даже огромные ресурсы французского государства были не в состоянии справиться с задачей, которую поставили перед собой его лидеры. Поэтому 16 ноября 1386 года герольды прошли через лагеря с сообщением, что вторжение откладывается до дальнейших распоряжений. Флот оставался в Слейсе под охраной около 1.300 солдат до тех пор, пока не станут известны результаты посольства короля Армении в Англию[825].

Новость, которая достигла Англии примерно через неделю, была встречена там как чудо. Но у англичан были и другие заботы. 19 ноября 1386 года, после почти трехнедельных споров, пэры английского Парламента и их союзники в Палате Общин вырвали власть из рук девятнадцатилетнего Ричарда II и навязали ему новый Постоянный Совет, который стал известен как Правительственная комиссия. По сути, это был регентский совет, который должен был взять на себя контроль над администрацией, двором и доходами Ричарда II на период в один год. Его целью якобы было провести реформы королевской администрации, которых Палата Общин требовала на протяжении десятилетия. На практике полномочия комиссии были гораздо шире и распространялись на все управление государством. Членами комиссии были три главных государственных чиновника и одиннадцать парламентских пэров. Но с самого начала в ее работе главенствовали враги короля: новый канцлер Томас Арундел, епископ Эли; дядя короля Томас Вудсток, герцог Глостер; графы Арундел и Уорик; а также старые сторонники административной реформы, такие как Уильям Уайкхем. Об их назначении должно было быть объявлено в каждом городе графства. Любое сопротивление их постановлениям и любые попытки помочь королю вырваться из-под их опеки были объявлены наказуемыми как государственная измена. На практике это был государственный переворот, совершенный группой, которая в течение последних трех лет составляла неофициальную оппозицию. Позже Ричард II утверждал, что Глостер и Арундел провели это решение, запугав Палату Общин и угрожая парламентариям смертью. Возможно, это было правдой. Но даже в то время король заявил, что не признает ни одного из решений комиссии, поскольку они посягают на его прерогативы. Его протест было приказано занести в парламентские протоколы, но его проигнорировали все, кроме клерка. В соответствии со своей верой в то, что война может быть профинансирована за счет экономии расходов на королевскую администрацию и домашнее хозяйство, Палата Общин выделила субсидию, которую можно назвать лишь унизительной: половину десятой и пятнадцатой частей от движимого имущества, зарезервированную для обороны королевства, с еще одной половиной, которая должна была быть взыскана через год, если этой суммы окажется недостаточно. Вместе с субсидией от духовенства, предоставленной собором вскоре после этого, прямое налогообложение должно было принести всего 26.000 фунтов стерлингов в 1386/7 финансовом году, что составляет менее двадцатой части налоговых поступлений короля Франции за прошлый год[826].

Политика нового режима была обозначена сразу же. О мирной миссии короля Армении было объявлено в Вестминстере в разгар ссоры между королем и лордами. Лев VI прибыл в Кале, когда французская армия еще грузилась на корабли в Слейсе, и отправил в Англию послание с просьбой о выдаче охранных грамот. Ричард II, которому Лев VI нравился, сказал, что был бы рад принять его и так, но парламентские пэры не захотели этого делать. Они отказали ему как шарлатану и приказали выслать его из Кале вон. В конце ноября 1386 года французский королевский Совет собрался в Амьене в присутствии ведущих капитанов армии, чтобы принять отчет Льва VI о провале его миссии. Совет решил задержать флот в Слейсе и предпринять третью попытку вторжения в Англию, когда весной погода наладится. Англичане, которые теперь регулярно получали донесения от своих шпионов во Фландрии, узнали об этом решении почти сразу. Одним из первых действий Правительственной комиссии стала организация крупномасштабных военно-морских операций, чтобы сорвать новые планы вторжения противника. 10 декабря граф Арундел, один из наиболее агрессивных членов комиссии, был назначен адмиралом Англии с юрисдикцией над обоими Адмиралтействами, что стало первым случаем назначения одного офицера на эту должность в военное время. Ему было поручено вывести в море на три месяца весной флот с 2.500 войска на борту. Перед Рождеством по всей Англии начался заказ судов. Корабли должны были быть в Темзе, готовые к походу против врага, к февралю 1387 года[827].

* * *

25 июля 1386 года армада Джона Гонта прибыла в Корунья, большую и защищенную естественную гавань на галисийском побережье Кастилии. Точное место назначения Гонта было хорошо охраняемым секретом, но предполагалось, что он высадится в Португалии. Поэтому прибытие англичан в Галисию застало всех врасплох. Был отдан приказ вывезти все припасы и продовольствие из прибрежных районов в укрепленные места, но в остальном оборона была не подготовлена. Герцог вступил на берег и установил свой штандарт, на котором герб Кастилии и Леона был соединен с гербами Англии и Франции. Вся армия была быстро высажена на берег вместе с лошадьми и припасами. Единственными войсками в этом районе был гарнизон Коруньи, который бессильно смотрел на происходящее со стен цитадели на западной оконечности бухты. На небольшом расстоянии, в бухте Бетанзос, шесть кастильских галер, крейсировавших у Плимута, лежали на берегу, пока их офицеры и солдаты праздновали праздник Святого Иакова в Сантьяго-де-Компостела, в сорока милях отсюда. Экипажи португальских военных кораблей без труда захватили их, освободив при этом несколько английских пленников, захваченных в море, и большое количество товаров, награбленных в английских деревнях западной части страны. По завершении высадки Джон Гонт распустил английские и голландские корабли, которые были отправлены обратно в Англию. Португальские военные корабли через несколько дней ушли в Лиссабон[828].

Выбор Галисии в качестве места вторжения Гонта в Кастилию был тщательным стратегическим выбором. Отделенная от остальной части королевства негостеприимными горными цепями Леона, Кантабрии и Астурии, эта провинция была удалена от политических центров кастильской монархии. Диалект языка и исторические традиции во многом были ближе к португальским, чем к кастильским. Трастамарская династия никогда не была там полностью принята. Спустя почти два десятилетия после убийства Педро I у погибшего короля в регионе все еще оставались приверженцы. Однако к 1386 году основным источником недовольства уже была не эмоциональная преданность старой династии, даже в таком легитимистском регионе, как Галисия. Более существенными были авторитарное управление и высокие налоги, которые были характерны для правления первых двух королей Трастамарской династии, а также постоянные инфляции и девальвации, которые съедали доходы как землевладельцев, так и горожан. Сам Хуан I считал, что вторжение привело к тому, что верность населения короне пошатнулась. Выступая перед Кортесами в конце года, он жаловался, что против него самого, его советников и чиновников, а также ведущих магнатов королевства ведется злобная кампания клеветы, намеренно распространяются ложные сведения, чтобы подорвать его правительство, а по стране из рук в руки передаются изменнические письма. Такие факты несомненно имели место, и они, конечно, не ограничивались Галисией. Менее ясно было то, насколько далеко они заведут кастильцев, чтобы они приняли сторону герцога Ланкастера[829].

Примерно в начале августа 1386 года Джон Гонт отправился вглубь страны к Сантьяго-де-Компостела, оставив отряд для сдерживания гарнизона Коруньи. Сантьяго-де-Компостела был главным городом Галисии и местом, где находилась рака с мощами Святого Иакова Зеведеева, покровителя Кастилии. Город не имел гарнизона и был практически беззащитен. Духовенство и знатные жители встретили захватчика перед воротами города и процессией сопроводили его к гробнице апостола в соборе. Вскоре после этого англичане заняли обнесенный стеной город Оренсе, гораздо более крепкое место на реке Миньо, недалеко от португальской границы. Именно здесь в конце августа герцог основал свой двор и рудиментарную администрацию. Джон Гонт организовал собственную Канцелярию под руководством своего кастильского секретаря Хуана Гутьерреса, который издавал указы и хартии, с титулами в традиционной манере. Он приказал отчеканить собственные серебряные монеты и заставил кафедральный собор Сантьяго-де-Компостела низложить своего епископа, сторонника Папы Климента VII, который также был канцлером Хуана I. Гонт призвал дворянство и города Кастилии признать его королем. Многие галисийцы так и поступили. Они пришли в Сантьяго-де-Компостела и поцеловали перстень на его руке, тем самым выразив свое почтение и покорность. Некоторые поступили на службу при его дворе или в его армию[830]. Другие сидели тихо и старались, чтобы по окончании кризиса не оказалось, что они поддержали не ту сторону. Каковы бы ни были их личные симпатии, они не желали признавать герцога Ланкастера только для того, чтобы увидеть, как он уезжает в Англию или Португалию и бросает их на произвол судьбы и месть своего соперника. Когда жители Сантьяго-де-Компостела открыли ворота перед захватчиком, они тщательно оговорили свое подчинение и согласились признать его королем при условии, что он сможет добиться такого признания со стороны остальной Кастилии. Их поведение оказалось образцом для остальной Галисии[831].

В течение первых нескольких недель единственное серьезное сопротивление захватчикам оказывал изолированный гарнизон Коруньи. Его командиром был крупный местный землевладелец Фернан Перес де Андраде. Он привел в цитадель отряд французских добровольцев, которые были частью передового отряда, отправленного в Кастилию с Оливье Дю Гекленом, и случайно оказались среди массы паломников в Сантьяго-де-Компостела, когда на побережье высадились англичане. С их помощью Андраде ожесточенный отбивался с полуразрушенных стен города, но в итоге вынужден был подчинился захватчику. В начале сентября он номинально перешел под командование Гонта, но держал ворота Коруньи наглухо закрытыми перед английской армией. Андраде согласился признать притязания Гонта, но только на тех двусмысленных условиях, которые были выдвинуты жителями Сантьяго-де-Компостела, а именно, что он сможет установить свою власть в остальной части королевства.

В сентябре и октябре 1386 года сэр Томас Морье, один из маршалов английской армии, прошел рейдом по Галисии, принимая капитуляцию главных городов и замков. Большинство из них признали власть Гонта на тех же условиях, что и Сантьяго-де-Компостела с Коруньей. Они хотели жизни спокойной, и герцог не стал настаивать на большем. Он знал об ограниченности своих вооруженных сил, у него не было людей для гарнизонной службы, и он не мог позволить себе большие потери при штурме обнесенных стенами городов. Покорность, какой бы она ни была, была политически более ценной, чем завоевания. В то же время легкость, с которой Гонт подчинил большую часть Галисии, была симптомом более широкой стратегической проблемы. Английская армия была набрана по шестимесячным контрактам и срок действия большинства из них истекал примерно в конце года. Денег на оплату дальнейшей службы не было. Планы герцога предполагали, что решающая битва последует вскоре после его высадки, что делало ненужной длительную кампанию. Пассивность кастильской обороны нарушила эти расчеты, вынудив его отложить решающее сражение до следующего года и создав ему серьезные проблемы с финансами, дисциплиной и моральным духом[832].

Неспособность кастильцев бросить вызов Гонту в Галисии изначально не была продуманной стратегией. Она была вызвана их слабостью и беспорядком. Большие потери, понесенные кастильской знатью в Португалии за последние два года, привели к нехватке квалифицированных кавалеристов. В начале августа 1386 года Хуан I имел в своем распоряжении около 3.000 латников, помимо лучников и других вспомогательных войск. Это было примерно в два раза меньше, чем армия Джона Гонта, и значительно меньше, чем объединенные силы англичан и португальцев. Ценность этих войск снижалась тем, что они были рассеяны по всей западной Кастилии, благодаря непоколебимой уверенности короля в том, что основное наступление пойдет через Португалию. Некоторые отряды находились далеко на юге, в гарнизонах между Севильей и португальской границей, другие были отправлены в Галисию в июле, но, похоже, они были распределены слишком тонким слоем, чтобы иметь большое значение. Сам король находился в Саморе на реке Дуэро со стратегическим резервом из примерно 1.000 человек, большинство из которых составляли французские отряды, недавно прибывшим с Оливье Дю Гекленом. В дополнение к этим силам около 1.500 бретонских и гасконских наемников были наняты кастильскими агентами во Франции и, как сообщалось, пробирались через Нижний Лангедок к Арагонским перевалам. Было далеко не ясно, на что все эти силы содержать. С начала года по всей Кастилии проходила всеобщая налоговая забастовка. После провала налога с продаж, принятого Кортесами осенью предыдущего года, кастильский король попытался в течение апреля собрать не менее четырех монед по собственной инициативе. Но его требования встретили широкий отпор и в итоге принесли очень мало. Король был вынужден обратиться к главным городам своего королевства с просьбой прислать ему любые средства, которые они готовы выделить, если не хотят, чтобы англичане беспрепятственно прошли по всей земле[833].

Положение Хуана I было бы достаточно сложным, даже если бы его переменчивый характер не заставлял его часто менять планы. Первым его побуждением были переговоры. В августе 1386 года он послал четырех своих советников к герцогу Ланкастеру. По видимости, их миссия заключалась в защите интересов своего господина от притязаний захватчика, что они и сделали с большой изобретательностью и очень подробно, но настоящей целью их визита было предложить англичанину сделку. На тайном заседании Совета Гонта в Оренсе послы предложили заключить брак между наследником Хуана I Энрике и Екатериной Ланкастер, которая была внучкой короля Педро I. Их господин, по их словам, был готов добавить к этому большую денежную компенсацию для самого герцога. Насколько серьезно Джон Гонт воспринял эти предложения на данном этапе, сказать трудно, но, видимо, он был достаточно заинтересован, так как послал сэра Томаса Перси, одного из главных капитанов, служивших в его армии, лично обсудить их с кастильским королем. Похоже, что переговоры были прерваны, когда Хуан I решил, что ему необходимо проконсультироваться с французами, но к этому времени эта тема уже была оттеснена более агрессивными проектами с обеих сторон. Примерно в середине августа кастильский король решил противостоять захватчикам в Галисии. Он отправился на север из Саморы с французскими войсками, объявив о своем намерении идти на помощь Корунье. Но, войдя в город Леон примерно в конце месяца, он был встречен известием, что Корунья только что сдалась, а англичане движутся на восток. Хуан I потерял самообладание и от запланированного наступления в Галисии пришлось отказаться. Несколько сотен человек были оставлены в Леоне под командованием его канцлера, архиепископа Манрике из Сантьяго, а сам король удалился в Вальядолид вместе с Оливье Дю Гекленом и остальной армией[834].

Здесь, в первую неделю сентября 1386 года, Хуан I провел нервный военный Совет со своими министрами и главными капитанами. Главными причинами беспокойства присутствующих были малочисленность кастильской полевой армии и опасность того, что, войдя в Галисию, португальцы повернут и вторгнутся в Кастилию через долину Дуэро. Эти опасения усиливались неуверенностью в намерениях герцога Ланкастера. Он мог попытаться проникнуть на восток в бассейн Дуэро; или уйти в Португалию, чтобы объединить силы с Жуаном I; или даже, как склонен был думать Оливье Дю Геклен, вернуться в Англию, чтобы поддержать оборону страны против армии вторжения, которая сейчас собиралась во Фландрии. По общему мнению, кастильскому королю следует обороняться всю зиму. Англичане будут находиться к западу от гор, если удастся удержать перевалы, следовательно гарнизоны должны быть размещены напротив северного участка португальской границы. Весной будет время набрать свежую армию, чтобы противостоять захватчикам, к тому времени должен был прибыть герцог Бурбонский с еще 2.000 французских воинов. Это была, вероятно, единственная реалистичная стратегия, и она полностью оправдалась бы в ближайшие месяцы. Предположительно, именно присутствующие французские рыцари указали на то, что другая армия Джона Гонта была уничтожена очень похожими методами во Франции зимой 1373–74 гг. Но, как и во Франции, главная проблема была политической. Хуан I обратился с длинным посланием к главным городам своего королевства, чтобы объяснить решение, которое, как он знал, оскорбит все их чувства относительно того, как король должен реагировать на вторжение на территорию его страны. Хуан I попытался успокоить своих подданных относительно Галисии и рассказал им, что его гарнизоны там наносят серьезный урон врагу и что он намерен их усилить, чтобы они могли продолжать борьбу в течение зимы. В лучшем случае это была полуправда. Есть некоторые свидетельства военной активности кастильцев в восточной Галисии в течение зимы, но в основном вся территория к западу от реки Миньо была оставлена англичанам до следующего года[835].

1 ноября 1386 года Джон Гонт встретился с португальским королем в Понта-ду-Муру, небольшой деревне недалеко от Монкао на южном берегу реки Миньо, которая обозначала границу между Португалией и Кастилией. Жуан I установил на лугах у берега реки великолепный походный шатер Хуана I, который он захватил вместе с остальной добычей в кастильском лагере после битвы при Алжубарроте. Здесь 2 ноября они сели за стол переговоров со своими советниками и штабами, чтобы составить план совместного вторжения в Кастилию. Целью Джона Гонта было вторжение в старое королевство Леон, богатый сельскохозяйственный регион, лежащий к востоку от Галисии и простирающийся от Астурии на севере до бассейна реки Дуэро на юге. О том, чтобы добраться туда путем форсирования горных перевалов, не могло быть и речи. Две армии должны были обойти горы, пройдя через Португалию. В идеале кампания должна была начаться в начале нового года, до прибытия подкреплений Хуану I из Франции. Жуан I согласился лично выступить в поле с армией в 5.000 человек. Он обязался подготовить их к 26 декабря, как можно раньше, и держать их в поле до решающей битвы с Хуаном I, вплоть до конца августа 1387 года, если потребуется. Если герцог будет готов взять на себя выплату жалованья, они будут находиться в его распоряжении еще дольше. Взамен, как только Ланкастер завоюет Кастилию, он должен был уступить португальскому королю полосу кастильской территории шириной около пятидесяти миль, проходящую почти по всей длине восточной границы Португалии, включая Сьюдад-Родриго, Касерес, Мериду, Бадахос и все основные пограничные крепости Кастилии. Союз должен был быть скреплен браком Жуана I с Филиппой Ланкастер, дочерью Гонта от первого брака. Свадьба должна была состояться как можно скорее, и в любом случае до начала кампании. Встреча на высшем уровне завершилась большим пиром, на котором двух лидеров окружали главные сановники из их свиты, а все их приближенные, насчитывающие несколько сотен человек, были рассажены по рангам. По словам хрониста, беседа продолжалась еще долго после окончания трапезы[836].

Герцог Ланкастер не смог бы обойтись без португальской помощи, но нет сомнений, что его договор с победителем при Алжубарроте дал Хуану I пропагандистское преимущество, которым он умело воспользовался. Кортесы Кастилии открылись в городе Сеговия через несколько дней после встречи в Понта-ду-Муру. Король обратился к собравшимся с гневной речью и сказал, что долг всех людей — защищать "это королевство, которое дал нам Бог и к которому принадлежу я и все вы". Англичан король назвал высокомерными раскольниками, которые были врагами истинной Церкви столько же времени, сколько они были христианами, убийцами со времен смерти Томаса Бекета и разжигателями розни между народами с незапамятных времен а герцога Ланкастера, воплощением всего нечестия своих предков, пытающимся захватить трон без тени права на это. И если он добьется своего, Кастилия окажется под властью иностранного правителя, поддерживаемого предателями и друзьями тирана Педро I Жестокого, а ее территория будет разделена между королями Арагона и Наварры, узурпатором из Португалии и мусульманскими правителями Гранады. Жители будут перебиты, пленены или изнасилованы английскими солдатами, обесчещены и изгнаны из своих домов, как это было сделано с уроженцами Бретани и Гаскони. Король ввел жестокие наказания для тех, кого задержали за высказывания против правительства. Людей, въезжающих в кастильские города или выезжающих из них, должны были обыскивать на воротах на предмет наличия писем, и все письма, на которых не было королевской печати, должны были быть вскрыты и прочитаны на предмет наличия в них подстрекательских материалов. Однако главной задачей Кортесов было обеспечение правительства ресурсами, необходимыми для выплаты жалованья местным и иностранным войскам и финансирования большого флота галер, баланжье и парусных кораблей, который он запланировал на следующий год. В ответ на это делегаты предоставили самый большой размер налогов, когда-либо санкционированный кастильскими Кортесами. Алькабала была подтверждена по традиционной ставке в 10%. Был введен чрезвычайный налог  (servicio) в размере восьми монед на 1387 и 1388 годы, а также дополнительный servicio, который должен был быть собран в первый год. Более того, впервые Кортесы указали точную стоимость этих налогов в монетах, вместо того чтобы считать их просто в обычных процентах или монедах, стоимость которых зависела от эффективности сбора. Ожидалось, что налоги принесут огромную сумму в 47.000.000 мараведи (около 204.000 фунтов стерлингов), а на самом деле они принесли гораздо больше. Общий доход в 1387 году составил около 53.000.000 мараведи (около 230.000 фунтов стерлингов), что является самым высоким уровнем доходов от налогов, когда-либо достигнутым кастильской короной в XIV веке[837].

* * *

Французский двор следил за событиями в Испании с растущим недоумением. Отчасти проблема заключалась в том, что французы получали информацию из нескольких источников, большая часть которой была непоследовательной, неточной или устаревшей. В сентябре 1386 года они узнали о плане Хуана I провести переговоры со своим противником, и этот план им очень не понравился. Три посла, включая одного из личных секретарей Карла VI, немедленно отправились к кастильскому двору для защиты французских интересов, но, как оказалось, совершенно напрасно, поскольку к моменту их прибытия переговоры были прекращены. Вскоре после этого стали поступать преувеличенные сообщения о победах Ланкастера. Сантьяго-де-Компостела был одним из немногих кастильских городов, известных по всей Европе, и о его оккупации англичанами широко сообщалось. Говорили, что Джон Гонт уже стал "хозяином всей Кастилии". За этим последовало прибытие в начале ноября кастильского посольства в Слейс в последние дни проекта вторжения в Англию. Послы смогли объяснить, что Ланкастер еще не проник дальше Галисии, но были полны тревоги по поводу перспектив на следующий год, если крупномасштабные подкрепления не подойдут к королю Кастилии вовремя[838].

Министры Карла VI смогли заняться всем этим только после того, как армия вторжения была распущена, а король вернулся в Париж. Все королевские принцы, предводители дворянства и офицеры короны собрались в столице в декабре на традиционное празднование Рождества и Нового года. Это было время балов и банкетов, щедрых подарков и дуэлей по поводу скандальных обвинений в супружеской измене и изнасиловании, которые занимали двор в течение нескольких месяцев. Атмосфера при дворе была напряженной. Филипп Бургундский ссорился с остальными членами королевского Совета по поводу трех валлоноязычных кастелянств южной Фландрии, которые он давно обещал своему брату королю Карлу V вернуть Франции после смерти Людовика Мальского. Когда другие принцы надавили на него, он наотрез отказался выполнить это обещание. Спор был разрешен в январе, в основном на условиях Филиппа, но только после изнурительной ссоры, которая парализовала принятие решений по другим вопросам почти на два месяца. Упреки по поводу неудачного вторжения в Англию не утихали. Герцог Беррийский, который председательствовал на дебатах в Слейсе, стал жертвой кампании очернения со стороны некоторых капитанов армии, которые обвиняли его во всем этом фиаско. За внимание советников короля боролись различные проекты и просители. Коннетабль и адмирал считали вторжение и разгром Англии первоочередной задачей. Они стремились выполнить решение, принятое в Амьене, и предпринять третью попытку вторжения весной. Они считали, что Англия, парализованная своими внутренними разногласиями и не способна защитить себя. Герцог Бургундский в принципе поддерживал эту идею, но не был готов разгневать своих фламандских подданных тем, что Слейс снова станет пунктом сбора армии. Вдовствующая герцогиня Анжуйская настаивала на вмешательстве Франции в дела Неаполитанского королевства от имени своего юного сына. Герцог Беррийский, как всегда, относился ко всем этим планам с прохладцей. Изменчивый характер процесса принятия решений, а также вражда и напряженность, скрытые под внешней обходительностью, наглядно переданы в дневнике Жана Ле Февра, епископа Шартрского, который находился в Париже и боролся за интересы герцогини Анжуйской. Он ежедневно посещал особняки принцев и описал отказы в приеме, отсрочки решений, краткие аудиенции, отрывочные разговоры в прихожих и сплетни за обеденными столами, и никаких твердых новостей, кроме лаконичных замечаний королевских чиновников, выходивших с заседаний Совета[839].

Кастильский вопрос вызвал столько же споров, сколько и любой другой. Французские принцы не ожидали, что им придется выполнять свои обещания, данные Хуану I. В то время никто в Париже не предполагал, что Джон Гонт будет упорствовать в своей экспедиции. Однако он не только упорствовал, но и подчинил большую часть Галисии и, согласно преувеличенным сообщениям, циркулировавшим во Франции, был готов захватить всю Кастилию. Главным и, возможно, единственным защитником кастильского короля в королевском Совете был герцог Бурбонский. Другие, похоже, были к этому равнодушны или враждебны. Вся проблема была "очень неразрешимой", признался герцог Беррийский епископу Шартрскому, который воспользовался возможностью пролоббировать ее во время молитвы в часовне Нельского отеля. 23 января 1387 года Карл VI председательствовал на Большом Совете в Лувре, чтобы определить основные направления французской стратегии на предстоящий год. Заседание, очевидно, было трудным, поскольку продолжалось почти три дня. Французские министры уже многое знали о политическом кризисе в Англии и захвате власти Глостером, Арунделом и их друзьями. Насколько они понимали его последствия, сказать трудно, но они определенно знали, что в Англии собирается мощный флот. Они также должны были знать, по крайней мере в общих чертах, о сделке Джона Гонта с королем Португалии. Было принято решение, что обязательства, данные Хуану I, должны быть выполнены "несмотря на другие важные и неотложные дела". Ввиду срочности ситуации Хуана I, двум ставленникам герцога Бурбонского, Гийому де Нильяку и Гоше де Пассату, было поручено собрать 2.000 латников и привести их в Кастилию в марте. Сам герцог Бурбонский обещал последовать за ними вскоре после этого[840].

Планы вторжения в Англию в 1387 году были рассмотрены на том же собрании и похоже, что они были столь же противоречивыми. Правда заключалась в том, что французское правительство не могло себе этого позволить, даже не отвлекаясь на Кастилию. Окончательное решение, похоже, представляло собой компромисс между теми, кто предпочел бы полностью отказаться от проекта, и военными, Оливье де Клиссоном и Жаном де Вьеном, которые рассматривали его как первоочередную задачу. Было решено продолжить подготовку к вторжению, но в значительно сокращенном масштабе. Король и знатные вельможи, чьи величественные свиты обременяли прошлые проекты вторжения, на этот раз должны были остаться дома. Командующими были назначены Клиссон и Вьенн. Вместо полчищ, запланированных на 1385 и 1386 годы, им была выделена армия всего из 3.000 элитных солдат, включая лучников. Армия должна была отправиться на реквизированных на месте кораблях из порта на западе Франции, а не во Фландрии. Вторжение должно было начаться в июне, а не в самом конце сезона безопасного судоходства. Французский королевский Совет предложил собрать 400.000 ливров (80.000 фунтов стерлингов) с помощью еще одного налога. Новый налог обычно называли талья для Кастилии, но, по крайней мере, три четверти его, по-видимому, предназначались для вторжения в Англию[841].

* * *

Это оставляло открытым вопрос о том, что делать с флотом вторжения предыдущей осени, который теперь был практически ненужным и стоял под охраной на якорной стоянке в Слейсе. Большинство кораблей было отпущено для коммерческих перевозок. Большое количество их владельцев решили принять грузы в Ла-Рошели, главном после Бордо винном порту Бискайского залива. Они объединились в большой конвой, чтобы пройти через Ла-Манш туда и обратно. Это означало бы столкновение с поджидающими кораблями графа Арундела и капитана Кале — опасная операция, как показала судьба флота 1385 года. Ян Бук, адмирал Фландрии, согласился организовать это предприятие на свой страх и риск в обмен на фиксированную субсидию от короля и плату от владельцев кораблей в размере франка за тонну груза. Буку было приказано защищать свой конвой, разведать английское побережье по пути на юг, напасть на английские суда и, возможно, атаковать корабли Арундела, если представится такая возможность[842].

Флот Яна Бука, насчитывающий около 200 вооруженных торговых судов из всех стран западного побережья Европы, беспрепятственно прошел через Ла-Манш и, должно быть, достиг Ла-Рошели примерно в середине февраля 1387 года. Вскоре после этого граф Арундел вышел в море с небольшой эскадрой кораблей для крейсерства в Ла-Манше, в то время как остальная часть его флота собралась в Даунсе у Сэндвиче. Их заметили нормандские моряки и срочно сообщили об этом Буку в Ла-Рошель. На этом этапе конвой переформировывался для обратного плавания с грузом во Фландрию. Маршал Луи де Сансер, который недавно прибыл в Пуату для охраны границы с Гасконью, предложил посадить на корабли еще 500 человек. Но Сансер хотел получить за свои хлопоты половину платы за тоннаж, а Бук не был готов согласиться на это. Поэтому корабли отправились в плавание с прежним составом. Это был серьезный просчет. К тому времени, когда флот Бука подошел к Ла-Манш, у Арундела было сорок семь больших кораблей, стоявших у берегов Даунса, и еще больше — на подходе. На берегу ожидали 2.500 солдат, включая свиты двух графов и нескольких знаменитых английских капитанов. Как заметил Томас Уолсингем, это были не "сапожники и портные", которые традиционно сражались с палубы английских военных кораблей, а опытные воины[843].

24 марта 1387 года флот Арундела устроил засаду на Бука у Маргита и обрушился на его корабли, по словам современника, с "натиском, полным ненависти". Английские корабли были в меньшинстве, но они были больше и лучше вооружены. Их также поддержали около семидесяти голландских и немецких кораблей из конвоя Бука, которые бросили остальных, как только началось сражение, и перешли на сторону нападавших. В первой схватке было захвачено до пятидесяти кораблей Бука. Отправив их под охраной в порт Оруэлл, Арундел в течение двух дней преследовал остальные и настиг их у острова Кадсан недалеко от Слейса. Произошло второе столкновение, в ходе которого было захвачено еще несколько судов, а одиннадцать кораблей были потоплены или сожжены. Другие корабли потерпели крушение, пытаясь найти убежище на побережье Фландрии. 26 марта Арундел прибыл в Слейс, проник на внешнюю якорную стоянку и установил блокаду порта, которая продолжалась более двух недель. Англичане останавливали и захватывали все прибывающие суда. Они высаживали на берег десанты, чтобы сжечь и разграбить прибрежные деревни и захватить богатых пленников для выкупа. Они даже пытались захватить сам Слейс. Гентский изгнанник Питер ван ден Босше, служивший в английском флоте, настоятельно советовал Арунделу выбрать это решение, но англичане отвергли его совет. Офицеры герцога Бургундского уже спешно перебрасывали войска к месту событий. Если бы Арунделу удалось захватить порт, у него было бы недостаточно сил, чтобы удержать его против неизбежной контратаки. В конце концов, флот был вынужден вернуться в Англию из-за нехватки воды и болезней среди экипажей. 12 апреля 1387 года Арундел отплыл в Англию со своей добычей. Всего было захвачено шестьдесят восемь парусных судов, большинство из которых были фламандскими, а также три огромных груженых каррака, которые, вероятно, были кастильскими, несколько гребных баланжье и не менее 8.000 бочек вина. Среди захваченных пленников был и сам Ян Бук. Он был заключен в лондонский Тауэр, а затем в замок Арундел, пока граф требовал неподъемный выкуп, а Совет раздумывал, освобождать ли его вообще. Герцог Бургундский был взбешен отказом Бука принять предложение маршала Сансера о подкреплении и умыл руки, а несчастный человек в конце концов умер, не дождавшись выкупа, в Англии в 1389 году[844].

1 мая 1387 года граф Арундел отплыл из Оруэлла во второй поход с более крупной эскадрой, состоящей почти из шестидесяти кораблей. На этот раз его целью был Брест, который уже почти год находился в осаде войсками Иоанна IV Бретонского. В последнее время осада города ужесточилась. Осаждающие построили большой деревянный форт у гавани под городом и два каменных бастиона на подступах к нему с суши. Как и Джон Гонт за год до этого, Арундел прибыл внезапно, высадил своих солдат недалеко от города и обрушился на французские осадные сооружения. Деревянный форт был сожжен а один из каменных бастионов захвачен. Затем Арундел предпринял масштабный рейд за фуражом в западную Бретань. Плодов этого короткого похода, как говорят, хватило, чтобы снабжать защитников Бреста в течение нескольких месяцев. Однако и у флота Арундела не все было хорошо. Сэр Хью Диспенсер, командовавший частью английского флота, по пути домой был атакован французской эскадрой из Арфлёра. Корабли Диспенсера сели на мель и были вынуждены сдаться, а сам он был доставлен в Париж в качестве пленника. Остальная часть флота Арундела снова направилась на север и прошла через Ла-Манш, чтобы крейсировать на судоходных путях Северного моря. К моменту окончания крейсерства 12 июня 1387 года количество призов, взятых с марта, возросло до 160[845].

Море было избранным театром военных действий Правительственной комиссии. Две экспедиции Арундела сделали многое, чтобы утвердить репутацию комиссии как честных специалистов, а самого Арундела — как героя. Обилие награбленного вина и других товаров подняло боевой дух в Лондоне и восточной Англии, где была выгружена большая их часть. Арундел извлек из кампании столько политического капитала, сколько смог. Стратегия нападения на французские базы во Фландрии и контроля над Ла-Маншем, конечно, не была стратегией придуманной им самим. Она была аксиомой английской военно-морской политики на протяжении двух веков, и ей следовали все адмиралы Ричарда II, начиная с рейда Перси на Слейс в 1385 году. Но Арундел следовал ей со всей энергией. Морские сражения нанесли фламандцам самые большие морские потери за многие годы и, должно быть, способствовали непопулярности войны среди подданных Филиппа Бургундского. Блокада Слейса и высадка десанта поблизости встревожили герцога и заставили его направить ресурсы на оборону побережья. Снятие осады с Бреста стало наглядным примером эффективного использования морской мощи для достижения кратковременного локального превосходства на суше. Однако друзья Ричарда II, склонные насмехаться над подвигами Арундела, были не совсем неправы. Результаты, хотя и были весьма выгодными для участников, в стратегическом плане оказались довольно скудными. Хотя англичане еще в марте знали, что французы перенесли свои планы вторжения через Ла-Манш, внимание Арундела оставалось приковано к Северному морю. Тем временем большой флот французских и кастильских торговых судов, поддерживаемый шестью кастильскими военными галерами, начал собираться в Арфлёре, в портах северной Бретани и в Ла-Рошели. Эти приготовления, было трудно скрыть, но, насколько известно, Арундел не предпринял никаких попыток помешать им. Английские корабли были распущены 12 июня, всего за несколько дней до того, как флот вторжения Клиссона должен был отплыть[846].

* * *

Вторжение Джона Гонта в Леон было запланировано на январь 1387 года, но началось только в конце марта. Причины этого неясны, и в то время они вызвали определенное количество недоброжелательных споров. Основная проблема, по-видимому, возникла из-за заминки в процессе освобождения Папой португальского короля от монашеских обетов, что, в свою очередь, задержало его брак с Филиппой Ланкастер. В конце января Джон Гонт, раздосадованный задержкой, решил довести дело до конца. Он настаивал на том, что брак должен состояться до начала кампании, независимо от того, будет ли дано папское освобождение или нет. В итоге свадьба состоялась в Порто 14 февраля. Торжества были скромными и поспешными. Не было времени созвать высокопоставленных лиц, которые обычно должны были присутствовать на свадьбе, и это событие неизбежно было омрачено подготовкой к предстоящей кампании. Большая часть португальской знати отсутствовала. Даже Джон Гонт был слишком занят, чтобы присутствовать на бракосочетании дочери[847].

В португальской хронике Фернана Лопеша, которая является основным источником по этим событиям, есть намеки на то, что за трудностями, связанными с освобождением от монашеских обетов, могли скрываться другие, более трудноразрешимые вопросы, в том числе оппозиция союзу с Ланкастером среди части португальской знати. Ценность союза значительно уменьшилась за зимние месяцы в результате катастрофы, постигшей английскую армию. Галисия и в лучшие времена была страной натурального хозяйства, а зима там была суровой. Солдатам было запрещено грабить, но у них не было денег, чтобы купить еду. Отношения между армией и крестьянством, которые начинались хорошо, испортились, когда оголодавшие солдаты занялись грабежом в сельской местности. Отдельные группы солдат бродили по стране в поисках пропитания, а разъяренные крестьяне ловили их и убивали. По мере истощения запасов армия была вынуждена импортировать большие объемы зерна по морю из Англии, чтобы избежать голода. Ослабленные голодом и холодом, англичане, которые всегда были уязвимы к эндемическим заболеваниям Иберийского полуострова, заболели неизвестной формой чумы. Эпидемия унесла первые жертвы в сентябре, а затем в течение последующих месяцев катком прокатилась по рядам армии Джона Гонта. К марту, согласно сообщениям, дошедшим до кастильского двора, английская армия сократилась всего до 1.200 человек, пригодных к службе. Истинное число, вероятно, было ближе к 2.000, но даже это составляло лишь половину того войска, которое Гонт привел из Англии. Многие из солдат были больны, плохо обуты и плохо экипированы и произвели плохое впечатление на португальцев[848].

После долгих дебатов на Совете Жуан I решил увеличить численность своей армии, чтобы восполнить недостаток численности английской. Для этого нужно было вывести все гарнизоны из городов и замков королевства, кроме гарнизонов в Алентежу. Это было спорное решение, а несколько членов Совета уже пришли к выводу, что предприятие Ланкастера обречено, и призывали португальского короля сделать не более минимума, соответствующего договору. Так и случилось, он вступил в кампанию с 3.000 латников, 2.000 арбалетчиков, более чем 4.000 пехотинцев и неопределенным числом добровольцев — всего, возможно, 10.000 человек или вдвое меньше, чем было обещано в Понта-ду-Муру. Но размер португальской армии создавал свои собственные проблемы. Джон Гонт, войска которого составляли едва шестую часть объединенной армии, потерял статус, особенно по отношению к ершистому и напористому коннетаблю Португалии, Нуну Альварешу Перейра. Это был не просто вопрос гордости. Это снижало его политическое влияние и означало, что он не мог направлять кампанию так, как это было предусмотрено в Понта-ду-Муру. Символическая проблема возникла, когда Нуну Альвареш потребовал права командовать авангардом армии, позицию, которую Джон Гонт рассчитывал занять сам. Жуан I попытался отговорить своего коннетабля и указал, что герцог Ланкастер командовал авангардом в битве при Нахере. Он был по происхождению выше коннетабля, был великим принцем в своей стране и находился на полуострове в качестве короля Кастилии, имея приоритет над всеми, кроме самого Жуана I. Но Перейра был непреклонен и добился своего. Местом соединения армий была назначена широкая равнина к востоку от кафедрального города Браганса на северо-восточной границе Португалии. В конце февраля 1387 года Жуан I отправился из Порту с частью своих войск, а остальные подошли с юга вместе с коннетаблем. Джон Гонт, должно быть, покинул Оренсе примерно в то же время. В последнюю неделю марта вся союзная армия собралась вместе и 25 марта начала переправу через реку Матансас в Кастилию[849].

22. Англо-португальское вторжение в Кастилию, март-июнь 1387 года

У Хуана I было мобилизовано от 3.000 до 4.000 человек, по крайней мере половина из которых были французами или гасконцами. Это было примерно столько же, сколько кавалерийский контингент англо-португальской армии. Также имелось неопределенное количество вспомогательных войск разного качества. Диспозиция этих войск отражала оборонительную стратегию, которая была согласована с французскими капитанами в Вальядолиде предыдущей осенью. Они были размещены в гарнизонах, вытянутых дугой в восемьдесят миль от подножия Кантабрийских гор на севере до реки Дуэро на юге. Северным центром кастильской обороны был Леон, где находился большой гарнизон под командованием архиепископа Манрике. Южным центром был неприступный город-крепость Самора на реке Дуэро, который на протяжении многих лет был одним из главных бастионов Кастилии против вторжения с запада. В центре основные скопления войск находились в Бенавенте и Вильяльпандо. Бенавенте был обнесенным стеной городом в центром сети дорог северного пограничья. Он контролировал дороги, ведущие на север к Астурии и Галисийским перевалам, на восток через Старую Кастилию к городам Паленсия и Бургос и на юг к Саморе и Саламанке. Здесь Хуана I разместил самый большой гарнизон сектора под командованием главного местного магната региона Альваро Переса де Осорио. Его главным лейтенантом был нормандский рыцарь, склонный к иностранным приключениям, Роберт де Бракмон, который ранее сражался вместе с Людовиком Анжуйским в Италии и отличился при обороне Коруньи годом ранее. Под началом этих двумя людей было около 1.200 человек: около 600 кастильских и около 600 французов латников. Что касается Вильяльпандо, то в XIV веке это был значительный город с дворцом и шестью церквями, контролировавший важную переправу через реку Вальдерадуэй. В 1387 году его удерживал Оливье Дю Геклен, главный французский капитан на полуострове, с примерно 1.000 французских воинов. Сельская местность между этими крепостями была в значительной степени оставлена врагу. Замки, которые были признаны непригодными для обороны, были разрушены. Из незащищенных деревень и городов вывозились припасы, а их население эвакуировалось в обнесенные стенами места. Мосты через реки были разрушены, броды перегорожены заостренными кольями и охранялись отрядами солдат. План кастильцев заключался в том, чтобы не давать сражений, пока не удастся добиться подавляющего превосходства на местах и использовать свои гарнизоны для задержки противника и защиты местного населения. Они также должны были служить резервами, из которых можно было бы сформировать летучие отряды для нападения на фланги армии вторжения и уничтожения отдельных отрядов и фуражиров. Это была стратегия, которую французы разработали в ответ на английские шевоше предыдущего десятилетия[850].

Англо-португальская армия была плохо подготовлена для противодействия такой стратегии. Весь план союзников зависел от принуждения кастильского короля к сражению. Союзники не взяли с собой ни осадного оборудования, ни артиллерии. Был обоз снабжения, но он был недостаточно велик для армии такого размера. Трудности захватчиков усугублялись присутствием большого количества некомбатантов, включая супругу Джона Гонта, Констанцию, ее фрейлин и персонал слуг, которых нужно было кормить. Запасы, оставшиеся после первых нескольких дней, быстро сгнили, в результате чего войска стали зависеть от того, что им удавалось найти в кладовых захваченных городов и замков. Это означало, что они должны были быстро двигаться вперед. Нуну Альвареш Перейра, который с самого начала руководил передвижением армии, хорошо понимал это и решил смело направиться к самому сильному пункту кастильской обороны. Перейдя через Сьерра-де-ла-Кулебра, он двинулся вверх по долине реки Эсла и 2 апреля 1387 года осадил Бенавенте. Осада не задалась с самого начала. Бенавенте был сильным, обнесенным стеной городом, который защищали решительно настроенные войска. Гарнизон совершал частые внезапные вылазки из ворот, не давая союзникам построить осадные сооружения, и не было никаких признаков того, что он поддастся искушению вступить в битву[851].

Часть англо-португальской армии была отделена и направлена в рейд на север по дороге в сторону Асторги, чтобы захватить небольшие крепости и найти продовольствие. Рейдеры вернулись с севера через четыре дня, взяв штурмом один небольшой город и разграбив множество заброшенных деревень, но не захватив ничего, кроме нескольких голов скота и скудного количества провианта[852]. Англичане возненавидели Кастилию по тем же причинам, по которым французы возненавидели Шотландию. Их письма домой были полны желчных суждений о стране, в которую они пришли. Кастилия, говорили они, по словам информаторов Фруассара, "не была выгодной землей для сражений, как Франция, с ее процветающими деревнями, безмятежной сельской местностью, красивыми реками и прекрасными домами". Здесь не было ничего, кроме скал и обрывов, суровых иссушающих ветров, грязных рек, отвратительного вина и коварного населения, состоящего из полуголых крестьян. Возможности для захвата пленных и грабежа в стране, которую их командир считал своей собственной, были ограничены. Даже герцог Ланкастер начал сильно сомневаться в успехе. По словам Фруассара, он сравнивал свою судьбу с судьбой Людовика Анжуйского, который вторгся в Италию "так грандиозно, как никогда не смог другой принц", но столкнулся с тупиком, банкротством и смертью.

Всего через неделю похода голод и неудачи уже обострили отношения между англичанами и их португальскими союзниками. На личном уровне Жуан I оставался в хороших отношениях со своим тестем, к которому он всегда относился с почтением. Гонт, со своей стороны, был великодушен в отношении португальцев. Он оплакивал их героев, когда они погибали в стычках. Он восклицал: "Молодец, славная Португалия!", когда они одерживали верх. Но среди их подчиненных все было по-другому. Язык общения, должно быть, был оной из проблем. Другой проблемой было отношение людей друг к другу. Англичане свысока смотрели на португальцев, которых они считали многословными, импульсивными и ленивыми. Португальцы, в свою очередь, считали своих союзников высокомерными, крикливыми и были склонны высмеивать их притязания. Постоянно возникали споры о разделе трофеев и распределении продуктовых пайков. Отношения между двумя армиями обострились настолько, что уже невозможно было организовывать совместные экспедиции за фуражом. Пасхальное воскресенье выпало на 7 апреля 1387 года. В воскресенье и понедельник вокруг Бенавенте было объявлено перемирие, чтобы отметить святое время года. Английские и французские рыцари, некоторые из которых знали друг друга по встречам во Франции, обнаружили, что у них гораздо больше общего друг с другом, чем с их иберийскими союзниками. Они свободно общались, получая явное удовольствие от рыцарских поединков, организованных во время пасхальных каникул и проводившихся по строгим правилам: три схватки, по одному удару копьем на каждую. Для кастильцев, сражающихся за свои дома, и португальцев, борющихся за свою национальную независимость, вопросы, поставленные на карту, были ближе к реальной жизни и гораздо серьезнее. Во время этих спортивных состязаний зрители обменивались оскорблениями, и между ними вспыхивали настоящие драки[853].

Французский опыт войны в Кастилии сильно отличался от английского. Французов поддерживало ощущение, что ход войны складывается в их пользу. "Англичане говорили, что мы больше умеем петь и танцевать, чем воевать, — писал Фруассар, — но теперь видите, как все изменилось". Для французских солдат Кастилия была страной возможностей, где можно было разбогатеть на службе у Трастамарской династии. Оливье Дю Геклен получал большие суммы от доходов с алькабалы в Леоне. Роберт де Бракмон позже заключил выгодный брак в Кастилии и приобрел там большие поместья. Такие люди не могли понять, что англичане могли выиграть от безнадежной попытки подчинить себе всю Кастилию. Они, конечно же, знали о предложении Хуан I уладить вопрос о престолонаследии путем женитьбы инфанта на Екатерине Ланкастер и были уверены, что это предложение все еще в силе. Эти намеки были доведены до сведения Джона Гонта и, очевидно, не были отвергнуты с ходу. Он заявил, что его положение сильнее, чем кажется. В случае необходимости, сказал он, он всегда сможет вызвать подкрепление из Англии и вернуться позже с большим войском. Но Гонт открыто блефовал. В Англии не было перспектив собрать свежие войска, как он должен был знать. Народ там был недоволен войной в Кастилии. Созерцая крепкие стены Бенавенте, Гонт был вполне доволен тем, что противник вновь проявил интерес к урегулированию путем переговоров. 10 апреля, после истечения срока пасхального перемирия, англо-португальская армия сняла осаду[854].

Хуан I основал свой штаб в городе Саламанка. Отсюда он выезжал в крепости по Дуэро, расположенные к северу от города, чтобы получить последние сообщения с фронта. Он был хорошо осведомлен о страданиях захватчиков и убежден, что они являются определенным знаком восстановления Божьей благосклонности после недавних бедствий. Примерно в середине апреля 1387 года кастильский король собрал Большой Совет, чтобы проанализировать стратегию своей кампании. На нем присутствовали ведущие магнаты королевства и магистры военных Орденов. При поддержке Совета король решил перейти в наступление, как только получит подкрепление, которое ожидалось из Франции. Гийом де Нильяк и Гоше де Пассат покинули Париж примерно за две недели до этого с передовым отрядом в 1.300 человек — все, что они смогли собрать без лишних проволочек. Они достигли Каркассона к 22 апреля. Герцог Бурбонский должен был последовать за ними позже с остальными экспедиционными силами. Другие французские капитаны, как сообщалось, вызвались привести в Кастилию новые отряды. Хуану I сообщили, что до конца кампании он может рассчитывать на 4.000 французских воинов. Эти силы впервые дадут ему решающее превосходство в кавалерии над объединенной армией англичан и португальцев. Чтобы уравновесить свою кавалерию достаточным количеством пехоты и лучников, король обратился к своим подданным с общим военным призывом. Но Хуан I, всегда осторожный и обеспокоенный огромной стоимостью своих французских вспомогательных войск, не собирался полагаться только на превосходство в силе. В конце апреля, после того, как ему доложили о турнире между английскими и французскими рыцарями при Бенавенте, он, похоже, отправил эмиссара в английский лагерь, чтобы выяснить, можно ли на этом что-нибудь разузнать[855].

Эмиссар кастильского короля, должно быть, нашел англо-португальскую армию в плачевном состоянии. Кампания превратилась в бессистемную массовую фуражировку, целью которой было только прокормить армию. После прекращения осады Бенавенте захватчики перешли вброд реку Эсла и двинулись на восток в Тьерра-де-Кампос, широкое плато Старой Кастилии, орошаемое притоками Дуэро, которое простиралось на восток до города коронации кастильских королей Бургоса. Этот регион, который все еще оставался житницей Испании, несмотря на прогрессирующее развитие скотоводства, был почти необитаем до великих внутренних миграций XII и XIII веков, и все еще был малонаселен, когда Джон Гонт явился претендовать на престол короля Педро I. Английские и португальские войска обосновались в небольшом провинциальном городке под названием Роалес. Это было незначительное место, защищаемое только крестьянами, которые покинули его, как только появились солдаты. Но они нашли там достаточно продовольствия, чтобы прокормить себя в течение нескольких дней, пока группы всадников рыскали по сельской местности в поисках пропитания. К тому времени, когда командирам армии удалось определить новое стратегическое направление, прошло около трех недель[856].

В начале мая 1387 года кампания была перенаправлена на города с гарнизонами на дороге ведущей на юг к Дуэро, в надежде все-таки спровоцировать защитников на сражение. Был построен небольшой осадный обоз, состоящий из передвижной деревянной башни и камнемета. Их перевезли на позицию возле Вальдераса, города на реке Сеа в четырнадцати милях к востоку от Бенавенте. Вальдерас защищали стены из обожженной глины и каменная цитадель XII века постройки. Гарнизон состоял из восьмидесяти кастильских и бретонских латников и нескольких французских лучников. Капитан крепости, видимо, напуганный видом осадной башни, решил, что крепость обречена, и согласился сдаться. Он выторговал себе безопасный выход из замка и обязался, что жители принесут присягу герцогу Ланкастеру как королю Кастилии. Но жители не захотели ничего подобного. Они отказались признать герцога своим королем и начали уничтожать запасы продовольствия и фуража в городе. Затем они бросили свои дома и вышли за ворота вместе с гарнизоном. За их уходом последовал серьезный инцидент между английскими и португальскими войсками. Джон Гонт на протяжении всей кампании настаивал на том, что захваченные города и замки должны считаться его по праву кастильской короны, и это требование было принято португальским королем, но не его армией. Португальцы смеялись над претензиями Джона Гонта и отказывались признать его право распоряжаться трофеями "своего" королевства, когда они несли основное бремя кампании. В Вальдерасе все это обострилось. Два лидера договорились, что во избежание беспорядков между двумя армиями англичане будут свободно грабить город до полудня, после чего португальцам будет позволено забрать все, что осталось. Это соглашение было воспринято с негодованием в рядах португальцев, они ворвались в ворота до назначенного часа стали грабить его вместе с англичанами захватив часть добычи, которую англичане уже присвоили. Король был вынужден лично войти в город с мечом в руках, чтобы восстановить порядок среди своих людей. Вальдерас был незначительным призом, который союзники вскоре оставили, но этот инцидент имел символическое значение, которое вряд ли могло ускользнуть от Джона Гонта. Было ясно, что при всем недовольстве правительством Хуана I, его не примут как освободителя, по крайней мере, в Леоне, а его притязания на кастильскую корону рассматривались здесь не с безразличием, как в большей части Галисии, а с открытой враждебностью[857].

Хлеба и вина, избежавших уничтожения руками горожан Вальдераса, хватило, чтобы утолить голод армии на несколько дней. Примерно 9 мая 1387 года союзники возобновили поход на юг, направляясь к Вильялобос, еще одному небольшому, обнесенному стеной городку, расположенному примерно в десяти милях. Как и Вальдерас, он был снабжен кастильским гарнизоном, который был усилен по мере приближения захватчиков и поддерживался кавалерийскими отрядами, действовавшими за пределами города. Как и в Вальдерасе, гарнизон сдался через несколько дней, не выдержав штурма превосходящих сил. От жителей удалось получить немного вина и зерна, но к этому времени добывать пищу стало еще труднее, чем раньше. Чтобы найти корм для лошадей, фуражиры, с большим количеством вьючных животных, вынуждены были удаляться на пятнадцать-двадцать миль от мест расположения армии в сопровождении больших конных отрядов. Из Бенавенте и Вильяльпандо на них нападали летучие отряды кастильцев, насчитывающие до 400 всадников. Коннетабль Португалии, видя, что его армия медленно сокращается из-за болезней, голода и дезертирства, предпринял последнюю попытку спровоцировать сражение. Он взял часть армии, расположившейся лагерем вокруг Вильялобос, и двинулся на удерживаемый французами замок Вильяльпандо. Оливье Дю Геклен вывел свой гарнизон из замка при приближении врага и выстроил в боевой порядок перед воротами. Но сражения не последовало. Французы отступили за стены, как только увидели численность войск португальского коннетабля[858].

В мае температура резко повысилась. Над северной кастильской равниной повисла туманная дымка. Лошади начали умирать от недостатка корма и чистой воды. Люди страдали от полуденного солнца, а холодными ночами промерзали до костей. Они пили застоявшуюся воду и крепкое красное вино, привезенное из Португалии, от чего быстро заболевали. Вскоре в их рядах началась другая эпидемия, усугубляемая дизентерией, которая была неотделима от жизни военных лагерей. Люди болели и умирали. По оценкам кастильцев, во время похода от болезней умерло не менее 300 английских латников, а также большое количество лучников. Эти смерти окончательно сломили боевой дух английской армии. Англичане заявили, что с них хватит. Их жалованье теперь задерживалось по меньшей мере на четыре месяца. Возможности грабить и получать выкупы были ограничены. Значительная часть солдат решила уйти в Гасконь. Их главарем был сэр Джон Холланд, который в качестве констебля армии нес полную ответственность за ее дисциплину. Холланд был тщеславным и вспыльчивым плейбоем в возрасте около тридцати лет, который недавно женился на дочери Джона Гонта Елизавете, которая забеременела от него, когда еще формально была замужем за своим первым мужем. Именно Холланд предстал перед герцогом, чтобы поведать ему о настроениях в армии. Все понимают, сказал он, что вторжение провалилось и что рано или поздно придется договариваться с Хуаном I. Сражаться больше не за что. Сам он намеревался обратиться к кастильскому королю с просьбой о пропуске, чтобы он мог забрать свою супругу (которая ехала с армией) и всех желающих уйти к пиренейским перевалам. Что касается остальной части армии, то ей, по его словам, ничего не оставалось, как отказаться от предприятия и вернуться в Португалию. Джон Гонт, который не хуже Холланда понимал, что кампания проиграна, отреагировал на это с удивительным хладнокровием. Он уполномочил Холланда послать герольда, чтобы тот начал переговоры с Хуаном I о пропуске для свободного проезда[859].

Вскоре после этой беседы Жуан I имел на удивление откровенный разговор со своим союзником. С его точки зрения, кампания стала бессмысленной. Единственное преимущество, которое она давала, заключалось в перспективе присоединения территорий в западной Кастилии, если Гонту удастся свергнуть Хуана I. Теперь эта перспектива казалась невероятно отдаленной. Португальский король сказал Гонту в лицо, что у того нет поддержки в Кастилии. Ни один из городов, которые они взяли, не принял его добровольно, а те, которые они завоевали, были немногочисленны и незначительны, и их было бы слишком дорого удерживать. Чтобы завоевать всю Кастилию город за городом, потребовалась бы бесконечная война. Конечно, добавил он, если Гонт встанет на этот путь, он поддержит его, как и обещал, но английская армия сейчас настолько мала, что он рискует выставить себя на посмешище. По мнению Жуана I, было только два выхода: Гонт мог призвать дополнительные войска из Англии и повторить вторжение позже; или он мог заключить сделку с Хуаном I. Герцог ответил с той же усталой покорностью, которую он проявил в разговоре Холландом. Он рассказал Жуану I о приближении французских подкреплений к Бенавенте и о плане Холланда получить от кастильцев пропуск на свободный проход. Гонт сказал, что уже решил, что если Хуан I сделает достойное предложение, то он его примет. Португальский король был ошеломлен, узнав, сколько всего происходило за его спиной. Но теперь не было смысла упрекать герцога за это. Они договорились, что армия будет отведена в Португалию. Чтобы избежать унизительного возвращения тем же путем, каким они пришли, они решили продвигаться к Саморе и Саламанке и вернуться в Португалию. Оставаясь дольше на кастильской территории, они не только сохранят свое лицо, но и, возможно, поддержат давление на Хуана I, чтобы заставить его пойти на переговоры со своим соперником. Лишь немногие были обмануты таким маневром. В Вильяльпандо французский командующий Оливье Дю Геклен пошел на крайние меры вежливости, которые показали, насколько хорошо он понимал ситуацию. Он устроил так, что сэр Томас Морье, один из маршалов английской армии, был доставлен под конвоем с двумя своими спутниками в город Медина-дель-Кампо, где в то время находился Хуан I, чтобы подать прошение о безопасном выходе из страны[860].

Примерно пять или шесть дней похода, по старой римской дороге Кальсада-де-ла-Плата, привели англо-португальскую армию в один из самых засушливых регионов полуострова. Обогнув реку Тормес, союзники прибыли примерно 19 мая 1387 года на равнину к западу от Саламанки. Кастильским командующим в городе был португальский инфант дон Жуан, освобожденный из тюрьмы и назначенный кастильским королем титулярным регентом Португалии. С ним был большой отряд кастильских войск. Там также находился важный французский контингент под командованием Рено де Рье, который недавно прибыл в Кастилию. Английские и португальские войска оставались в лагере в нескольких милях от города в течение недели. Французские латники приезжали в лагерь с повозками хлеба, вина и баранины для своих английских друзей. В ответ англичане организовали турниры. В них участвовали англичане, французы и кастильцы. Но португальцы, похоже, не участвовали ни в пиршествах, ни в поединках а все еще рыскали по дорогам в поисках добычи[861].

Хуан I держался в стороне от военных действий в Медина-дель-Кампо. За кулисами его советники вели переговоры с маршалом Морье и его спутниками. Кастильцам нечего было терять, поощряя отток английских войск на север, и они с готовностью предоставили пропуска и конвоиров. Если верить Фруассару, кастильцы воспользовались случаем и поставили условие, согласно которому уезжавшие под кастильским конвоем должны были обязаться не брать в руки оружие против Кастилии в течение как минимум шести лет. Это условие вызвало некоторые разногласия в английском лагере. Но Джон Гонт, огорченный тяжелыми потерями среди своих друзей, не стал возражать. Он послал по лагерю гонцов, чтобы объявить, что все больные и раненые вольны принять предложение кастильского короля. Многие сразу же ушли. Но не все из них добрались до места. К тому времени, когда колонна больных достигла Вильяльпандо по северной дороге, многие уже не могли идти дальше и были доставлены во французскую крепость Оливье Дю Гекленом. В Кастилии, как заметил английский хронист Томас Уолсингем, обе стороны были слишком далеко от дома, чтобы всерьез воспринимать антагонизмы настоящей войны. Некоторые из этих людей позже выздоровели и нашли дорогу домой под защитой Франции. Другие умерли от ран и болезней. Среди умерших были люди, очень близкие к герцогу Ланкастеру: оба маршала армии, сэр Томас Морье и сэр Ричард Берли. Морье, который, вероятно, умер в дороге, был норфолкским землевладельцем, женившимся на внебрачной дочери Гонта Бланке. Он служил с графом Кембриджем в Португалии и воевал во Франции, Гаскони, Бретани и Шотландии. Берли, умерший в Вильяльпандо, служил Джону Гонту в течение двадцати лет, с тех пор как они вместе сражались при Нахере. Он хотел быть похороненным в соборе Святого Павла в Лондоне напротив гробницы, которую Гонт приготовил для себя. Герцог не мог бы понести более тяжелых потерь, если бы потерпел поражение в битве. Люди, покинувшие его армию, были "не предателями, а людьми, покоренными лишениями", сказал он королю Португалии, который подошел к нему на дороге, чтобы выразить протест против такого массового дезертирства. "Тогда он склонил голову и заплакал на гриве своего коня"[862].

В последнюю неделю мая 1387 года армия начала заключительную часть своего похода и направилась на юго-запад к Сьюдад-Родриго и границе Португалии, проходя через холмистую равнину Кампо-Чарро, которая в наше время представляет собой унылый пейзаж кустарниковых зарослей, а тогда была землей обширных дубовых лесов, где добывать пищу было легче, чем на севере. Кастильцы из Саламанки к этому времени воочию убедились в слабости отступающей армии и стали смелее нападать на нее. Инфант дон Жуан и его кастильские лейтенанты покинули город со своей конницей и, двигаясь ночью по лесным тропам, сумели достичь обнесенного стеной города Сьюдад-Родриго на день раньше противника. В нескольких милях от города они устроили засаду на англо-португальскую армию, когда та переходила по узкому мосту через глубокий ручей. Это был самый уязвимый момент для любой армии в походе. Авангард уже переправился, когда французы и кастильцы стремительно спустились по склону и обрушились на арьергард, застрявший на другом берегу. Португальским лучникам удалось сдерживать атаку достаточно долго, чтобы остальная армия смогла безопасно перебраться по мосту. Судя по всему, англичане практически не принимали участия в этом сражении[863]. Когда они подошли к реке Туроэнс, которая обозначала границу Португалии в этом секторе, сэр Джон Холланд подъехал к арьергарду, где находились король Португалии и герцог Ланкастер, чтобы получить отпуск. Он выполнил свой долг, как он считал, оставаясь с армией до этого момента. На следующее утро армия перешла границу Португалии и направилась к португальской пограничной крепости Алмейда. Холланд поехал обратно по дороге в Саламанку, а затем на север в Наварру. С ним уехали его супруга, многие дамы, следовавшие за армией в свите герцогини Ланкастер, и около пятидесяти английских солдат. К концу июня все они перебрались через перевал Ронсеваль в Гасконь[864].

Тем временем французские отряды Гийома де Нильяка и Гоше де Пассата наконец-то добрались Кастилии. Они задержались в Каркассоне из-за трудностей с получением пропусков для прохода через Арагон. К тому времени, когда этот вопрос был решен, большинство из них решили выбрать более длинный путь через Беарн и Наварру и достигли кастильского города Логроньо на границе с Наваррой в начале июня 1387 года. Проезжая на юг через Леон, они, должно быть, встретили по дороге компанию сэра Джона Холланда. Что касается герцога Бурбонского, то он все еще находился на пути вниз по долине Роны и прибыл только через месяц. К тому времени, когда французские подкрепления, наконец, присоединились к Хуану I, он уже решил заключить мир со своим соперником[865].

Примерно 10 июня 1387 года, когда герцог Ланкастер с остатками своей армии направлялся в Коимбру, послы Хуана I догнали его в замке Транкосо на востоке Португалии. Учитывая важность миссии, состав посольства был весьма необычным. Вместо традиционного прелата или крупного магната оно состояло из двух священнослужителей низкого ранга. Одним из них был францисканский духовник и наставник кастильского короля, фра Фернандо де Иллескас. Другим был доктор гражданского и канонического права Альваро Мартинес, которого Гонт, возможно, запомнил по его пространным рассуждениям в Оренсе годом ранее. Их инструкции заключались в том, чтобы заключить соглашение как можно скорее, пока новые французские компании не прибыли на португальскую границу, даже если это означало, что впоследствии потребуется внести изменения. Джон Гонт назначил двух членов своего Совета для переговоров с ними: сэра Томаса Перси, который обычно представлял герцога в таких случаях, и сэра Джона Трейли. Вчетвером они достигли соглашения так быстро и в таких деталях, что кажется вероятным, что они действовали на основе предложений, которыми уже обменялись в ходе кампании.

В течение двух дней был составлен всеобъемлющий договор. Он предусматривал, что Екатерина Ланкастер выйдет замуж за старшего сына Хуана I, инфанта дона Энрике. Супруги должны были получить значительные земельные наделы в Кастилии, а на следующем заседании Кортесов было бы сделано заявление о том, что они со временем унаследуют кастильский престол. Кроме того, Хуан I обязался выплатить герцогу Ланкастеру не менее 600.000 франков (около 100.000 фунтов стерлингов) плюс пенсию в размере 40.000 франков (6.700 фунтов стерлингов) в год до конца его жизни или жизни его супруги Констанции, если она переживет его. Эти огромные суммы удвоили бы доход человека, который уже был самым богатым дворянином в Англии. Позже выплаты были увеличены за счет доходов с трех кастильских городов, Медина-дель-Кампо, Гвадалахары и Ольмедо, которые должны были быть переданы герцогине Констанции на всю ее жизнь в качестве компенсации за отказ от ее собственных претензий на трон. В обмен на все это герцог и герцогиня согласились отказаться от своих претензий на корону Кастилии и никогда больше не заявлять о них. Различные города и замки, завоеванные англичанами в Галисии, должны были быть возвращены офицерам кастильского короля под обязательство, что те, кто покорился захватчикам, не будут наказаны.

Стороны избежали сложного вопроса о союзниках, который оказался таким грозным препятствием на нескольких дипломатических конференциях во Франции, просто проигнорировав его. Это должен был быть договор между Хуаном I и Джоном Гонтом, а не между Англией и Кастилией или не между Кастилией и Португалией. Кастильцы согласились рассмотреть возможность для заключения более широкого мирного договора в надлежащее время и совместно трудиться над ликвидацией раскола в Церкви. Но они оставались в состоянии войны с Англией и недвусмысленно оставили за собой право выполнять все свои обязательства перед Францией по франко-кастильскому военно-морскому договору. Их единственной уступкой было то, что они сделают для Франции не больше, чем это предусмотрено условиями этого договора. Эти положения соответствовали букве, если не духу, обязательств Хуан I перед своим союзником. Джон Гонт был более беспечен. Перед отъездом из Англии он пообещал Ричарду II, что любой договор, который он заключит с Кастилией, будет предусматривать выплату английскому правительству компенсации в размере 200.000 добла за ущерб, нанесенный кастильскими набегами на английское побережье, но в Транкососком договоре такого положения не было. Что касается Португалии, то ничего не было сказано о продолжающемся конфликте между Жуаном I и его кастильским соперником, и ничего не было сделано, чтобы обезопасить страну от будущих нападений со стороны Кастилии. Гонт даже позволил включить в текст договора королевство Португалия в число титулов Хуана I[866].

После весьма провальной кампании, в которой герцог Ланкастер был заметно дискредитирован, а большая часть его армии погибла, на первый взгляд удивительно, что король Кастилии должен был уступить так много. Но у этого курса были веские политические причины. Хуан I уже наложил на своих подданных более тяжелое финансовое бремя, чем они могли вынести, что не только создавало практические трудности для продолжения войны, но и тревожило душу этого болезненно религиозного и самокритичного человека. Теперь он столкнулся с перспективой непосильных расходов на выплату жалованья примерно 3.000 новоприбывшим из Франции в дополнение к 2.000 или около того, которые уже служили под началом Оливье Дю Геклена. Даже с учетом огромных налогов, утвержденных Кортесами в Сеговии, кастильская казна не смогла бы долго выносить это бремя. Французские гарнизоны на границе уже сделались непопулярными из-за своих требований продовольствия и припасов. Как только им перестали бы платить, можно было ожидать, что они начнут грабить Кастилию. А после окончания текущего сезона кампаний? При существующем положении дел не было видно конца ежегодным походам и сборам на границе. Хуан I был не единственным умным наблюдателем своего времени, который переоценивал наступательные возможности и стойкость англичан. Он так и не понял, насколько их подкосили финансовые трудности и политические дрязги последнего десятилетия. Хуан I, очевидно, серьезно воспринял намеки Джона Гонта на то, что он может набрать свежую армию в Англии. Даже спустя двадцать лет поразительный триумф Черного принца при Нахере отбрасывал длинную тень на военную политику Кастилии. Казалось, лучше откупиться от англичан, чтобы иметь дело с настоящим врагом, Португалией. Выбор послов королем говорит о том, что политика, лежащая в основе договора, была во многом его собственной, а решение, похоже, было принято в узком кругу его ближайших советников. Насколько можно судить по сохранившимся скудным документам, никто из крупных светских магнатов Кастилии или командующих армией не принимал в этом участия. 12 июня 1387 года герцог Ланкастер поклялся соблюдать договор перед кастильскими послами в Транкосо. Затем английские переговорщики сопровождали кастильских в Самору и 23 июня, присутствовали в епископском дворце, когда кастильский король приносил свою собственную клятву. Решение было принято. Однако текст договора не был официально опубликован, и в течение некоторого времени после принесения присяги обе стороны, по-видимому, сохраняли некоторую секретность относительно его содержания. В течение следующего месяца были согласованы некоторые поправки, а в следующем году — еще больше, но основные положения, согласованные между фра Фернандо и сэром Томасом Перси, остались без изменений[867].

Хуан I изначально не сообщил французам о своем соглашении с герцогом Ланкастерским. Герцог Бурбонский прибыл к кастильскому двору в начале июля. Он объявил о своем намерении двинуться в Португалию в погоне за герцогом Ланкастером и Жуаном I. Многие видные кастильцы с энтузиазмом откликнулись на этот план. Среди них был и франкофил и дипломат Айала, с чьих слов мы все это знаем. Но король не хотел и думать об этом. Он сказал французским капитанам, что благодарен им за поддержку, но опасность уже миновала, и он ожидает, что они как можно скорее вернутся во Францию. Архиепископ Манрике заплатит им в Бургосе за то время, которое они уже провели в Кастилии, но денег на военное жалованье больше не было. Герцог Бурбонский был в ярости. Он заявил, что король Франции послал его в Кастилию воевать с англичанами, что он и намерен сделать. Его настроение не улучшилось, когда начали распространяться слухи о договоре с Джоном Гонтом. Много лет спустя Жан де Шатоморан, один из рыцарей, оставленных герцогом Бурбонским, надиктовал путаную и неточную версию этих событий, но его рассказ о прощальных словах герцога похож на правду. "Будь осторожен в своих действиях, — сказал он, — потому что твой французский союзник — самый могущественный из ныне живущих монархов, и он не раз демонстрировал это и в твое время, и во времена твоего отца". Кастильский король оставил Оливье Дю Геклена в Кастилии с уменьшенным отрядом в 300 человек. Остальные французские войска были распущены и их капитаны отправились домой. Разозленные и разочарованные тем, как с ними обошлись, они позволили своим людям по безобразничать. Были серьезные случаи грабежа и насилия, когда разрозненные отряды французских солдат пересекали равнину Старой Кастилии в направлении Бургоса. Самый громкий случай произошел в Саагуне, небольшом обнесенном стеной городке на севере области Тьерра-де-Кампос, где находился знаменитый Клюнийский монастырь, который был разграблен отрядами Нильяка и Пассата. Только в результате этого инцидента было убито около 400 человек. В Бургосе французы получили столько, сколько кастильская казна смогла найти для выплаты, с вычетами в некоторых случаях за причиненный ими ущерб. Затем французы отправились на север через Пиренеи, Наварру и графство Фуа. Герцога Бурбонского пышно встречали везде, куда бы он не приехал. Были организованы корриды в Туделе, пиры в Памплоне, пышные празднества в Ортезе. Но ничто не могло скрыть того факта, что он потерпел унизительное политическое поражение[868].

Несмотря на заверения в верности союзу с Францией, которые были включены в Транкосоский договор, всем было ясно, что Хуан I не будет заинтересован в выполнении своих обязательств перед Францией после устранения угрозы его трону. Тот факт, что мир с Португалией не был заключен, означал, что его ресурсы еще некоторое время будут связаны на полуострове. В долгосрочной перспективе женитьба инфанта на английской принцессе могла положить конец главенствующей роли, которую Франция играла в политике полуострова на протяжении трех десятилетий. В конце года Карл VI отправил Жана де Вьенна в Кастилию, чтобы выразить свое неудовольствие поворотом событий и подтвердить военно-морской договор. Адмиралу было поручено договориться об отправке весной в северные воды по меньшей мере двенадцати галер. Жан де Вьенн столкнулся непримиримостью кастильского короля. Лишь с величайшим трудом ему удалось убедить Хуана I подтвердить договор, но и тогда король сделал не больше минимума. Вместо двенадцати кастильских галер французы получили обещание предоставить им шесть захваченных португальских галер под командованием португальского дворянина-перебежчика и довольно неопределенное обязательство нанять за французский счет еще несколько в Средиземноморье[869].

Большинство оставшихся в живых солдат английской армии получили оплату долговыми расписками в конце июля 1387 года. Они были вынуждены добираться обратно в Англию по морю за свой счет. Сам герцог оставался в Португалии достаточно долго, чтобы проследить за выводом английских гарнизонов из Галисии. В конце сентября он со своей личной свитой и домочадцами погрузился в Порту на шесть галер, предоставленных королем Португалии, и отплыл в гасконский город Байонну. Там он поселился в просторных зданиях монастыря францисканцев. Гонт намеревался оставаться как можно ближе к Кастилии, пока основные положения договора не будут выполнены должным образом[870]. Сбор больших сумм денег, необходимых для выплаты герцогу, всегда требовал времени и тонких переговоров с подданными Хуана I.

Кортесы Кастилии собрались в декабре 1387 года в Бривьеске, скромном, обнесенном стеной городке в двадцати пяти милях от Бургоса, куда делегаты перебрались, спасаясь от чумы, разразившейся в кастильской столице. Кортесы согласились продолжить сбор алькабалы и проголосовали за введение налога в размере 540.000 золотых франков. Этот налог встретил широкое сопротивление и все еще не был собран к июлю 1388 года, когда договор в его окончательной форме был скреплен печатями в Байонне и публично оглашен в Гаскони и Кастилии. Девятилетняя Екатерина Ланкастер была обвенчана с кастильским инфантом в полуразрушенном соборе Паленсии в сентябре 1388 года. В другой части города на новые Кортесы оказывалось давление, чтобы те проголосовали еще за налог в 20.000.000 мараведи, откупных от герцога Ланкастера, а также за 45.000.000 мараведи, необходимых для продолжения войны с Португалией. Кортесы отреагировали так же, как и их коллеги в Вестминстере, резкими требованиями предоставить больше информации о том, что случилось с последней субсидией, и открытыми обвинениями в нечестности, выдвинутыми против королевских чиновников. В конечном итоге Кортесы удовлетворили требования короны только при условии, что назначенные ими чиновники дадут разрешение на сбор и выплату новых налогов. В октябре 1388 года первая часть компенсации, около 200.000 франков в серебряных слитках и различных монетах Кастилии, Арагона, Марокко и Франции, была погружена на вьючных животных и отправлена для казначею Джона Гонта в Байонну. Через несколько дней после этого герцог отправил Хуану I золотую корону, которую Ричард II подарил ему более года назад для коронации в Бургосе[871].

Глава XIII.

Война и мир, 1387–1389 гг.

25 июня 1387 года коннетабль Оливье де Клиссон был арестован в Ванне по приказу герцога Бретани, когда прибыл в город для участия в собрании баронства Бретани. Собрание завершилось большим пиром. По окончании пира герцог Иоанн IV заманил Клиссона в замок Эрмин, огромную крепость, которую он возводил у юго-восточных ворот в город, под предлогом продемонстрировать ее укрепления признанному авторитету в области фортификационного искусства. Там Клиссон был схвачен вооруженными людьми, закован в цепи и брошен в тюрьму. Непосредственным результатом этого стала отмена запланированного вторжения в Англию, в котором коннетабль должен был принять самое активное участие. Экспедиция была почти готова. Было реквизировано или нанято около 360 военных кораблей и транспортов. Большинство из них ожидали в Трегье в Бретани и в Арфлёре на Сене. Другие находились на пути из Ла-Рошели. Около половины армии уже достигла своих портов отправления, и еще большее количество было собрано по всей северной и западной Франции. В течение последующих недель все они были распушены или использованы для других целей в условиях неразберихи, последовавшей за арестом коннетабля. В долгосрочной перспективе этот инцидент имел еще более глубокие последствия. Спустя годы он стал рассматриваться как начало затяжного политического кризиса, охватившего Францию в последние годы XIV века и первые два десятилетия XV века[872].

С момента своего назначения коннетаблем Франции в 1380 году Оливье де Клиссон находился в центре интриг, которые раздирали двор Карла VI. За исключением герцога Анжуйского, с которым он в свое время поддерживал теплые отношения, Клиссон никогда не был близок к королевским герцогам, главенствовавшим в королевском Совете. Но он был единственной крупной фигурой при дворе, не входившей в узкий круг королевской семьи, которая имела надежную собственную базу власти. Он был защищен своим постом, который по традиции занимал пожизненно, своим статусом собрата по оружию великого Бертрана Дю Геклена и своей репутацией, признанной даже его врагами, как самого способного французского военачальника своего поколения. Он также добился более близких личных отношений с молодым королем, чем это удавалось любому из его дядей. В дополнение к этим солидным политическим преимуществам Оливье де Клиссон обладал одним из самых больших состояний во Франции. Он не только владел обширными владениями в Нижнем Пуату и вокруг Жослена в центральной Бретани, но и, что необычно, распоряжался очень крупными суммами наличными. В то время, когда доходы от сеньориальных владений сокращались, а наличных денег не хватало, он проявил себя как способный бизнесмен, заработав значительные суммы на королевских пожалованиях, трофеях и военном жаловании. Клиссон грамотно инвестировал свои доходы, спекулируя землей и закладными и ссужая деньги под проценты короне и обедневшим дворянам. Мало кто во Франции мог предоставить короне 80.000 ливров для выплаты военного жалования, как это сделал Клиссон летом 1380 года, или предоставить монетным дворам 600 марок золота из собственных сундуков (эквивалентных 40.000 ливров) для чеканки денег для солдат, собранных для вторжение в Англию в 1385 году. Богатство такого порядка было мощным инструментом политического влияния[873]. Клиссон заявил о своих политических амбициях в начале нового царствования, построив внушительный парижский особняк, чья сторожевая башня до сих пор возвышается на улицей Архива, следуя моде на грандиозные парижские резиденции, заложенной величайшими территориальными феодалами. Как человек с большими амбициями Клиссона легко наживал себе врагов.

Из всех многочисленных врагов Оливье де Клиссона самой стойкой и едкой была его вражда к герцогу Бретонскому. После подчинения герцога Карлу VI в 1381 году неослабевающая враждебность Клиссона стала глубоко дестабилизирующим фактором в политической жизни Франции. Хотя оба человека теперь находились в одном лагере, они оставались соперниками за землю, влияние и власть в Бретани. Клиссон был лидером тех в герцогстве, кто всегда стоял за дом Блуа. Иоанн IV ответил на вызов, заключив тесный политический союз с Филиппом Бургундским. У Филиппа никогда не было теплых чувств к честолюбивому и амбициозному коннетаблю, который представлял единственную реальную угрозу его собственной власти. У коннетабля же был еще более упорный враг в лице герцога Беррийского. Они рассорились из-за попытки Клиссона расширить свое влияние в северо-западном углу Пуату, который был частью владений герцога. При всей своей власти и достоинствах герцоги Бретонский, Бургундский и Беррийский чувствовали угрозу со стороны Клиссона, чтобы заключить в 1384 году официальный союзный договор, который, прямо не называя коннетабля, был явно направлен против него[874].

Вряд ли участники этого пакта всерьез задумывались о его более широких последствиях. Но сознательно или нет, они отстаивали политическую модель, в которой Франция функционировала как коалиция региональных княжеств. Клиссон выступал за совершенно иной принцип правления. Он собрал вокруг себя разношерстную группу клиентов и союзников, чья вера в безраздельную власть короны была их главной отличительной чертой. Многие из них были чиновниками и придворными предыдущего короля, людьми, оказавшимися на обочине жизни при правлении королевских принцев с 1380 года. Они с большим подозрением относились к Иоанну IV. Некоторые из них были тесно связаны с наступлением на бретонскую автономию, которое омрачило последние годы жизни Карла V. Бюро де Ла Ривьер, ближайший друг Карла V в конце его жизни, был обязан своим выживанием при дворе в основном поддержке Клиссона. Жан ле Мерсье, один из выдающихся экспертов по военным финансам в предыдущее царствование, только сейчас восстанавливал часть своего былого влияния. Амбициозный и авторитарный первый председатель Парижского Парламента Арно де Корби и дипломат Николя дю Боск, епископ Байе, были администраторами и технократами, которые, как и другие, возвысились благодаря благосклонности Карла V. Их союзниками были Жан де Вьенн и Ангерран де Куси, оба видные противники интересов герцога Бретани при дворе, которые достигли известности в последние годы правления Карла V. Французский историк XIX века Жюль Мишле назвал этих людей мармузетами короля (les мarmousets du roi, маленькие люди короля), позаимствовав случайную фразу Фруассара, которая означала шептунов короля, людей, которые тихо говорили ему на ухо. И это название прижилось.

Однако мармузеты были не просто ностальгией по временам, когда они шептали на ухо всемогущему монарху. На протяжении как минимум полувека во французской политике существовала значительная группа сторонников того, что можно условно назвать административной реформой, но на самом деле это была сложная смесь морального пуританизма, финансовой экономии и враждебности к повальной коррупции в государственной службе. Это была программа Генеральных Штатов 1347 года, которая была принята по личным причинам королем Наварры и вновь проявилась в более жестокой форме во время гражданских войн 1350-х годов и городских восстаний 1381 и 1382 годов. Она имела много общего с программой политической оппозиции в Англии. Во французском политическом сообществе она опиралась в основном на чиновников государственной службы, Парламента и Церкви, из которых происходило большинство мармузетов. Люди их склада ума вряд ли одобрили бы правление королевских герцогов. Герцог Анжуйский при жизни разграбил королевскую казну, чтобы финансировать свои личные расходы и амбиции в Италии. Герцог Бургундский проводил французскую политику в основном в собственных интересах, получая огромные субсидии в свою пользу из французской королевской казны. Герцог Беррийский не обладал трудолюбием и политическими амбициями своих братьев, но у него был такой же неуемный аппетит к деньгам. Грант в 300.000 франков, предоставленный ему в 1385 году, стал самым крупным подарком такого рода за первое десятилетие царствования. Королю уже исполнилось восемнадцать лет, и номинально он был совершеннолетним, но обычаи требовали, чтобы он дождался двадцатилетия, прежде чем его можно было оставить вести свои дела лично. По мере взросления Карл VI находил эти ограничения все более раздражающими. Его нетерпение усердно подпитывалось коннетаблем. Каждый год, по словам его племянника Жана д'Арпедана, Клиссон напоминал королю, что он на год ближе к тому дню, когда сможет избавиться от опеки своих дядей[875].

Истоки кризиса июня 1387 года лежали в сложных и манипулятивных сделках, связанных с наследованием герцогства Бретань. Вдова Карла Блуа, старая графиня Жанна де Пентьевр, умерла в сентябре 1384 года в Геранде в своем замке над Луарой. За ней, примерно через две недели, в могилу сошла супруга Иоанну IV, Джоан Холланд, которая, после восемнадцатилетнего брака, так и не родила ему детей. Эти смерти означали, что старший сын Карла Блуа Жан, более тридцати лет находившийся в плену у англичан, теперь был не только законным наследником Бретани, но и графом Пентьевр, имеющим право на владение всеми обширными владениями своей матери, включая некоторые главные крепости на севере полуострова. Иоанн IV был полон решимости не допустить, чтобы земли Пентьевра попали в руки его врагов. Поэтому в начале октября 1384 года он конфисковал владения графини под предлогом того, что наследник, будучи пленником, не в состоянии выполнять свои феодальные обязательства и послал своих офицеров захватить ее крепости. Вскоре после этого Иоанн IV атаковал Шамптосо, одну из главных крепостей на нижней Луаре, охранявшую границу с Анжу к востоку от Нанта. Шамптосо удерживала Мария, вдовствующая герцогиня Анжуйская, которая была сестрой Жана Блуа. Атака не удалась, но через несколько недель герцогине сообщили, что бретонец собирает войска и снаряжение для новой попытки[876].

Интересы Оливье де Клиссона были тесно связаны с судьбой дома Блуа. Он ответил на действия Иоанна IV серией смелых ударов и послал своих агентов в Англию, чтобы заключить сделку с новым графом Пентьевром. В январе 1385 года эти люди встретились с Жаном Блуа за стенами его тюрьмы в замке Глостер. Жан оформил генеральную доверенность, уполномочивающую Клиссона действовать в качестве его лейтенанта во Франции. Вооружившись этим документом, коннетабль занял земли Жана Блуа в Бретани, изгнал офицеров герцога и поставил на их место свои собственные гарнизоны. Более подробные условия договоренностей Клиссона с Жаном Блуа не записаны, но из дальнейших событий становится ясно, в чем они заключались. Клиссон предложил собрать деньги, необходимые для выкупа Жана. После освобождения Жан должен был жениться на дочери Клиссона и единственной наследнице Маргарите. Это означало, что потомки Клиссона со временем унаследуют Пентьевр и, если герцог не женится повторно и не родит наследника, Бретань. Вскоре после возвращения своих агентов из Англии Клиссон заключил параллельное соглашение с вдовствующей герцогиней Анжуйской. Герцогиня, постоянно испытывавшая финансовые трудности, назначила Клиссона своим лейтенантом в Анжу, вероятно, в обмен на очень крупный денежный аванс. Таким образом, коннетабль получил практический контроль над большим участком территории в низовьях Луары в дополнение к своим обширным родовым владениям на левом берегу реки, владениям в центральной Бретани и владениям дома Пентьевр на севере. В результате этих сделок Иоанн IV столкнулся с самой опасной угрозой безопасности своего герцогства с тех пор, как в 1379 году он вернул себе право владения им[877].

Одним из первых действий герцога после того, как он узнал о союзе своего врага с Жаном Блуа, стало налаживание собственных контактов с англичанами. Весной 1385 года он отправил своих послов в Англию, чтобы попытаться заключить соглашение, которое позволило бы задержать узника Глостера на неопределенный срок. Но Совет Ричарда II не оказал им должного внимания, так как некоторые из советников английского короля так и не простили Иоанна IV за предательство 1381 года. Некоторые просто не видели никакой выгоды для Англии в том, чтобы он оставался у власти. Брест все еще ценился, возможно, выше своей реальной стоимости, но остальная Бретань имела все меньшее стратегическое значение теперь, когда великие континентальные шевоше остались в прошлом. Сам король рассматривал этот вопрос с чисто финансовой точки зрения. Жан Блуа был ценным активом, который он стремился реализовать. В марте 1386 года Ричард II передал пленника своему фавориту Роберту де Веру, якобы для того, чтобы тот мог на выкуп за Жана Блуа покрыть расходы на предстоящую экспедицию в Ирландию. Де Вер начал переговоры с Клиссоном. К августу 1386 года дела продвинулись достаточно далеко, чтобы Папа Климент VI выдал разрешение на брак пленника с Маргаритой де Клиссон. Иоанн IV все больше отчаивался и посылал одного эмиссара за другим через Ла-Манш, чтобы наладить отношения с англичанами и помешать ходу переговоров своего соперника, но теперь, после примирения с французской короной, герцогу почти нечего было предложить англичанам. Его агенты в Вестминстере вообще не добились никакого прогресса[878].

Зимой 1386–87 годов планы Оливье де Клиссона по возвращению Жана Блуа в Бретань потерпели некоторые неудачи. Стороны не смогли договориться о выкупе. Попытки Клиссона собрать дополнительные деньги во Франции были умело пресечены герцогом Беррийским. Затем к власти в Англии пришла Правительственная комиссия, и весь политический настрой изменился. Члены комиссии, большинство из которых ненавидели Роберта де Вера, не были заинтересованы в том, чтобы помочь ему получить деньги за графа Блуа. Их более агрессивным представлениям о ведении войны отвечало возрождение союза с Иоанном IV. В феврале и марте 1387 года послы герцога Бретонского снова были в Вестминстере и вели переговоры с английскими дипломатами. Обсуждения могли дойти даже до проекта договора. В качестве залога будущего сотрудничества комиссия обещала, что Жан Блуа не будет освобожден без согласия герцога. В этом был большой элемент лицемерия с обеих сторон. Англичане не доверяли герцогу, а он, со своей стороны, не собирался вступать в союз с англичанами, если бы мог достичь своих целей без таких опасных друзей. 8 мая 1387 года он заключил письменный договор с герцогом Беррийским, второй подобный договор в течение трех лет. На этот раз не было никаких сомнений относительно их цели. Они обязались защищать друг друга от своих врагов, а в случае Иоанна IV — от Оливье де Клиссона и Жана Блуа, в частности, и от "всех других лиц, которые могут желать его прав и владений, оспаривать их или препятствовать их использованию". Герцог Бургундский не был участником этого договора, но он тесно общался с Иоанном IV в этот период, и можно не сомневаться, что он одобрил его[879].

Когда стало известно, что коннетабль был арестован в Ванне, многие предположили, что Иоанна IV подговорили англичане. На самом деле отчаянный шаг герцога имел все признаки импульсивного поступка, когда он не задумывался о последствиях и не планировал ничего заранее. Гийом д'Ансени, один из бретонских сеньоров, присутствовавших в Ванне, рассказал Фруассару, что герцог изначально намеревался убить Клиссона. От этого намерения его отговорил только шурин Клиссона, сеньор Лаваль, который всю ночь говорил с герцогом, взывая то к чувствам, то к политическому расчету. Достоверно известно лишь то, что через два дня после этого события, 27 июня 1387 года, коннетабль поставил свою печать на документе, который мог быть вырван у него только под самыми страшными угрозами. В нем говорилось, что по просьбе его друзей и родственников герцог Бретонский помиловал его за все "акты вымогательства, мятежа и неповиновения" против своего естественного сеньора. Условия были таковы: Клиссон должен был отказаться от союза с Жаном Блуа и отказаться от своего плана женить его на своей дочери. Он должен был приказать своим союзникам среди бретонской знати подчиниться герцогу. Все замки Клиссона в герцогстве должны были быть переданы офицерам герцога. Два из них, включая Жослен, должны были быть переданы герцогу навсегда, а третий — на всю жизнь. Все замки Жана Блуа в графстве Пентьевр должны были быть заняты гарнизонами герцога или разрушены. Кроме того, Клиссон должен был выплатить денежную компенсацию в размере 100.000 золотых франков. Передача крепостей и денежных средств была осуществлена агентами коннетабля в течение четырех дней. В начале июля Клиссон был освобожден из плена после того, как скрепил печатью подтверждение, якобы сделанное по его собственной воле. Два замка, являвшиеся частью его наследства, включая родовую резиденцию в Клиссоне, были ему возвращены[880].

Известие об аресте Клиссона вызвало серьезный кризис при французском дворе. В конце июня Карл VI покинул столицу и отправился в Нормандию, что бы быть ближе к событиям. Герцог Бургундский поспешил на юг из Фландрии, чтобы присоединиться к нему. В Ванн были отправлены гонцы с требованием немедленного освобождения коннетабля. К тому времени, когда Карл VI добрался до Руана, Клиссон был освобожден и ехал к нему навстречу, полный злобы и мыслей о мести. Первой мыслью дядей короля было использовать унижение коннетабля в своих интересах. По словам Фруассара, герцог Бургундский самодовольно сообщил ему, что он сам виноват в том, что отправился в Ванн, когда должен был наблюдать за последними приготовлениями к вторжению. Эта история, вероятно, является вымыслом, но отношение Филиппа, к коннетаблю, безусловно, было именно таким. Что касается герцога Беррийского, то он воспользовался случаем, чтобы при поддержке своего брата заставить коннетабля урегулировать их давние споры в Пуату. Но оба королевских герцога просчитались почти так же сильно, как и сам Иоанн IV. Они недооценили возмущение, которое вызовет поступок бретонского герцога. Пожилые люди, пережившие гражданские войны 1350-х годов, сравнивали это событие с убийством Карла ле ла Серда королем Наварры в 1354 году. Запах измены усилил страсти, особенно среди тех, кто должен был участвовать во вторжении. Король, теперь уже своенравный девятнадцатилетний юноша, всегда почитал коннетабля и расценил его арест как личное оскорбление. В последующие месяцы волна возмущения затронула и королевских герцогов[881].

Первым признаком нового настроения при дворе стало то, что препятствия, которые до сих пор мешали попыткам Оливье де Клиссона собрать деньги для выкупа Жана Блуа, были внезапно устранены. 1 октября 1387 года представители Клиссона встретились с представителями Роберта де Вера в Кале и заключили соглашение о выплате 120.000 золотых франков в рассрочку. Клиссон предложил выплатить половину этой суммы из своих собственных средств. Остальное гарантировал внушительный список французских королевских советников во главе с самими герцогами Бургундским и Беррийским. В ноябре Жан Блуа был наконец освобожден и через два месяца женился на Маргарите де Клиссон. В Бретани сторонники Клиссона, чувствуя, что события развиваются в их пользу, уже начали атаковать замки на севере полуострова, которые Иоанн IV захватил у дома Пентьевр. Коннетабль находился во французской крепости Понторсон на северо-западной границе герцогства, собирая силы и готовясь силой вернуть свои владения. Иоанн IV заперся в цитадели Нанта и привел свои замки в состояние обороны[882].

Столкнувшись с неизбежной перспективой гражданской войны на западе, королевский Совет собрался в присутствии короля в конце ноября 1387 года в обнесенном стеной городе Нуайон, к северу от Парижа. На заседании присутствовал герцог Бургундский, но если он и пытался спасти своего протеже, то потерпел неудачу. Совет решил предъявить ультиматум герцогу Бретани. Выбранный для этой миссии эмиссар не был другом Иоанна IV. Бернар де ла Тур, епископ Лангрский, был старым советником Карла V, и был связан с агрессивной политикой покойного короля в Бретани. Король, по его словам, намеревался взять дело против герцога в свои руки. Тем временем все имущество, конфискованное у Клиссона, должно было быть передано его офицерам. В конце декабря епископ встретился с герцогом в Нантском замке. Лишенный союзников и столкнувшись с угрозой лишения герцогства, Иоанн IV выступил с обвинениями против коннетабля. Он заявил, что Клиссон был виновен во многих преступлениях против него и что он заключил его в тюрьму как непокорного вассала, а не как коннетабля Франции. Но королевский эмиссар был непримирим, и герцог с плохой скрываемой неохотой подчинился. Он согласился предстать перед королем в апреле 1388 года в Орлеане, чтобы ответить за свое поведение. В ожидании решения Карла VI он отдал спорные замки и заложил свое графство Монфор в качестве гарантии возврата 100.000 франков. Затем он в отчаянии вновь обратился к англичанам[883].

* * *

В Англии ведение внешней политики было сведено к хаосу из-за конфликта между Ричардом II и Правительственной комиссией, которая управляла государством от его имени. С самого начала король отказался сотрудничать с комиссией. В феврале 1387 года он полностью покинул Вестминстер и отправился в долгое путешествие по средней Англии, которое с небольшими перерывами продолжалось до осени. Здесь, в компании Поула, де Вера и других друзей, он замышлял вернуть себе власть. Вокруг них собралась небольшая группа советников, которые все больше напоминали альтернативное правительство: конфликтный и упрямый Александр Невилл, архиепископ Йоркский, отпрыск одной из ведущих семей севера, который сам был членом комиссии, но отказался от своих полномочий почти сразу после назначения; сэр Роберт Тресилиан, коррумпированный и авторитарный главный судья Суда Королевской скамьи; богатый торговец шерстью и бывший мэр Лондона Николас Брембре, который, вероятно, помогал финансировать странствия короля. Ни у кого из них не было сторонников в стране, и никто из них не был человеком, к которому можно было бы обратиться за взвешенным советом. Невилл и Тресилиан, к которым король прислушивался больше всего, были непреклонными людьми с небольшим политическим опытом. Поул и де Вер были ненавистны всем, и у них было слишком много личных интересов. Брембре был проницательным градоначальником, имевшим некоторую поддержку среди лондонских гильдий, но очень незначительную на улицах Лондона.

Основными вопросами, стоявшими на кону между королем и Правительственной комиссией, были управление королем своими финансами и контроль, который его друзья осуществляли над королевским покровительством. Но отношение к войне с Францией продолжало разделять политическое сообщество и приобретало все большее значение. Недоверие короля к внешней политике комиссии было хорошо известно, но его взгляды приобрели новую твердость после того, как Глостер и Арундел сделали эффективное ведение войны основным элементом своей борьбы за политическую поддержку. События прошлого года, кульминацией которых стал переворот в ноябре 1386 года, показали Ричарду II, что он никогда не сможет осуществлять эффективный контроль над своим королевством, пока война истощает его средства и делает его зависимым от разобщенного Парламента, в котором периодически главенствовали его враги.

Правительственная комиссия обнаружила, что управлять с помощью эффективного правительства при бескомпромиссной враждебности Франции не легче, чем это делал Майкл Поул, когда находился у власти. Члены комиссии провели некоторые реформы в финансовом управлении правительства и начали сокращать горы накопившихся долгов. Королевский двор был лишен средств в пользу других ведомств. Но уже было очевидно, что не существует нового источника денег, из которого можно было бы финансировать войну, не прибегая к налогообложению. Небольшая парламентская субсидия, за которую проголосовал Чудесный Парламент, была исчерпана расходами на содержание континентальных гарнизонов и трехмесячное крейсирование графа Арундела. К июню 1387 года у комиссии закончились деньги. Несмотря на возобновление угрозы вторжения со стороны Франции, до конца года не планировалось никаких крупных операций, кроме отправки еще одной флотилии для пополнения запасов в Бресте под командованием Генри Перси, которая должна была покинуть Англию только в сентябре. Но даже это было омрачено неопределенностью. В договоре Перси содержалось необычное положение, которое предусматривало, что комиссия может оказаться не в состоянии обеспечить необходимые суда, и позволяло командующему в этом случае отказаться от всего предприятия[884].

Тем временем Ричард II активно боролся с врагами. В начале года он установил контакт с французским двором через регента Эно. К маю он уже имел дело с Карлом VI напрямую через ряд низкопоставленных членов его придворного персонала, которые были выбраны так, чтобы не привлекать внимания. Их целью было организовать встречу на высшем уровне между двумя королями на границе Кале. Об этом, судя по всему, уже договорились. Но какие предложения должны были там обсуждаться? Французское правительство прекрасно понимало слабость личной позиции Ричарда II. И условия выдвинутые французами отражали этот факт. Они требовали капитуляции всех английских барбаканов на побережье Франции: Шербура, Бреста, Кале и окружающих их крепостей. Растущая настойчивость в решении проблемы Кале несла на себе отпечаток Филиппа Бургундского, чьим владениям во Фландрии и Артуа непосредственно угрожал английский анклав. В любом случае, отмечали французские королевские герцоги, это место ничего не стоит, учитывая, во сколько английскому королю обходится его содержание. Почему англичане хотят сохранить его, если только они не планируют в будущем вторжение через Ла-Манш? В обмен французы были готовы возобновить свои предыдущие предложения по возвращению большей части территории, отвоеванной у англичан к югу от Шаранты и Дордони, но они сохраняли свою позицию в том, что все герцогство должно быть фьефом Франции. Что хотел предложить Ричард II, гораздо менее ясно. Его внутренние враги обвиняли его в том, что он планировал уступить всем требованиям французов, но его непосредственным приоритетом, по-видимому, было заключение длительного перемирия, скажем, на пять лет, в течение которых уступки такого рода могли быть рассмотрены более тщательно. Большинство из этих идей уже звучали на прошлых конференциях между двумя сторонами. Конечно, они были преданы анафеме ведущими членами комиссии. Но есть основания полагать, что Ричард II намеревался провести эту встречу в конце года после истечения мандата комиссии[885].

Если бы Ричард II был готов допустить прекращение полномочий комиссии без упреков, он, вероятно, смог бы вернуть власть мирным путем и даже смог бы осуществить свою дипломатическую программу. Но король и его советники были настроены на разборки с лидерами аристократической оппозиции. В частности, Ричард II был намерен свести счеты с Глостером и Арунделом, к которым он питал неослабевающую ненависть с тех пор, как они прочитали ему нотацию в Элтеме годом ранее. В августе 1387 года Ричард II и его Совет провели две встречи, в Шрусбери и Ноттингеме, с семью судьями высших судов. За закрытыми дверями и под присягой о неразглашении им были представлены на рассмотрение десять тщательно составленных вопросов. Все они отражали возмущение короля тем, как с ним обошелся Чудесный Парламент и касались законности актов Парламента и правового статуса назначенной им Правительственной комиссии. Вердикт судей, зафиксированный в документе, на котором каждый из них поставил свою печать, был одним из самых бескомпромиссных заявлений о королевской прерогативе, произнесенных до правления Карла I. Статут о назначении Правительственной комиссии был объявлен "противоречащим королевскому достоинству и прерогативе нашего господина короля", поскольку его согласие было дано под принуждением. Лица, ответственные за принуждение короля к принятию этого закона и лишение его возможности управлять страной, были объявлены виновными в преступлениях по общему праву, приравненных к государственной измене и караемых смертной казнью. Далее судьи заявили, что Парламент не имел права предлагать собственные дела и настаивать на их обсуждении до рассмотрения дел короля; что король имеет право распускать Парламент и увольнять его членов, когда ему заблагорассудится; и что приговор, вынесенный Майклу Поулу, был ошибочным "во всей своей полноте". Позже, когда разгневанный Парламент потребовал от них этот документ, судьи заявили, что их принудили к его подписанию. Есть некоторые свидетельства того, что так оно и было, даже если принуждение сводилось не более чем к гневным словам[886].

Вооружившись мнением судей, король приготовился к противостоянию со своими врагами. Шерифы, которые также присутствовали в Ноттингеме, не были оптимистичны в отношении шансов собрать армию. Они сообщили, что Правительственная комиссия пользуется поддержкой "всех общин" графств. Не успокоившись, Ричард II отправил своих придворных в валлийское пограничье, центральную и восточную Англию, регионы, традиционно близкие к короне, для сбора войск. Король поставил Роберта де Вера управлять воинственно настроенным роялистским палатинатом Честер, где тот готовился набрать большой отряд конных лучников. Ходили слухи, что к октябрю до 20.000 человек обязались прийти вооруженными к нему на службу, когда их позовут. В Лондоне Николас Брембре тайно работал со своими друзьями и союзниками среди гильдий и добивался клятвы поднять город против врагов короля, когда придет время.

К несчастью для Ричарда II, его планы стали достоянием общественности. Деятельность его агентов по вербовке неизбежно вызвала немалый шум. В ответ на это комиссия приказала арестовать посланников короля и изъять их письма. В октябре у некоторых приближенных Ричарда II сдали нервы. Они были встревожены курсом, который он взял, и который, по их мнению, мог привести только к гражданской войне. Одним из них был Роберт Уикфорд, архиепископ Дублинский, который присутствовал на тайных заседаниях с судьями. В октябре Уикфорд отправился к герцогу Глостеру и все ему рассказал. Вскоре после этого о переговорах Ричарда II с французским двором стало известно, когда рыцаря, сэра Джона Голафре, остановили и обыскали, когда он проезжал через Кале на обратном пути из Франции. Сам Голафре сбежал, но в его багаже были обнаружены копии писем Ричарда II к Карлу VI и пропуска, выданные французским королем для встречи на высшем уровне. Через несколько дней появились сообщения о том, что Ричард II готовится продать английские позиции на севере Франции в обмен на вооруженную поддержку против своих внутренних врагов. Это был второй раз за год, когда подобные слухи распространялись в Англии. Утверждение, конечно, не соответствовало действительности, но в него, как правило, верили[887].

У Ричарда II не было времени на то, чтобы призвать на помощь своих сторонников, которых он набрал летом и он решил нанести быстрый удар, заручившись поддержкой лондонцев. В столицу был послан клерк с ордером на арест герцога Глостера и его союзников и приказом мэру исполнить его. Мэр, Николас Экстон, дрогнул перед таким поручением. Он собрал на совещание олдерменов и советников и все вместе они решили, что город не имеет права исполнять подобное распоряжение. В Вестминстере Глостер, должно быть, очень быстро понял, что происходит. Первым его побуждением было успокоить племянника заверениями в своей верности ему. Вторым, когда эти заверения были отвергнуты, было решение посоветоваться со своими коллегами по комиссии Арунделом и Уориком. Совет судей не оставил им иного способа спасти свои шкуры, кроме неповиновения и вооруженного сопротивления. К концу октября Арундел, самый влиятельный из троих, удалился в свои поместья в Суррее и Сассексе. В конце концов он с большим вооруженным отрядом уединился в старинном замке, постройки XII века, Райгит, в двадцати милях к югу от Лондона. Глостер и Уорик отправились набирать войска в Мидлсекс и Эссекс, а остальные члены Правительственной комиссии остались в Вестминстере[888].

В начале ноября 1387 года Ричард II прибыл в королевский дворец в Шине на Темзе, располагавшийся к западу от Лондона. Здесь он решил отправиться в столицу, пока ситуация не вышла из-под контроля. Архиепископ Невилл и Майкл Поул, посланные вперед для подготовки почвы, доложили, что, несмотря на неудачу с ордером, поддержка короля там была твердой. 10 ноября король официально въехал в город, сопровождаемый олдерменами и советниками, а также представителями городских гильдий в своих цветах, со всем подобающим почтением. Позже, в тот же день, Ричард II в сопровождении Невилла, де Вера и Поула и своих личных войск прибыл в Вестминстер. На следующее утро Глостер и Арундел были вызваны к нему на аудиенцию. Однако оказалось, что Невилл и Поул сильно ошиблись в настроении лондонцев. Мэр Экстон был проницательным оппортунистом, чьей главной задачей было держаться подальше от неприятностей. При всем внешнем подхалимаже, олдермены, как говорили, "шатались, как тростинки". Поддержка оппозиции королю росла на улицах Лондона, где Арундела все еще почитали как героя Маргита и Кадсана. Жители Лондона не хотели отстаивать интересы короля, а у Ричарда II не было собственных сил, чтобы противостоять мятежникам, кроме его личных войск и солдат тех, кто был с ним в Вестминстере, — не более нескольких сотен человек. Попытки набрать большее число потерпели неудачу. Ральф, лорд Бассет, старый сторонник Черного принца, сражавшийся под его командованием при Пуатье, выразил мнение многих, когда сказал королю, что он всегда готов сражаться за правду и справедливость, но "не станет класть голову за герцога Ирландии". 12 ноября граф Нортумберленд был послан с вооруженным эскортом арестовать графа Арундела в Райгите. Но обнаружив, что замок кишит солдатами, а ворота закрыты, граф удалился, не выполнив свою миссию. Как только он уехал, Арундел покинул Райгит и, совершив ночной переход, соединился с Глостером и Уориком в парке епископа Лондонского в Харингее, к северу от Лондона. В течение дня к ним присоединилось большое количество вооруженных добровольцев из дворянства окрестных графств[889].

В Вестминстере среди друзей короля началась паника. 14 ноября состоялось беспорядочное заседание королевского Совета. На нем присутствовало не только ближайшее окружение короля, но и по меньшей мере восемь членов Правительственной комиссии, которые все еще находились в Вестминстере, а также некоторые уважаемые посторонние лица, такие как граф Нортумберленд. Поул выступил против графа Уорика, которого он обвинял в катастрофе, и попытался заинтересовать остальных в плане его убийства. Невилл, которого поддерживал сэр Томас Тривет, выступал за поход против мятежников с личными войсками короля и лондонским ополчением. Остальные понимали, что игра проиграна. Подавляющее большинство присутствующих советовали Ричарду II капитулировать. Их представителем был граф Нортумберленд, который считал, что Ричард II совершил ошибку, посчитав Глостера и Арундела своими врагами, и так и сказал об этом[890].

Король решил потянуть время. Из присутствующих на Совете были назначены уполномоченные, чтобы отправиться к мятежным лордам, выяснить их требования и предложить встречу с королем. Позже в тот же день они отправились в Уолтем-Кросс в Эссексе, где Глостер, Уорик и Арундел расположили свою штаб-квартиру. Три лорда выдвинули жесткие требования. Они объявили Невилла, Поула, де Вера, Тресилиана и Брембре "злейшими из предателей", представили "апелляцию об измене" против всех пятерых и потребовали, чтобы их взяли под стражу и отдали на суд Парламента. В противном случае они были готовы идти на Вестминстер со своей армией. Встреча с королем состоялась 17 ноября 1387 года. Глостер, Арундел и Уорик приехали во двор Вестминстера во главе 300 конных воинов. Король восседал на своем троне в дальнем конце Вестминстерского зала в окружении государственных чиновников и других членов ненавистной ему Правительственной комиссии. Зал был переполнен зрителями. Три лорда вошли с восточной стороны и направились к трону. Король, который всегда был непревзойденным актером, встал и подал каждому из них руку по очереди, "как это принято среди друзей". Ричард II принял их апелляцию и назначил дату в феврале, когда им будет позволено доказать свою правоту перед Парламентом. Тем временем он обязался задержать пятерых обвиняемых и предоставить свою защиту обеим сторонам. После завершения публичной аудиенции Ричард II принял трех апеллянтов в своих личных покоях и выпил с ними вина[891].

Когда апеллянты ушли, король удалился в королевское поместье Шин, чтобы организовать сбор армии. Саймон Берли предложил собрать 1.000 человек из Пяти портов, смотрителем которых он был. Есть некоторые, весьма косвенные, свидетельства того, что Поул пытался набрать людей в гарнизоне Кале, где его брат командовал цитаделью. Роберт де Вер отправился в Честер, вооружившись письмами, разрешающими ему набрать до 6.000 человек и получить королевский кредит на их жалованье. В последние дни ноября 1387 года он и его лейтенант, сэр Томас Молино, были заняты набором войск в Чешире, Ланкашире и северном Уэльсе. Через две недели после аудиенции в Вестминстерском зале маски были сброшены. Ричард II написал де Веру и Молино письмо с просьбой срочно прибыть на юг с тем количеством войск, которое им удалось собрать, а он встретит их со своими силами на дороге. Далеко не ясно, откуда Ричард II ожидал прибытия своих собственных сил. Попытка собрать войска в Пяти портах ни к чему не привела, а Поул был отправлен из Кале с пустыми руками офицерами короля, находившимися в городе. Все указывает на то, что, несмотря на их непостоянство, Ричард II, все же рассчитывал на лондонцев. 1 декабря мэр и олдермены Лондона предстали перед королем в Виндзоре. Ричард II прямо спросил их, сколько войск они готовы собрать для его дела. Экстон, не в силах больше уклоняться от ответа, стал оправдываться. Лондонцы, сказал он, были простыми ремесленниками и торговцами. Они будут защищать свои стены, но нельзя ожидать, что они выставят полевую армию. Затем он попросил освободить его от должности[892].

Версию о том, что в проступках короля виноваты его советники, теперь было трудно поддерживать. Глостер и Арундел, будь у них на то воля, свергли бы Ричарда II там и тогда. Но они думали о собственной безопасности в будущем и, возможно, в случае Глостера, о престолонаследии. В первых числах декабря 1387 года трое лордов-апеллянтов во главе своих войск выступили из Лондона на север. В Хантингдоне к ним присоединились старший сын Джона Гонта Генрих Болингброк, граф Дерби, и Томас Моубрей, граф Ноттингем. Оба графа были относительно неопытными политиками, которым тогда исполнилось по двадцати одному году. Болингброк имел самые тесные связи с короной. Он был первым кузеном короля и воспитывался вместе с ним. Во многих отношениях он был ближе к стереотипу представлений XIV века о том каким должен быть король: искренний, яркий и щедрый, знаменитый рыцарь, победитель на турнирах и крестоносец, полная противоположность нервному, неуверенному в себе Ричарду II. В 1387 году Болингброком, похоже, двигала главным образом обида на Роберта де Вера, чье влияние, и без того очень большое, стало бы подавляющим, если бы он победил лордов-апеллянтов на поле боя. Для Болингброка это был важный вопрос. Его отец был главным землевладельцем в Ланкашире и Чешире, где де Вер и Молино набирали свою армию и угрожали создать конкурирующий центр власти. Мотивы Моубрея, вероятно, были более простыми. Как и Болингброк, он был воспитан при дворе, но в отличии от него, Моубрей был близок к Ричарду II и собирался стать еще ближе. Он не испытывал особой привязанности к лордам-апеллянтам лично и не был идеологически привержен их делу. Но Моубрей был честолюбив, вероятно, жил не по средствам и не больше, чем Болингброк, хотел, чтобы его продвижение по службе зависело от благосклонности де Вера. Поддержка мятежа этими двумя людьми придала ему большую силу, но подрывала сплоченность мятежников. Линии разлома в союзе этих людей стали очевидны в Хантингдоне, когда Глостер и Арундел выдвинули свой план свержения короля. Для Болингброка и Моубрея врагом был де Вер, а не Ричард II. Граф Уорик согласился, и на время эта идея была отложена в сторону[893].

Армия де Вера, около 4.000 человек из северо-западной Англии и северного Уэльса, собралась в Флинте и Пулфорде в первую неделю декабря 1387 года. Через несколько дней она двинулась на юг через Шрусбери, Вустер и Ившем. Судя по всему, армия лордов-апеллянтов значительно превосходила армию де Вера, особенно в численности латников. Ее ядро составляли военные дружины пяти лидеров мятежа, людей, объединенных в основном узами личной преданности своим вождям. Но присутствие в армии лордов-апеллянтов людей из разных регионов Англии, говорит о широкой поддержке их дела, выходящей далеко за пределы территориальных интересов их лидеров, "крепкие сердца со всех концов земли", как выразился дружественный лордам-апеллянтам хронист. В середине декабря армия лордов-апеллянтов двинулась на запад из Хантингдона. Их целью было остановить де Вера в средней Англии и предотвратить объединение его с королем. Де Вер должен был избегать сражения и сохранить свои силы для решающего столкновения под Лондоном. Однако 19 декабря 1387 года он обнаружил, что за Ившемом дорогу ему заблокировали. Лорды-апеллянты разделили свои силы и заняли все основные дороги и переправы через  реки в западном Котсуолде. Де Вер решил повернуть на юг и идти к переправам через Темзу. Под покровом густого осеннего тумана он прибыл к каменному мосту через Темзу в Рэдкоте, но обнаружил, что его удерживает Болингброк. Зажатый между армией Болингброка впереди и Глостером и Арунделом сзади, де Вер попытался пробиться через мост, но его армия была быстро разгромлена. Многие из его людей утонули в болотах Темзы, пытаясь спастись. Остальные сдались. У них отобрали оружие и отпустили. Сам де Вер переплыл реку на лошади и исчез в ночи[894].

23. Кампания на Рэдкот Бридж, декабрь 1387 года

В течение всей кампании Ричард II оставался в Виндзоре, никуда не двигаясь из-за нехватки войск. Битва при Рэдкот-Бридж стала для него катастрофой. Его друзья, которые знали, что не могут рассчитывать на пощаду от лордов-апеллянтов, бежали, как только до них дошли вести о поражении. Невилл уехал на север, переодевшись простым священником, и после многих перипетий добрался до Брабанта. Поул бежал в Халл, а оттуда во Францию, где нашел убежище при дворе Карла VI. Роберт де Вер, согласно одному из отчетов, сумел пробраться к Ричарду II, переодевшись конюхом. Его отвезли в королевский замок Куинсборо на острове Шеппи, где он нашел корабль для отплытия на континент. Тресилиан остался в Англии. Он переоделся нищим, нацепил фальшивую бороду и спрятался в доме своего друга у стен Вестминстера. Что касается самого Ричарда II, то он направился в Лондон и укрылся в Тауэре. Николас Брембре уехал с ним, надеясь привлечь горожан на свою сторону. Но мольбы Брембре были отвергнуты мэром и олдерменами. Они не были уверены в поддержке толпы и не хотели видеть, как ворота их города штурмуют, а дома грабят войска лордов-апеллянтов. 27 декабря 1387 года апеллянты прибыли со своей армией в полном боевом вооружении на поля у пригородной деревни Кларкенуэлл. Ворота города были открыты перед ними. 30 декабря они овладели Тауэром с отрядом в 500 латников и предстали перед королем[895].

Ричард II принял их, сидя на импровизированном троне в верхней комнате Белой башни. Это было унижение, которое он никогда не забывал. Пять мятежных магнатов появились в окружении вооруженных людей и сторонников, которые подняли такой шум, что королю пришлось удалиться вместе со своими врагами в близлежащую часовню Святого Иоанна. Там, под улюлюканье толпы у дверей, они предъявили ему его переписку с Робертом де Вером, найденную в багаже де Вера после сражения при Рэдкот-Бридж, и перехваченные письма короля Франции, изъятые у дипломатического курьера, недавно прибывшего из Франции. Они обвиняли его в том, что он нарушил свои обещания, данные в ноябре, замышлял их убить и предал свое королевство при поддержке предателей. Они добавили, по словам хорошо информированного хрониста, "много других вещей, которые не стали достоянием общественности". Свидетельства не отличаются последовательностью, но есть все основания полагать, что среди "других вещей", которые они поведали королю, было и то, что они намеревались его низложить. В течение двух или трех дней судьба Ричарда II висела на волоске. В конце концов лорды-апеллянты изменили свое решение, в основном, как кажется, потому, что не смогли договориться о его преемнике. Есть основания полагать, что Глостер надеялся сам занять трон. Но это было неприемлемо для его коллег и особенно для Болингброка. Его собственные претензии были сильнее, чем чьи бы то ни было, кроме отца, который находился за границей, и, возможно, молодого Роджера Мортимера, графа Марча (потомка второго сына Эдуарда III, Лайонела, герцога Кларенса), который был еще несовершеннолетним. Должно быть, им также пришло в голову, что они могли навязать свою волю без низложения короля. Согласно хронисту монаху-августинцу Генри Найтону, чей монастырь был тесно связан с домом Ланкастеров, Болингброк привел Ричарда II к стенам Тауэра, чтобы показать ему силу их армии. "И это войско, — сказал он, — не составляет и десятой части от того числа, которое хотело прийти сюда, чтобы уничтожить людей, предавших тебя и все твое королевство"[896].

В первый день нового 1388 года Ричард II поехал в Вестминстер, чтобы председательствовать на заседании Совета, на котором был установлен новый режим. Николас Брембре, единственный из пяти обвиняемых министров, который не сбежал, был арестован. Также были арестованы десять рыцарей королевского двора, включая Саймона Берли, Томаса Тривета, Николаса Дагворта и Уильяма Элмхэма, а также несколько капелланов Ричарда II. Через месяц настала очередь судей, которых арестовали прямо в зале суда, сняли с должностей и поместили в Тауэр. Все придворные короля были отстранены от должностей, а наиболее видные люди были вынуждены поклясться больше не появляться в суде. Для ведения повседневных государственных дел был назначен новый Совет, состоящий в основном из бывших членов Правительственной комиссии. Единственным заметным другом короля в новом Совете был Уолтер Скирлоу, который, предположительно, был включен в состав из-за большого дипломатического опыта[897].

3 февраля 1388 года в Вестминстерском дворце открылся Парламент. Во вступительной речи, произнесенной канцлером Арунделом, было объявлено, что задача собрания — решить, "как, по милости Божьей, великие споры, беды и разногласия, разделившие королевство из-за отсутствия хорошего правительства, могут быть мирно разрешены, король — лучше наставлен, страна — лучше управляема, а мир и порядок восстановлены". Белая палата дворца была переполнена, когда дверь напротив трона открылась, и пять лордов-апеллянтов вошли в нее рука об руку, одетые в однообразные золотые мантии, чтобы представить свою апелляцию против бывших министров короля. Апелляция была зачитана, за ней последовали тридцать девять подробных обвинительных статей, на чтение которых у клерка ушло около двух часов. Говорят, что они произвели сильное впечатление на собрание. Суть обвинений сводилась к тому, что пять министров присвоили власть короля себе и отстранили от участия в его Советах великих людей королевства, которые по праву должны были быть его главными советниками.

По мере того, как апелляция обрастала деталями, выделились три широкие категории обвинений. Во-первых, было привычное и в основном обоснованное обвинение в том, что министры, особенно де Вер и Поул, использовали свое влияние на короля, чтобы получить личную выгоду. Во-вторых, их обвиняли в том, что они пытались помочь королю избавиться от власти Правительственной комиссии. Но самой значительной группой обвинений была третья, которая несла на себе печать Глостера и Арундела и касалась ведения войны и дипломатии. Министров обвиняли в назначении некомпетентных капитанов в важные крепости на юго-западе Франции, в результате чего многие из них были потеряны. Говорили, что они не смогли организовать надлежащую оборону против французского флота вторжения 1386 года. Они позволили французам выкупить Жана Блуа, хотя национальные интересы диктовали, чтобы он продолжал оставаться пленником в Англии. Наконец, они обвинялись в попытке договориться с Францией. Лорды-апеллянты утверждали и, очевидно, верили, что переговоры Ричарда II с Карлом VI были задуманы как прелюдия к нападению на внутренних врагов короля при вооруженной поддержке Франции. Эти статьи предполагают последовательную стратегию ведения войны. Взоры их авторов были прикованы к Кале, Бресту и Шербуру, великим английским барбаканам на атлантическом побережье Франции. Лорды-апеллянты рассматривали эти места как ворота для будущих вторжений на континент, семена возможного английского военного возрождения. Ричард II и его друзья, по их мнению, готовились сдать их, тем самым сделав недавние поражения необратимыми. Эти убеждения во многом объясняют поведение Глостера и Арундела в эти месяцы. Все свидетельства говорят о том, что из пяти лордов-апеллянтов именно они и Уорик, "неразлучная троица", как назвал их один из поддерживающих памфлетистов, доминировали в суде над министрами короля. И именно они впоследствии настаивали на том, чтобы привлечь к суду мелких служащих администрации короля, людей, которые делали не больше, чем исполняли решения других. Лорды-апеллянты достаточно хорошо знали историю, чтобы понять, что если король останется на своем троне, то однажды они могут испытать на себе его месть и были полны решимости преподать его слугам такой страшный урок, чтобы никто не осмелился выполнять его приказы[898].

Современник, хронист Генри Найтон, впервые назвал его Беспощадным Парламентом. Судебные процессы над обвиняемыми открылись 5 февраля 1388 года. Даже новые судьи, которых назначили сами лорды-апеллянты, с недоверием отнеслись к процедуре, для которой они не смогли найти прецедентов ни в гражданском, ни в общем праве. Лорды отмахнулись от этого возражения, решив, что столь крупное преступление должно рассматриваться в соответствии с законом Парламента, который они разработали специально для этого случая. 13 февраля Невилл, Поул, де Вер и Тресилиан были осуждены за измену в их отсутствие. Невилл, как священнослужитель, был приговорен к конфискации всего имущества. Остальные трое были приговорены к волочению по улицам и повешению. Первым эта участь постигла несчастного Тресилиана, который наблюдал за происходящим с крыши дома в Вестминстере, где он укрылся. Толпа ворвалась в здание, нашла его прячущимся под столом и оттащила его от кричащей жены и дочери с воплями: "Мы нашли его! Мы его убьем!". В тот же день Тресилиана потащили из Тауэра в Тайберн, где уже на эшафоте обнаружили, что его одежда покрыта магическими формулами, защищающими его жизнь. Тогда его раздели и повесили голым. Суд над Николасом Брембре, прерванный из-за обнаружения Тресилиана, превратился в фарс. Обвиняемому не предоставили ни адвоката, ни даже копии обвинения. Его попытки защитить себя были пресечены Палатой Общин и отклонены Палатой Лордов. Когда король попытался выступить от имени своего друга, члены обеих Палат выступили единым фронтом, чтобы поддержать свои обвинения. Несмотря на это, комиссия из двенадцати пэров, которой было поручено рассмотреть обвинительные статьи, заключила, что Брембре не совершил ничего, заслуживающего смерти. Лорды-апеллянты, все же, добились своего, вызвав мэра Лондона и избранных олдерменов, которых попросили высказать свое мнение о виновности обвиняемого, и те довольно нерешительно заявили, что если инкриминируемые ему измены имели место, то они "предполагают, что он должен был знать о них". На этом Брембре был осужден без всяких разговоров и последовал за Тресилианом на эшафот[899].

В начале марта 1388 года лорды перешли к расправе над менее значительными фигурам. Джон Блейк, адвокат Тресилиана, составивший вердикт, скрепленный печатью судей, был схвачен и повешен. Заместитель шерифа Мидлсекса был осужден за попытку поднять лондонцев на поддержку короля, но его настоящим преступлением было то, что в октябре предыдущего года король назначил его обвинителем Глостера и Арундела в измене. Он был обезглавлен тридцатью ударами топора. Далее последовали смещенные судьи, которые предстали перед судом 6 марта. Им, по крайней мере, позволили защищаться, но их заявления о том, что они действовали под давлением, были проигнорированы. Их приговорили к смерти, а затем по ходатайству епископов отменили приговор и вместо этого приговорили к ссылке в Ирландию. К тому времени, как суд разобрался с делами, темп процесса уже сошел на нет. Среди парламентских пэров и даже среди самих лордов-апеллянтов начались разногласия. Парламентарии утверждали, что духовник Ричарда II, Томас Рашхук, епископ Чичестерский, был одним из тех, кто стоял за давлением на бывших судей в Ноттингеме, и, несомненно, присутствовал при вынесении ими вердикта. Но лорды отказались проводить суд над ним и в конце концов уклонились от решения вопроса, отложив его до Пасхи. 12 марта перед лордами предстали четыре придворных рыцаря Ричарда II, а также его личный секретарь и три его капеллана. Процесс против них вызвал столько споров, что дело против рыцарей было отложено вместе с делом Рашука, а обвинения против капелланов были полностью сняты[900].

Последний акт в кампании мести лордов-апеллянтов был разыгран в апреле и мае 1388 года, когда Берли и три других рыцаря были доставлены в суд для рассмотрения Палатой Общин выдвинутых против них обвинений. Основным обвинением против них было то, что они помогали королю противостоять Правительственной комиссии и мятежу лордов-апеллянтов. Также было выдвинуто обвинение, близкое сердцам Глостера и Арундела, в том, что они изменой заставили короля вести переговоры с Францией и организовали тайную доставку его посланников к французскому двору. Берли, который был ближе всех к королю, подвергся нападкам с особой яростью. Считалось, что он воспользовался молодостью Ричарда II, чтобы узурпировать королевскую власть и обогатиться. Среди лордов, которые должны были судить его, эти обвинения вызвали бурные споры. У Берли там было много сторонников. Ведь хотя он, несомненно, приобрел огромную власть и богатство благодаря своему влиянию на короля, у него была выдающаяся карьера солдата во Франции на службе Черного принца и администратора в Англии. Король и королева, а также два лорда-апеллянта, Болингброк и Моубрей, приложили немало усилий в его пользу и склонили на свою сторону большинство лордов. После двухнедельного бесплодного обсуждения Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский, встал и заявил, что он поручится за верность Берли, сразившись на дуэли с любым, кто это отрицает. Глостер ответил, что Берли лгал о своей верности, и предложил доказать это собственным мечом. Герцог Йоркский, побелев от гнева, назвал Глостера лжецом, и Глостер ответил ему тем же. Между братьями произошла бы ссора, если бы король не разнял их и не прервал заседание до конца недели. Когда, 5 мая, оно возобновилось Палата Общин жаждала крови, а лорды, уставшие после самой длинной парламентской сессии за последнее время, стремились поскорее закончить дела и Глостеру, Арунделу и Уорику удалось заставить их подчиниться. Берли был осужден и приговорен к смерти. Король, заявив, что Берли невиновен по всем пунктам обвинения, не хотел отказаться утверждать приговор. Но Глостер сказал ему в лицо, что если он хочет сохранить корону на своей голове, то ему лучше прекратить попытки спасти своего старого друга. Приговор был приведен в исполнение в тот же день. Через неделю та же участь постигла и трех других придворных рыцарей короля. Единственная уступка, сделанная приговоренным, заключалась в том, что их не тащили к месту казни на волокуше и обезглавили, а не повесили. Но даже в этой милости было отказано Джону Солсбери, который был одним из эмиссаров, посланных для переговоров с французским двором годом ранее, и заслужил особую ненависть лордов-апеллянтов. Епископ Рашук был объявлен виновным в измене, но благодаря своему статусу, был избавлен от казни и отправлен вслед за судьями в Ирландию. Оставалось судить еще шестерых членов двора Ричарда II. Но ни у одной из Палат не хватило духу затянуть слушания до лета. Поэтому обвиняемые были выпущены под залог, чтобы предстать перед судом следующего Парламента[901].

* * *

Как только они отняли власть у короля, лорды-апеллянты отказались от его внешней политики и положили конец его попыткам заключить мир с Францией. Порты были закрыты, и был отдан приказ останавливать гонцов Ричарда II на берегу Ла-Манша. Капитан замка Кале, брат Поула, Эдмунд, был смещен с должности вместе с несколькими другими королевскими капитанами в Кале, которые, как считалось, попустительствовали планам короля. Встреча двух государей на высшем уровне была тихо отменена. Людей, помогавших ее организовать, преследовали с особой жестокостью, а на тех, кто нашел убежище за границей, не распространялось общее помилование, объявленное в конце процесса, вплоть до мелких гонцов и клерков, выполнявших роль посредников. Филипп Бургундский написал герцогу Глостеру из Компьеня за три дня до битвы на мосту Рэдкот-Бридж, чтобы напомнить ему о недавних дипломатических предложениях и спросить, что происходит. На его письмо даже не ответили[902].

Однако по мере того, как шли заседания Беспощадного Парламента, стало ясно, что Палата Общин не готова оплачивать военные амбиции Глостера и Арундела за счет государственных налогов. Они продолжали верить, что война может быть профинансирована из собственных средств короля при условии честного управления ими, в то время как Арундел и Глостер к этому времени имели достаточный опыт управления государством, чтобы понять, что это невозможно. 21 февраля 1388 года Парламент прервал свои репрессии против слуг короля, чтобы санкционировать морскую кампанию под командованием графа Арундела. Но прошло три недели, прежде чем Палату Общин удалось убедить дать временное разрешение на налогообложение, но и оно было дано с большой неохотой. Палата Общин выделила правительству лишь половину стандартной субсидии. Условия выделения субсидии позволяют предположить, что парламентарии имели в виду серию крейсерских операций в Ла-Манше против французского судоходства и прибрежных поселений без серьезных сухопутных операций[903].

Возможно, лорды-апеллянты планировали вернуться к выбиванию средств из Парламента позже. Но любая перспектива этого исчезла в апреле, когда в Кенте и других регионах южной Англии вспыхнул ряд крестьянских восстаний. Они были спровоцированы целым рядом местных и общенациональных причин, но наибольшую ярость народа вызывало бремя военных налогов и неспособность правительства защитить побережье. На короткий миг показалось, что возможно еще одно всеобщее восстание по образцу 1381 года. Палаты Лордов и Общин были сильно встревожены. Когда они вернулись в Вестминстер после пасхальных каникул, одним из немногих пунктов, по которым они были согласны друг с другом, была невозможность наложения дальнейшего бремени на налогоплательщиков. Они составили замечательный совместную петицию против постоянных требований военного налогообложения:

На побережье в разных частях вашего королевства дома ваших бедных общинников были сожжены, люди и целые деревни ограблены, корабли полностью уничтожены, а земля заброшена и обнищала, так что у вас больше нет средств для защиты вашего королевства или поддержания вашего королевского имущества к великому огорчению всех мудрейших людей. Люди, восставшие против вас, не знают другого средства, кроме как захватить ведущих людей, контролирующих ваш Совет, и обвинить их в измене вам и вашему королевству…

Среди более конкретных предложений подателей петиции было назначение комиссии пэров для строгого изучения того, как ведется война, прежде чем она приведет к дальнейшему разорению общества. Целями этой петиции были, несомненно, Глостер и Арундел. Никого другого нельзя было назвать "ведущими людьми, которые контролируют ваш Совет". Когда в последние дни сессии Парламент обратился к будущему управлению королевством, он одобрил назначение нового Постоянного Совета из пяти человек, в который не вошел ни один из лордов-апеллянтов. 4 июня 1388 года самый противоречивый Парламент за всю историю Англии, был распущен[904].

Несмотря на исключение из Постоянного Совета, Арундел и Глостер оставались главными фигурами в правительстве. Они продолжали разрабатывать грандиозные планы продолжения войны, которые намного превосходили все, что было санкционировано Палатой Общин. Катализатором послужил новый кризис в Бретани, который развивался на протяжении всех заседаний Беспощадного Парламента. Столкнувшись с серьезной угрозой вторжения из Франции, Иоанн IV вернулся к двойной игре, которую он всегда вел в подобных ситуациях, чтобы оказать давление на Карла VI, и вынудить его на уступки; но не настолько, чтобы окончательно скомпрометировать себя в глазах французов или отвратить от себя герцогов Бургундского и Беррийского. Примерно в ноябре 1387 года Иоанн IV написал Ричарду II письмо, в котором напомнил ему о предложениях, которые его агенты обсуждали с Правительственной комиссией в начале года, и заявил о своей готовности поддержать английское вторжение во Францию. Герцог Глостер по опыту знал, как трудно доверять Иоанну IV, но он слишком нуждался в союзниках, чтобы сомневаться в нем сейчас. В январе 1388 года Ричард Фотерингей, капитан замка Иоанна IV в Райзинге в Норфолке, был послан Советом с секретной миссией в Бретань с предложениями о военном союзе. Фотерингей встретился с Иоанном IV в Ванне в марте. Был составлен проект договора. Документ не сохранился, но его содержание можно восстановить по другим источникам. Герцог выразил готовность принять английскую армию в Бретани, передать ряд крепостей ее командирам и согласился собрать свою собственную армию, чтобы объединиться с англичанами. Чтобы облегчить извечные проблемы судоходства, герцог обещал предоставить захватчикам верховых лошадей, как только они высадятся на берег. По крайней мере, на данный момент, Иоанн IV вел себя так, как будто он готов все это исполнить. 11 апреля 1388 года король Франции прибыл в Орлеан с большой свитой дворян, епископов и юристов, чтобы выслушать объяснения герцога Бретани за арест коннетабля. Иоанн IV не явился и не прислал вместо себя ни представителей, ни объяснений. Клиссон выступил перед собравшимся судом с ожесточенной тирадой против своего соперника, завершив ее вызовом герцога на поединок. Он бросил на землю перчатку, за ним последовали все главные члены его семьи. Это был драматический, но пустой жест. По традиции ответчик имел право на более чем один вызов, прежде чем его можно было осудить за неисполнение обязательств. Делать было нечего и 27 апреля суд отбыл в Париж[905].

В руках Глостера и Арундела скромные морские операции, задуманные Палатой Общин, превратились в крупную континентальную кампанию, включающую скоординированное наступление на Францию из Бретани и Гаскони. К моменту возвращения Ричарда Фотерингея в Англию в апреле 1388 года подготовка уже шла полным ходом. Граф Арундел должен был отплыть из Солента в мае и высадиться в Бретани с армией в 1.500 латников и 2.000 лучников. Кроме того, в его распоряжение был предоставлен Брест с его значительным гарнизоном, в результате чего общая численность армии должна была достигнуть почти 4.000 человек. В то же время разрабатывались планы по организации крупномасштабной отвлекающей кампании в Гаскони под командованием Джона Гонта. Этот амбициозный проект, по-видимому, был разработан на поздней стадии совместно с сэром Томасом Перси, который недавно прибыл в Англию в качестве личного представителя Джона Гонта. Перси взял на себя обязательство, что Гонт выйдет на поле с 1.000 латников и 1.000 лучников. Ожидалось, что 800 латников из них он наберет среди гасконской знати. Остальные 200 латников и все лучники должны были быть набраны в Англии и отправлены в Гасконь морем. Положение с морскими перевозками, хотя и было тяжелым, было лучше, чем в течение многих предыдущих лет. Реквизиция кораблей была завершена за шесть недель к концу апреля 1388 года, что было сделано так быстро впервые в истории. В результате было собрано более сотни крупных кораблей и балингеров, в два раза меньше, чем первоначально планировалось адмиралом, в дополнение к десяти галерам, присланным королем Португалии, которые присоединились к силам Арундела немного позже[906].

* * *

В этот критический момент главенствующим фактором в стратегических планах французского правительства была не Англия и даже не Бретань, а личные амбиции герцога Бургундского в Нидерландах. Эти амбиции вращались вокруг безопасности герцогства Брабант, самого большого и богатого княжества немецких Нидерландов, которое в течение многих лет было протекторатом Фландрии. Его правительница, герцогиня Жанна, была старой и больной женщиной, бездетной и политически безграмотной. Реальную власть в Брабанте осуществлял герцог Бургундский. Он и его супруга были назначены наследниками герцогства, их офицеры главенствовали в совете герцогини, а их войска составляли основу его обороны от врагов.

Главным из этих врагов был Вильгельм, герцог Гельдерна и наследник маркграфства Юлих, самый упорный и агрессивный противник французского влияния в регионе. Владения Вильгельма лежали за восточной границей Брабанта между Мезом и Рейном. История спорадических пограничных войн между Гельдерном и Брабантом насчитывала много лет, но в последнее время они приобрели новый накал. Герцог умело использовал события и перемены в англо-французских войнах. Он приурочивал свои главные наступательные действия к французским проектам вторжения в Англию 1386 и 1387 годов, когда точно знал, что французы не смогут послать войска на помощь Жанне. Вильгельм начал официальный обмен посольствами с англичанами, а в июне 1387 года заключил с ними военный союз и пообещав Ричарду II выделить 500 человек войска для его континентальных авантюр. Через месяц после заключения союза герцог Вильгельм объявил о нем в письмах, адресованных Карлу VI ("так называемому королю Франции"), а также Филиппу Бургундскому и герцогине Жанне и объявил войну всем троим[907].

Это событие дало Филиппу Бургундскому возможность использовать французские войска и французские деньги в крупной кампании против своего единственного серьезного соперника в Нидерландах. В разгар кризиса, спровоцированного арестом Оливье де Клиссона, послы Жанны предстали перед французским двором и получили то, что было равносильно французской гарантии целостности территории Брабанта. Осенью 1387 года французы начали вводить войска в северо-восточный Брабант. В течение зимы в долине реки Мез велась активные военные действия с перестрелками и засадами. Но Филипп не довольствовался укреплением границ Брабанта. Он хотел полномасштабного вторжения французской армии в Гельдерн, что позволило бы установить его власть в Брабанте так же окончательно, как это сделала победа при Роозбеке во Фландрии. Его влияние на французское правительство было значительно ослаблено событиями прошлого года, но герцог почти постоянно находясь рядом с  молодым королем в течение зимы и весны использовав все свое влияние при дворе для продолжения кампании в Нидерландах[908].

Проект герцога Бургундского вызвал сильную оппозицию в Париже. Вторжение в Гельдерн не отвечало никаким очевидным стратегическим интересам Франции. Оно отвлекало ресурсы и внимание от гораздо более опасных действий герцога Бретани. И оно лишало Францию войск в то время, когда она столкнулась с серьезной угрозой со стороны Англии на западе. Министры Карла VI также уже некоторое время были обеспокоены угрозой со стороны Джона Гонта находившегося в Байонне. Они не имели представления о масштабах его потерь в Кастилии и предполагали, что в его распоряжении все еще находится значительная армия, высадившаяся в Корунье в 1386 году. Значительные французские силы уже были развернуты вдоль границы Гаскони, чтобы сдержать его. Провинции же по берегам Ла-Манша, по сравнению с юго-западом, были легкодоступны для англичан и лишь тонкая завеса войск защищала границу с Бретанью. Единственными действующими военными кораблями были шесть галер, посланные королем Кастилии, которые в настоящее время направлялись на север через Бискайский залив со смешанным составом португальских изгнанников, кастильских моряков и французских латников. Более крупный флот французских кораблей и гребных баланжье готовился к июлю в арсенале Руана. Французы были хорошо информированы о приготовлениях Арундела в Англии и имели некоторое представление о делах английского правительства с Иоанном IV. Они догадывались, что английские операции, проводимые из Гаскони, могут быть скоординированы с высадками в Бретани и такая перспектива внушала им тревогу[909].

Перед лицом этих многочисленных угроз единственной заботой герцога Бургундского было спасти свой проект вторжения в Гельдерн. Он направил все свои усилия на то, чтобы избежать серьезной конфронтации с Англией или Бретанью. Герцог начал переговоры с английским правительством в Кале, первоначально без согласия Карла VI, с целью заключения отдельного перемирия, охватывающего его собственные владения во Фландрии. Вероятно, он же стоял за попытками, которые герцог Беррийский предпринял примерно в то же время, договориться с Джоном Гонтом о другом локальном перемирии на юго-западе. Филипп активно продвигал компромисс с Иоанном IV, несмотря на решительное сопротивление коннетабля и других влиятельных людей при дворе. Все эти вопросы встали со всей остротой в мае 1388 года. Приготовления графа Арундела в Саутгемптоне подходили к завершению. В Брабанте истекал срок перемирия с герцогом Гельдерна, и по всему герцогству Жанны звонили колокола, призывая людей к оружию. В середине месяца в Париже собрался французский королевский Совет. На нем присутствовали все три дяди короля, а также большинство ведущих прелатов и дворян королевства и наиболее важные чиновники. Герцог Бургундский настаивал на продолжении кампании на востоке. Его поддерживал король, которого возбуждала перспектива обретения военной славы, и большая часть военной знати, которая сожалела о бесчестии, связанном с отменой широко разрекламированной экспедиции в Гельдерн, и предвкушала прибыль, которую можно было бы получить, сражаясь за пределами Франции. На другой стороне находились постоянные чиновники короля, не склонный к риску герцог Беррийский и, предположительно, Оливье де Клиссон, чьи личные интересы были затронуты не меньше, чем интересы Филиппа. В результате был достигнут компромисс, но в целом удовлетворительный для Филиппа. Кампания в Гельдерне была отложена до решения бретонской проблемы. Но Совет согласился предложить оливковую ветвь мира Иоанну IV. Ангерран де Куси, которого считали самым обходительным эмиссаром, был отправлен с небольшой делегацией королевских советников со срочной миссией в Бретань. Тем временем на многострадальных французских налогоплательщиков была наложена еще одна талья, вторая за год[910].

В течение нескольких дней, оставшихся до отплытия флота Арундела, Филипп Бургундский и его союзники прилагали все усилия, чтобы заключить соглашение, которое позволило бы сохранить верность Иоанна IV, удержать англичан в Бретани и сохранить германские амбиции герцога. Ангерран де Куси подействовал на герцога Бретонского своим обаянием и к концу мая он убедил его встретиться с герцогами Бургундским и Беррийским в городе Блуа на Луаре. В начале июня Иоанн IV отправился вверх по Луаре на флотилии вооруженных барок в сопровождении свиты из не менее 1.200 человек. Герцог  твердо решил не выступать в качестве просителя. На набережной Блуа его встретили два королевских герцога со своими столь же великолепными эскортами. В замке были выработаны условия подчинения Иоанна IV короне. Об их сути можно судить по последующим событиям. Если Иоанн IV согласится предстать перед королем и оправдаться за свои действия в течение последнего года, Карл VI помилует его преступления и превратит текущий уголовный процесс против него в гражданский спор с коннетаблем. Король сам вынес бы решение. Это спасло бы достоинство короля и сняло бы угрозу конфискации, нависшую над герцогством Иоанна IV. Иоанн IV по-прежнему подвергался бы риску вернуть то, что он отнял у Оливье де Клиссона, но есть основания полагать, что королевские герцоги намекнули, что король может принять решение в его пользу.

Иоанн IV написал королю смиренное письмо, в котором извинился за то, что не явился в Орлеан, как он утверждал, по причине болезни. Затем он был доставлен в Париж. Там, около 8 июня, король принял его в большом зале Лувра под возмущенными взглядами придворных, которые не переставали считать его предателем и приспешником англичан. Для герцога Бургундского это был момент крайнего удовлетворения. Вскоре после этого французский королевский Совет разослал приказ о сборе армии для вторжения в Гельдерн. Сбор был назначен на середину августа в городе Монтеро, к юго-востоку от Парижа. Выручка от повторной тальи была направлена на новое предприятие. Что касается Иоанна IV, то, когда в июле король наконец объявил о своем решении, оно было почти полностью в пользу Оливье де Клиссона. Два соперника публично примирились, выпив вина из одной чаши на великолепном пиру, данном королем. Иоанн IV был обманут. Но к этому времени цель Филиппа Бургундского была достигнута. Стратегическая основа экспедиции графа Арундела была разрушена[911].

Арундел ничего не знал об этих событиях. Его флот отплыл из Солента 10 июня 1388 года, на месяц позже намеченного срока, в сопровождении португальских галер. Его армия состояла почти из 3.600 человек, что было немного больше, того количества, на которое он рассчитывал. Около трети транспортных судов были предназначены для перевозки провизии, поскольку, ожидалось, что кампания будет долгой. Это была самая подготовленная английская морская экспедиция за многие годы. Арундела сопровождали сэр Томас Перси со 150 латниками, предназначенными для передового отряда армии в Гаскони, и Ричард Фотерингей, с полномочиями для ратификации договора, который был заключен с герцогом Бретани в марте. Сначала английская армада направилась к побережью Нормандии. Оттуда корабли двинулись на юг от мыса к мысу, собирая призы, где только можно, но не имея возможности высадиться на берег. Повсюду порты были защищены, а береговая охрана выставлена. Примерно на третьей неделе июня Арунделу наконец удалось высадиться на необороняемый остров Бреа, расположенный у северного побережья Бретани. Там граф, к своему ужасу, узнал о встрече Иоанна IV с королем в Париже. Поскольку армия прибыла без лошадей, рассчитывая на то, что их предоставят офицеры герцога, в Бретани ничего нельзя было сделать. Арундел и его главные офицеры были вынуждены пересмотреть свои планы. После некоторых дебатов они решили попытаться высадиться на Бискайском побережье Франции. 23 июня английский флот достиг Бреста. Оттуда к концу месяца он взял курс на юго-восток и направился к заливу Бурнеф, традиционному месту охоты английских рейдеров на торговые суда. Здесь добыча была впечатляющей. Англичане взяли штурмом замок Нуармутье и сожгли большую часть острова, после чего собрали patis за свой уход. Та же участь постигла острова Батц и Буэн и четыре внутренних городка. После десяти дней пребывания в заливе они захватили большое количество золота, вина и скота и сожгли не менее 140 торговых судов. В середине июля флот Арундела снова двинулся на юг. Сэр Томас Перси отплыл в Байонну, чтобы посоветоваться с Джоном Гонтом. Остальная часть флота бросила якорь в Анс де л'Эгийон, большой закрытой бухте к северу от Ла-Рошели[912].

Вся армия высадилась на берег, за ней последовали экипажи кораблей. Взяв с собой около 400 человек, Арундел на небольших барках проник вглубь страны через сеть проток и каналов и обрушился на город Маран, находившийся в пяти милях на левом берегу реки Севр-Ниорез. Французы были захвачены врасплох. Сенешаль Сентонжа находился в Байонне и пытался договориться с герцогом Ланкастером о перемирии. Местное население покинуло свои дома и бежало в замки и обнесенные стенами города. Арундел продвигался со своей армией к Ла-Рошели, которая лежала в двенадцати милях к югу. По крайней мере, часть флота последовала за ним вдоль побережья. В нескольких милях от порта англичане были встречены и отбиты гарнизоном, поддержанным толпой вооруженных горожан, и отступили обратно в Маран. Там Арундел ждал около трех недель, пока его последователи жгли или грабили все, что могли найти. Точные намерения английского полководца неясны. Провинция Они (Онис) была бедным и малонаселенным регионом, безлесной пустошью, где не было нормальных дорог и было очень мало еды и добычи. Без надлежащего снаряжения не могло быть и речи о попытке осадить Ла-Рошель. Без лошадей войска графа не могли далеко уходить от своей базы. Наиболее правдоподобным объяснением его передвижений было то, что он надеялся скоординировать свои действия с Джоном Гонтом и, возможно, с англо-гасконскими компаниями все еще находящимися в центре Франции. Согласно Фруассару, Арундел высадил в Бретани гонца с письмами для Перро де Беарна, главного капитана рутьеров Лимузена[913].

* * *

Пока Арундел в Сентонже мечтал об этих великих возможностях, в Англии рушилась военная политика, за которую он стоял. В апреле 1388 года шотландцы отказались продлить действующее перемирие, срок которого истекал 19 июня. В отличие от предыдущих кризисов в англо-шотландских отношениях, этот не был спровоцирован французами, которые практически не общались со своими шотландскими союзниками с момента злополучной экспедиции Жана де Вьенна в 1385 году. Покуда Джон Гонт воевал в Кастилии, Совет Ричарда II сосредоточил все свои ресурсы и силы на экспедиции Арундела, а Парламент все еще не желал поддерживать расходы на активную военную политику. Слабость Англии была особенно очевидна на севере, где расправа Парламента с друзьями Ричарда II оставила опасный вакуум власти в верхах. Невиллы, которые большую часть десятилетия были главными фигурами в обороне обоих участков границы, были запятнаны падением архиепископа Невилла и вытеснены своими давними соперниками Перси. Для Шотландии потенциальная выгода от возобновления войны была значительной, это был шанс закрепить за собой владение анклавами на низменности, отвоеванными за последние десять лет; получить место за столом переговоров в случае возобновления таковых между основными воюющими сторонами и перспектива грабежа и поднятия статуса, которые стали цементом пограничного общества. Единственным тормозом агрессивных устремлений пограничных лордов был король, Роберт II, теперь уже больной старик, не любивший военные риски и обиженный плотной опекой своего сына Каррика, но все еще способный противостоять ему. В феврале 1388 года Каррик подавил последние остатки независимости своего отца, приказав арестовать его. С тех пор и до самой своей смерти, двумя годами позже, Роберт II стал игрушкой в руках сменявших друг друга дворянских клик, сформировавшихся вокруг его сыновей. Перемены ознаменовались немедленным переходом в наступление на границе. В конце апреля 1388 года король-марионетка председательствовал на Совете ведущих дворян своего королевства в Эдинбурге. Там похоже, было достигнуто соглашение о широкомасштабном вторжении в северную Англию летом[914].

Серьезность положения Англии, похоже, не доходила до герцога Глостера или Совета до начала июня. 8 июня 1388 года во всех графствах к северу от Трента были изданы приказы о сборе войск для отражения угрозы со стороны Шотландии. В следующие несколько дней пришли новости о скоплении вражеских галер, кораблей и баланжье в Сене. Англия лишилась своих самых больших кораблей и большинства моряков, чтобы обеспечить флот Арундела. На настоятельные просьбы казначейства о выделении средств были предприняты классические для каждого обанкротившегося правительства меры: займы, наложение ареста на таможенные доходы, временное прекращение выплат гарнизону Кале. Недавнее напоминание об опасностях, связанных с подобными финансовыми трудностями, прозвучало, когда один из отдаленных от Кале фортов был потерян после того, как набранные на месте войска гарнизона дезертировали к врагу из-за отсутствия жалования. 12 июня, всего через два дня после отплытия Арундела из Саутгемптона, стойкость Совета не выдержала. Англичане не могли сражаться сразу на трех фронтах. Собравшись в Лондоне, Совет решил, что нет иного выхода, кроме как обратиться к французскому правительству с просьбой о всеобщем перемирии. Герцогу Глостеру, присутствовавшему на собрании, пришлось написать неудобное письмо герцогу Бургундскому, напомнив ему о безответном письме, которое Филипп направил Глостеру в декабре, и намереваясь рассмотреть предложения, которые были так резко отброшены, когда лорды-апеллянты пришли к власти. Должно быть, написание этого письма стоило герцогу больших мучений[915].

29 июня 1388 года две шотландские армии одновременно вторглись в Англию. Одна прошла через восточный участок границы в направлении Ньюкасла, другая через западный в сторону Карлайла. Из Клайда вышла морская экспедиция, чтобы разграбить Ольстер и остров Мэн. Хранители севера оказались к этому не готовы. Серьезного сопротивления не было нигде. По словам современника, ущерб в восточном пограничье был самым серьезным за последние сто лет. Более 400 человек были захвачены с целью получения выкупа и увезены в Шотландию. Многие другие были сожжены в своих домах или убиты во время бегства. Сообщения о масштабах разрушений на севере достигли Вестминстера примерно в то же время, что и разведданные о том, что угроза атаки французов на южное побережье теперь неминуема. В середине июля состоялось еще одно кризисное заседание Совета. На нем был принят ряд радикальных решений. Флот и армия графа Арундела были отозваны в Англию, чтобы быть развернутыми против шотландцев. Северным магнатам было велено ждать его прибытия на побережье, а в Англии должна была быть собрана свежая армия для их подкрепления. Как и в 1385 году, король лично должен был принять командование. Тем временем все остальные военные предприятия были заброшены. План отправить 200 лучников в подкрепление герцогу Гельдерна был отменен. Подготовка армии для Гаскони была прекращена. 27 июля в Оксфорде был созван Большой Совет, чтобы найти способы финансирования внезапно возросшего бремени военных расходов на севере Англии. Эти поспешные и непродуманные решения оказались невыполнимыми. Из Дувра и Дартмута были отправлены корабли, чтобы прочесать моря в поисках графа Арундела и сообщить ему о его отзыве, но либо они его не нашли, либо он получил сообщение и проигнорировал его. Большой Совет собрался должным образом, но ничего не смог сделать. Магнаты напомнили министрам короля о том, что они уже и так знали: у них нет полномочий санкционировать новое налогообложение. Они предложили созвать Парламент, но самое раннее, когда он смог бы собраться, — это сентябрь. А к тому времени было бы уже слишком поздно[916].

В начале августа 1388 года французский флот вошел в Солент со своими кастильскими вспомогательными силами и нанес значительный ущерб Портсмуту и острову Уайт[917]. Почти в тот же момент произошло другое, еще более грозное вторжение из Шотландии. Основное направление новой шотландской атаки было на западном участке границы. 3 августа, граф Файф, второй сын Роберта II, в сопровождении сэра Арчибальда Дугласа, вошел в Уэстморленд во главе элитного рыцарского корпуса, за которым следовала огромная орда легковооруженных всадников и пехоты, "вся мощь Шотландии", согласно отчету, отправленному Ричарду II. Оборона состояла из местных войск, значительно уступавших шотландцам по численности и плохо руководимых хранителем западного участка границы Джоном, лордом Бомонтом. Это был человек без связей, с небольшим количеством местных сторонников и малым военным опытом, который только что получил свое назначение. Захватчики достигли Карлайла в течение нескольких часов, разгромили камберлендское ополчение, пытавшееся остановить их, убили 100 человек и увели 300 пленников, включая шерифа. На противоположном участке границы Джеймс, граф Дуглас, вторгся в Нортумберленд с гораздо меньшим, но более отборным войском, численностью, вероятно, около 3.000 человек. Они были набраны в основном из свит знатных семей Лоуленда и рыцарей Лотиана, которые собирались под знамена Дугласа и его отца с 1350-х годов. Позднее враги Дугласа говорили, что он отделился от основной армии и провел эту операцию без разрешения короля. Но более вероятно, что он  все же согласовывал свои действия с графом Файфом. Его целью, по-видимому, было связать английские войска, большая часть которых была сосредоточена к востоку от Пеннинских гор, и помешать им отправиться на помощь Бомонту в Камберленд.

В итоге Дуглас добился гораздо большего. В первые дни августа он стремительным маршем прошел на юг через Нортумберленд, сжигая на своем пути фермы и деревни и проникнув за реку Тайн почти до Дарема. Возвращаясь на север, он провел короткую демонстрацию перед стенами Ньюкасла. Город защищал хранитель восточного участка границы, сэр Генри Перси. Перси, старший сын графа Нортумберленда, был знаменитым паладином, которого Эдуард III посвятил в рыцари в возрасте тринадцати лет, и вся его карьера прошла в сражениях на шотландской границе, во Франции и на море. Ему было всего двадцать четыре года, но он уже получил прозвище Хотспур (Горячая Шпора) за свою наступательную тактику и быстроту передвижений. Во время стычки у ворот Ньюкасла Дуглас захватил вымпел Перси и когда шотландцы отступили, он послал своему противнику оскорбительное послание, похваляясь, что установит его на стенах замка Далкейт. Перси ответил, что его вымпел никогда не покинет Нортумберленд. За стенами Ньюкасла он собрал вассалов своего дома и войска Йоркшира и Нортумберленда. Их число, должно быть, составляло от 5.000 до 8.000 человек. Еще одно войско собралось в Дареме под командованием местного епископа Уолтера Скирлоу и находилось в пути. 5 августа Перси получил сообщение, что армия Дугласа расположилась лагерем у реки Рид, недалеко от замка Оттерберн, примерно в тридцати милях. Ранним утром он вывел своих людей из города и отправился в погоню, оставив приказ, чтобы даремская армия следовала за ним.

Незадолго до наступления сумерек, 5 августа 1388 года, английская армия прошла через деревню Элсдон, расположенную в трех милях к востоку от шотландского лагеря. Англичане были голодными и уставшими после долгого перехода. Становилось все темнее. Английские лучники были бы бесполезны в таких условиях. Но Генри Хотспур не хотел позволить шотландцам сбежать под покровом темноты и считал, что преимущество внезапной атаки позволит одержать верх. Верный своему прозвищу, он приказал немедленно атаковать и разделил своих людей на две баталии. Одна, под его собственным командованием, должна была нанести фронтальный удар по позициям шотландцев, а другая была отдана под командование сэра Мэтью Редмэйна, которому было приказано обойти шотландцев с севера и атаковать их с тыла. Шотландцы заканчивали ужин, держа оружие наготове, и собирались расположиться на ночлег, когда в лагерь прискакал конный разведчик с вестью о том, что англичане почти настигли их. "Армия Хотспура на подходе", — крикнул он. В спешке граф Мурей забыл одеть шлем а у Дугласа вообще не было времени надеть доспехи. Шотландский лагерь находился у подножия холма и шотландцы вскарабкались вверх по склону и выстроились в боевой порядок на вершине. Баталия Перси поднялась на холм в пешем строю без особого порядка и обрушилась на шотландцев с криками "Перси!" и "Святой Георгий!". Люди Дугласа отступили перед первым натиском, но держались стойко, а затем контратаковали при сгущающихся сумерках и заставили англичан отступить. Дуглас, "истинный факел шотландцев", по словам поэта описавшего битву, был убит в этой схватке пронзенный тремя копьями. Согласно знаменитой, но, вероятно, апокрифической истории, рассказанной Фруассару двумя рыцарями, участвовавшими в этой битве, когда соратники Дугласа несли его обнаженного и полубессознательного с поля боя, он приказал им поднять с земли его знамя и размахивать им, крича "Дуглас!", чтобы шотландцы не были деморализованы его смертью. В жестокой рукопашной схватке, усугубляемой тем, что в темноте трудно было отличить друга от врага, шотландцы добились полного превосходства. У подножия холма англичане попытались перестроиться, но граф Данбар, командовавший шотландским резервом, сел на коня и провел кавалерийскую атаку вниз по склону, рассеяв их по полю.

Большинство современников винили в этом поражении Генри Перси. Их критика имела большую силу. Поспешив вступить в бой с врагом, он атаковал его до того, как баталия Редмэйна подошла с севера, а епископ Даремский и остальная английская армия были еще далеко. Редмэйн достиг лагеря шотландцев вскоре после начала боя. Его люди потратили время на вырезание конюхов и слуг, которых шотландцы оставили охранять свой лагерь, а затем потеряли дорогу в темноте. Рано утром следующего дня они обнаружили трупы своих соотечественников, разбросанные по полям у Рид, в то время как шотландцы с триумфом стояли на вершине холма. Баталия Редмэйна напала на измученных шотландцев, отбросила их и преследовала на север до самой границы. Что касается епископа Скирлоу, то посреди ночи на дороге его встретил гонец с вестью о разгроме и тот сразу же повернул назад в Ньюкасл. Обе стороны понесли большие потери. Англичане потеряли примерно 550 человек убитыми и много пленными. Генри Перси, его брат Ральф и еще двадцать один рыцарь оказались в плену. Потери с шотландской стороны были почти такими же высокими. Они потеряли около 500 человек. Среди пленных были сэр Джеймс Линдсей и несколько других видных пограничных лордов[918].

В свое время Оттерберн был знаменитым сражением. Немногие события так убедительно показали англичанам, насколько изменилась ситуация со времен расцвета Эдуарда III. Это была первая крупная победа шотландцев на поле боя со времен Бэннокберна. Она вдохновила шотландцев на создание патриотических эпических поэм, начиная со стихов на латыни Томаса Барри, написанных вскоре после битвы, и заканчивая Балладой о битве при Оттерберне, которую в различных редакциях продолжали петь еще долго после окончания пограничных войн. "Когда я услышал старую песню о Перси и Дугласе, мое сердце волновалось сильнее, чем при звуках трубы", — напишет сэр Филипп Сидни два века спустя, в царствование Елизаветы I. Жан Фруассар, который знал Джеймса Дугласа еще мальчиком, когда гостил у его отца в Далкейте, приложил немало усилий, чтобы опросить тех, кто сражался в битве, и посвятил несколько своих самых ярких прозаических произведений распространению славы о ней среди его аудитории на континенте. Сражение в рукопашной между равными силами дворян с известными капитанами с обеих сторон и без лучников, которые могли бы повлиять на результат, олицетворяло все то, чем он больше всего восхищался в рыцарских войнах.

Из всех кампаний, сражений и стычек, великих и малых, о которых я поведал в этой истории, эта битва, о которой я сейчас говорю, была самой напряженной и самой лучшей, ибо не было там ни одного человека, ни рыцаря, ни оруженосца, который не исполнил бы свой долг до конца.

В стратегическом плане, правда, на карту было поставлено немногое. Дуглас все равно возвращался домой и за победой не последовало продолжения. Потери обеих сторон были примерно равны как по численности, так и по значимости. Генри Хотспур в конце концов был освобожден после почти годового нахождения в плену в обмен на сэра Джеймса Линдсея и 7.000 марок наличными. Но в политическом плане битва имела огромные последствия. Смерть главы дома Дугласов не оставившего наследника оставила пустоту в политическом и военном руководстве шотландского пограничья и политическую нестабильность, которая сохранялась в течение многих лет. Сложная сеть вассальной верности, созданная в Шотландской низменности за четыре десятилетия рыцарями Лиддесдейла и графами Дугласами, внезапно распалась. Обширные владения, простиравшиеся вдоль границы от Бервика до Лодердейла и на север до Абердиншира, оспаривались между различными ветвями семьи Дугласов и ведущими представителями шотландской знати. Под Карлайлом граф Файф оставил осаду города и удалился со своей армией в Шотландию, как только до него дошла весть о смерти Дугласа[919].

За морем последняя континентальная кампания, предпринятая Англией в XIV веке, закончилась с полным провалом. Маршал Луи де Сансер, командовавший французскими войсками на Гасконской границе, вошел в Ла-Рошель в конце июля в сопровождении нескольких ведущих дворян Пуату и отряда из 1.100 латников. Арундел вызвал его на полевое сражение, но опытный Сансер не собирался растрачивать свои тактические преимущества и ответил уклончиво. От Джона Гонта не было никаких признаков помощи. Герцог Ланкастер не планировал проводить крупные военные операции против Франции, а без обещанного подкрепления из Англии он вряд ли был в состоянии это сделать. В любом случае, агрессивные планы Арундела противоречили всем политическим устремлениям герцога и перечеркивали его переговоры с Кастилией.

Последняя страница длительных и сложных дипломатических переговоров Джона Гонта с Хуаном I была перевернута только 8 июля 1388 года, когда окончательный текст договора был скреплен печатью во францисканском монастыре Байонны. Байоннский договор, как и все предыдущие варианты соглашения Гонта с Хуаном I, обязывал их обоих действовать на благо мира между Англией и Францией. Есть все основания полагать, что Гонт отнесся к этому серьезно. 17 июля 1388 года кастильский король ратифицировал документ в городе-крепости Кастрохериз, к западу от Бургоса. Как только ратификационный договор оказалась в его руках, Гонт начал переговоры с представителями герцога Беррийского. Обе стороны встретились в августе возле удерживаемой англичанами крепости Мортань на северном берегу Жиронды. Там, 18 августа 1388 года, они договорились о перемирии до марта следующего года, охватывающем всю Францию к югу от Луары. Перемирие положило конец походу Арундела. Его армия погрузилась на корабли и отплыла восвояси. 3 сентября 1388 года флот прибыл в Уинчелси. Кроме разграбления залива Бурнеф, Арундел так ничего и не добился[920].

Когда 10 сентября 1388 года Парламент собрался для рассмотрения кризиса, стало ясно, что доверие политического сообщества к режиму лордов-апеллянтов исчезло. Сессия проходила в Кембридже, в августинском приорстве Барнуэлл, предположительно потому, что оно находилось вдали от политической напряженности Вестминстера и Лондона. Сравнительно немногие из тех, кто был избран в феврале, были переизбраны в сентябре. Ход судебных заседания неизвестен из-за утраты официальных документов, но ясно, что судебное преследование рыцарей двора Ричарда II, которое было отложено по завершении Беспощадного Парламента, было прекращено. Это решение отразило всеобщее разочарование Палаты Общин в поведении ведущих лордов-апеллянтов. Они были особенно недовольны результатами экспедиции Арундела. Она стоила больших денег, около 34.000 фунтов стерлингов или почти в два раза больше, чем половина субсидии, за которую проголосовал Беспощадный Парламент. Палата Общин обвинила Арундела в том, что он отправился на месяц позже назначенного срока, что, по их мнению, стоило ему поддержки герцога Бретонского и требовали объяснить, почему он просит жалованье за четыре месяца, когда он отслужил только три. Предложенные экономические меры и реформы, которые, как ожидалось, должны были преобразовать финансы правительства, не осуществились, и правительство лордов-апеллянтов подозревалось в сокрытии или растрате ресурсов короны, как и предыдущие правительства. В этом мнении была определенная справедливость. Апеллянты убедили Безжалостный Парламент разрешить им взять 20.000 фунтов стерлингов из пошлин на шерсть за их труды "во спасение короля и всего королевства", сумма, которая превышала все поступления от половинной субсидии, предоставленной в марте. Львиная доля этой суммы, вероятно, досталась безбедному герцогу Глостеру, но аппетиты Арундела были не намного меньше. Он оделил себя премией в 1.000 марок и удвоил свое собственное вознаграждение в качестве капитана Бреста. Эти мелкие скандалы лишь укрепили парламентариев в общепринятом мифе о том, что честное правительство найдет способ финансировать войну из собственных источников[921].

Что касается Совета, то он не был занят ведением войны с июня. Его члены уже общались с французским двором по поводу возможности долгосрочного перемирия, но для того, чтобы иметь хоть какие-то преимущества для переговоров, им нужна была убедительная угроза военных действий. Они изо всех сил пытались убедить Парламент профинансировать еще одну кампанию против Франции. Но их мольбы остались без ответа. План отправить еще один военный флот в море в том же месяце, похоже, был объявлен на открытии сессии, но почти сразу же от него отказались. На его место был выдвинут другой, довольно туманный план, предусматривающий неопределенную континентальную экспедицию весной 1389 года. Палату Общин интересовали только действия против шотландцев, и в конце концов она проголосовала за субсидию, в одну десятую и пятнадцатую от движимого имущества, гораздо меньше, чем требовал канцлер, к тому же зарезервировав ее для кампании возмездия на севере в следующем году. Парламент был распущен 17 октября 1388 года. Глостеру, Арунделу и Уорику удалось сохранить контроль над правительством еще на несколько месяцев, но они уже отказались от большей части своей первоначальной программы. Вскоре после этого английское правительство согласилось принять участие в конференции с представителями Карла VI на границе в Пикардии. Примерно в то же время Джон Гонт получил полномочия начать переговоры о заключении сепаратного мира между Англией и Кастилией[922].

* * *

В начале сентября 1388 года французская армия двинулась на Гельдерн. Герцог Бургундский возглавил передовой отряд двигавшийся на север из Шалон-сюр-Марн. Король в сопровождении коннетабля, герцогов Беррийского и Бурбонского, а также большинства ведущих дворян Франции выступил из Монтеро несколькими днями позже. С общей численностью в 16.000 человек это было самое крупное кавалерийское соединение, сформированное во Франции со времен Бурбурской кампании 1383 года. Масштабы кампании, которые значительно превышали то, что действительно требовалось, были обусловлены главным образом участием короля, который настоял на участии в ней вопреки здравым советам своих дядей. Герцоги предпочли бы меньшую армию с гораздо меньшим обозом, которую было бы легче снабжать. Трудности усугублялись выбором маршрута. Логичнее всего было бы сосредоточить армию у Лилля и пройти через восточную Фландрию и Брабант. Но ущерб и стоимость прохождения большой французской армии через их территорию привели в ужас города Брабанта, несмотря на то, что ее предполагаемой целью была защита их от врагов на востоке. Брабантцы угрожали опустошить страну и закрыть ворота городов перед лицом французского наступления. Поэтому Филипп, чье влияние там частично зависело от их доброй воли, был вынужден изменить маршрут армии, введя ее в Германию дальше на восток через Арденны и пройдя через герцогство Люксембург. Это означало поход по крутым, густо заросшим лесом долинам с плохими дорогами и очень скудными запасами провианта, чтобы прокормить такое большое войско[923].

24. Французское вторжение в Гельдерн, сентябрь-ноябрь 1388 года

Гельдернская кампания не удовлетворила жажду военной славы короля. Армия продвигалась под проливным дождем в течение двух недель, прежде чем преодолеть безлюдные перевалы Шнее-Эйфель, где было холодно, а земля уже покрыта снегом. 25 сентября 1388 года французы вошли в плодородные низины Юлиха, направляясь к южной границе Гельдерна. Там они разбили лагерь вдоль дороги к югу от города Эркеленц, пока их командиры обсуждали, что делать, и ждали подвоза припасов. Французская армия оставалась там в течение трех недель. Дождь лил не переставая, превращая палатки в мокрые тряпки, а землю в болото. Лошадям приходилось пробивать себе дорогу в грязи. Караваны повозок, доставлявшие припасы через холмы с Меза и Рейна, были остановлены наводнениями и оползнями. Герцог Вильгельм нанял отряды иррегулярных войск, большинство из которых составляли отряды немецких разбойников из-за Рейна, чтобы противостоять французскому наступлению. Эти люди следили за передвижениями французов с вершин холмов, внезапно нападали на отставших и фуражиров и совершали убийственные ночные атаки на французские лагеря. Продовольствие заканчивалось. Жизнь солдат, жаловался Эсташ Дешан, который был одним из них, была сплошной "гнилью, холодом и трясиной". Когда наступит зима, условия могли только ухудшиться. Некоторые французские капитаны открыто говорили о возвращении домой. На пути армии стоял город-крепость Рурмонд, блокировавший дорогу у слияния рек Мез и Рур. Оливье де Клиссон попытался выйти из тупика, спровоцировав сражение за стенами этого города. Он отделил от основных сил около 4.000 человек и двинулся вниз по долине реки Рур к городу в сопровождении Жана де Вьенна и Ангеррана де Куси. Французы выстроились в боевой порядок на равнине, но защитники не поддались на провокацию. Они приняли ту же тактику, которую французы применяли на протяжении тридцати лет во время вторжения английских армий и держались за своими стенами, а с наступлением сумерек французы были вынуждены вернуться в свои лагеря. Герцог Гельдерна следил за ходом кампании из Неймегена на Рейне. "Наводнения, морозы и дожди будут вести мою войну за меня, — сказал он, согласно Фруассару, тем, кто убеждал его в непобедимости французов, — к февралю даже самый агрессивный из них захочет вернуться домой к жене и детям".

На самом деле Вильгельму не пришлось ждать так долго. 7 октября 1388 года он предложил французскому королю вариант окончания войны без потери чести, который был быстро принят: извинения за оскорбительный язык его писем, но не за их содержание; некоторые территориальные уступки герцогине Брабантской, но только при условии, что соответствующие владения будут быстро переданы одному из его союзников; и обещание прислать предупреждение за год до возобновления войны. Это было все. Что касается более широкого конфликта с Брабантом, который якобы послужил поводом для войны, Вильгельм согласился передать его на рассмотрение арбитража, но на условиях, которые давали ему широкие возможности для политического маневра. 12 октября герцог предстал перед королем в маленькой деревушке Карренциг, где Карл VI разместил свой штаб, чтобы поставить свою печать на документе. Чтобы произвести впечатление на непокорного герцога, не пожалели никаких усилий. По обеим сторонам дороги, ведущей к огромному шатру, расшитому золотыми лилиями, были выстроены войска. Внутри король восседал на троне в полном вооружении, за его спиной стоял оруженосец, державший его шлем, а вокруг собрались его дяди, коннетабль и главные капитаны армии. Лицо Карла VI было как бесстрастная маска, ничего не выражающая и не говорящая, которую он был приучен демонстрировать тем, кого хотел поразить величием Франции. Король поприветствовал герцога только жестом. "И ничего не сказал", — добавил хронист. Однако, хотя Вильгельм Гельдернский получил прощение стоя на коленях, все знали, что это был спектакль, призванный скрыть провал французской армии.

Если кто-то и сомневался в этом, то глаза его открылись во время похода обратно во Францию. Французам не удалось пройти по римской дороге, которая шла вдоль западного берега Меза, потому что люди из Маастрихта и Льежа охраняли мосты и отказывались пропускать их. В Люксембурге они были встречены с ненавистью. В сельской местности были уничтожены все продукты питания, а города закрыли свои ворота. Отряды герцога Гельдерна, видя беспорядок в рядах французов и чуя возможность поживиться, преследовали отступающие войска на каждом шагу. Мосты охраняли от захватчиков большие отряды пехоты. Реки вышли из берегов после шести недель непрерывных дождей. Броды были непроходимы. Люди и лошади тонули, пытаясь пробраться через бурные потоки воды. Телеги теряли колеса и оси в рытвинах. Охромевших лошадей пришлось бросить. К концу октября потрепанная и голодная армия достигла французской границы, выглядя как потерпевшая поражение[924].

Непосредственным следствием фиаско в Германии стала дворцовый переворот при французском дворе. Профессиональные администраторы всегда были недовольны личной властью герцога Бургундского. Гельдернская кампания принесла им новых и могущественных союзников. Это было предприятие Филиппа Бургундского, задуманное в его личных интересах и навязанное Совету французского короля вопреки мнению многих его более опытных членов. Выбор маршрута движения армии также принадлежал Филиппу, как и решение договориться с правителями Юлиха и Гельдерна вместо того, чтобы огнем и мечом уничтожать их владения, что, несомненно, отвечало политическим интересам герцога в Нидерландах, но лишало капитанов армии добычи, на которую они рассчитывали. Прежде всего, бесславный исход кампании стал сильным разочарованием для короля, который вскоре начал возмущаться давлением, которое его дядя оказал на него в начале года.

3 ноября 1388 года, через неделю после возвращения из Гельдерна, Карл VI председательствовал на Большом Совете в зале архиепископского дворца в Реймсе. На нем присутствовали все знатные вельможи, участвовавшие в кампании, и когорта постоянных чиновников и юристов, вызванных по этому случаю из Парижа. Момент и место проведения Большого Совета были символичны. Это была годовщина коронации короля, которая состоялась в этом же городе восемь лет назад. Через месяц ему должно было исполниться двадцать лет — возраст, когда он мог уже лично управлять страной. И все же, когда в начале заседания престарелый кардинал-епископ Лаона Пьер Айселин поднялся, чтобы предложить королю отказаться от опекунов, это, очевидно, стало шоком. Айселин был глубоко уважаемым человеком, который был близок к трем сменявшим друг друга королям Франции. Дяди были ошеломлены, когда по залу пронесся ропот одобрения. Архиепископ Реймса выступил в поддержку предложения кардинала. Так же поступили и капитаны армии. Карл VI, который знал, что затевается, был готов к этому. Повернувшись к герцогам Беррийскому и Бургундскому, он поблагодарил их за усердие и верность на протяжении последних восьми лет, и заявил, что всегда будет рад их советам и помощи во время войны, а затем отпустил их. Герцог Беррийский и сказал, что он и его брат готовы подчиниться желанию короля; но они хотели бы обсудить с ним этот вопрос как следует после его возвращения в Париж. Однако решение было принято немедленно. В течение следующих четырех лет герцоги Бургундии и Беррийский были отстранены от управления королевством. К ним обращались за советом по важным вопросам и иногда принимали его, но они потеряли право направлять политику и стали не более чем случайными советчиками среди других людей. Герцоги считали, что все это было заранее спланировано королем и Клиссоном при поддержке их врагов при дворе[925].

Это было более или менее правдой. Год спустя, когда камергер Джона Гонта, сэр Ричард Эббербери Младший, находился при французском дворе по делам своего господина, его отвел в сторону Оливье де Клиссон. "Вы видите короля?, — спросил его коннетабль, — и, что вы о нем думаете?". И прежде чем изумленный англичанин успел ответить, он продолжил:

Я хочу, чтобы вы знали, что это я сделал его настоящим королем. Это я вырвал власть из рук его дядей. Позвольте мне сказать вам, что, когда он взял на себя управление делами, в его казне было не более двух франков. А теперь вы видите его богатым, удачливым и щедрым. С тех пор он, должно быть, раздал подарков на миллион франков, и все это — моя заслуга. Без меня он все еще был бы в том состоянии, в котором был раньше[926].

Клиссон, конечно, имел при этом свои важные интересы. Его собственному положению в Бретани серьезно угрожала враждебность герцогов Беррийского и Бургундского и их упорная поддержка Иоанна IV. Но отставка королевских герцогов была не просто интригой из ревности. Одобрение, которым было встречено обращение кардинала Лаонского в Реймсе, свидетельствует о том, что Клиссон и его друзья пользовались широкой поддержкой в политических кругах Франции. В частности оттуда исходила сильная поддержка программы административной и финансовой реформы, которая вряд ли могла продвинуться вперед, пока у власти находились герцоги Бургундский и Беррийский. Но основной проблемой было состояние королевских финансов. Коннетабль указал на нее в своем хвастливом обмене мнениями с Ричардом Эббербери. Нынешнее бремя налогов было политически непосильным. За последние четыре года было проведено не менее шести сборов таьли, помимо регулярного бремени от налогов с продаж и габеля. Однако денег постоянно не хватало и пришлось бы сильно сократить государственные расходы.

С отставкой королевских герцогов и их ставленников личность короля стала более значимым фактором во французской политике. Уже было ясно, что Карл VI будет совсем не таким правителем, как его отец. В двадцать лет он был широкоплечим, атлетически сложенным молодым человеком с густой бородой и светлыми волосами, которые уже начали редеть. Карл VI был искусным воином с сильным интересом к военному делу. Он был отличным наездником, умел обращаться с копьем и стрелять из арбалета не хуже любого из своих товарищей. Он также хорошо понимал свой статус короля. На протяжении веков французская монархия обросла слоем религиозного символизма и ритуалов. Как и большинство его предшественников, Карл VI должен был играть на публике роль иконы государства. Холодное достоинство, с которым он принял герцога Гельдерна в Карренциге, ничем не отличалось от лица, которое он показывал своим собственным подданным или радостным толпам, которые однажды вышли на улицы Авиньона, чтобы увидеть, как его несут к воротам, словно высеченное изображение. "Я никогда не видел государя, который выглядел бы столь хладнокровным и сопровождался людьми, чей облик был бы так похож на его собственный", — сообщал своему корреспонденту в городе Прато купец и финансист Франческо Датини. Но за стенами своих дворцов вдали от взглядов толпы, Карл VI производил впечатление на просителей и послов своей готовностью слушать и памятью на имена и лица. Однако даже это было маской. По мере взросления Карла VI его личная жизнь все больше расходилась с тщательно создаваемым образом короля. Он игнорировал обычай, согласно которому король не должен был участвовать в рыцарских турнирах и устраивал шумные попойки, продолжавшиеся до поздней ночи. В кругу друзей он надевал маскарадные костюмы, к немалому огорчению своих более консервативных министров. Он поздно вставал с постели и был безрассудно экстравагантным и отъявленным бабником. Король всегда оставался личностью. Но задолго до того, как его разум был затуманен болезнью и безумием, его способность к государственным делам была ограничена. Он был праздным, тугодумом и легко поддавался хандре и это делало его податливым для тех, кому он доверял[927].

Теперь главными фигурами в королевском Совете были Оливье де Клиссон, который оставался самым близким к королю политиком, герцог Бурбонский, единственный из дядей короля, сохранивший прежнее влияние, и Пьер ле Бег (Заика) де Виллен, бывший капитан французских наемников в Кастилии. Повседневное управление находилось в руках группы бывших слуг Карла V, которые прочно завладели расположением молодого короля и контролировали все доступы к нему. Бюро де Ла Ривьер, который постоянно находился рядом с королем, стал его самым влиятельным камергером. Жан ле Мерсье был назначен Великим магистром королевского двора и взял на себя ответственность за королевские финансы. Арно де Корбье ушел с поста председателя Парламента, чтобы стать канцлером Франции. Двое восходящих мужчин впервые стали заметными фигурами. Жан де Монтагю, отпрыск знатной династии королевских бюрократов, стал личным секретарем короля. После пятилетнего перерыва титул купеческого прево Парижа был возрожден для главного королевского чиновника столицы и присвоен молодому юристу Жану Жювенелю де Юрсен. Эти люди сформировали сплоченную команду, которая установила более прочный контроль над громоздким механизмом управления, чем любое предыдущее министерство. Хорошо осведомленный, хотя и недружелюбный наблюдатель отметил их необычную сплоченность. Они действовали коллективно, советуясь друг с другом наедине и поддерживая решения друг друга на Совете. Никому не позволялось подняться в правительстве короля, если он не был готов присоединиться к ним на их собственных условиях[928].

"И тогда во Франции начались пиры, поединки и танцы, больше, чем в течение многих предыдущих лет, — писал современник-биограф Жана де Бусико, — ибо молодые, энергичные и знатные люди призывали молодого короля к веселью, как это естественно для молодых душой людей в расцвете сил". В течение следующего года Карл VI отпраздновал свое совершеннолетие, устроив ряд грандиозных празднеств в Париже и его окрестностях. Однако ни одно из них не имело такого символического значения, как впечатляющие недельные торжества в Сен-Дени, которыми новый режим праздновал свой приход к власти и добивался популярности среди военной знати, ведущих фигур королевской администрации и парижской элиты. Поводом послужило посвящение в рыцари сыновей герцога Анжуйского, одиннадцатилетнего Людовика, титулярного короля Неаполя, и его брата Карла. Торжества были тщательно срежиссированной пропагандой королевского дома, намеренно придуманной для того, чтобы показать, что его судьба находится в руках молодого поколения. Ведущее место в публичных церемониях занимал сам король и его сверстники среди королевских принцев: младший брат Людовик, герцог Туреньский, и его кузены Пьер Наваррский, младший сын Карла Злого, Генрих, сын герцога Барского, и Жан (Иоанн), граф Неверский, восемнадцатилетний наследник герцога Бургундского. В течение трех дней участники состязались в поединках по спискам, установленным перед воротами аббатства, и пировали в огромном деревянном зале длиной почти 600 футов, специально построенном в большом дворе. Все происходило в соответствии с тщательно разработанными ритуалами, воссозданными на основе сказаний о Ланселоте и легенд о Святом Граале. Приглашения были разосланы в Англию, но единственными английскими гостями были изгнанники: Роберт де Вер, граф Оксфорд, который жил в Париже на пенсию от Карла VI; и Матильда Холланд, графиня Сен-Поль, единокровная сестра Ричарда II, теперь натурализовавшаяся во Франции, которой, как самой красивой из присутствующих женщин, была предоставлена честь вести лошадь короля. Оба они, должно быть, помнили День Святого Георгия 1377 года, когда под пристальным взглядом дряхлого Эдуарда III Англия праздновала приход нового поколения накануне одного из самых мрачных периодов своей истории. Как и молодым людям 1377 года, многим из аристократов в Сен-Дени суждено было встретить безвременную смерть в течение следующих трех десятилетий от рук убийц, палачей или самосуда, или на полях сражений при Никополе или Азенкуре. Празднества завершились 6 мая 1389 года замечательной церемонией, посвященной памяти Бертрана Дю Геклена, умершего девятью годами ранее. Меч и доспехи покойного коннетабля были внесены в церковь аббатства при свете сотен горящих факелов офицерами короны в сопровождении толпы родственников и сторонников Бертрана. Людовик Туреньский и молодые принцы королевского дома вышли вперед, чтобы предложить свои собственные мечи, как бы в знак прямой преемственности от великих дней Карла V к дням его сына[929].

Новая администрация немедленно приступила к реформированию государственного аппарата и уничтожению пышных зарослей чиновничества, которые привели к экспоненциальному росту королевского жалования для них за последнее десятилетие. Герцоги Беррийский и Бургундский требовали официальной доли в доходах короны теперь, когда они больше не могли назначить ее сами себе, а также хотели получить гарантию, что назначенные ими протеже будут в безопасности. Их вежливо выслушали, но их пожелания были проигнорированы по обоим пунктам. В течение следующих четырех лет поток новых грантов Филиппу Смелому сократился до менее чем пятой части от прежнего уровня. Дотации Иоанну Беррийскому сократились до незначительной струйки. Большое количество лишних чиновников, предполагаемых противников нового режима и сторонников политики высоких налогов последних пяти лет, многие из которых были обязаны своими местами дядям короля, были сняты с должностей. В последующие месяцы из королевского Совета хлынул поток постановлений и указов. В Парламенте произошли серьезные кадровые изменения и радикальная реформа его работы. Была предпринята попытка ограничить штат провинциальных бальи и сенешалей и упразднить бесчисленные привилегии, которыми они дополняли свои гонорары и жалованье. Особое внимание было уделено раздутой и эндемически коррумпированной финансовой администрации, которая, как считалось, потребляла до половины доходов, которыми она распоряжалась. Доходы королевских поместий были резко увеличены. Было предпринято наступление на повальную коррупцию и небрежную бухгалтерию закупочных контор королевского двора, где многие королевские чиновники в прошлом нажили свои состояния. Счетная палата вернула себе роль строгого аудитора, которой она когда-то славилась.

Нелегко изменить административную культуру, сложившуюся на протяжении многих поколений, но есть много свидетельств в пользу утверждения Оливье де Клиссона о том, что финансы короля были преобразованы, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Впервые после смерти Карла V стало возможным не только покрывать текущие расходы правительства, но и делать крупные регулярные выплаты казначею королевского двора для поддержания щедрости короля и его все более показного двора. Удалось даже создать значительный ежемесячный резерв на случай непредвиденных расходов в будущем. В то же время уровень налогообложения был снижен примерно на треть, что во многом способствовало популярности нового режима. Сбор последней тальи был прекращен в январе 1389 года. В течение следующих семи лет больше не вводилось никаких специальных налогов такого рода. Когда герцог Беррийский издал приказ о том, что сбор тальи должен в любом случае продолжаться в его собственных владениях, королевский Совет отменил его[930].

Одним из первых действий нового правительства после прихода к власти было принятие предложения англичан о проведении новой дипломатической конференции[931]. Взгляды мармузетов на внешнюю политику не сильно отличались от взглядов герцога Бургундского. Но потребность в мире у мармузетов была более острой, чем у него. Судьба их финансовых реформ и, в конечном счете, их собственное выживание в правительстве зависели от того, чтобы положить конец ежегодным сборам армии и флота последних двух десятилетий и добиться значительного сокращения расходов на содержание постоянных гарнизонов на границах. В то же время менее ощутимые факторы меняли настроения в обществе. Последние годы XIV века были временем сильного морального пессимизма, характеризующегося растущей озабоченностью грехом и личным искуплением, незащищенностью жизни и вездесущностью смерти, не только среди образованных священников, но и среди влиятельных слоев дворянства. Их мировоззрение было во многом обязано всепроникающему чувству упадка, которое тяготило французское политическое сообщество. Настроение общества омрачалось и другими событиями в мире за пределами Франции: церковным расколом, успехами турок-османов на Балканах, периодическими эпидемиями бубонной чумы. Коррупция, упадок, тщеславие политических и национальных амбиций — эти темы постоянно звучат в стихах поэта Эсташа Дешана и в трудах политических моралистов, таких как анонимный автор Songe du Vergier (Сон Садовника) и плодовитый Филипп де Мезьер. Те же темы постоянно появляются в произведениях молодой лирической поэтессы Кристины Пизанской, юриста Оноре Бонэ и оратора и ученого Жана Жерсона. Эти писатели не просто проповедовали своим сородичам. Все они принадлежали к миру политики. Им нужно было делать карьеру и угождать покровителям, большинство из которых принадлежали к высшим слоям дворянства и церкви. Songe du Vergier почти наверняка был творением одного из мэтров-реквизиторов Карла V. Дешан всю свою жизнь прожил при дворе, в армии и на гражданской службе монархии Валуа. Филипп де Мезьер был одним из советников Карла V. Бонэ присутствовал на дипломатических конференциях в качестве юридического советника. Жерсон, видная фигура в самом политизированном Университете Европы, регулярно читал проповеди перед королем.

В конце XIV века ненависть к англичанам во Франции была, вероятно, как никогда сильна. Тем не менее, в эти годы поддержка войны резко снизилась. Она ассоциировалась с расколом в христианском мире, с убийственным и все более бессмысленным военным тупиком, невыносимым бременем налогов и развращением нравов и политики, которое обычно сопровождало высокий уровень государственных расходов. В последние годы своей жизни даже Фруассар, подлинный певец аристократических чувств и величайший защитник рыцарства, выступил против того, что он считал бездумной жадностью и неизбирательным насилием класса воинов. Осенью 1389 года Филипп де Мезьер представил Карлу VI свою огромную аллегорическую работу Songe du Vieil Pélerin (Сон старого пилигрима). Написанная после увольнения королем его дядей, книга Филиппа представляла собой длинную мольбу о мире между Англией и Францией, об устранении церковного раскола и проведении нового крестового похода против возрождающейся силы ислама. Филипп считал молодость и неопытность Карла VI и Ричарда II их главным достоинством. Пусть они отбросят ненависть своих предков и старших родственников, людей, запятнанных кровью, вскормленных и обогащенных войной, прежде чем они вырастут и разделят их участь. Пусть они встретятся и решат все вопросы непосредственно друг с другом, без вмешательства юристов и дипломатов, которые служат лишь для того, чтобы старые ссоры оставались злободневными. Филипп де Мезьер был теперь братом-мирянином ордена целестинцев и называл себя в своих работах Старым затворником. Однако он не был гласом вопиющего в пустыне. Его неустанное лоббирование и способность апеллировать к самым сильным эмоциям современников привели к тому, что он обрел влиятельных последователей, включая короля[932].

3 мая 1389 года в Вестминстере произошла сцена, напоминающая события в Реймсе в ноябре предыдущего года и, вполне возможно, вдохновленная ими. Большой Совет собрался в палате Маркольфа, небольшом расписном зале на берегу реки в пределах дворцовой ограды. Ричард II вошел в зал, чтобы открыть заседание подготовленным заявлением. Он отметил, что ему уже исполнилось двадцать лет, когда мужчина имеет право вступить в наследство (на самом деле ему было двадцать два года), и призвал присутствующих магнатов ответить, имеет ли он право лично управлять государством. Все они ответили, что да, имеет, и вряд ли они могли сказать что-то еще. Бывшие лорды-апеллянты сидели среди советников, но без своих союзников среди парламентариев и городских купцов они мало что могли сделать. Ричард II заявил, что на протяжении двенадцати лет его правления им управляли другие. Эти годы, по его словам, характеризовались бесконечной чередой налогов, "и я не заметил, чтобы мое королевство стало сильнее от этого". Поэтому король предложил взять на себя управление делами. Повернувшись к канцлеру Арунделу, он потребовал от него сдать печати. Удивленный прелат передал их королю. Казначей и хранитель личной печати были уволены вместе с канцлером. Глостер, Арундел и Уорик были исключены из состава Совета. Арундел был также лишен адмиральства и капитанства в Бресте. Новым судьям, навязанным королю лордами-апеллянтами, было сказано, что они будут смещены, как только на их места найдутся другие. Было приказано провести чистку государственных служащих, в результате которой были уволены все те, кого лорды-апеллянты поставили в администрации. Не менее 400 человек, которых Ричард II считал креатурами своих врагов, были уволены из его двора[933].

Ричард II разыграл свою партию с большим политическим мастерством. Помимо чистки своих противников в администрации, он не начал кампанию мести против тех, кто их туда поставил. Накопившиеся за последние три года обиды были скрыты за маской милости. Приговоры Безжалостного Парламента были оставлены в силе. Судьям, которые консультировали короля на печально известном Ноттингемском Совете 1387 года, было позволено сгнить в ирландской ссылке. Роберт де Вер, Майкл Поул и Александр Невилл были оставлены до конца своих дней изгнанниками на континенте. На место этих упрямых людей, имеющих свое мнение, Ричард II назначил покладистую администрацию во главе с Уильямом Уайкхемом и епископом Брантингемским из Эксетера, пожилыми профессиональными администраторами, которые с явными опасениями заняли посты, которые они в последний раз занимали восемнадцать лет назад при Эдуарде III. Если эти люди что-то и отстаивали, то честное, экономичное правительство и идеалы государственной службы, мало чем отличавшиеся от идеалов мармузетов во Франции.

Тем временем король незаметно создавал свою собственную партию. Джон Гонт был отозван из Гаскони и осыпан почестями и милостями. Политические навыки герцога Ланкастера и его положение среди английской знати будут крайне необходимы в последующие годы. В то же время Ричард II обрел новых союзников среди молодого поколения английских дворян и помог им укрепить свое положение в стране. Его вздорный и жестокий единокровный брат сэр Джон Холланд стал графом Хантингдоном в 1389 году, и обрел крупные земельные владения на западе Англии. Его двоюродный брат Эдуард, способный и безжалостный сын Эдмунда Лэнгли, герцога Йоркского, в следующем году стал графом Ратлендом и доверенным военным и дипломатическим советником короля. Ричард II, по словам язвительного современника, "любил его больше всех живущих". Болингброк и Моубрей, более умеренные из бывших лордов-апеллянтов, были оставлены в Совете, а Моубрей стал так же близок к королю, как и в детстве. Даже Глостер и Арундел через несколько месяцев были вновь приняты в Совет, хотя они так и не восстановили свое прежнее влияние[934].

В еще одним, возможно, сознательным отголоском событий во Франции стало заявление  Ричарда II 16 мая, что если перемирие с Францией будет согласовано, он откажется от второй части парламентской субсидии, которая должна была быть собрана в июне. По его словам, это было "его собственное решение, принятое без чьего-либо совета"[935]. Вероятно, это было правдой. Ричард II хорошо понимал пагубные политические последствия высоких налогов и дестабилизирующий эффект войны, которая поставила его правительство в зависимость от постоянных субсидий Парламента. Со временем противостояние короля войне стало не просто политическим расчетом, а вопросом убеждения, имеющим важное моральное значение. Король всей душой включился в миротворческий процесс, который Глостер и Арундел терпели только из-за отсутствия какой-либо альтернативы. Возвращение Ричарда II к реальной власти в Вестминстере, последовавшее за захватом власти мармузетами в Париже, оказалось решающим моментом в долгой, полной разочарований истории англо-французских дипломатических контактов.

* * *

Новая мирная конференция открылась в Лелингеме на границе Кале вскоре после Рождества 1388 года. Обе делегации возглавляли ветераны дипломатии. Уолтер Скирлоу, епископ Даремский, в качестве клерка канцелярии, а затем хранителя личной печати участвовал в каждых англо-французских переговорах на протяжении десяти лет. Впервые он встретился со своими коллегами, Николя дю Боском и Арно де Корби, на заключительном заседании Брюггской конференции в 1378 году. Эти люди уже не раз пересекались на этой почве. К этому времени, разногласий между двумя главными воюющими сторонами оставалось совсем немного. Старые неразрешимые вопросы — оммаж, суверенитет и территориальные претензии на юго-западе — были отложены в сторону, пока стороны пытались согласовать условия долгосрочного перемирия, в котором они обе отчаянно нуждались. Кале перестал быть камнем преткновения, как только герцог Бургундский был оттеснен от власти. Кастилия, которая на протяжении многих лет была главным препятствием на пути к долгосрочному перемирию, исчезла из повестки дня после заключения соглашения Джона Гонта с Трастамарской династией. Единственным серьезным препятствием на переговорах в Лелингеме стала возрождающаяся мощь Шотландии. Англичане всегда отказывались рассматривать Шотландию как вопрос, который нужно обсуждать с французами. Это было их дело, внутренний вопрос с подчиненным королевством, чья ссора с Англией была старше войны с французами. "Они такие близкие наши соседи, что мы можем посетить их, не замочив ног, как и они нас", — говорили английские послы. Проблема заключалась в том, что шотландцы не были представлены в Лелингеме, а французы были связаны договором не заключать без них никаких долгосрочных соглашений. Насколько далеко готовы были зайти французы, чтобы защитить интересы этих неудобных союзников, еще предстояло выяснить. В середине января 1389 года конференция была отложена, а Николя дю Боск и его коллеги вернулись в Париж для консультаций[936].

Тем временем отношения между Англией и Шотландией резко ухудшились. 20 января 1389 года в Вестминстере собрался Большой Совет. Были утверждены планы большой карательной экспедиции на север, которая задумывалась еще с середины предыдущего года, а начало кампании было назначено на 1 августа. Томас Моубрей, граф Ноттингем, был назначен хранителем западного участка границы. Оборона Нортумберленда была поручена комиссии из четырех видных северных лордов. К сожалению, в целях экономии средств они были назначены только на июнь. В результате единственными организованными военными силами на месте были гарнизоны Бервика, Роксбурга и Карлайла. Воспользовавшись случаем, шотландцы возобновили свои вторжения. В течение марта и апреля была проведена серия исключительно разрушительных набегов. И снова основная тяжесть от этих операций пришлась на Камберленд и город Карлайл. По сообщениям, 200 человек были заживо сожжены в своих домах. "Все, что было у пограничных жителей, было сожжено и разграблено во время непрерывных набегов шотландцев, — жаловались они, — большинству из них теперь не на что жить, и они готовы покинуть эту пустыню". Лорд Бомонт, командовавший в Карлайле, предпринял короткий контрнабег на Тевиотдейл, но в остальном никто не выступил в защиту севера. Северным лордам, Перси, Невиллу, Клиффорду и Роосу, были обещаны средства на оплату их войск, но они ничего не получили. Насколько можно судить, они сидели по своим замкам, а Моубрей слишком поздно получил срочный приказ отправиться на север, чтобы принять командование обороной шотландской границы. Шотландия становилась дорогой головной болью. Военные действия на северной границе скоро начали съедать более 20.000 фунтов стерлингов в год, а авансы на военное жалованье для великой карательной экспедиции короля превысили эту сумму более чем в два раза. Такова была ситуация в начале мая 1389 года, когда Ричард II взял власть в свои руки[937].

В Кале дипломатический прорыв произошел через несколько дней после дворцового переворота в Лондоне. Английские послы достигли неофициального соглашения со своими французскими коллегами о статусе Шотландии. Французы отказались от настойчивого требования участия Шотландии в конференции. Это позволило возобновить официальные заседания в начале июня. Граф Солсбери, ярый сторонник мира с Францией и в свои шестьдесят один год последний оставшийся в живых из великих капитанов времен правления Эдуарда III, был добавлен к составу английского посольства и отправлен в Кале со свежими инструкциями по основным вопросам. Когда дипломаты собрались в церкви Лелингема 5 июня 1389 года, они почти сразу достигли соглашения. 18 июня они поставили свои печати на договоре о перемирии, которое должно было вступить в силу в августе и продлиться три года, в течение которых будут вестись переговоры о заключении постоянного мира. Шотландцы были оставлены на произвол судьбы, хотя король Шотландии был назван союзником Франции, так же, как и шотландские пограничные лорды, которые рассматривались как независимая держава, которой они к этому времени стали на практике. Чтобы убедить шотландцев сотрудничать, англичане, при поддержке французов, прибегли к комбинации дипломатии и силы. Моубрей, который к этому времени принял командование на границе, находился в Роксбурге и собирался возглавить большой конный рейд в Шотландию во главе объединенных сил восточного и западного участков границы. Позади следовало французское посольство с ультиматумом: если шотландцы не согласятся соблюдать перемирие, король Франции покинет их[938].

Но события развивались не совсем по плану. Военная сторона предприятия потерпела фиаско. Моубрей рассорился с северными лордами, которые считали его наглым чужаком и возмущались тем, что ему платили намного больше, чем им. Большинство из них отказались служить под его началом. В результате, когда 25 июня Моубрей выступил на север из Роксбурга, его сопровождали всего 1.500 всадников. Он оказался в значительном меньшинстве по сравнению с шотландцами и столкнулся с их решительными и эффективными действиями под руководством графа Файфа. Не имея возможности продолжать продвижение в Лотиан, Моубрей был вынужден отступить на восток и бесславно укрыться за стенами Бервика. Тем временем граф Файф обошел его и во главе большой шотландской армии вторгся в Нортумберленд, проникнув на юг до реки Тайн. Регион остался почти беззащитным и понес значительный урон. Примерно в середине июля шотландцы отошли, чтобы отвести домой добычу и пленных и перегруппироваться для новой атаки в еще большем масштабе[939].

Французские послы достигли шотландской границы в конце июля 1389 года. Они нашли шотландского короля в Данфермлине. Пьер Френель, молодой гражданский адвокат, возглавлявший посольство, имел большой опыт в шотландских делах и хорошо знал о напряженности, которую порождал союз с Францией. Он участвовал в 1384 году во французском посольстве в Шотландию, чтобы принудить союзников к нежелательному перемирию, и еще раз в 1387 году, когда в интересах Франции было подтолкнуть шотландцев к возобновлению войны. Два года спустя король Роберт II Стюарт был уже тенью того человека, которого знал Френель. Роберт, граф Каррик, его старший сын, который был главной фигурой при шотландском дворе во время его последнего визита, рассорился с ведущими лордами приграничья из-за наследства Дугласов, а затем стал инвалидом в результате несчастного случая. В результате его заменил младший брат, Роберт, граф Файф. Файф, принявший титул наместника, был более искусным политиком и гораздо лучшим полководцем, чем Каррик. Он также был самым настойчивым сторонником пограничной войны в Шотландии. Его союзник, сэр Арчибальд Дуглас, присвоивший себе графство Дуглас с большей частью его земель и последователей, был теперь самым богатым и могущественным из пограничных лордов. Между собой эти люди эффективно контролировали Шотландское королевство и их нелегко было убедить подписать перемирие. Они уже более года вели успешную войну против англичан без какой-либо существенной помощи со стороны Франции. Набеги были прибыльными и чрезвычайно популярными среди жителей низин и позволяли пограничным лордам инвестировать средства в прекрасных лошадей и доспехи, поддерживать своих сторонников в регионе и сохранять свое главенствующее положение в шотландской политике. Когда Френель находился при шотландском дворе, его вместе с сотрудниками повезли посмотреть на армию, которая готовилась к вторжению в Англию. Люди были собраны в дисциплинированные подразделения, хорошо одеты и вооружены. Многие из них заложили свои фермы и имущество, чтобы купить снаряжение. Увидев перед собой французских послов, солдаты стали насмехаться и выкрикивать оскорбления в их адрес. Потребовалось огромное терпение и сочетание угроз и уговоров, чтобы сдвинуть шотландцев с выбранного ими курса. Однако, в конечном счете, шотландские лидеры не были готовы рисковать потерей союза с Францией и в одиночку противостоять англичанам. Сам Дуглас, недавно вступивший во владение спорными землями и вызывавший неприязнь соперников, слишком много терял, если военная удача обернется против него. Поэтому предполагаемые силы вторжения были распущены. Примерно 2 августа 1389 года Роберт II поставил свою печать на Лелингемском перемирии[940].

* * *

На противоположном конце огромной территории Европы, которая была втянута в англо-французскую войну, короли Кастилии и Португалии получили уведомление о перемирии в конце июля 1389 года. На Жуана I, как и на Роберта II, распространялись условия перемирия при условии, что он согласится присоединиться к нему. По крайней мере, с ним консультировались заранее, поскольку его агенты находились в Вестминстере в ноябре 1388 года, когда готовились инструкции для Уолтера Скирлоу. Двусмысленность его положения, вероятно, его устраивала. С момента отъезда Джона Гонта в Байонну почти два года назад он и его коннетабль, Нуну Альвареш Перейра, вели периодическую войну против пограничных крепостей Хуана I и немногих уцелевших кастильских гарнизонов в Португалии, выбирая момент для нападения, используя проблемы противника и отвлекаясь на другие дела. Кампу-Майор, последний значительный кастильский оплот в Алентежу, сдался в декабре 1388 года во время первой сессии Лелингемской конференции. 23 августа 1389 года, примерно через месяц после того, как договор о перемирии достиг полуострова, Жуан I пересек северную границу и осадил галисийский город Туй, важный плацдарм в регионе, который все еще оставался самым недовольным правлением короля Хуан I. Напрасно кастильский король посылал гонцов с предложением соблюдать перемирие. Подвергшийся обстрелу артиллерии и неоднократным штурмам, Туй, наконец, сдался около 14 ноября, в то время как Хуан I все еще пытался собрать армию для оказания ему помощи[941].

Через две недели послы двух королевств договорились о трехлетнем перемирии на условиях, согласованных в Лелингеме. Перемирие ознаменовало окончательный триумф Жуана I. Его условия предусматривали, что в обмен на отказ от португальских завоеваний в Галисии кастильцы должны были вывести все свои оставшиеся гарнизоны из Португалии. Унижение Кастилии и истощение страны после сорока лет непрерывной войны были видны всем. Хуан I почувствовал это лично. Выступая перед Кортесами в Гвадалахаре в феврале следующего года, он назвал условия, которые он согласовал с португальцами, бесчестными для себя и своей короны. Но они были неизбежны. Страна была истощена выплатами жалованья французским наемникам короля и огромными компенсациями, причитающимися герцогу Ланкастеру. Опытных капитанов и кавалеристов, необходимых для сбора еще одной армии, больше не было. Совесть, по его словам, не позволяла ему больше затягивать войну. В более широком плане осада города Туй была незначительным делом. Но она оказалась последней организованной кампанией Столетней войны XIV века и последней из всех, которые велись на Пиренейском полуострове[942].

Глава XIV.

Гасконь, 1381–1393 гг.

Когда в мае 1389 года Карл VI объявил о своем намерении посетить три южных сенешальства своего королевства, это событие привлекло внимание к региону, который в течение десятилетия был политическим захолустьем[943]. Герцог Анжуйский покинул Лангедок весной 1379 года, чтобы заняться делами Бретани. После этого он практически не занимался управлением этой провинцией, пока не был окончательно освобожден от должности лейтенанта в апреле 1380 года. В течение шестнадцати лет герцог Анжуйский был на юге грозной фигурой. Его не менее грозный преемник Бертран Дю Геклен умер по пути на юг, направляясь в Лангедок, чтобы приступить к своим обязанностям генерал-капитана. Исчезновение этих двух людей оставило пустоту, которая так и не была заполнена. В Лангедоке и соседних провинциях региона власть перешла в руки череды амбициозных местных правителей, действовавших в союзе с англо-гасконскими компаниями. Завоевание того, что осталось от английского герцогства, остановилось.

Главными из местных магнатов были графы Арманьяк и Фуа. В течение многих лет затянувшаяся распря между этими двумя могущественными южными семьями была одним из основных источников политической нестабильности в регионе. Гастон III, граф Фуа (известный как Гастон Феб), был тонким политиком, который унаследовал свои владения в возрасте двенадцати лет в 1343 году и самостоятельно управлял ими с пятнадцати лет. Он был противоречивым человеком: трезвомыслящий правитель, диктующий одновременно письма четырем секретарям; утонченный государь, содержащий один из самых известных малых дворов Европы; одержимый скупец, хранящий сокровища в замке Ортез; решительный человек действия, собирающий прекрасные книги и написавший на изысканном французском языке молитвенник и трактат о охоте с ястребом; осторожный политик, подверженный внезапным вспышкам неконтролируемого гнева. Все это были разные стороны одной и той же загадочной личности. Гастон Феб потратил целую жизнь на создание крупного автономного княжества только для того, чтобы собственными руками убить сына, который должен был его унаследовать. Владения Гастона состояли из трех отдельных территории в Пиренеях: виконтства Беарн и прилегающих районов южной Гаскони на западе; небольшого виконства Небузан вокруг Сен-Годенс на востоке; и графства Фуа в верховьях реки Арьеж к югу от Тулузы. В дополнение к ним он унаследовал от своей матери значительный участок территории между долинами рек Тарн и Агу, к северо-востоку от Тулузы, включая большую часть южного Альбижуа. Большинство владений Гастона Феба располагались в горах и были бедны. Но в них проживало большое количество выносливых горцев для пополнения армий графа. Доходы от владений Гастона были невелики, но он разбогател на добыче захваченной во время своих войн и покровительстве вольных компаний. Граф быстрее, чем большинство французских дворян того времени, понял, что деньги стали более надежным капиталовложением, чем земля. Накопленные им сундуки с деньгами позволили ему заняться выгодной торговлей военнопленными и ссужать деньги под проценты нуждающимся принцам и капитанам, а также использовать свои собственные политические возможности, когда они появлялись[944].

Большая часть долгого правления Гастона Феба была направлена на создание консолидированного пиренейского государства на юге от Гаскони и Лангедока. Главными препятствиями на его пути были графы Арманьяк и их давние ставленники графы Комменж. Эти два знатных дома владели большей частью территории, разделявшей разрозненные части пиренейской державы Гастона. Графы Комменж были также главными противниками Гастона в Альбижуа. В 1375 году умер граф Пьер Раймон II последний представитель династии Комменж, оставив единственной наследницей десятилетнюю дочь Маргариту. Между графами Арманьяк и Фуа началась открытая война за руку наследницы. Гастон Феб вторгся в Комменж со смешанной армией, состоящей из его собственных подданных и гасконских рутьеров из гарнизонов в Пиренеях. Сэр Томас Фельтон, сенешаль английской Гаскони, выступил на его стороне. Граф Арманьяк контратаковал со своей собственной армией, также набранной в основном из профессиональных рутьеров. В 1378 году, после трех лет столкновений, Арманьяк захватил юную наследницу и насильно выдал ее замуж за своего старшего сына. Ее опекуншу, вдовствующую графиню, которая пыталась помешать ему, увезли под охраной и заперли в "восхитительном месте" в его владениях[945].

Когда в марте 1379 года мир был восстановлен, казалось, что Арманьяк одержал победу. Однако настоящим победителем стал Гастон Феб. Правда, он был вынужден согласиться с тем, что его соперник завладел Комменжем, но ему было позволено сохранить ряд стратегических позиций, которые он занимал в самом Комменже, а также впервые получить в эффективное владение земли своей матери в южном Альбижуа. Вскоре после заключения мира Гастон укрепил свое положение, присоединив всю территорию графства Бигорр, расположенного к востоку от Беарна. Его мечта о контроле над единым объединенным комплексом территорий на севере Пиренеев была практически достигнута, но ценой его триумфа стало десятилетие напряженности и нестабильности на юге Франции. Гарнизоны Гастона теперь смотрели с трех сторон на гарнизоны графа Арманьяка: в Гав-де-По на северной границе Беарна, в долине верхней Гаронны, где проходила граница Фуа с Комменжем, и на реке Тарн. "Ах, сир Жан, — сказал рыцарь, сопровождавший Фруассара по дороге в Ортез несколько лет спустя, — какие прекрасные стычки и жестокие бои я видел здесь между людьми Арманьяка и Фуа, ибо в те времена не было ни одного города или замка, который они не набили бы вооруженными людьми, чтобы изводить и опустошать владения друг друга"[946].

25. Основные владения графов Арманьяка и Фуа, 1375–1382 гг.

Война в Комменже проходила на фоне растущей активности рутьеров по всей южной и центральной Франции. В конце 1370-х годов в регионе действовало несколько сотен их гарнизонов. Большинство из них были небольшими бандами, имевшими не более чем местное влияние, которые быстро ушли или были перекуплены. Основная угроза жизни региона исходила не от них, а от более крупных гарнизонов, действующих группами и способных объединиться в значительные конные армии. Самая крупная операция такого рода была проведена из Карла в Кантале. В 1379 году здесь, вместе с обширной сетью гарнизонов-сателлитов, располагалось до тринадцати крупных гасконских компаний. Они были способны совершать набеги числом в несколько сотен человек в соседние провинции Перигор, Керси, Руэрг и Овернь и были более или менее защищены от офицеров французского правительства. Единственная серьезная попытка захватить Карла в 1377 году была оставлена, когда Бертран Дю Геклен, вызванный с севера, чтобы дать совет, объявил его неприступным. Подобные сети гарнизонов рутьеров действовали в меньшем масштабе в Керси и Лимузене. Провинциальные власти предприняли несколько попыток выкупить у них эти места. Но все они провалились по одной и той же причине: цена капитанов-рутьеров была выше, чем региональные ассамблеи могли собрать с местных налогоплательщиков, а соседние налогоплательщики отказывались помогать. По правдоподобным оценкам современников, общая численность вольных компаний, действовавших на юге Франции в конце десятилетия, составляла от десяти до двенадцати тысяч человек, из которых, возможно, три тысячи были обученными латниками.

Последствия для региона были катастрофическими. Внутренняя торговля прекратилась. Поля за стенами городов были заброшены и заросли сорняками и бурьяном. Беженцы и нищие толпились в городах. Делегации, отправленные для участия в провинциальных собраниях, передвигались по ночам с вооруженным сопровождением и отправлялись в путь с публичными молитвами за их безопасность. К концу 1370-х годов появились первые симптомы порочного круга, который разрушил большую часть провинциальной Франции в 1350-х годах. Война разрушила налоговую базу, тем самым лишив провинциальные общины возможности защищаться и подвергая их новым нападениям. Овернь, заявили ее Штаты в 1379 г.:

была доведена до такого состояния бедности и нищеты, что ее города и замки, обнесенные стенами, больше не могут быть защищаемы. Эти места плохо вооружены и настолько слабы, что любая значительная сила могла бы их завоевать. Две трети сельской местности заброшены и необитаемы, и остальные скоро окажутся в таком же состоянии.

Больше всего пострадали горы Оверни и их западные предгорья. Но и в Перигоре, Керси и Руэрге положение было не намного лучше[947].

Война рутьеров приобрела новый, более грозный характер после отъезда герцога Анжуйского на север. Правительство Лангедока было брошено на произвол судьбы, а налоговое истощение резко сократило его доходы. Урегулирование ситуации в Комменже и заключение договора между Кастилией и Наваррой, произошедшие почти одновременно в марте 1379 года, выбросили на рынок большое количество свободных от службы солдат. Вскоре они обрели внушительного лидера в лице Бертуки д'Альбре. Бертука вернулся из Наварры со своими сторонниками весной 1379 года и быстро восстановил свое прежнее верховенство над пограничными гасконскими компаниями. В их число входило большинство гарнизонов в Керси, которыми командовали его давние соратники, а также гарнизон Карла и его сателлиты, основанные еще в 1373 году его старым соратником Бернаром де Ла Салем. Под руководством Бертуки они достигли такого уровня координации, какого не видели со времен Сегена де Бадефоля в 1360-х годах.

Первым делом Бертуке пришлось обновить все имеющиеся у него позиции, чтобы перевести компании на новую, менее истощенную территорию. В этом начинании он нашел готового помощника в лице Жана II, графа Арманьяка. Арманьяк имел тесные связи с компаниями рутьеров, а одним из капитанов в Карла был его единокровный брат Бернар. Несколько других капитанов были наняты им во время войны за Комменж. Граф заключил ряд соглашений с провинциальными ассамблеями региона, по которым обязался организовать эвакуацию всех гарнизонов рутьеров из Оверни и с гасконской границы и избавить регион от дальнейших вторжений. В конце августа 1379 года граф заключил сделку с Бертукой о выкупе всех связанных с ним гарнизонов в Керси и Кантале за единовременную сумму, выплачиваемую в рассрочку, взяв комиссионные и плату за свои услуги. Арманьяк, вероятно, надеялся получить прибыль от этой сделки. Но его истинной целью было создание новой армии из рутьеров для действий против графа Фуа[948].

Граф Арманьяк без особых проблем собрал первые взносы, для выплаты компаниям и успешно побудил их покинуть свои крепости и направил их в долину реки Тарн близ Монтобана. Конечной целью, вероятно, были гарнизоны Гастона Феба в Альбижуа, в двух днях пути вверх по течению реки от Монтобана. Однако Арманьяк, как и другие до него, быстро обнаружил, что такие опасные вспомогательные войска трудно контролировать. Есть некоторые свидетельства того, что он не смог собрать оставшейся части обещанных им денег. Но по какой-то причине в конце 1379 года Бертука взял дело в свои руки. Он ушел со службы Арманьяку и во главе объединенных компаний отправился в грабительский поход по южной Франции, который продолжался около шести месяцев. Быстро пройдя через долины рек Тарн и Агу, Бертука в середине декабря вышел на равнину Лангедока. В течение нескольких недель его люди заняли по меньшей мере шесть укрепленных мест вокруг Безье и Нарбона и разграбили большую часть богатого прибрежного средиземноморского региона, пока им не заплатили откуп города Нижнего Лангедока. Затем, отступая на север через Севенны, в конце марта 1380 года рутьеры вторглись в Жеводан и захватили замки Монферран и Шатонеф-де-Рандон, расположенные к востоку и западу от кафедрального города Менде. Старый замок Шалье, доминирующий в долине реки Трюйер к югу от Сен-Флур, был захвачен примерно через шесть недель. Оттуда рутьеры потекли обратно в Овернь[949].

Вновь обосновавшись в своих старых охотничьих угодьях в центральной Франции, компании Бертуки нашли союзников среди нового поколения капитанов, некоторые из которых в последующие годы станут известными личностями. В шести милях к югу от Лиможа на скале над излучиной реки Брианс до сих пор можно увидеть впечатляющие руины крепости Шалюссе, XII века постройки. В апреле 1380 года Шалюссе занял Перро де Фонтан, известный как Ле Беарн (или Перро де Беарн). Вскоре это место стало одним из крупнейших гарнизонов рутьеров во Франции, насчитывавшим 500 человек. Гарнизон был способен выставить до 300 кавалеристов в одном рейде. Сам Перро разбогател на добыче. Его грандиозный укрепленный особняк и изысканные сады в Брассемпуи в южных землях Гаскони были наглядными символами его процветания. Еще большую известность приобрел давний соратник Перро Мериго Марше. В 1380 году он обосновался в Ле-Рок-де-ла-Борд в Оверни. Отсюда он распространил свою деятельность на Нижний Лимузен и большой коридор по долине Дордони, по которому между Гасконью и Овернью постоянно проходил поток солдат и добычи. Мериго Марше захватил еще и Шарлю-Шампаньяк, расположенный над ущельями верхней Дордони. Позже в том же году он вместе с Перро де Беарном захватил замок Меркер, сокровищницу и главную резиденцию дофина Оверни, который в то время служил во французской армии в Бретани. По собственному подсчету Мериго, этот захват принес 30.000 ливров добычи[950].

26. Основные гарнизоны рутьеров, 1379–1392 гг.

Несколько новых крепостей, которые компании заняли в конце 1370-х годов, были отвоеваны Бертраном Дю Гекленом во время его похода на юг весной 1380 года. В их число входили недавно захваченные крепости Шатонеф-де-Рандон и Шалье. Но преждевременная смерть коннетабля в июле 1380 года под стенами Шатонеф-де-Рандон оставила Лангедок под управлением временной администрации, которой руководила комиссия из королевских чиновников с ограниченным военным опытом. Рутьеры поняли, что настал их час. В октябре 1380 года, пока дяди короля ссорились в Париже, провинции Центрального массива были захвачены новым потоком конных отрядов рутьеров, поднимавшихся по долинам рек с запада. Выгодно расположенные на холмах города и замки были захвачены как базы для грабежей и дальнейших завоеваний. Два из них стали основными центрами операций рутьеров в центральной Франции. Карла, стены которого остались нетронутыми после его оставления в конце предыдущего года, был вновь занят 6 октября 1380 года его старым командиром, Гарси-Арно, бастардом де Каупен. Четыре дня спустя Перро де Галар, капитан-рутьер из Перигора, захватил Ле-Сайан, большой замок XII века, защищенный мощной стеной в трех милях к северу от Сен-Флур в южной Оверни. Существует достаточно много косвенных доказательств того, что Бертука д'Альбре руководил этими действиями. Он появился в Ле-Сайане в течение трех недель после его захвата. Довольно быстро обе крепости обзавелись новой сетью гарнизонов-сателлитов. Другие капитаны рутьеров, такие как Мериго Марше, перебрались сюда из соседних регионов, чтобы получить свою долю добычи. Сен-Флур, главный город региона, уже был поставлен на грань разорения в ходе компаний 1350-х и 1360-х годов. Теперь ему суждено было пройти то же испытание второй раз за поколение. Путешественники, направлявшиеся в город, сообщали, что вся страна на двадцать миль вокруг находится под контролем рутьеров. В начале следующего года горожане сообщили правительству в Париже, что их потери настолько велики, что они больше не могут постоянно поддерживать свои стены в надлежащем состоянии. Орильяк, крупнейший город Канталя, пострадал почти так же сильно, как Сен-Флур. Далее конные рейдовые отряды рутьеров из Оверни проникли в долину Роны, Тулузен и Нижний Лангедок. В Ниме впервые с 1360-х годов регулярно звучал набат[951].

В этом бедствии, как правило, винили графа Арманьяка. Он, безусловно, подвел общины, находившиеся под его защитой. Их жители заплатили ему целое состояние, чтобы он избавил их от компаний рутьеров, и все безрезультатно. Но ходили слухи, что граф виновен не только в халатности. Говорили, что он фактически потворствовал действиям рутьеров в 1380 году и, в частности, захвату Карла, в обмен на долю в добыче. Проверить в эти сообщения невозможно. Но, безусловно, верно то, что среди компаний, грабивших Нижний Лангедок, было несколько, капитанов которые в прошлом были на службе у Арманьяка, что должно было подтвердить распространяющееся мнение, что граф тоже враг. Уже осенью 1379 года Альби и, вероятно, другие города Лангедока обращались за защитой к графу Фуа[952].

Гастон Феб воспользовался этой возможностью, чтобы продвинуть свои собственные стратегические интересы. В октябре 1380 года Баскон де Молеон, капитан рутьеров, который был связан с Гастоном Фебом на протяжении четверти века, захватил Тюрье, мощный замок, доминирующий в ущельях реки Вьор к северу от Альби, на территории, традиционно контролируемой графом Арманьяком. Позже Баскон рассказал Фруассару, что он и его соратники проникли в сторожевую башню замка, переодевшись женщинами — одну из многих небылиц, которые хронист услышал от этого хвастливого гасконца. Место было немедленно осаждено королевским сенешалем, но через несколько недель он был вынужден уйти ничего не добившись. В ответ Арманьяк ввел отряд Перро де Галара в крепость Терсак на реке Тарн к западу от Альби. Бастард де Савойя, еще один выдающийся капитан рутьеров, который когда-то был одним из капитанов в Карла, был послан занять другие крепости региона от имени Арманьяка. Вслед за ними последовали другие компании рутьеров, провозглашая свою номинальную верность тому или иному графу. Между собой они превратили Альбижуа в поле боя. Баскон де Молеон утверждал, что за три года владения Тюрье он заработал 100.000 франков на грабежах и patis[953].

* * *

Именно в таких условиях в ноябре 1380 года герцог Беррийский был назначен королевским лейтенантом в Лангедоке. Эта новость вызвала смятение на юге. Города Лангедока совсем недавно избавились от герцога Анжуйского надеясь, что его преемником будет человек без дорогостоящего герцогского статуса и амбиций. Герцог Беррийский представлял собой худший из вариантов какой можно было ожидать. Жители Лангедока, по словам Фруассара, слышали, что он был "экстравагантным транжирой, который брал деньги и золото везде, где мог их найти"[954]. Он был столь же амбициозен, как и герцог Анжуйский, но не обладал его энергией, рассудительностью и харизмой. Назначение на должность лейтенанта герцога Беррийского было неудачным еще по одной причине. Его супруга была сестрой графа Арманьяка, а сам он был союзником дома Арманьяков. Во времена правления Карла V аксиомой королевской политики было то, что одной из главных функций лейтенанта короля в Лангедоке было поддержание баланса между двумя главными баронами региона. Это никогда не было так важно, как в 1380 году. С таким наследием герцог Беррийский столкнулся бы с огромными проблемами в Лангедоке, что бы он ни делал. Но он значительно ухудшил свое положение, оставшись в Париже до конца следующего года. А в его отсутствие граф Фуа сделал собственную заявку на власть.

Январь 1381 года стал временем активной политической деятельности в Лангедоке. Временная администрация созвала ассамблеи в каждом из трех сенешальств для рассмотрения требований правительства о восстановлении королевских налогов. Но города все еще страдали от фискального наследия герцога Анжуйского, их представители возмущались назначением герцога Беррийского, не доверяли временному правительству провинции и сомневались в его способности и, возможно, даже желании противостоять компаниям рутьеров. В результате администрация встретили полный отказ везде, кроме сенешаля Нима, который разрешил ввести подымный налог по заниженной ставке в четыре гроша. Представители временной администрации утверждали, и технически верно, что предсмертный указ Карла V не распространяется на налог с продаж. Но когда они попытались его собрать, то встретили яростные протесты. Представитель герцога Беррийского в провинции был избит толпой на улицах Нарбона. За кулисами, в провинциальных собраниях и в консульствах городов, агенты графа Фуа активно добивались поддержки альтернативного правительства под его собственным контролем.

Кризис наступил во время заседаний ассамблеи сенешальства Тулузы. Граф Фуа был представлен там одним из своих советников, Эмери де Рокфором. Эмери открыто осудил администрацию перед собравшимися. Держа в руках свои инструкции, он заявил, что Гастон Феб готов лично возглавить оборону Лангедока в обмен на субсидию в размере жалованья для 400 человек и ссуду в 200.000 франков. Он объявил, что Гастон Феб поведет 1.000 человек против компаний "французских или английских, от Бога или Сатаны" и устроит им такую взбучку, что они не посмеют украсть даже каплуна. После долгих дебатов собрание решило попросить короля назначить Гастона Феба своим лейтенантом. По словам собравшихся, они не хотели бы иметь никого другого. Если герцог Беррийский будет настаивать на своем, они будут сопротивляться ему силой. В Париж была отправлена делегация, чтобы передать это неприятное сообщение королю[955].

Гастон Феб не стал дожидаться ответа и с 1.000 человек был уже в пути. Около 15 января 1381 года он появился у стен Тулузы во главе смешанной армии из беарнских и гасконских наемников и был радушно принят в городе и назначен горожанами своим капитаном. В течение короткого времени он установил эффективный контроль над всей Тулузой, большей частью соседнего сенешальства Каркассон и разместил свои гарнизоны в стратегически важных точках региона. Из Мазера на границе Фуа, где он разместил свою штаб-квартиру, Гастон Феб написал королю письмо, в котором заявил, что будет подчиняться любому лейтенанту, которого тот решит прислать, за исключением герцога Беррийского. "Тот, кто посоветовал вам назначить вашего дядю лейтенантом в Лангедоке, посоветовал вам очень плохо", — писал он. В конце апреля делегаты от всех трех сенешальств Лангедока собрались в присутствии Гастона Феба в Мазере. Там они согласились выплатить ему субсидию, в которой они отказали уполномоченным короля Франции[956].

В Париже королевский Совет с тревогой следил за этими событиями. Парализованный налоговой забастовкой на севере и юге, Совет был не в состоянии вмешаться и даже не смог предоставить эскорт, чтобы герцог Беррийский мог достойно появиться на юге в своем новом лейтенантском звании. В конце концов, герцог покинул столицу и убыл в Овернь, в середине февраля 1381 года, чтобы собрать войска, которые он смог бы найти в своих владениях. Совет объявил, что другая армия двинется на юг, чтобы присоединиться к нему летом под номинальным командованием короля. Тринадцатилетний Карл VI уже достаточно осознавал свое королевское достоинство, чтобы выразить возмущение поведением графа Фуа и мятежных городов Лангедока. В начале апреля он принял Орифламму от аббата Сен-Дени в окружении пышности королевского двора. Но все это было блефом. Налоговые поступления возобновились только в следующем году, а на данный момент не было денег, чтобы вести гражданскую войну в Лангедоке. В частном порядке Совет уже решил предложить Гастону Фебу все, что он пожелает, при условии, что он признает власть герцога Беррийского[957].

Герцог Беррийский прибыл в Ле-Пюи в июне 1381 года. Там он собрал вокруг себя около 2.500 человек для вторжения в свои владения. Кроме небольшой личной свиты, армия состояла исключительно из рутьеров, находившихся на службе у графа Арманьяка. Примерно в последнюю неделю июня герцог вошел в Альби. Отсюда он отправил своих послов, чтобы начать переговоры с человеком, который всего пять месяцев назад заявил, что никогда не потерпит его присутствия в качестве лейтенанта в Лангедоке. У Гастона Феба было не менее 2.000, а возможно, и более 3.000 человек войска, но бросить вызов правительству силой оружия было бесповоротным шагом, на который он не собирался идти, если мог обеспечить свое политическое положение другими средствами. Поэтому он заключил сделку с герцогом, которая дала ему почти все, что он хотел. Он признал герцога лейтенантом, а взамен он получил солидную пенсию, обещание, что на службе у герцога будет столько же его людей, сколько и людей Арманьяка, и обязательство, что интересы Арманьяка никогда не будут превалировать над его собственными. Герцог ратифицировал эти условия 15 июля 1381 года в Ревеле, небольшом обнесенном стеной городке к востоку от Тулузы. На следующий день, отчаянно нуждаясь в деньгах, он распустил все отряды рутьеров Арманьяка. Они отступили на север, сжигая и грабя все по пути, и очевидно, намереваясь присоединиться к гарнизонам Арманьяка в Альбижуа. Но через пять дней, 21 июля, они попали в засаду на берегу реки Тарн у Рабастена, устроенную армией Гастона Феба под командованием Эмери де Рокфора. Большинство капитанов Арманьяка были взяты в плен, а их люди истреблены. Около 300 выживших в сражении были пойманы и повешены или утоплены в реке. Остальные рассеялись по холмам[958].

Теоретически Гастон Фебу ничего не сделал против лейтенанта короля, а армия, которую он разбил, находилась на службе у его врага. Но герцог был в ярости. В результате победы граф Фуа остался вершителем судеб Лангедока, так как командовал единственной крупной организованной военной силой в провинции. Его политические позиции на юге были намного сильнее, чем у герцога Беррийского. Большинство городов Лангедока по-прежнему отказывались принять герцога в своих стенах. Виконт Нарбона, объявивший себя сторонником герцога, столкнулся с тем, что горожане отвергли его власть, а его гарнизон в городской цитадели подвергся артиллерийскому обстрелу. Когда в сентябре 1381 года власти города Безье хотели принять герцога, разъяренная толпа напала на ратушу, убила большинство консулов и подожгла здание. Даже в Руэрге, в самом сердце владений Арманьяка, консулы Сент-Антонина были сметены толпой, которая захватила цитадель, провозгласила свою поддержку графу Фуа и впустила гарнизон, посланный на помощь восставшему городу. Необеспеченность герцога Беррийского была видна всем, когда они встретились с графом Фуа в начале августа. Герцог явился со своей скромной свитой, в то время как графа Фуа сопровождал грозный эскорт из 2.000 всадников[959].

22 сентября 1381 года Гастон Феб председательствовал на очередном собрании сословий трех сенешальств Лангедока. Оно проходило, как и предыдущее, в его родном городе Мазер. Здесь граф занялся посредничеством между провинцией и человеком, назначенным управлять ею. Компромисс, который был достигнут в результате дебатов, вряд ли понравился герцогу, но у него не было иного выбора, кроме как принять его. Больше не должно было быть запугивания местных собраний общин или отдельных городов. В будущем налоги должны были собираться только с согласия сословий всех трех сенешальств. Полученные средства должны были быть потрачены на создание постоянной армии, которая набиралась бы из "известных жителей", а не из рутьеров, и контролировалась консулами городов. Эти люди должны были быть использованы только против компаний рутьеров. Была разработана сложная схема взаимной военной поддержки, позволяющая извещать друг друга о происшествиях и разбираться с ними по мере их возникновения. Вся система должна была поддерживаться налогоплательщиками из расчета содержания одного латника, одного арбалетчика и одного конного пехотинца каждыми тридцатью домохозяйствами. Это, согласно текущей переписи налогооблагаемых домохозяйств, должно было обеспечить до 3.000 человек войска со всей провинции. Эти условия ограничивали использование налоговых поступлений новым лейтенантом лишь расходами на местную оборону. Больше не могло быть и речи о содержании герцогского двора или проведении наступательных кампаний против сохранившихся английских владений в Гаскони. После длительных переговоров, вскоре после Рождества 1381 года, герцог Беррийский подчинился. В новом году герцог сам смог председательствовать на собрании в Безье. Это не стало каким-то значительным событием. Представители Тулузы отказались явиться на собрание, а остальные, после продолжительных дебатов и с явной неохотой, согласились на скромный подымный налог в полтора франка (суммарно около 45.000 франков) для поддержки операций против компаний. Но даже и это оказалось почти невозможно собрать[960].

Главным проигравшим в результате этих событий стал граф Арманьяк. Он потерял большую часть своей территориальной власти и почти все свое политическое влияние. В военном отношении он так и не смог оправиться после катастрофы при Рабастене. В течение года после сражения между сторонниками двух графов велась разрушительная партизанская война в Альбижуа и Тулузене. Только в июне 1382 года Генеральные Штаты принудили соперников к непростому миру. Генеральные Штаты пообещали найти 40.000 франков, чтобы откупиться от около двадцати компаний рутьеров, действовавших в Лангедоке и долине Роны, большинство из которых были связаны с графами Арманьяком или Фуа. В течение следующих нескольких месяцев эти компании постепенно рассеялись или ушли в Центральный массив. К этому времени Арманьяк был поставлен на грань разорения. Он даже подумывал о том, чтобы перейти на сторону короля Англии. "Некоторые смерти — к лучшему, — написал сеньор д'Альбре, когда граф Арманьяк умер в 1384 году, — если бы он прожил дольше, то окончательно разрушил бы достояние своего дома"[961].

* * *

Офицеры английского короля в Бордо были праздными зрителями большинства этих событий. Финансовые трудности английского правительства в 1380-х годах очень сильно ощущались в Гаскони. Английская казна продолжала выплачивать жалование личной свите сенешаля, численность которой никогда не превышала 200 человек. Но в остальном английские доходы мало способствовали обороне Гаскони после 1379 года. Времена в Бордо были трудными. Большая часть внутренних районов, от которых зависел город, теперь находилась под французской оккупацией. Производство вина возрождалось, но цены были низкими. У английских сенешалей, прижатых к морю, было мало людей и не было денег. Их местные доходы сократились до менее чем 1.400 фунтов стерлингов в год, из которых на военные расходы выделялось едва ли 400 фунтов. Джон, лорд Невилл, занимавший пост сенешаля с 1378 по 1381 год, был последним сенешалем XIV века, который был способен развернуть полевую армию, пусть и небольшую, или даже содержать значительные гарнизоны. К концу своего срока полномочий даже он уже не мог этого делать. В письме королю в апреле 1380 года Невилл умолял о денежной помощи. Он захватил артиллерийский склад, оставленный герцогом Анжуйским в 1377 году и по его словам, он завоевал сеньоров двадцати трех замков и вел переговоры с капитанами еще тридцати. Как и любой полководец его статуса, Невилл утверждал, что стоит на пороге великих завоеваний, если только удастся найти средства для их оплаты. Но его мольбы остались без ответа. После его отзыва в Англию защита гасконской границы была возложена на жителей городов, которые укрепляли свои стены, и на владельцев и капитанов близлежащих замков, которые содержали себя за счет эксплуатации жителей, которых они должны были защищать. Выживание английского герцогства зависело не столько от его собственных усилий, сколько от бездействия правительства герцога Беррийского в Лангедоке. На суде в Париже в 1391 году лимузенский капитан Мериго Марше высказал мнение, что французы могли бы завоевать всю территорию герцогства, если бы были готовы держать в поле в течение года 1.200 латников и 300 арбалетчиков. Там была по меньшей мере сотня замков, которые сдались бы, даже не оказав сопротивления[962].

Не имея своей армии, офицеры английского короля в Бордо полностью зависели в наступательных операциях от иррегулярных войск. Сенешали содержали большую собственную компанию рутьеров, которая базировалась во Фронсаке, мощной крепости на северном берегу Дордони, к западу от Либурна. Капитаном Фронсака всегда был либо сам сенешаль, либо один из главных английских офицеров из его Совета. Гарнизон, который, судя по всему, по крайней мере, частично состоял из англичан, не получал жалованья от коннетабля Бордо, а существовал на награбленное в Перигоре, Ангумуа и Сентонже. Горстка английских авантюристов, обосновавшихся в герцогстве, сделала карьеру и состояние на пограничной войне. Генри Грин, английский капитан из Пюигильема в северном Перигоре, контролировал шесть гарнизонов в дополнение к своему собственному, чьи границы простирались до Дордони и дальше. Фронсак и Пюигильем, однако, были исключениями. Как правило, сенешали действовали через гасконские компании, находившиеся за пределами герцогства. Дворяне Борделе набирали свои собственные компании в надежде вернуть земли, которые они потеряли из-за французов, или пополнить свои уменьшившиеся доходы за счет военной добычи. Раймон де Монто и его племянник Аманье, которые были значительными территориальными магнатами на северо-восточной границе, держали большой гарнизон в Мюсидане на реке Иль, откуда они совершали набеги на большую часть южного Перигора. Другая компания, чей капитан не известен, в 1382 году захватила обнесенный стеной город Сен-Макер, на Гаронне. Далее вверх по течению у Комонов, Грайи и сеньоров де Леспар была совместная компания, которая постепенно проникала в провинцию Ажене. К 1384 году они создали постоянную базу в важном речном порту Порт-Сент-Мари и собирали пошлины на реках Гаронна и Ло[963].

Далее гасконские компании создали сети поддерживавших друг друга гарнизонов во всех провинциях, которыми Черный принц управлял в период своего величия, за исключением Пуату. Эти гарнизоны представляли собой важное военное присутствие в регионах, которыми англичане больше не управляли, но все еще претендовали на них как на свои собственные. Большинство из них имели тесные связи с английским правительством в Бордо. Перро де Беарн был достаточно известен там, чтобы сенешаль Гаскони назвал его одним из "ваших людей", когда докладывал о его делах Ричарду II. Мериго Марше служил оруженосцем английского рыцаря при осаде Лиможа в 1370 году. Он принес оммаж Джону Гонту "руки в руки". Группа рутьеров, не имевшая хотя бы номинальной верности королю Англии, была достаточно необычной, чтобы не рассказать о ней. Жоффруа Тет-Нуар, один из немногих бретонских капитанов, все еще действующих на юге Франции, обосновался примерно в 1378 году в старом замке Плантагенетов Вентадур в Нижнем Лимузене и продержался там более десяти лет, создав собственную сеть гарнизонов-сателлитов. В мире, полном ужасных преступлений, банда Тет-Нуара приобрела уникальную злодейскую репутацию. Моралист Филипп де Мезьер выделил его как архетипического мерзавца низкого происхождения, который присвоил себе статус рыцаря, никогда им не будучи, человека, чье мастерство, жестокость, хитрость и просто дерзость привели его к "великой власти и гнусной тирании". Возможно, Тет-Нуар и был хуже своих современников-рутьеров, но очевидно, что главная причина, по которой его считали негодяем, заключалась именно в том, что он вообще отказывался от какой-либо политической верности. Он никогда не называл себя никем иным, кроме как бандитом, сражающимся, по словам Фруассара, "против английских и французских интересов в равной степени"[964].

По мере истощения ресурсов министры английского короля в Вестминстере и Бордо все чаще прибегали к услугам компаний. Весной 1381 года Бертука д'Альбре посетил Англию для переговоров с Джоном Гонтом и министрами Ричарда II. В общих чертах предложение Бертуки заключалось в том, что он должен получить огромное наследство своего кузена Берара д'Альбре, сеньора де Лангуаран, который недавно был убит попав засаду, не оставив наследников. Большая часть этого имущества находилась на оккупированной французами территории в Борделе. Кроме того, Бертука хотел захватить еще более обширные территории, которые когда-то принадлежали сеньорам Комон, состоящие из разрозненных владений, расположенных между Гаронной и Дордонью. В настоящее время их занимали Бофоры из Лимёй, которые получили их от герцога Анжуйского после повторного завоевания в начале 1370-х годов. Взамен Бертука предложил использовать свои отряды для завоевания этих мест и создания проблем для французов в других местах. Он также утверждал, что в состоянии добиться сдачи Бержерака и Ла-Рошели. Насколько серьезны были эти претензии, сказать трудно, но Бертука, несомненно, был в союзе с капитаном Бержерака и, похоже, имел союзников в Ла-Рошели. Английское правительство было крайне заинтересовано и предоставило ему ряд стратегически важных городов и замков вдоль нижнего течения Дордони в дополнение к желанным сеньориям при условии, что он сам вернет их. Как и все, что делал Бертука, это было коммерческим предприятием. Для финансирования завоевания он взял значительные займы у лондонских филиалов итальянских банков и синдиката городских финансистов, заинтересованных в торговле вином. Эти долги в конечном итоге были обеспечены доходами от королевской лицензии на экспорт вина по морю с оккупированных французами территорий в долине Дордони[965].

Бертука вернулся в Гасконь в начале 1382 года и приступил к завоеваниям. В Бордо была набрана армия наемников. План состоял в том, чтобы захватить Энтр-де-Мерс, район к востоку от города, где были сосредоточены бывшие владения Берара д'Альбре. Затем он должен был двинуться в долину Дордони. Очевидно, в Энтр-Де-Мерс ему было оказано некоторое сопротивление, но оно было слабым.

Случайно или намеренно возвращение Бертуки д'Альбре из Англии ознаменовало начало нового всплеска активности рутьеров по всей южной Франции. Самой большой концентрацией компаний рутьеров оставались десять-пятнадцать гарнизонов, связанных с Карла, которые всегда обращались за руководством к Бертуке д'Альбре. Они действовали вместе как единая объединенная компания и осуществляли почти полный контроль над обширной территорией в Оверни и Кантале, простиравшейся на юг до Руэрга и Жеводана и на восток до Веле. С ними были тесно связаны гарнизоны по крайней мере восьми замков в соседней провинции Керси, которые были заняты собственными отрядами Бертуки и которыми командовали два его лейтенанта: Ноли Барбе, капитан из Пинсака на Дордони, и Бернар Дуа, чья главная база находилась в Монвалане на небольшом расстоянии вверх по реке. К северу от обширной территории, занятой конфедерацией Карла, существовали две различные группы гарнизонов рутьеров, действовавших из Нижнего Лимузена, которые сотрудничали с капитаном Карла, когда им это было выгодно. Одна группа контролировалась Перро де Беарном и Мериго Марше, которые обычно действовали в тесном сотрудничестве; другая — бретонцами Жоффруа Тет-Нуара в Вентадуре. Эти капитаны контролировали около сорока крупных гарнизонов на западных склонах Центрального массива в дополнение к большому количеству мелких крепостей, укрепленных церквей и фермерских домов, которые служили местными складами и центрами сбора. В провинциях, граничащих с Гасконью, в Ажене, Перигоре, Ангумуа и Сентонже, действовало примерно пятьдесят или шестьдесят гарнизонов[966].

Единственная организованная попытка обороны с французской стороны была предпринята в Оверни, где французский маршал Луи де Сансер изо всех сил пытался сдержать растущую волну разбоя. Его трудности прекрасно иллюстрируют трудную задачу, стоящую перед организованными армиями, по вытеснению хорошо подготовленных компаний рутьеров из отдаленных горных крепостей, расположенных на обширной и негостеприимной местности. Маршал прибыл в Овернь в июле 1382 года, но ему пришлось провести большую часть времени, торгуясь с жителями провинции о деньгах и военной службе, прежде чем он смог что-либо предпринять. Кампания, когда она все-таки началась, обернулась катастрофой. Прибыв в Сен-Флур в августе, Сансер объявил о своем намерении расправиться с четырьмя ближайшими к городу гарнизонами. Но он не смог собрать более 400 человек. Два замка все же были захвачены, но рутьеры устроили засаду на подходе к третьему и уничтожили обоз с осадной техникой, вынудив Сансера отступить. Ле-Сайан, четвертая и самая большая из захваченных крепостей, даже не подверглась нападению.

Уход Сансера из региона стал сигналом для нового взрыва активности рутьеров. 18 октября 1382 года гасконские компании захватили замок епископов Клермонских в Аллезе, инцидент, который в течение многих лет после этого считался показателем проблем защиты французской сельской местности от вольных компаний. До того, как ландшафт был изменен в связи со строительством водохранилища Грандваль, Аллез стоял на высоком утесе над ущельями реки Трюйер к югу от Сен-Флур. Его четыре высокие круглые башни до сих пор возвышаются над местностью на многие мили вокруг. Крепость была бы неприступной, если бы епископы упорно не отказывались тратить деньги на ремонт и содержание гарнизона. В 1382 году Аллез защищал человек, который большую часть своей карьеры проработал в бухгалтерии епископского двора, ему помогали двое слуг из крестьян не имевших никакой военной подготовки, одному из которых, по слухам, было около сотни лет. Как заметил лейтенант бальи, это была "хорошая крепость, но бесполезная". Средь бела дня ее взяли всего двенадцать человек из гарнизона Карла. Они выскочили из леса, поразили арбалетным болтом слугу, работавшего у ворот, и ворвались внутрь крепости. Вскоре после этого появилась целая орда каменщиков и плотников, чтобы провести ремонт, сделать помещение пригодным для жилья и построить новую башню. Бернар, бастард де Гарлан, человек, ответственный за этот захват, был назначен командиром всех компаний рутьеров, действовавших в окрестностях Сен-Флур. 23 октября, через пять дней, этот человек вошел в Сен-Флур под охраной конвоя и толпы телохранителей и за хорошим ужином объяснил консулам, во что им обойдется его присутствие в их регионе[967].

27. Города в осаде, 1379–1389 гг.

Сен-Флур платил patis по целому ряду соглашений с конфедерацией рутьеров обосновавшейся в Карла. Эти соглашения обходились в кругленькую сумму и редко давали надежную защиту. Они не защищали чужаков, приезжавших в город, которым приходилось нанимать охрану, да и капитаны рутьеров не всегда могли контролировать своих людей. Когда срок действия договоров истекал, или одна или другая сторона обвинялась в их нарушении patis накапливался в виде долга. Тогда капитаны выписывали каперские патенты — процедура, заимствованная из международного права и постепенно утвердившаяся на практике, которая позволяла им взыскивать долг с любого жителя той же местности. Рутьеры снова появлялись в городе, уводили скот и людей, уничтожали посевы и здания, пока горожанами предпринимались отчаянные попытки заключить новое соглашение перед лицом все более непомерных требований. Капитаны, принадлежащие к разным конфедерациям, отказывались выполнять соглашения и пропуска на безопасный проезд друг друга. Мериго Марше, например, основал гарнизон в Фортюньере на расстоянии дневного перехода от Сен-Флур и настаивал на том, что дальнейшие выкупы должны выплачиваться и ему. Тюшены не считались ни с чьими соглашениями и договорами. Группы крестьянских изгоев, усиленные небольшим числом обнищавших беженцев из городов, без разбора нападали на обнесенные стенами города и замки рутьеров, убивая своих жертв с жестокостью, превосходящей все, за что были способны вольные компании. Скрупулезные отчеты, которые вели консулы Сен-Флур, день за днем описывают разворачивающуюся катастрофу. Как правило, в неделю совершалось от двух до пяти налетов, большинство из которых приходились на долину из Аллеза. Жители были вынуждены дежурить посменно, каждый человек проводил на стенах в среднем две-три ночи в неделю. Для уплаты patis, взимаемых компаниями, и для покрытия расходов на оборону были введены тяжелые налоги, а для ремонта стен безвозмездно изымались строительные материалы. Торговля в городе заглохла. Без урожая, собранного в окрестностях, жители постоянно жили на грани голода. Мужчины уезжали, чтобы найти средства к существованию в других частях страны. Женщины и другие бесполезные рты были вытеснены за ворота, чтобы сохранить запасы продовольствия[968].

Сен-Флур был крайним случаем, но он не был уникальным. "Дорогие господа и добрые друзья, — писал капитан трех местных гарнизонов консулам Бержерака в властном стиле, который его клерк позаимствовал из французской королевской канцелярии, — поскольку вы находитесь ближе к Бридуару, Исижаку и Банну, чем к любому другому английскому гарнизону, я приказываю вам немедленно явиться в Банн для заключения договора о patis, в противном случае вам лучше держаться настороже, иначе мы нанесем вам весь возможный ущерб". В 1382 году Бержерак подвергался атакам по меньшей мере шести гарнизонов рутьеров и выплачивал patis трем из них. Консулы города вели дневник набегов, в котором записывали потери скота, зданий и виноградников, а также мужчин и женщин, искалеченных, похищенных или убитых. За первые девять месяцев, охватываемых этим документом, с февраля по ноябрь 1379 года, они насчитали сорок нападений конных рейдеров, в среднем примерно по одному в неделю. Однако жизнь в таких провинциальных городах, как Бержерак и Сен-Флур, вероятно, была бы еще хуже, если бы они отказались платить patis. В городе Родез Бург платил patis, а Сите — нет. Свидетельства показывают, что Бург выживал более или менее невредимым. Но в Сите в 1383 году было перечислено более двадцати гарнизонов, чьи постоянные грабежи доводили его жителей до нищеты. "Отправляйтесь в форты, берите с собой еду, выгоняйте скот из региона…", — провозглашал городской глашатай со ступеней собора в базарные дни, когда ожидался набег. То же самое было и в Альби, окруженном десятью англо-гасконскими гарнизонами на службе графов Арманьяка и Фуа, где горожанам запрещалось выходить за ворота без оружия. Сен-Антонин в Руэрге был атакован семью англо-гасконскими гарнизонами, а Фижак — четырнадцатью[969].

Похищение горожан и путешественников, оказавшихся за стенами без охраны, было ужасающим зрелищем. Мужчин попавших в руки разбойников, которые внезапно появлялись из леса и уводили в ближайший замок со связанными за спиной руками и скрепленными ногами под брюхом лошади. Большинство из них не стоили своего содержания в плену, и чтобы заставить родственников раскошелиться, с ними обращались намеренно жестоко. Жоффруа Тет-Нуар и Перро де Беарн были печально известны своими зловонными ямами, в которые они заключали своих пленников. Кондитер, которого судили за разбой в Шатле в 1391 году, сказал своим судьям, что его работа заключалась в том, чтобы избивать или морить голодом пленников, пока они не согласятся заплатить выкуп. Он подсчитал, что около шестидесяти его жертв умерли в процессе пыток. Однако подавляющее большинство пленников были крестьянами и рабочими, чьи выкупы были ничтожно малы. В 1382 году расследование деятельности рутьеров в замке Кастельжалу в Лангедоке показало, что средний выкуп составлял двадцать франков за живого пленника и двенадцать за труп. Но многие не могли позволить себе даже этого и их заставляли работать или убивали[970].

28. Операции рутьеров, осень 1383 года

Бертуке д'Альбре так и не удалось завершить свой грандиозный план завоевания. Он попал в плен во время стычки летом 1382 года, и, хотя, судя по всему, его довольно быстро выкупили, его здоровье было подорвано. Он умер в сентябре следующего года. Его смерть лишила англичан союзника, обладавшего большой хитростью и организаторскими способностями, и поставила крест на перспективах возвращения Бержерака. Преемником Бертуки стал до сих пор малоизвестный капитан-рутьер из Ландов по имени Рамоне де Сорт. Рамоне называл себя племянником Бертуки. На самом деле он был сыном одного из соратников старого воина с ранних лет его карьеры. Бертука назначил его своим лейтенантом в Керси после отъезда в Англию в 1381 году и на определенном этапе сделал его наследником всего своего имущества за пределами Борделе. То, что после его смерти его выбор был в целом уважаем его соратниками, является данью силе личности Бертуки и прочности созданных им союзов. Рамоне стал главным капитаном шестнадцати замков рутьеров в Керси и по меньшей мере двух в Перигоре. В конечном итоге он, похоже, занял место Бертуки даже в Оверни, хотя лично командовал там только одной крепостью. Ясно только то, что Рамоне де Сорт, хотя и сражался ради прибыли, как и все ему подобные, считал себя английским партизаном, как и Бертука. Он подписывался в документах как "капитан короля Англии". В договорах о выкупе он оговаривал свои обязательства перед Ричардом II и заявлял, что будет волен снова начать войну, если представитель короля прикажет ему это сделать, а его люди шли в бой с кличем "Святой Георгий!"[971].

Было ли это делом рук Рамоне или нет, но его появление на сцене совпало с очередным увеличением размаха и смелости операций рутьеров. В сентябре 1383 года объединенные компании из Карлá и Вентадура предприняли дальний рейд по долине реки Алье, и дошли до Ниверне, более чем в 150 милях к северу от их базы. В какой-то момент поступило сообщение, что они направляются через плоскогорье Морван в Бургундию. Попытки компаний расширить свое влияние на север обычно срывались из-за бдительности офицеров герцога Бурбонского в Бурбонне, сильной местной сплоченности дворянства Пуату и непроходимого барьера реки Луары. В последующие годы были предприняты другие попытки проникнуть к северу от реки, но ни одна из них не увенчалась успехом. Однако на юге и западе дела у компаний шли намного лучше. Примерно в октябре 1383 года Рамоне де Сорт сам возглавил большой рейдерский отряд в походе из Керси на юг и осадил Пенне д'Альбижуа, важный королевский замок в ущелье реки Аверон. Осада с привлечением сил такого масштаба была чем-то новым в истории вольных компании, которые традиционно избегали сложных и длительных операций. Через несколько недель Рамоне захватил Пенне и сделал его базой для новых рейдов вглубь Тулузена. Из Лимузена англо-гасконские компании продвинулись на юг к Бержераку и на запад в Сентонж. Перро де Беарн на некоторое время обосновался в большой крепости семьи Гонто в Бироне, к югу от Дордони. В Сентонже его подчиненные и союзники захватили по меньшей мере шесть крепостей вдоль реки Шаранта, парализовав главный судоходный путь региона, что явно было согласованной кампанией по завоеванию[972].

* * *

Поскольку деятельность компаний ограничивалась южными и центральными провинциями, она не оказывала большого влияния на политиков в Париже, где принимались основные стратегические решения по ведению войны. Единственными влиятельными фигурами, проявлявшими реальный интерес к этой проблеме, были герцог Бурбонский, чьи владения находились на передовой линии их операций, и маршал Сансер, который провел большую часть своей карьеры в этом регионе. К югу от Дордони контроль над гасконской границей и оборона от компаний оставались в ведении герцога Беррийского как королевского лейтенанта в Лангедоке. Его внимание, как правило, было занято чем-то другим, а оборона не осуществлялась из-за скудости ресурсов. В 1383 году в Лангедоке были вновь введены налог на продажи и подымный налог, но анархия и разбойничьи нападения продолжали снижать доходы. Число налогооблагаемых домохозяйств в трех сенешальствах составляло 31.000 на момент отъезда герцога Анжуйского, что само по себе означало сокращение более чем на 60% с 1370 года. В 1387 году эта цифра составляла всего 23.000 и продолжала снижаться. Большая часть собранных средств была присвоена военными казначеями в Париже для финансирования последовательных попыток вторжения в Англию или присвоена придворными казначеями герцога Беррийского для финансирования его роскошного образа жизни. В 1370-х годах налогоплательщики Лангедока покрывали почти все расходы на кампании против английских владений в Гаскони. В 1380-х годах они не могли даже покрыть расходы на собственную оборону и внутреннее управление. Эти проблемы могли бы поставить а тупик и более умного и усердного человека, чем герцог Беррийский. Однако герцог не был ни способным, ни прилежным. Он был плохим администратором, не разбирающимся в финансах и не интересующимся военным делом, проведшим в Лангедоке всего двадцать три месяца из тех девяти лет, когда он был там лейтенантом Карла VI. Герцог Беррийский предпочитал жить в Париже[973].

Корень проблемы заключался в раздробленности обороны в то время, когда компании научились координировать свои действия и концентрировать силы. Никто из Совета герцога Беррийского в Тулузе не обладал достаточным авторитетом, чтобы руководить обороной территории, простирающейся от Роны до Атлантики и от Дордони до Пиренеев. Поэтому местным чиновникам пришлось выполнять эту работу по частям. Они должны были находить людей и деньги для выполнения этой задачи в своих округах, в общинах, которые они защищали. Поскольку именно эти общины больше всего страдали от деятельности компаний, они редко были в состоянии заплатить много. История этих лет — это бесконечные споры с городами и местными ассамблеями, которые приводили к набору крошечных армий для сугубо местных операций, как правило, не более чем на несколько недель. Когда капитан Пенне д'Альбижуа обратился за помощью к сенешалю Тулузы во время осады 1383 года, никто не шелохнулся. Даже в пределах одной провинции город Клермон не захотел прийти на помощь Сен-Флур или Каору, а Фижак или Мартель — на помощь Каору. Было предпринято несколько попыток объединить ресурсы провинций Центрального массива и ни одна из них не увенчалась успехом. В июне 1381 года герцог Беррийский уговорил провинциальные Штаты Оверни создать лигу с четырьмя соседними провинциями, чтобы собрать объединенную армию в 500 человек на четыре месяца. Эта затея провалилась из-за партикуляризма различных провинциальных ассамблей. Руэрг, которому было предложено принять участие в лиге, отказался от этого, а Жеводан, Веле, Виваре и Валентинуа хоть и согласились, но внесли менее 10% от требуемой суммы. Еще одна попытка была предпринята в конце 1382 года. На этот раз Руэрг согласился участвовать в расходах, но предприятие вновь не увенчалось успехом. В октябре 1384 года была сформирована новая Лига с тем же составом участников, но на этот раз активное сопротивление оказала Овернь, представители которой расценили это как попытку заставить их финансировать оборону других провинций. Чтобы заставить их изменить свое мнение, их пришлось бросить в тюрьму. И ни в одном из этих случаев не было и намека на то, что взносы на оборону должны делать налогоплательщики трех сенешальств Лангедока или Казначейство короля в Париже[974].

Министры французского короля в Париже осознали всю серьезность ситуации только после того, как объединенные компании Оверни и Керси начали прорываться в равнинные провинции. Потеря Пенне-д'Альбижуа и крепостей Шаранты стала шоком для Парижа. Но до середины 1380-х годов политика правительства не менялась. В 1385 году герцог Бурбонский был назначен королевским лейтенантом во всем регионе к северу от Дордони с полномочиями, равными полномочиям герцога Беррийского к югу от реки. Политическое положение герцога Бурбонского и его репутация военачальника сделали возможными первые эффективные коллективные усилия против компаний за многие годы. Примерно две трети расходов герцога были покрыты королем. Дальнейшие финансовые взносы на оборону были введены на всей подконтрольной ему территории. Большая часть баронов Бурбонне, Лимузена, Пуату и Сентонжа привели в его армию свои отряды. Включая пажей, корпус генуэзских арбалетчиков и валлийский легион Джека Уина, численность армии герцога Бурбонского должна была составить более 3.000 человек — самое большое войско, сражавшееся на гасконской границе со времен герцога Анжуйского. Герцог провел пять месяцев, с июня по ноябрь 1385 года, в долине Шаранты и добился почти полной зачистки гарнизонов рутьеров в Сентонже. Ле-Фаон, к западу от Ангулема, был взят штурмом. Небольшие форты Аршья́к и Ла-Тронш были разрушены, а их гарнизоны преданы смерти. Бур-Шарант сдался после того, как осаждающие подкупили часть гарнизона и отравили его водопровод. Нижний город Монлье был подвергнут обстрелу из камнеметов, а защитников цитадели заставили сдаться, угрожая "повесить их за шею". Большой каменный мост через Шаранту в Тайбуре был взят штурмом в ходе комбинированной атаки с суши и воды, и все его защитники были перебиты. Гарнизон близлежащей цитадели сдался через три дня. Вертей, одна из сильнейших крепостей региона, которую защищал гарнизон из почти ста человек, была оставлена после того, как люди герцога обстреливали ее более двух месяцев и подорвали стены. К концу кампании только одна англо-гасконская компания успешно противостояла французской армии, это был гарнизон огромной крепости Бутвиль, XII века постройки. Это место и небольшой город Жарнак на реке Шаранта к северу от него были единственными уцелевшими опорными пунктами компаний к северу от Жиронды. Герцог Бурбонский оставил для охраны границ Пуату, Перигора и Лимузена постоянные полевые войска численностью около 600 человек под командованием группы рыцарей из его личной свиты. После его отъезда граница с Гасконью была поручена маршалу Сансере. Ему было суждено служить постоянным военным губернатором в Сентонже и Ангумуа до 1389 года с постоянной армией, численность которой варьировалась от 1.400 человек до более чем 2.000. Эти шаги эффективно блокировали экспансию англо-гасконских компаний на север[975].

Оборона Лангедока оказалась более сложной проблемой. Весной 1384 года сенешали Тулузы и Каркассона обратились в королевский Совет через голову герцога Беррийского с просьбой о помощи против компаний, которые к этому времени проникали в регион из Альбижуа на севере и Бигорра на юге. Королевский Совет назначил Гоше де Пассата, протеже герцога Бурбонского, служившего в то время одним из капитанов телохранителей короля, временным генерал-капитаном Лангедока. Гоше де Пассат прибыл на юг в июне 1384 года и разместил свой штаб в Гайяке в Альбижуа. Там он объединил усилия с сенешалями Тулузы, Каркассона и Руэрга и занялся зачисткой компаний вокруг Альби. Его усилия в Альбижуа дали неоднозначные результаты. Большинство компаний этого региона уже согласились оставить свои опорные пункты за деньги. Самое большее, что можно сказать, это то, что присутствие его армии обеспечило соблюдение договоренностей. Но Гоше не удалось выполнить свою главную задачу — захватить Пенне-д'Альбижуа, единственную крепость в регионе, которая отказалась заключить сделку с местными общинами. В руках лейтенантов Рамоне де Сорта она оказалась неприступной, и Гоше пришлось отказаться от осады через несколько дней. В конце концов, в следующем году Пенне-д'Альбижуа был выкуплен у гарнизона Рамоне де Сорта с большими затратами. Гоше де Пассат отправился в Тулузу в конце 1384 года и в течение следующего года вел боевые действия по всей обширной территории лейтенантства герцога Беррийского, от Ажене до Пиренеев. Гоше был компетентным командиром, но не обладал статусом герцога Бурбонского и практически ничего не получал из королевской казны. В результате он полностью зависел от местных пожертвований и местных рекрутов. Но никто из них не хотел воевать за пределами своих родных провинций. Поэтому Гоше приходилось собирать и финансировать новую армию в каждом регионе и никогда не удавалось набрать более чем от 400 человек. К моменту его отзыва ситуация в Лангедоке была хуже, чем когда-либо[976].

После сильного давления со стороны королевского Совета герцог Беррийский был вынужден вновь посетить вверенную ему провинцию в августе 1385 года. Кроме одного короткого визита, он отсутствовал там в течение трех лет. Характерно, что его реакцией на нарастающий кризис, который он обнаружил в Лангедоке, стало перекладывание проблемы на кого-то другого. В октябре 1385 года герцог назначил своего племянника Жана III, нового графа Арманьяка, генерал-капитаном Лангедока и всех областей к югу от Дордони. Герцог передал ему все свои гражданские и военные полномочия и поручил набрать постоянное войско из 700 человек для обороны провинции, а в случае вторжения англичан из Гаскони — еще больше. За эту службу Арманьяку была обещана большая ежемесячная плата, а также еще большая пожизненная пенсия, чем та, которой он уже пользовался. В начале 1386 года герцог Беррийский снова удалился на север, оставив Жана III на произвол судьбы. К сожалению, граф Арманьяк был очень близок по мировоззрению к капитанам-рутьерам, против которых он выступал. Он был прирожденным авантюристом: амбициозным, агрессивным, непокорным и коварным человеком, а его назначение было серьезным просчетом. Арманьяк, судя по всему, собрал большую часть из 700 человек и разместил их в гарнизонах на северных границах Лангедока и в пиренейском графстве Бигорр. Но, сделав это, он пожаловался, что казначеи в Париже не выплачивают ему пенсию, и расценил это как предлог, чтобы больше ничего не делать. Деньги, собранные на жалованье солдатам, он присвоил. В результате большинство солдат дезертировали, а те, кто находился в Руэрге и Веле, остались на своих постах, но без оплаты и надлежащего снаряжения. Некоторые из них были вынуждены продать или заложить своих лошадей, чтобы прокормить себя.

Англо-гасконские компании не преминули воспользоваться своим шансом. Резко увеличилась дальность и частота их набегов. Советники герцога Беррийского в Тулузе сообщали, что наступление активно продвигает новый сенешаль Гаскони сэр Джон Харпеден, и есть некоторые свидетельства того, что так оно и было. В Ажене Дюрфоры из Дюраса, которые были главными союзниками англичан, рыскали по стране с отрядом из 500 человек, в то время как Харпеден вел переговоры с другими сеньорами и распространял прокламации, приглашая всю провинцию к покорности королю Англии. К осени 1386 года англо-гасконские компании установили контроль над большей частью Ажене и соседней провинцией Керси. Французская королевская администрация практически прекратила свое существование в обеих провинциях. Каор и Монтобан, как сообщалось, были на грани подчинения англичанам. Эта ситуация быстро распространилась на сенешальства Тулузы и Каркассона. Один из капитанов рутьерской конфедерации в Карла́, Бур де Монсак, действовал там весной 1386 года. К сентябрю он создал округа по сбору выкупов вплоть до ворот Тулузы. Все это катастрофически сказалось на поступлениях от налогов для французских провинциальных казначеев. Сборщики налогов не могли выезжать на дороги без большого вооруженного эскорта. Сбор налогов полностью прекратился в Керси и почти полностью в Руэрге. В апреле 1386 года в Лангедоке была фактически отменена талья, введенная для финансирования вторжения в Англию. По всей провинции доходность от налогов упала на четверть[977].

В городах привычные структуры власти распались. Люди мигрировали в другие места. Вахты на стенах больше не велись. Командиров гарнизонов ловили на попытках продаться врагу. Об атмосфере подозрительности, страха и неуверенности в маленьких городках региона можно судить по признанию Жана Фоссанаса, гасконца, который был захвачен в плен во время стычки и обвинен в измене. Фоссанас, вероятно, был крестьянином по происхождению. Он нашел работу в качестве слуги в Эспьене в Ажене, одном из замков, принадлежавших компаниям Номпара де Комона и капталя де Бюша, которые поручали ему выполнять различные задания связанные со шпионажем. Его наглядные рассказы о предательстве и шпионаже по-своему более откровенны, чем воспоминания более ярких личностей, чье хвастовство заполняет страницы хроник Фруассара. По словам Жана Фоссанаса, сначала определялся город как цель для захвата и туда посылался человек, который исследовал стены в поисках неохраняемых мест и не заделанных отверстий. Так в одном городе на стене рядом с церковью было обнаружено многообещающее место, но его оценили как слишком высокое. Еще трое мужчин проникли в этот город под видом наемных рабочих, чтобы посмотреть, как можно захватить ворота. Еще трое были отправлены в другой город, который возможно проще было бы захватить. Сам Фоссанас ездил проверять ворота Турнона, значительного города, обнесенного стеной. Этот город считался рутьерами весьма перспективным для захвата. В нем нашли трех жителей, готовых предать город за 1.500 франков и право взять себе лучшие особняки. Была назначена дата нападения. Но тут было получено письмо от человека из Лектура, который предлагал помочь компании войти в его город, когда наступит его очередь дежурить в ночном дозоре. Он даже не просит денег, а просто хотел, чтобы ему позволили занять хороший дом по своему выбору и "поступить по-своему" с двумя согражданами, которые когда-то перешли ему дорогу. Тогда компании Номпара де Комона и сеньора Дюраса направились к Лектуру, где были найдены две подходящие точки для проникновения в город. Для участия в этой операции было отряжено двести человек из объединенной компании, к тому же, на помощь были призваны другие компании рутьеров с юга. Подкрепление ожидалось даже из Лурда, главного англо-гасконского гарнизона в Пиренеях. Из одного из гарнизонов графа Фуа в Альбижуа приехал специалист по сложным эскаладам. Но попытка провалилась в последний момент, потому что все собаки в городе начали лаять при приближении штурмового отряда. На этом краткая автобиография Жана Фоссанаса заканчивается. Мы ничего не знаем о его судьбе. Возможно, он был одной из многих незначительных фигур иррегулярной войны, которые не стоили выкупа и были безвестно повешены в полдень на воротах какого-нибудь южного города[978].

Положение в Лангедоке было передано герцогу Беррийскому в его парижском особняке в череде панических донесений от его советников в Тулузе. По их словам, гасконская граница, которая всего несколько месяцев назад находилась в западном Ажене, теперь была всего в пяти милях от Тулузы. Председатель Совета герцога Беррийского лично отправился в Париж, чтобы рассказать о событиях и подать прошение об отставке. Герцог отмахивался от просителя и говорил, что он слишком занят, чтобы решать этот вопрос на месте. Он обвинил во всем графа Арманьяка. А Арманьяк, в свою очередь, в сентябре 1386 года тоже покинул Лангедок, чтобы принять участие во вторжении в Англию, взяв с собой большую часть рыцарства юга. Он не принял никаких мер по защите провинции в свое отсутствие и не оставил никого, кто мог бы представлять его интересы, кроме двух членов его собственного Совета в Родезе, которые не хотели ничего слышать и отказывались отвечать на письма. Советников герцога Беррийского можно было бы простить за то, что они преувеличили свои рассказы о бедственном положении, но мрачная картина, нарисованная в их отчетах, подтверждается другими свидетельствами. Известно, что Каор платил patis Рамоне де Сорту, чьи компании могли продавать добычу на городских рынках и свободно проходить в город и обратно по знаменитому укрепленному мосту через реку Ло. В ответ на возмущение министров короля горожане заявили, что ситуация в регионе не оставляет им другого выхода. У жителей Монтобана, окруженного четырнадцатью гарнизонами рутьеров, выбора было не больше, чем у каорцев. Они не только платили patis гарнизонам Рамоне, но и заявили, что не допустят в свою цитадель ни герцога Беррийского, ни Гоше де Пассата[979].

* * *

В 1387 году граф Арманьяк предпринял попытку набрать армию рутьеров, которая в чем-то напоминала провальную затею его отца в 1379 году. На этот раз целью был не граф Фуа, а король Арагона. Несколькими годами ранее Арманьяк выкупил у принцессы Изабеллы Мальоркской довольно сомнительные притязания ее семьи на корону Арагона. Это была чистейшая авантюра с обеих сторон. Изабелле нечего было продавать, поскольку она уже продала все свои права покойному герцогу Анжуйскому. А Арманьяк, со своей стороны, хоть и пообещал ей взамен пенсию, титул и долю в добыче, но все это при условии, что предприятие увенчается успехом. Но эта сделка дала графу то, что он хотел, — юридическое и политическое прикрытие того, что в действительности было откровенно грабительской экспедицией. 5 января 1387 года умер король Педро IV Арагонский. Арманьяк, только что вернувшийся из грязи и разочарований Слейса, разработал план, который должен был одновременно служить его собственным интересам и интересам Лангедока. Он предложил избавить юг Франции от англо-гасконских компаний, выкупив их из крепостей в Центральном массиве за счет местных налогоплательщиков и направив в Арагон. Предварительные переговоры были проведены с капитанам конфедерации в Карла весной 1387 года. Была получена поддержка от авиньонского Папы, который также был заинтересован в избавлении от разбойников на юге. Вскоре после этого Арманьяк обнародовал свои планы на ряде провинциальных ассамблей. Характерно, что весь проект был задуман и осуществлен без раскрытия конечной цели предприятия и без упоминания герцога Беррийского, который находился в Париже, занятый другими делами. Герцог, конечно, не одобрил бы этот проект, если бы узнал, что Арманьяк планирует делать со своей армией из рутьеров. Новый король Арагона, Хуан I, был убежденным франкофилом, женатым на французской принцессе. В тот самый момент, когда граф Арманьяк разрабатывал свой план по созданию армии из разбойников для захвата королевстве Арагон, Совет французского короля планировал отправить посольство к Хуану I в Барселону с предложениями о более тесном союзе[980].

В начале июля 1387 года во францисканском монастыре под стенами города Родез состоялось большое собрание, на котором председательствовал граф Арманьяк в компании с папскими легатами. Присутствовали делегаты от всех трех сенешальств Лангедока и пяти периферийных провинций — Оверни, Веле, Жеводана, Керси и Руэрга — беспрецедентное сотрудничество, за все время правления на юге герцога Беррийского. Вскоре было достигнуто соглашение. Граф обязался гарантировать эвакуацию гарнизонов тридцати крупных крепостей, контролируемых шестнадцатью капитанами-рутьерами в Оверни, Керси и Нижнем Лимузене. Это составляло примерно три четверти компаний, действовавших в центральной Франции, включая почти все те, что были связаны с Карла. Он обещал получить от рутьеров обязательства, подкрепленные, по возможности, письменными клятвами, не вести больше войны во Франции, Дофине, Провансе или владениях авиньонского Папы. Затем объединив их в большую армию он выведет рутьеров из Франции к 1 ноября 1387 года. Взамен общины юга согласились выплатить ему единовременную сумму в 250.000 франков, что стало крупнейшим единовременным платежом за эвакуацию компаний. Кроме того, папские легаты предложили субсидию от духовенства из епархий юга. В конвенциях, согласованных в Родезе, ничего не говорилось о цели похода армии Арманьяка. Даже рутьерам, которые должны были принять в нем участие, ничего не сказали. Им пришлось довольствоваться информацией о том, что они должны будут служить в "кампании, которую намерен предпринять его светлость, которая будет достойной и почетной для него и выгодной для его компаньонов, но которую он пока не может раскрыть, опасаясь, что известия подорвут это предприятие". В Париже министры короля насторожились, а герцог Беррийский потребовал заверений, что рутьеров выведут из Франции через Рону, а не через Пиренеи. Герцога успокоили ложью, а Совет послал эмиссара изучить условия соглашений Арманьяка с компаниями. Папа же, похоже, догадался, что затевается и отказался от своей поддержки предприятия и отменил субсидию от духовенства[981].

План эвакуации рутьеров графа Арманьяка сочетался с предложениями о том, чтобы силой справиться с их гарнизонами, расположенными ближе к гасконской границе. Либо они отказывались участвовать в этом предприятии, либо предполагалось, что они настроены враждебно. В конце лета, после того как делегаты из Родеза разъехались по домам, началось скоординированное французское наступление на гасконской границе к северу и югу от Дордони. В Сентонже маршал Сансер захватил Жарнак, единственный на тот момент удерживаемый англичанами город на Шаранте, и двинулся на Блай и Сент-Эмильон, основные английские опорные пункты на северном берегу Жиронды. Хотя маршалу не удалось взять ни один из этих городов, но пока сэр Джон Харпеден спешно перебрасывал подкрепления к Жиронде, Арманьяк во главе большой армии из кавалерии и конных арбалетчиков вторгся в Ажене через долину Ло. Граф захватил большинство гарнизонов в долине Ло, прежде чем англичанам удалось организовать слаженную оборону, а затем проник вниз по течению Дордони в южный Перигор. За несколько недель у англо-гасконцев было отбито в общей сложности двадцать восемь замков и обнесенных стенами городов и деревень. Это было значительное достижение, но единственное за четыре года, в течение которых Арманьяк фактически был губернатором Лангедока[982].

Соглашения, которые Арманьяк заключил в Родезе, были сопряжены с рядом трудностей. Прежде всего, они полностью зависели от дипломатических способностей и деловой хватки графа. Он должен был выкупить компании из их крепостей и выплатить им военное жалование, и все это из своего фиксированного гонорара. Финансовая сторона предприятия никогда не была продумана как следует. Три сенешальства Лангедока были самыми богатыми на юге и, несмотря на события последних трех лет, наименее пострадавшими от войны. Однако, чтобы добиться их согласия, Арманьяк ограничил их вклад в предприятие поступлениями от подымного налога в размере двух с половиной франков. Позже этот налог был повышен до трех франков, теоретический доход составил 69.000 франков, что равнялось примерно четверти единовременного взноса Арманьяка. Основное же бремя легло на две провинции — Овернь и Руэрг, которые должны были собрать по 50.000 франков с гораздо меньшего и более бедного населения. Штаты Руэрга отказались вносить более 9.000 франков. Общины Веле были вынуждены пожертвовать хоть что-то. В Оверни, в которой насчитывалось менее 3.000 налогооблагаемых домохозяйств, требовали подымный налог в размере 22 франков, что было неслыханной ставкой, которая была воспринята с негодованием, когда об этом объявили провинциальным властям в Клермоне. В итоге подымный налог был установлен в размере пятнадцати франков, но даже его оказалось невозможно собрать[983].

Трудоемкие переговоры Арманьяка с капитанами должны были завершиться к сентябрю 1387 года. На самом деле они затянулись более чем на год. Капитаны постоянно меняли свое мнение и ссорились между собой. Многие из них были подданными или сторонниками Гастона Феба, графа Фуа, который активно выступал против этого предприятия и убедил некоторых значительных лидеров рутьеров не участвовать в нем. В итоге Арманьяку удалось договориться с семью главными капитанами, на долю которых приходилось двадцать два из тридцати замков, названных в конвенции в Родезе. Среди них были Рамоне де Сорт, Мериго Марше и капитаны Карла и Аллеза. По общему признанию, это были самые важные капитаны рутьеров в Керси и Оверни. Но в их число не вошли шесть важных компаний, которые по какой-то причине не были включены в конвенцию в Родезе, в том числе большой гарнизон Ле-Сайан к северу от Сен-Флур, как и важные группы гарнизонов в Нижнем Лимузене, контролируемые Перро де Беарном и Жоффруа Тет-Нуаром, которые поддерживали тесные отношения с Гастоном Фебом и отказались от участия. Как бы демонстрируя свою независимость, в феврале 1388 года Перро добился величайшего успеха в своей карьере, захватив Монферран, один из трех главных городов Оверни. По словам Фруассара, это было сделано компанией из Шалюссе, усиленной отрядами из многих других гасконских компаний в Оверни. Горстка людей вошла в город в базарный день под видом торговцев и глубокой ночью открыла ворота для шестидесяти своих товарищей. Было сыро, ветрено и люто холодно. Капитан города послал своего сына совершить обход, но уличный патруль подкупил его, чтобы он отпустил их спать. Когда через три дня рутьеры покидали город, потребовалось 400 лошадей, чтобы перевезти награбленное у жителей имущество. Ни один город сопоставимого значения не доставался рутьерам в течение более чем двадцати лет[984].

Большинство капитанов рутьеров обещали графу Арманьяку соблюдать перемирие на время сбора денег для выплаты им жалованья. Но сбор денег занял гораздо больше времени, чем они ожидали. Со временем срок перемирия истек, и капитаны, которые не могли больше сдерживать своих людей, просто отказались от него[985]. Вскоре бедственное положение не укрепленных деревень сельской местности стало таким же сильным, как и до собрания в Родезе. Лимож был городом Святого Марциала, апостола Лимузена III века, чьи мощи, хранившиеся в большом бенедиктинском аббатстве в верхнем городе, выставлялись в дни церковных праздников. 30 июня 1388 года, в день памяти святого, истеричные толпы паломников хлынули в церковь аббатства, молясь об избавлении от физических и душевных страданий войны в напряженной атмосфере, усиленной чумой, неурожаем и бессвязными сообщениями о далеких переговорах о перемирии. Когда мощи святого, заключенные в эмалированную раку, были подняты над головами собравшихся, жертвы произвола рутьеров, некоторые из которых были полностью обнажены, вышли вперед чтобы провозгласить какое-то новое чудо благодаря его заступничеству и представить восковые фигурки, в качестве подношения в святилище, изображавшие: пленников Перро де Беарна, брошенных в глубокие ямы в Шалюссе; людей, закованные по рукам и ногам рутьерами Тет-Нуара в Вентадуре; странников, захваченных бандитами, когда те проезжали по дорогам без конвоя; священника, похищенного в долине Роны вооруженными людьми, возвращавшимися из Кастилии; бесчисленных жертвы, которых держали в темницах неделями, месяцами и даже годами, чтобы заставить их родственников заплатить выкуп. Все они были изображены освобожденными силой Святого Марциала, их ножные оковы были разбиты, двери темниц открыты, стражники парализованы. Беспомощность и отчаяние целого поколения отразились в этих наивных представлениях и историях о чудесах, собранных в одном месте в один день. Такие ситуации повторялись в течение длительного периода во время празднований других популярных святых, когда все больше паломников и верующих становились жертвами войны[986].

К концу 1388 года граф Арманьяк был разочарован медленным осуществлением своих планов, как и все остальные. К сожалению, поступление ему средств от провинциальных казначеев все еще значительно отставало от того, что он обещал компаниям. Чтобы получить людей для своей арагонской армии, ему пришлось пойти на некоторые нечистоплотные компромиссы. Крупные выплаты были сделаны капитанам Карла и Аллеза, чтобы убедить их сохранять мир и отрядить часть своих сил для службы за Пиренеями. Мериго Марше было выплачено единовременное вознаграждение в размере 4.000 франков, а также были предоставлены лошади на 1.000 франков и пожалован город в Руэрге. Согласно его собственному рассказу, ему также было дано частное заверение, что если его гарнизоны прибегнут к привычным методам, чтобы поддержать себя, то на это дело не обратят внимания при условии, что они будут держаться подальше от владений Арманьяка в Руэрге. Рамоне де Сорт заключил еще более жесткую сделку. В дополнение к доле от военных доходов он получил бессрочное пожалование (при условии королевского подтверждения) всех шестнадцати замков в Керси, которые были заняты его людьми, плюс город Гурдон. Это означало, что только Рокенату, единственная крепость Рамоне в Оверни, будет эвакуирована, и то только после того, как он получит за это деньги. В декабре 1388 года первые контингенты армии рутьеров Арманьяка были готовы. В течение последующих месяцев лейтенанты Арманьяка сопровождали их на юг небольшими группами и различными маршрутами в направлении границы с Руссильоном. Граф послал своего брата Бернара, близкого соратника во всех его предприятиях, принять командование над ордой разбойников, собравшейся у Средиземного моря[987].

* * *

К этому времени политический ландшафт Франции радикально изменился, что сулило графу Арманьяку недоброе. Когда в ноябре 1388 года Карл VI избавился от опеки своих дядей, все знали, что дни герцога Беррийского в качестве лейтенанта в Лангедоке сочтены. Граф Арманьяк, чья судьба была тесно связана с судьбой его дяди, был смещен с поста генерал-капитана через несколько недель после переворота в Реймсе и заменен маршалом Сансером. По самому герцогу Беррийскому удар был нанесен на заседании королевского Совета в Лувре 18 мая 1389 года. Король заявил, что он тронут шумом жалоб, дошедших до него из Лангедока и комиссия старших советников немедленно отправится на юг, чтобы доложить о ситуации там и взять на себя гражданское и военное управление регионом, пока не будут приняты более прочные меры. Герцог Беррийский не был официально отстранен от должности. Дело было слишком деликатным для этого. Но были посланы гонцы, чтобы объявить о переменах на рыночных площадях по всему Лангедоку. Герцог воспринял все это плохо, обвинил во всем Оливье де Клиссона и так и не простил ему нанесенного оскорбления. "Однажды, — заявил он, — их удача пойдет на убыль". Четыре месяца спустя, 1 сентября, он официально передал свои полномочия в Лангедоке в руки короля[988].

Через два дня Карл VI уехал на юг. Его слуги не жалели усилий, чтобы создать образ справедливого и могущественного государя со всеми сакраментальными ритуалами и символизмом, в которых была так искусна монархия Валуа. Короля проносили через городские ворота под балдахином из золотой ткани и вели по коврам из цветов. Повсюду его встречали коленопреклоненные сановники, процессии, хоры и толпы любопытных зрителей, никогда прежде не видевших короля. Папа принял его в торжественной обстановке в сумраке зала аудиенций дворца в Авиньоне. В конце ноября 1389 года Карл VI въехал в Тулузу. В течение шести недель, которые король провел в городе, администрация, оставленная герцогом, была очищена от его ставленников, как это было на севере. Все три провинциальных сенешаля Лангедока были заменены, и над ними было поставлено новое правительство, в котором ведущей фигурой был маршал Сансер. За два дня до Рождества личный секретарь и доверенное лицо герцога Беррийского Жан де Бетизак, главным преступлением которого было то, что он был гомосексуалистом, разбогатевшим на деятельности в некомпетентной и непопулярной администрации своего господина, был заживо сожжен на главной площади в Тулузе, несмотря на отчаянные усилия герцога спасти его[989].

Непосредственным следствием смены правительства в Лангедоке стало решение Совета о проведении двухвекторной политики в отношениях с рутьерами, включающей переговоры с теми компаниями, которые были готовы к переговорам, и использование подавляющей силы против остальных. В мае 1389 года Ангерран де Куси был отправлен в Центральный массив с 400 латниками и 200 арбалетчиками, которые должны были стать ядром постоянной армии для использования против компаний. Их первой целью был замок Жоффруа Тет-Нуара в Вентадуре. Длительная история дикого и непредсказуемого поведения Тет-Нуара делала его очевидной первой целью. Но к тому времени, когда Куси достиг Вентадура, Тет-Нуар уже был мертв. Он участвовал в стычке за воротами замка и был сражен арбалетным болтом, который пробил его шлем и вошел в череп. Когда в июле под стенами крепости появилась французская армия, ее защищали два его племянника, Ален и Пьер Ле Ру. Их единственной заботой было спасти свои шкуры. Их дядя всегда сторонился любой преданности кому-либо, но и без этого они знали, что с ними будут обращаться как с бандитами, а не как с военнопленными. Одним из первых их действий было письменное заявление о том, что они удерживают Вентадур для Ричарда II, которое они переправили в Англию, и где оно до сих пор хранится в Государственном архиве. Но к тому времени, когда эта неискренняя декларация достигла Вестминстера, было уже слишком поздно. Англичане только что заключили Лелингемское перемирие и больше не проявляли интереса к таким друзьям. Французы, со своей стороны, были полны решимости утвердить принцип, что те, кто продолжает воевать после перемирия, являются обычными преступниками, которые не могут рассчитывать на пощаду. Осада Вентадура продолжалась почти девять месяцев. Точные обстоятельства, при которых она закончилась, неясны, но свидетельства говорят о том, что гарнизон взбунтовался и продал двух своих капитанов вместе с замком и его запасами правительству примерно за 12.500 ливров. Гарнизон получил пропуск на безопасный проход и вооруженный эскорт до Бретани. Братья Ле Ру были доставлены в Париж и обезглавлены как предатели на площади Ле-Аль. Их судьба должна была произвести впечатление на других капитанов рутьеров и, несомненно, произвела. Даже Перро де Беарн, который отказался иметь дело с графом Арманьяком, счел разумным соблюдать перемирие, а Мериго Марше фактически досрочно сдал свои крепости[990].

Разочарованное медленным ходом выкупа крепостей правительство назначило комиссию из трех человек, чтобы вывести этот процесс из-под контроля графа Арманьяка. Ведущим членом комиссии был один из камергеров короля, Жан де Блези. Он был бургундским рыцарем и по словам Филиппа де Мезьера "знаменитым среди воинов, любимым принцами". Блези энергично взялся за дело. В начале сентября 1389 года он отправился на юг и начал расследовать темные дела графа Арманьяка с компаниями рутьеров. В ноябре эти два человека столкнулись друг с другом в Ле-Пюи. Должно быть, это была очень неприятная встреча. Арманьяк не хотел, чтобы его проект перешел в руки короны, но у него закончились деньги, и он не мог выплатить рутьерам причитающееся. Поэтому граф согласился назначить Жана де Блези своим агентом для обеспечения выполнения соглашений с капитанами рутьеров а также согласился добавить в список шесть главных гарнизонов в Оверни, которые не были включены в конвенцию в Родезе. Взамен он получил обещание финансовой поддержки для восполнения дефицита средств. Арманьяк, вероятно, получил не более половины из 250.000 франков, обещанных в Родезе. Когда его счета были проверены, выяснилось, что ему не хватало 50.000 франков до суммы, необходимой для выкупа крепостей у компаний, и ничего не оставалось на другие расходы. Этот вопрос обсуждался с советниками короля и они распорядились о дополнительном обложении южных провинций налогами. Папу удалось убедить санкционировать единовременный налог на духовенство. Остальные деньги, очевидно, предлагалось получить при продаже конфискованного имущества сожженного Жана де Бетизака. В течение зимы Жан де Блези с небольшим кавалерийским эскортом проехал через Овернь, Руэрг и Керси, ведя переговоры с одним гарнизоном рутьеров за другим. Заложники были взяты у тех, кто получил частичную оплату. Деньги для выплаты причитающихся рутьерам сумм собирались с мучительной медлительностью у многострадальных налогоплательщиков юга[991].

Самой неудобной проблемой было найти альтернативное занятие для выкупленных гарнизонов. План Арманьяка вывести их в Арагон был уже общеизвестен. В октябре 1389 года Бернар Арманьяк наконец собрал отряды, ожидавшие в Руссильоне, и отправился к Коль-дю-Пертус и прибрежной дороге в Каталонию. Карл VI не мог открыто одобрить вторжение в Арагон, как не мог и отречься от него, не подорвав стратегию избавления от компаний. Честного выхода из сложившейся ситуации не было. Поэтому король прибегнул к циничному уклонению. В феврале 1390 года, когда отряды Бернара Арманьяка начали опустошать северную Каталонию, Хуан I Арагонский отправил своих послов через Пиренеи, чтобы выразить протест. Послы столкнулись с французским королем в Безье, когда тот направлялся в долину Роны на обратном пути в Париж. Они потребовали, чтобы король отозвал своих подданных из Арагона, и призвали его к вооруженной поддержке против захватчиков в соответствии с их договорами. Карл VI заявил, что ничего не знает об этих договорах, по его словам, они были заключены герцогами Беррийским и Бургундским во время его несовершеннолетия и он пообещал навести о них справки после своего возвращения на север. На самом деле он ничего не сделал. В марте 1390 года сообщалось, что еще 4.000 рутьеров направляются на юг, чтобы присоединиться к своим товарищам в Каталонии. По слухам, сам граф Арманьяк планировал присоединиться к ним после Пасхи. В отчаянии арагонский король обратился к другому союзнику, Гастону Фебу, графу Фуа. У Гастона Феба было много причин желать унижения графа Арманьяка и он пообещал направить в Каталонию 3.000 человек из своих войск. Однако в итоге кампания Бернара Арманьяка развалилась еще до того, как Арманьяк или Фуа прибыли на место. В середине зимы, когда на полях не осталось урожая, а амбары и склады опустели после вторжения захватчиков, у компаний в Арагоне вскоре закончилось продовольствие. Они стали сильно страдать от голода. Весной 1390 года арагонцы постепенно вытеснили основную часть армии рутьеров назад через пиренейские перевалы. Братья Арманьяки были вынуждены отказаться от похода и вся затея обернулась для них обоих катастрофой. Бернар Арманьяк был вынужден продать свое самое ценное имущество, графство Шароле в Бургундии, чтобы возместить свои убытки[992].

Сделка Арманьяка с овернскими компаниями уже была на грани краха, когда гасконские компании начали возвращаться через Пиренеи во Францию. Первый серьезный вызов был брошен Рамоне де Сортом. Он дал заложников за сдачу Рокенату, но когда пришло время, он отказался сдать крепость. В Керси он отказался сдать любой из своих замков на том основании, что граф Арманьяк пожаловал их ему. Жан де Блези, со своей стороны, отказался признать это пожалование, которое в любом случае должно было быть подтверждено королем. В ответ Рамоне отказался присоединиться к Бернару Арманьяку в Арагоне и пригрозил войной Жану де Блези и его коллегам-комиссарам во Франции. Некоторые из компаний Рамоне отказались участвовать в этой размолвке. Два его главных лейтенанта, Ноли Барбе и Бернар Дуа, в любом случае согласились сдать свои крепости. Но сам Рамоне был непреклонен. В декабре Блези вызвал его на поединок. Оба были настроены очень серьезно. Для поединка было выбрано место в Ле-Пюи и была назначена дата — конец декабря 1389 года. Были составлены списки судей. В город привели "большого коня" герцога Бурбонского, чтобы Блези мог им воспользоваться. Доспехи французского рыцаря для поединка были отремонтированы, а его герб вышит на попоне его коня. Но в последний момент соперников убедили прийти к соглашению на условиях, что спор будет передан на рассмотрение Папы. Рамоне вряд ли мог надеяться на многое, но он выиграл драгоценное время, пока Климент VII проводил официальные слушания по этому вопросу. Тем временем Рамоне возобновил грабежи, а в марте 1390 года два замка в Керси были захвачены его сообщниками: Казильяк, близ Мартеля на севере провинции, и Монбрен, впечатляющая крепость, возвышающаяся над долиной реки Ло к югу от Фижака, принадлежавшая главному стороннику короны в этом регионе, маркизу Кардаяку. Пример Рамоне де Сорта быстро переняли другие. Капитан Тюрланда в Оверни, который, как и Рамоне, принял частичную оплату и предоставил заложников, начал совершать набеги на тех, кто не выплатил patis. Сеньор Мюсидана возобновил свои нападения на город Периге и его округу в долине реки Везер[993].

Что касается компаний, которые последовали за Бернаром Арманьяком в Арагон, то после провала кампании они были просто брошены на границе в Руссильоне, надежды на добычу не оправдались, а жалованье не было выплачено. Задумав отомстить дому Арманьяк, эти люди отправились на север под предводительством Мериго Марше. Примерно в мае 1390 года Мериго занял Ла-Рош-Венде, замок, принадлежавший дофину Оверни, расположенный на одной из самых высоких гор Монт-Доре. Другая группа захватила небольшой городок Перюс на границе Керси и Руэрга и обосновалась в его замке. Банды из обоих крепостей в течение лета распространяли ужас и разрушения на большей части Руэрга, нанеся огромный ущерб владениям графа Арманьяка. Фруассар представил себе Мериго, радующегося тому, что он вновь занялся привычным делом:

Какой радостью было скакать по полям за богатым аббатом или приором здесь или богатым купцом там, или наткнуться на обоз мулов… нагруженный шелковыми тканями из Брюсселя или шкурками с ярмарок в Лендит, пряностями из Брюгге и предметами роскоши из Дамаска или Александрии. Крестьяне Оверни и Лимузена приходили к нашим воротам, нагруженные пшеницей, хлебом, соломой для наших лошадей, хорошим вином, говядиной, бараниной и жирными ягнятами, курицей и всякой птицей. Воистину, мы зажили как короли… И когда мы выезжали, вся деревня трепетала при виде нас.

Это была литературная выдумка, но вполне реалистичная. Хронист встречал множество капитанов, которые говорили подобные вещи[994].

* * *

Не помогло и то, что разрыв соглашений Арманьяка с компаниями совпал с перерывом в работе английской администрации в Бордо, на поддержку которой рассчитывали французы. Английский сенешаль, сэр Джон Харпеден, умер на своем посту весной 1389 года. В ноябре следующего года Джон Гонт уехал из герцогства в Англию. Это означало, что соблюдение перемирия было возложено на двухсторонние комиссии хранителей перемирия, созданные в каждом регионе для обеспечения его соблюдения. Как язвительно заметили министры Карла VI, хранители перемирия Ричарда II были теми самыми людьми, которые несли ответственность за большую часть насилия. Рамоне де Сорт, Перро де Беарн, сеньор де Мюсидан и капитаны Карла и Аллеза были назначены хранителями перемирия регионов, контролируемых их крепостями. Принцип превращения браконьеров в егерей едва ли мог быть реализован в полной мере. В редких случаях, когда им удавалось договориться со своими французскими коллегами, их решения игнорировались их коллегами-разбойниками. Однако в Вестминстере никто не хотел, чтобы перемирие провалилось. В октябре 1389 года два рыцаря из королевского двора, сэр Уильям Элмхэм и сэр Ричард Крэддок, были отправлены из Англии в Гасконь в качестве дополнительных хранителей. Они привезли с собой инструкции по обеспечению соблюдения перемирия, но, судя по всему, не имели достаточных полномочий. Элмхэм и Крэддок вернулись в Англию примерно в конце февраля 1390 года, чтобы доложить о ситуации, в сопровождении одного из главных капитанов рутьеров в Керси, Бернара Дуа. Парламент в это время заседал в Вестминстере и в последние дни его работы Гасконь была главным предметом обсуждения[995].

2 марта 1390 года Ричард II, с одобрения Палаты Лордов и Общин, передал Аквитанию своему дяде пожизненно, торжественно вручив ему при полном составе Парламента корону и жезл. Инвеститура Джона Гонта в качестве герцога Аквитании должна была дать дяде короля независимое герцогство, достойное его статуса и богатства, а самому герцогству придать престиж, которым оно пользовалось во времена его брата Черного принца. Но хотя Гонт хотел получить титул и носил его до конца жизни, его правление в Гаскони было разочаровывающе неудачным. Это пожалование вызвало недовольство городов, особенно Бордо, которые имели привилегии, навечно присоединявшие их к английской короне. Они заявили, что Ричард II не имел права предоставлять герцогство кому-либо, кроме наследника престола, и отправили делегацию с жалобой к нему в Англию. В то же время глубокое возмущение вызвало решение Ричарда II отменить предыдущие пожалования, сделанные его чиновниками, чтобы восстановить герцогский домен в пользу Гонта. Жертвами этой меры стали некоторые влиятельные гасконские дворяне, которых ни Ричард II, ни Гонт не могли позволить себе обидеть. Эти дворяне отказались признать власть Гонта или его офицеров. Этот конфликт в некотором смысле был зеркальным отражением конфликта городов Лангедока с герцогом Беррийским десятилетием ранее. Все же он был временно разрешен в Вестминстере. Ричард II издал декларацию, в которой обязался, что после смерти Гонта герцогство вернется под прямое управление короны, а Гонт, со своей стороны, поклялся уважать вольности герцогства. Отмененные пожалования были восстановлены. К сожалению, эти события оставили в наследство взаимную подозрительность, которая усугублялась тем, что Гонт не мог лично посетить свое герцогство. Вместо этого его представляла там череда властных наместников. Сэр Уильям Скроуп, который был направлен в качестве сенешаля Гонта летом 1390 года, был способным профессиональным солдатом, который уже отслужил срок в качестве сенешаля несколькими годами ранее. Но его резкая манера поведения быстро вскрыла старые обиды. Жители Бордо обвинили его в попрании их свобод и в августе 1392 года заявили, что больше не будут ему подчиняться. В конце концов, Скроупа отозвали, но его сменщик, Генри Хотспур, был еще одним властным солдатом, который понравился гасконцам не больше[996].

Находясь далеко в Англии и занятый другими делами, Джон Гонт столкнулся с исключительными трудностями в обеспечении соблюдения перемирия на юго-западе. О демонстрации силы против гасконских капитанов не могло быть и речи, так как у его представителей в герцогстве не было сил для такой демонстрации. Вместо этого пришлось прибегнуть к долгому и медленному процессу убеждения. На следующий день после инвеституры Джона Гонта в Гасконь был отправлен сэр Ричард Крэддок в сопровождении нового мэра Бордо, сэра Джона Трейли. Они были вооружены инструкциями, требующими заставить местных хранителей перемирия выполнять свои обязанности, и привезли письма за личной печатью короля, адресованные каждому из главных капитанов рутьеров, в которых им предписывалось сдать свои крепости или быть заклейменными как предатели и мятежники. Язык этих документов был специально разработан для того, чтобы их получатели не могли утверждать, что ведут законную войну, если они когда-нибудь попадут в руки французов. В июле 1390 года французское правительство направило двух послов в Вестминстер, чтобы выразить протест по поводу действий капитанов-рутьеров на гасконской границе. Их прибытие вызвало тревожные дебаты на специально созванном заседании Совета Ричарда II в Виндзоре. Однако на самом деле худшее было уже позади. Крэддок и Трейли, похоже, положили конец бесчинствам сеньора Мюсидана в Перигоре. Спор с Рамоне де Сортом в Керси был разрешен, хотя и дорогой ценой для французов. Монбрен пришлось выкупить за 12.000 франков. Несколько гарнизонов в Руэрге сдались в июне 1390 года, а некоторые крупные компании в Керси последовали их примеру шесть недель спустя. Осенью 1390 года сэр Уильям Элмхэм вернулся в Гасконь с письмами на имя сенешаля, которые предоставляли драконовские полномочия для наказания непокорных капитанов. Крэддоку и Элмхэму суждено было провести следующие два года в качестве специальных посланников английского правительства к вольным компаниям, постоянно путешествуя между Англией и Гасконью, ведя переговоры с французскими хранителями перемирия и осыпая капитанов рутьеров угрозами и обещаниями[997].

Мериго Марше не поддался ни тому, ни другому. В начале августа 1390 года, вскоре после того, как Крэддок покинул его, армия из 600 солдат и 300 рабочих под командованием лейтенанта Ангеррана де Куси, Роберта де Бетюна, виконта Мо, двинулась на Ла-Рош-Венде. Осада этого места продолжалась чуть более двух месяцев. В начале октября 1390 года Мериго сдал его в обмен на обещание, что гарнизону будет позволено уйти, сохранив жизнь. Затем сам он ускользнул, унося с собой золото, серебро и драгоценности на сумму около 7.000 или 8.000 франков — все, что осталось от нажитого за последние несколько лет. Чтобы получить наличные деньги, он заложил ценный шлем украшенный драгоценными камнями, а остальное спрятал в разных тайных местах в Кантале. Затем он скрылся в холмах, замышляя со старыми друзьями захват одной крепости за другой. Но все его планы были оставлены или провалились. В новом 1391 году Мериго был схвачен Жаном де Турнемиром, сторонником графа Арманьяка, когда пытался ночью захватить замок Вентадур ранее принадлежавший Тет-Нуару. Турнемир поселил его в замке графа в Родезе и призвал овернские Штаты выкупить его за солидную сумму в 7.000 франков. В противном случае, пообещал он, Мериго будет выпущен, как бацилла чумы, на холмы Оверни. В конце концов Жану де Блези удалось занять эту сумму у ростовщиков в Клермоне и Мериго был выдан и доставлен в парижскую тюрьму Шатле.

Несмотря на утрату нескольких листов рукописи, протокол его допроса относится к числу наиболее интересных судебных документов XIV века. Мериго не оспаривал основные факты, выдвинутые против него. Неоспоримым является тот факт, что он вел войну во Франции по крайней мере в течение двадцати лет до своей поимки. Действия Мериго были государственной изменой, если он был подданным короля Франции. Они были изменой даже для подданного короля Англии, если Ричард II отрекся от него. Но юридический вопрос был далеко не простым. Хотя Мериго родился в Лимузене в то время, когда он находился под суверенитетом Франции, он перешел на службу к англичанам после того, как провинция перешла к Эдуарду III по договору в Бретиньи. Эта неловкая проблема была решена путем заявления, что Мериго добровольно принял подданство Англии, когда остальные члены его семьи признали суверенитет Франции. Он мог и, несомненно, должен был последовать их примеру, даже если это означало разделить их изгнание в соседние провинции. Но Мериго в любом случае был обречен своей деятельностью после заключения перемирия, и от которой, по сути, отрекся государь, которому он, как он утверждал, служил. Мериго рассказал своим судьям, что когда Ричард Крэддок посетил его в Ла-Рош-Венде, он передал ему письмо от Джона Гонта с секретными инструкциями удерживать свои крепости до истечения срока перемирия. Суд не поверил ему и Мериго был приговорен к смерти как "предатель короля и королевства, упорный грабитель и поджигатель" путем показательной казни. 12 июля 1391 года его протащили по улицам Парижа на волокуше до рыночной площади Ле-Аль и обезглавили. Голова была выставлена на месте казни на пике, конечности над четырьмя главными воротами Парижа, а туловище подвешено на общественной виселице в Монфоконе[998].

Взятие Ла-Рош-Венде и прибытие сэра Уильяма Скроупа в Бордо стали сигналом к общему распаду крупных гасконских компаний. Вскоре после этого замок Перюс сдался графу Арманьяку. Карла, Аллез, Тюрланд и Ле-Сайан были мирно сданы за деньги в течение января и февраля 1391 года. Семья Мериго Марше, возмущенная обращением с ним, некоторое время продолжала сопротивляться. Его супруга защищала замок Сент-Экзюпери в Оверни, который был частью ее собственного наследства, до конца 1391 года. Его брат Данти вновь занял Ла-Рош-Доннезат (современный Ла-Рош-Бланш), мощную крепость к югу от Клермона, и выдержал осаду в течение нескольких месяцев, прежде чем продаться в ноябре 1392 года. Операциями по зачистке оставшихся гарнизонов рутьеров руководил новоиспеченный маршал Жан де Бусико.

Куда же уходили оставшиеся без дела солдаты? Есть некоторые свидетельства общей миграции гасконских рутьеров обратно в Гасконь. Другие перебрались в Италию, единственное место в Западной Европе, которое все еще предлагало процветающий рынок для наемников. Несколько человек попытались вернуться к своим старым занятиям в центральной Франции. С ними обошлись без пощады. Судьба гарнизона замка Ла-Рольфи в Перигоре, который пал в ноябре 1391 года, была, вероятно, типичной: капитан сеньора Мюсидана был обезглавлен, а весь гарнизон повешен. Ричард II отрекся от них всех. Представители Джона Гонта в Бордо сидели сложа руки и отказались вмешиваться. Последним из великих гасконских капитанов, удержавшимся в Центральном массиве, был Перро де Беарн. Он оставался в Шалюссе до января 1393 года, когда, наконец, продал замок Штатам Лимузена. Последний раз о нем слышали примерно восемнадцать месяцев спустя, когда он ненадолго захватил два замка в Сентонже, откуда его быстро изгнали офицеры Джона Гонта[999].

Но с разбойниками менее высокого ранга так и не было покончено. Некоторые из освобожденных замков оказалось невозможно снести из-за инженерных трудностей или претензий бывших владельцев. Некоторые менее значительные места позже были вновь заняты, как правило, местными бандами. В 1393 году группа гасконских солдат ненадолго заняла город Дом, расположенный на вершине скалы, но сбежала, когда против него была направлена не одна, а сразу две значительные армии. С прекращением английской поддержки согласованные операции рутьеров в том масштабе, который наблюдался в середине 1380-х годов, прекратились. В северных провинциях столь возмущавшая жителей обязанность нести вахту на стенах своих городов была отменена во всех внутренних областях от Соммы до Луары в апреле 1390 года в течение года после заключения Лелингемского перемирия. Примерно в 1396 году караульная служба была окончательно отменена и в городах, расположенных вблизи гасконской границы. В Париже Эсташ Дешан в посредственных стихах отметил конец эпохи постоянного напряжения: ночные караулы, дневные дежурства у ворот, рытье рвов; постоянное присутствие вооруженных солдат и лающие приказы их капитанов; обучение распознавать звуки животных и людей в ночи, и вечно прислушиваться к скрежету лестниц о каменные стены[1000].

Глава XV.

Men-at-Arms (Люди при оружии)

В ноябре 1389 года Жан де Бусико и два других французских паладина, Рено де Руа и Жан де Семпи, разослали по всей Западной Европе герольдов с призывом к рыцарям и оруженосцам всех наций сразиться с ними в поединках "без гордости, ненависти или злого умысла" в течение тридцати дней на границе в Кале. За Лелингемским перемирием последовал внезапный всплеск интереса к поединкам, первым и самым известным симптомом которого стал великий турнир Жана де Бусико. Привычка сражаться умирала с трудом. Сложные и тщательно срежиссированные состязания предоставляли благородным людям возможность продемонстрировать свой статус, проверить свою храбрость, силу и умение владеть лошадью в бою один на один с противником. Эти состязания почти не имели отношения к реальной практике войны. Но они стали мощными символами национального соперничества, чем-то похожими на современные спортивные международные соревнования. В действительности, к этому событию поначалу отнеслись с опаской по обе стороны Ла-Манша, именно потому, что оно рассматривалось как продолжение войны другими средствами в то время, когда оба правительства были настроены на мир. Король Англии не выдавал пропуска на проезд до последней минуты. Советники Карла VI официально не возражали, но в частном порядке высказывались отрицательно. Они боялись, что это подстегнет национальное соперничество и, что еще хуже, нанесет пагубный удар по престижу Франции в случае поражения их соотечественников. Были сделаны тревожные замечания по поводу невысокого роста Бусико и его друзей.

Несмотря на все опасения, турнир открылся 21 марта 1390 года за стенами аббатства Сен-Энгельберт близ Ардра, окруженного ровными пустошами прибрежной равнины Пикардии. На вызов откликнулись сто двадцать английских рыцарей и оруженосцев, а также более сорока кастильцев, немцев и шотландцев. Среди них было большинство знатных представителей английского рыцарства: Холланд, Болингброк, Бофорт, Моубрей, Перси, Фицалан, Клиффорд, Куртене. Однако это все-таки была война, а не спорт, и старая вражда давала о себе знать. На дереве возле своих ярко раскрашенных шатров три французских организатора турнира вывесили два щита, украшенные "оружием мира" и "оружием войны". Претенденты должны были ударить по одному из них в знак того, будут ли они сражаться на копьях без наконечников, затупленных мечах и деревянных рогатинах или на настоящем боевом оружии. Все они выбрали боевое оружие. В начале каждого дня участники слушали мессу, а затем сражались друг с другом в поединках по согласованным правилам, за которыми наблюдали герольды, толпы сторонников и дам, находившиеся за барьерами. При этом ломались копья и мечи, разбивались шлемы и гибли лошади. Никто из участников не погиб, но многие были ранены, некоторые, как Джон Холланд, граф Хантингдон, настолько тяжело, что его близкие опасались за его жизнь. Жан де Бусико и Рено де Руа были вынуждены несколько дней отлеживаться в своих шатрах, чтобы залечить раны[1001].

У людей, организовавших поединки в Сен-Энгельберте, нашлось много подражателей. В мае 1390 года состоялся довольно похожий, хотя и менее грандиозный турнир между английскими и шотландскими рыцарями. Как и участники турнира в Сен-Энгельберт, они сражались на копьях с боевыми наконечниками. По словам официального хрониста Сен-Дени, группы странствующих английских латников путешествовали по Франции, вызывая всех желающих на поединки, в которых обе стороны отстаивали свою национальную честь, что вызвало значительное недовольство. Осенью 1390 года Ричард II разослал по всей Западной Европе приглашения на трехдневный турнир в Смитфилде под стенами Лондона, которому суждено было стать еще более грандиозным событием. Английский король сам принял в нем участие. Большие делегации прибыли из Франции и Нидерландов. Судя по всему, на турнире использовалось затупленное оружие, но было и множество других способов выплеснуть эмоции и патриотизм участников. На заключительном пиру в Виндзорском замке некоторые французские рыцари отказались от подарков Ричарда II и громко высмеяли, зятя Филиппа Бургундского, молодого графа Вильгельма фон Остреванта, который был принят в Орден Подвязки и снял с себя украшенную драгоценными камнями эмблему Карла VI[1002].

* * *

Граф Фуа однажды заметил, что "за эти пятьдесят лет было совершено больше великих подвигов, чем за три века до этого". Что прежде всего объединяло тех, кто сражался при Сен-Энгельберте, так это чувство участия в великих событиях, и это мнение почти повсеместно разделяло поколение солдат, переживших войну. Даже англичане и гасконцы, на долю которых выпали самые тяжелые бои с 1369 года, вели себя так, словно подвиги их величайших современников искупили их вину за поражение. В 1380-х годах, когда успехи Англии были на самом низком уровне, все еще находились англичане, которых влекло желание прославиться в войне, о которой их потомки будут говорить с благоговением. В июле 1383 года Питер Куртене, младший сын графа Девона, уже завоевавший среди своих современников репутацию безрассудного человека, предстал перед французским королем в Париже и потребовал права сразиться на дуэли с Ги де Ла Тремуем. Куртене не ссорился с Ла Тремуем, его целью, по его словам, было продемонстрировать превосходство английского рыцарства и оправдать репутацию английской нации, сразившись с видным советником герцога Бургундского, чей статус был примерно сопоставим с его собственным. Ги де Ла Тремуй был готов ответить на вызов. Когда ему возразили, что между ним и Куртене нет никаких разногласий, он ответил, что достаточно того, что Куртене — англичанин, а он — француз. Французский королевский Совет не согласился, и после некоторых колебаний короля убедили запретить поединок. Куртене был одарен подарками и отправился в путь, хвастаясь тем, что во Франции не нашлось никого, кто захотел бы с ним сразиться. В итоге ему пришлось довольствоваться менее известным противником, который сразился с ним на границе Кале позже в том же году и Куртене победил. В этой истории интересно то, как она персонифицирует войну с Францией. Куртене, сравнительно малоизвестный английский дворянин, захотел на короткий миг взвалить на свои плечи конфликт со своей страной, чтобы выделиться среди тех, кто вел эту знаменитую войну[1003].

Культ войны и личной доблести никогда не был так силен, как в 1380-х годах, когда обе страны находились на грани истощения, а проницательные политики с обеих сторон начали понимать, что сила оружия никогда не решит вопрос. Во Франции экстравагантное публичное празднование жизни и деяний Бертрана Дю Геклена в аббатстве Сен-Дени в мае 1389 года стало выдающимся событием. Через девять лет после смерти великого коннетабля и за месяц до заключения перемирия, которое должно было положить конец войне, французский двор отметил окончание героического периода в истории своей страны. "С ним умерло все рыцарство, с ним погибла вся храбрость, с ним похоронена вся честь", — писал Эсташ Дешан, один из самых ранних авторов замечательной посмертной славы коннетабля. Посредственный профессиональный литератор по имени Кювелье ("Этот бедняга", — называл его современник) написал огромную биографическую поэму, полную живописных вымыслов, которую будут копировать, сокращать и которой будут подражать еще более века. Так мелкий бретонский оруженосец и по совместительству капитан наемников занял место рядом Гекторома, Иисусом Навином и Карлом Великим в качестве Десятого Достойного, человека, чьи деяния сама Жанна д'Арк почтила через полвека после его смерти, послав кольцо его вдове, тогда уже очень пожилой женщине, жившей в Бретани[1004].

Жизнь Дю Геклена, описанная Кювелье, была адресована эпохе, одержимой идеей записи собственной истории и убежденной в ее политическом и моральном значении. Герольд Чандоса, лучший поэт и более точный историк, чем Кювелье, написал свою поему о жизни Черного принца примерно в 1385 году, поместив своего героя среди великих воинов истории, наряду с Юлием Цезарем, королем Артуром и мифическим индийским королем Кларусом. Кровавые подвиги бретонской компании Сильвестра Будеса в Италии были воспеты в рифмованных куплетах его капелланом "во имя любви и чести воинской доблести и нашей Святой Матери Церкви". Анонимная Book of Deeds (Книга деяний) французского маршала Жана де Бусико была заказана его товарищами по оружию при его жизни. Не только солдаты были увековечены таким образом. Пространное и неточное стихотворное жизнеописание Иоанна IV Бретонского, написанное его секретарем, является одним из самых ранних литературных памятников бретонского национализма. Филипп, герцог Бургундский, заказал Кристине Пизанской жизнеописание своего брата Карла V, "чтобы благородная жизнь и великие деяния мудрого короля были записаны в книге и память о его деяниях сохранилась навечно"[1005].

Самым выдающимся памятником этого исторического нарциссизма стала хроника Жана Фруассара, ставшая одним из величайших литературных шедевров позднего средневековья. Фруассар был выходцем из семьи зажиточных горожан, торговавших сукном, родом из Эно, франкоязычного графства Священной Римской империи. В 1361 году, когда ему было около двадцати четырех лет, он прибыл к английскому двору в качестве придворного капеллана королевы Филиппы. Живя при самом блестящем дворе Европы, он задумал написать большую историю, которая послужила бы "вечным памятником галантных и благородных приключений, случившихся в войнах Англии с Францией и соседними землями". После смерти королевы в 1369 году Фруассар покинул Англию и начал писать хронику, более или менее следя за ходом войны по мере того, как она велась. К моменту своей смерти в 1404 году он закончил четыре книги, в которых охватывается период с последних лет правления Эдуарда II до смерти Ричарда II в 1399 году. В поисках материала Фруассар много путешествовал, тратя, по его собственным подсчетам, четверть своего дохода на оплату гостиниц. Его принимали при дворах Англии, Франции и Шотландии, Аквитании и Беарна. Он упорно собирал рекомендательные письма и везде, куда бы он ни приезжал, он общался с известными и влиятельными людьми. Фруассар также никогда не упускал случая взять интервью у очевидца, каким бы скромным тот ни был. Как историк Фруассар имеет много недостатков и часто попадается на удочку хвастунов с их рыбацкими байками. Ему мешало незнание географии и неуверенное понимание хронологии. И, подобно Фукидиду, он не мог удержаться от драматизации своих рассказов с помощью театральных сцен, надуманных деталей и длинных, вычурных речей. Но в общем, он на удивление хорошо информирован.

Однако самое поразительное в произведении Фруассара — это слава, которой он добился среди своих современников во время написания хроники. Прибыв ко двору графа Фуа в ноябре 1388 года, хронист был встречен Гастоном Фебом как старый друг. По словам графа, хотя они никогда не встречались, ему показалось, что он уже хорошо его знает, поскольку слышал, как о нем говорили многие. Гастон приложил немало усилий, чтобы внести на страницы хроники Фруассара свою версию событий. И он был не единственным. "Запишите это", — бросил один из придворных Черного принца после того, как за ужином поведал хронисту свои мысли. "Господин Жан, скажите, — спросил Баскон де Молеон, когда они сидели вместе в большом зале замка Ортез, — у вас достаточно информации обо мне?" "У вас есть в истории история замка Мовуазен?" — спросил беарнский рыцарь Эспан де Лайон, когда они проезжали под ним по дороге в Лурд. "Нет, — ответил Фруассар, — расскажите мне".

Хронист не сомневался, что его труд переживет его самого. "В будущем, когда мое тело сгниет в могиле, — писал он, — эта благородная и возвышенная история будет широко читаться и с удовольствием приниматься галантными и благородными людьми повсюду". И он оказался прав. Сохранилось более сотни современных или близких к современным рукописей его хроник, а когда-то их было гораздо больше. Копии попали в королевские и дворянские библиотеки по всей Европе. Герцог Анжуйский присвоил себе копию Книги I, которую оформляли в парижской мастерской иллюминаторов в качестве подарка Ричарду II Английскому. У герцога Беррийского был великолепно переплетенный экземпляр в красной коже с латунными застежками. Более чем через столетие после смерти хрониста Генрих VIII, последний король Англии, которому удалось восстановить старые континентальные амбиции Эдуарда III и Генриха V, заказал перевод хроник у придворного поэта лорда Бернерса. "Какие милости и благодарности должны оказывать люди авторам историй, которые своими великими трудами принесли столько пользы человеческой жизни, — писал Бернерс в своем предисловии, — какое удовольствие получат благородные джентльмены Англии, увидев и прочитав об отважных предприятиях, знаменитых деяниях и славных делах своих доблестных предков?"[1006].

* * *

Трехчастное деление средневекового общества на тех, кто воюет, тех, кто молится, и тех, кто трудится, сохранялось в воображении современников еще долго после того, как перестало отражать реальность. В XIV веке все еще считалось само собой разумеющимся, что войны короля — дело дворянства. Источниками доблести, писала Кристина Пизанская, были мужество, честь и страх перед позором — качества, которые можно было ожидать только от людей благородного происхождения. Крестьяне и горожане, шедшие с армией, не годились ни на что, кроме грубой работы. Филипп де Мезьер был с этим полностью согласен. Простолюдины шли в армию только "из-за самоуверенности или возможности грабежа". Действительно, частью "ужасной тирании" рутьеров было то, что они в основном набирались из таких людей. Но при всем своем постоянном повторении это был литературный вымысел. Различия между королевскими армиями и вольными компаниями были гораздо менее разительными, чем сходства, и они постоянно перенимали что-то друг у друга. Большинство выдающихся рутьеров были сыновьями дворян, даже если многие из них были младшими сыновьями или бастардами. А военная служба короне отнюдь не была исключительно дворянским призванием[1007].

Латники, обученные кавалеристы, которые составляли атакующую силу каждой королевской армии, в принципе, набирались из рядов дворянства — гибкого термина, охватывающего большой класс нетитулованных, но значительных провинциальных землевладельцев, которых в Англии называли джентри. Как правило, на практике этот принцип был обоснован, хотя бы потому, что этот класс был основным источником людей, имевших опыт обращения с лошадьми и оружием и имевших средства для их приобретения. Но он никогда не применялся формально или последовательно. В Англии дворянство имело слишком расплывчатое определение, чтобы быть абсолютным критерием для службы в кавалерии. Рыцари, правда, были легко отличимы, так как имели звание. Они имели доход от земли которой владели, лучшего качества лошадей, снаряжение и получали более высокое жалование. Но большинство латников не были рыцарями. Они были оруженосцами-сквайрами — термин, широко используемый поэтами и романистами, налоговыми инспекторами и составителями последовательных сводов законов, призванных удержать людей низшего сословия на своем месте. Статус сквайра не поддавался определению. Все, что можно сказать с уверенностью, это то, что он обязательно исключал тех, кто был слишком беден, чтобы приобрести для себя оружие и коня. Для сквайра определенное благородное происхождение, несомненно, предполагалось, но настаивать на нем было нелегко. Многие из тех, кто служил оруженосцами в кампании сэра Роберта Ноллиса в 1370–71 годах, были набраны из помилованных изгоев, преступников и заключенных тюрем. До последних годов XIV века у английских сквайров не было даже гербов. В 1389 году Ричард II пожаловал статус джентльмена и титул сквайра Джону Кингстону вместе с правом носить герб. Это первое сохранившееся королевское пожалование герба, но что поразительно в этом пожаловании, так это повод для него. Джон Кингстон получил вызов на поединок от французского рыцаря, и для того, чтобы принять его, ему потребовался соответствующий статус. Этот человек, очевидно, сражался во Франции в качестве боевого слуги и получил дворянство благодаря военной службе, а не наоборот. Многие другие делали то же самое, не заботясь о формах. Как заметил поколение спустя герольд Николас Аптон,

…многие бедняки стали знатными, благодаря службе в войнах во Франции, благодаря своей мудрости, силе, доблести или другим достоинствам, которые облагораживают человека. Такие люди получили гербы для себя и своих наследников не иначе, как по собственному почину[1008].

Даже во Франции, где понятие дворянства было более четко определено, оказалось нецелесообразным ограничивать набор в армию только благородными людьми. Королевские ордонансы разрешали призыв горожан на службу в качестве солдат с 1350-х годов, и эта практика, несомненно, была более древней. Когда в январе 1374 года Карл V издал свой знаменитый указ, регулирующий комплектование и организацию армии, он посоветовал своим капитанам с осторожностью относиться к найму "людей низкого сословия", поскольку они, как правило, были плохо оснащены и недисциплинированны. Но единственное правило, которое он ввел, заключалось в том, что кавалерист должен быть снаряжен, лично знаком со своим капитаном и "должен быть пригоден для службы за наше жалованье". Во Франции, как и в Англии, капитаны формировали собственные отряды и представляли их маршалам на смотр в начале каждой кампании. Сами капитаны обычно были дворянами и, несомненно, предпочитали набирать людей из своего сословия, но растущие трудности с набором делали этот необязательным. Герольды, помогавшие офицерам маршалов на смотре нанимаемых отрядов, вероятно, могли распознать рыцарей, но их число в среднем составляло один к десяти к тем, чей статус невозможно было проверить. Фруассар сказал о своих современниках во Франции примерно то же, что Николас Аптон сказал бы об англичанах. Человек без земли и денег, обладавший хорошими физическими данными, мог найти множество дворян, готовых нанять его на службу. "Вы не можете себе представить, какие прекрасные приключения и большие состояния можно получить, став воином, — писал хронист в своем предисловии, — вы узнаете из этой книги, если конечно прочтете ее, как люди становились рыцарями и оруженосцами и продвигались в своей профессии больше благодаря своей доблести, чем родословной"[1009].

Этому способствовала революция в тактике ведения сражений XIV века, которая постепенно уменьшала роль тяжеловооруженного кавалериста в бою. На миниатюре из Латтрельской Псалтыри (около в 1340 года), хранящейся в Британской библиотеке, изображен сэр Джеффри Латтрелл сидящий на покрытом попоной боевом коне, в то время как его супруга и невестка подают ему стяг и щит-баклер. Это классический образ латника XIV века. Однако в то время, когда была изготовлена Латтрельская Псалтырь, английские воины уже много лет вели свои сражения а пешем строю. Они садились на коней только для того, чтобы добить поверженного врага или преследовать его с поля боя. Последняя заметная массовая кавалерийская атака, предпринятая английской армией в этот период, произошла в последние моменты битвы при Пуатье в 1356 году, когда сэр Джеймс Одли и капталь де Бюш сели на коней, чтобы завершить разгром французской армии. Что касается французов, то они со временем стали копировать английскую тактику ведения боя. Их единственное крупное сражение в этот период, против фламандцев при Роозбеке, проходило в пешем строю. Пехотинцы сражались в пехотных формациях, а англичане — в тактическом взаимодействии с лучниками, и несли свои копья пешком, используя их как пики. Их боевые кони оставались в тылу с конюхами и пажами. Умение владеть мечом и грубая сила стали важнее, чем умение управлять боевым конем. Воинские навыки сражения на коне, постепенно осваиваемые с раннего возраста и практикуемые людьми с достатком и досугом, сохраняли весь свой прежний престиж, но становились все менее ценными в сражении.

Когда Фруассар говорил о возможностях, которые война открывает перед талантливыми молодыми людьми, он конечно имел в виду дворян. Но эту мечту разделяли и другие люди, не претендовавшие на благородное происхождение и не ожидавшие славы. Это были лучники, пажи и слуги-варлеты, а также ремесленники-специалисты, такие как артиллеристы, плотники и рудокопы.

Лучники вооруженные длинными луками (longbow) составляли значительную часть каждой английской армии и занимали важнейшее место в английской тактике ведения боя. Традиционно их набирали из расчета один лучник на два латника, но эта пропорция имела тенденцию к увеличению и к концу 1380-х годов стала близка к один к одному. Эти люди набирались из крестьянства валлийского пограничья и сельской местности Англии, а иногда и с улиц городов, особенно Лондона. Они редко были джентльменами, но они должны были постоянно практиковаться в своем искусстве, иметь лошадь, простые доспехи, меч, и все это означало, что они, как правило, были людьми, занимающими определенное положение в своих общинах. Некоторые из них достигали высокого статуса. Консервативно настроенный сэр Томас Грей в 1350-х годах заметил, что в Нормандии сражаются в основном простолюдины, многие из которых поступили на службу лучниками, а в итоге стали рыцарями и даже капитанами. Сэр Роберт Ноллис, сколотивший одно из крупнейших состояний своего времени, был человеком весьма неясного происхождения, который почти наверняка начал свою карьеру как лучник. То же самое, вероятно, можно сказать и о его чеширских коллегах сэре Дэвиде Крэддоке и сэре Николасе Колфоксе, которые были сыновьями горожан из Нантвича, а также о сэре Хью Броу, чей отец был йоменом из Тушингема. Итальянский кондотьер сэр Джон Хоквуд, почти наверняка, сначала поступил на службу как лучник. Он был сыном богатого кожевника из Эссекса и начал свою трудовую деятельность в качестве ученика лондонского портного[1010].

Во французских армиях, стрелки были менее значительным компонентом. Обычная пропорция, по-видимому, составляла один стрелок на каждые четыре латника. Более того, обычно это были иностранцы, как правило, итальянские арбалетчики. Карл V содержал постоянный корпус генуэзских арбалетчиков. Для поддержания качества, их численность в 1373 году была ограничена 800 человек, которых набирали Дориа, Гримальди и другие специализированные военные подрядчики. Для крупных кампаний и локальных операций численность стрелков пополнялась за счет набора в крупных городах. Большинство городов содержали отряды арбалетчиков, набранных из собственных жителей, основной задачей которых была защита своих стен, но при необходимости их можно было задействовать в полевых сражениях. Для большой армии, набранной для вторжения в Англию в 1386 году, было призвано около 2.500 французских арбалетчиков в дополнение к 1.100 генуэзских, что стало крупнейшим отрядом стрелков, развернутым французами с 1340-х годов[1011].

Как и их английские коллеги по военному ремеслу, арбалетчики, как правило, были людьми состоятельными. Пажи и слуги-варлеты, по сравнению с ними, представляли собой низшую ступень военного сословия. Им не платили жалованья, не включали в списки перед началом кампании и не подсчитывали погибших после сражения. Их не оплакивали соратники, когда они умирали, что происходило в большом количестве, поскольку они были уязвимы для болезней, носили лишь элементарные доспехи и не годились для захвата в плен с целью получения выкупа. Тем не менее, в среднем на каждого латника приходился один паж, что означало, что они должны были составлять не менее трети всех крупных полевых армий. Пажи были простыми слугами, которых нанимали для сопровождения на войну. Большинство из них были мальчиками, не имевшими никаких военных функций, чьей главной задачей было нести шлем и копье своего господина в пути, заботиться о его питании и комфорте, ухаживать за лошадьми и снаряжением. Варлеты (иногда их называли gros varlets или, что более показательно, pillards — мародеры), как правило, были по возрасту немного старше, выполняли во многие те же функций, что и пажи, но также носили оружие и считались бойцами, сражаясь рядом со своими господами. Они также выполняли функции фуражиров и охранников лагеря. Варлеты были малообразованными людьми, которые выделялись даже в уродливом мире войны XIV века своей откровенной жестокостью, грубостью и склонностью к грабежу. Вырванные из своих общин для участия в далеких военных кампаниях, они, как правило, получали жалование по окончании кампании и растворялись в низших слоях общества, пока очередная кампания не приносила им шанс получить новую работу. Некоторые служили без разбора на обеих воюющих сторонах.

Жизнь многих из этих людей описана в огромном списке помилований, в реестрах французской королевской канцелярии. Но это были те счастливчики, у которых хватило влияния и денег, чтобы купить прощение. В судебном реестре парижской тюрьмы Шатле, который сохранился за период чуть более двух лет между 1389 и 1392 годами, содержатся биографии большого числа боевых слуг и варлетов, терпеливо записанные секретарем суда в короткий промежуток времени между их арестом за взлом дома или срезание кошельков и смертью на общественной виселице в Монфоконе. Большинство из этих несчастных были выброшены на рынок труда Парижа конца века после Лелингемского перемирия. Жаке де Лимбуа два десятилетия служил варлетом у разных латников, когда его привлекли за кражу четырех экю у своего последнего господина, генуэзского капитана арбалетчиков. Его признание показало, что он был  безродным мелким преступником, живущим воровством и мошенничеством в перерывах между военной службой. Он не возвращался в свой дом в Дуэ с подросткового возраста. Жерар де Сансер, боевой слуга в течение двадцати лет, вел очень похожее существование в перерывах между службой в армиях во Фландрии, Гельдерне и Лангедоке. Жан Пети, привлеченный к ответственности за карманные кражи на улицах, служил в родной Нормандии и участвовал в кампании 1388 года в Гельдерне, пополняя свое жалованье кражами у своих товарищей. Удино Гинье был арестован за проникновение в дом на Монмартре с бандой воров. Оказалось, что он непрерывно служил на войне в течение шестнадцати лет, нося шлем оруженосца в свите виконта Рошешуара. Образ безработного, жестокого и вороватого варлета стала настолько привычным для судей Шатле, что превратился в позорный признак, оправдывающий пытки и смерть и не заслуживающий никакого сочувствия. Жан де Нуайон, неквалифицированный рабочий, привлеченный к ответственности за кражу серебряной солонки, служил в армии всего два раза, и оба раза для того, чтобы заработать денег на содержание семьи. Но этого было достаточно, чтобы убедить судей в том, что он неисправимый рецидивист и они отправили его на виселицу. В конце большинства этих отчетов, после краткой записи о дате, времени и способе казни, стояла обычная пометка для бухгалтера: "мирского имущества не имеет"[1012].

* * *

Все большее значение для обеих воюющих сторон приобретало различие не между благородными и неблагородными, а между профессиональными и случайными солдатами. Филипп де Мезьер выделял три класса воинов: к первому относились дворяне, которые служили только тогда, когда король был во главе своей армии; ко второму — люди, которые постоянно находились на службе против врага; к третьему — недворяне, "даже рабочие", которые освоили профессию солдата и служили за грабеж и плату[1013]. Если опустить некоторые пересечения между категориями, то это в целом точная картина как для Англии, так и для Франции. В конце XIV века первое класс стал уменьшаться в пользу второго и третьего. Более старая традиция, рассматривавшая военную службу как долг, который люди, занятые в основном управлением своими земельными владениями и местной политикой, должны были выполнять в соответствии со своим положением, сохранилась, но уже не была способна обеспечить такое количество обученных солдат, которое требовалось для длительной и изнурительной войны и к концу следующего столетия она практически исчезла. Возвысившиеся лучники, на которых жаловался сэр Томас Грей, и боевые слуги-варлеты, арестованные сержантами Шатле, были профессионалами своего дела, людьми, которые жили только войной и ничем другим. С другой стороны, то же самое можно сказать о трех французских рыцарях, организовавших турнир в Сен-Энгельберте, а также о многих их английских противниках.

Изменения были вызваны отчасти демографическими и экономическими факторами, но главным образом — значительным изменением характера самой войны. Французские авторы того периода различали войну "с господином" и войну "на границах"[1014]. Война "с господином" велась большими полевыми армиями под командованием короля или принца крови, в которых большинство участников были случайными солдатами, служившими выполняя свой долг вассала. Война на границах велась в основном профессионалами, находящимися на постоянной службе. Последние три десятилетия XIV века стали эпохой пограничных войн. Исчезли внушительные армии, служившие по несколько недель в год, которые противостояли друг другу при Бюиронфосе и сражались при Креси и Пуатье. Исчезли великие битвы, в которых государи ставили на кон судьбы наций. Карл V отвоевал большую часть Аквитании в 1370-х годах с помощью небольших элитных конных армий, которые оставались в строю несколько месяцев подряд, зимой и летом. Это была война осад, пограничных рейдов и стычек, за контроль над территориями и ведшаяся войсками, набранными из постоянных гарнизонов и стационарных баз. Их отличительными качествами были выносливость, мобильность, внезапность, быстрая концентрация и рассредоточение. Начиная с оккупации Бретани и Нижней Нормандии до 1360 года английская стратегия медленно двигалась в том же направлении. Некоторое время, после возобновления войны в 1369 году, англичане пытались сочетать стратегию пограничных операций, проводимых с постоянных баз, с возвращением к большим континентальным полевым армиям, которые были столь успешны в эпоху расцвета Эдуарда III и Черного принца. Но у командиров этих армий не было ответа на французскую стратегию избегания сражений и опустошения сельской местности. Они были не в состоянии противостоять непрекращающимся атакам на своих фланги и фуражиров во время продвижения по Франции. По совокупности тактических и финансовых причин англичане после 1381 года полностью отказались от крупномасштабных полевых операций во Франции.

Короли, чье присутствие было главной приманкой для знати, теперь редко выезжали во главе армии в поле. Карл V никогда не командовал своими армиями. Эдуард III предпринял несколько неудачных попыток, но его последняя кампания состоялась в 1360 году. Ричард II командовал армией в Шотландии в 1385 году и двумя в Ирландии в следующем десятилетии, но никогда не воевал во Франции. Не случайно, что единственным случаем, когда война ненадолго вернулась к старой модели огромных, в основном непрофессиональных армий, служивших в течение коротких периодов времени, были кампании под руководством молодого Карла VI между 1382 и 1388 годами. Многие из тех, кто записывался в эти королевские армии, никогда раньше не участвовали в крупных кампаниях. Купец и финансист Франческо Датини в Авиньоне, чьим основным бизнесом была продажа оружия французским солдатам, летом 1386 года сообщил, что он ведет бойкую торговлю, продавая кольчуги и шлемы южанам, направлявшимся в Слейс для участия во французском вторжении в Англию. Это были дворяне, но им явно не хватало даже самого элементарного военного снаряжения. И хотя такие люди составляли значительную часть армий Карла VI в 1380-х годах, ядром этих огромных полчищ оставался корпус профессиональных солдат, сформировавшийся в непрерывных стычках на границах Кале, Бретани и Аквитании и во французских экспедиционных армиях в Италии и Кастилии. Когда король распустил армию, именно эти люди вернулись к службе в гарнизонах, "не как другие, которые отмечают окончание своих великих усилий возвращением к жизни в легкости и безделье", как самодовольно заметил современный биограф Жана де Бусико[1015].

Новая модель войны требовала гораздо более длительных сроков службы людей с различными навыками. В Англии даже с крупными полевыми армиями обычно заключали контракт на службу на целый год. Люди, присоединившиеся к армии Ноллиса в 1370 году, были откомандированы на два года, а некоторые из тех, кто последовал за Джоном Гонтом в Кастилию в 1386 году, были в отъезде три года. Служба в приграничных гарнизонах могла задержать человека за границей на десять и более лет. Это были тяжелые условия для людей, которым дома нужно было стричь овец и выращивать зерно. Происходило постепенное расхождение между мировоззрением и образом жизни профессионального солдата и остальных, которое усиливалось растущей роскошью и утонченностью гражданской жизни. Уже в 1350-х годах в произведениях таких закаленных профессионалов, как Жоффруа де Шарни, появились нотки презрения к воинам, которые слишком любили домашний уют. Войны конца XIV века, не зависящие ни от времени года, ни от времени суток, предъявляли гораздо более высокие требования к тем, кто в них сражался. Они требовали постоянных тренировок, большой физической выносливости и высокого мастерства обращения с оружием. Поэт Эсташ Дешан считал, что во время перемирия или мира жизнь солдата должна проходить в поединках, военных упражнениях, инсценировках нападений и охоте. Возможно, это было идеалом, но несомненно, что многие солдаты относились к нему серьезно. Жан де Бусико, ставший маршалом Франции в 1391 году, поддерживал свою физическую форму постоянными упражнениями. Он вскакивал на коня в полном вооружении, не используя стремена, делал упражнения для мышц в тяжелых доспехах, совершал длительные пробежки по пересеченной местности, следил за своим весом, принимая за едой небольшие порции и мало вина. Возможно, он был более целеустремленным, чем другие, и мы знаем, что иногда над ним насмехались за это, однако именно профессионализм Бусико убедил провансальского юриста Оноре Бонэ в том, что ношение оружия должно быть единственным занятием солдата. В своем популярном трактате о праве и практике войны Боне высказал мнение, что солдат не должен владеть даже землей, чтобы она не отвлекала его от военного ремесла. В последние три десятилетия XIV века основное бремя войны несли люди, для которых сражения были основным, а зачастую и единственным занятием[1016].

Между 1385 и 1387 годами уполномоченные констебля Англии объездили страну, собирая показания для знаменитой тяжбы между сэром Ричардом Скроупом и сэром Робертом Гросвенором о праве выставлять герб с лазурным полем. Многие из свидетелей, давшие показания, были профессиональными военными, некоторые из которых имели долгую и насыщенную карьеру. Сквайр Николас Сабрахам, определивший свой возраст как "более шестидесяти лет", служил с Баллиолом и Богуном в Шотландии в 1330-х годах, с Эдуардом III при Креси и Кале, затем в Нормандии, Бретани и Гаскони в 1350-х годах и под Парижем в 1359 году. В периоды мира и перемирия он участвовал в других войнах. Он участвовал в крестовом походе, на Александрию, под командованием короля Кипра. Вместе с Черным принцем вторгся в Кастилию. Позже он участвовал в обороне Константинополя, сражался в компании сэра Джона Хоквуда в Италии и вместе с тевтонскими рыцарями в Пруссии. Интересно, что Сабрахам никогда не называл себя рыцарем. Однако он явно был профессиональным военным, получавшим большую часть, если не весь свой доход, от военного жалованья и прибыли от войны. Чешир, графство, из которого происходили многие из этих свидетелей, было высоко милитаризованным обществом. Но примерно такая же картина прослеживается и в свидетельствах по другим делам, рассматривавшимся в Рыцарском суде. Сэр Николас Гоушилл, свидетель в жарком споре между Джоном, лордом Ловеллом, и Томасом, лордом Морли, заявил, что тридцать пять лет воевал в Шотландии, Ирландии и по всей Франции, служа в свитах по меньшей мере семи различных капитанов. Краткие автобиографии в начале таких показаний свидетельствуют о том, что многие другие ветераны делали карьеру на войне в течение тридцати и более лет. Большинство из них взяли в руки оружие в подростковом возрасте, иногда в тринадцать-четырнадцать лет, и продолжали службу год за годом, пока позволяло здоровье. Как правило, они уходили с действительной службы к пятидесяти годам, но некоторые служили гораздо дольше. Сэр Джон Ричфорд, который впервые принял участие в войне в битве при Слейсе в 1340 году, когда ему было пятнадцать лет, служил в армии Ричарда II в Шотландии в возрасте шестидесяти лет[1017].

Подавляющее большинство этих людей сражались в "войне с господином". Но настоящими профессионалами, как в Англии, так и во Франции, были те, кто сражался в "войне на границах". Чеширский рыцарь сэр Хью Броу указал на разницу, когда сказал членам комиссии констебля, что он не может сказать, носили ли Скроупы спорный герб на войне, поскольку они проходили военную службу в больших экспедиционных армиях, тогда как он, Броу, двадцать лет служил исключительно "в гарнизонах во Франции". Большую часть своей службы Броу провел в Бретани, где он был капитаном Ноллиса при Дервале. Поколение воспитанников принца Уэльского служило сенешалями провинций и командирами гарнизонов в Руэрге, Керси и Пуату. Они уходили из дома неопытными юношами в походы по Франции и редко виделись со своими друзьями и родственниками. Чеширский сквайр Джон Стрэттон, который, вероятно, отправился в Гасконь с принцем в 1355 году, женился там и, если не считать короткого пребывания в Англии в конце 1370-х годов, оставался там до самой смерти в 1397 году, служа в войсках сменявших друг друга сенешалей. Другой чеширец, сэр Уильям Мейнваринг, отправился в Гасконь в 1371 году и служил там до своей смерти в 1399 году, совершая лишь редкие и короткие визиты в Англию. Друг Генри Болингброка, сэр Джон Норбери, начал свою карьеру в английских компаниях в Бретани в 1360-х годах и в течение следующих трех десятилетий долгое время служил в качестве наемного командира гарнизона в Либурне, Фронсаке и Бресте, а также сражался в составе английского наемного корпуса в Португалии в 1385 году и в свите Болингброка в Пруссии в 1390-х годах. Должно быть, большую часть своей взрослой жизни он провел за границей. Это лишь некоторые из профессиональных военных, чья карьера была зафиксирована, но они являются представителями тысяч других людей, которые были слишком ничтожны или непримечательны, чтобы их жизнь можно было проследить, или которые с надеждой начав карьеру солдата, внезапно завершили ее со стрелой в горле или топором в черепе. "Мы — люди разного сорта, — сказал Норбери португальскому королю, — но все они ищут жизни с оружием в руках и приключениях"[1018].

Примерно такая же картина наблюдалась и во Франции, где ведение войны все чаще поручалось людям, которые занимались этим постоянно. В 1372 году Карл V напрямую оплачивал пятьдесят гарнизонов, большинство из которых находились на границах Нормандии, в дополнение к постоянным армиям, находившимся на границах Кале и Аквитании, и постоянным отрядам бретонцев, генуэзцев и валлийцев. Эти люди более или менее постоянно находились на службе. Пограничными кампаниями руководили капитаны, чьи имена из года в год появляются во французских хрониках. Некоторые из них, как и их английские коллеги, служили королю десятилетиями. Йон де Гарансьер был уже опытным солдатом, когда в 1336 году возглавил французскую военную миссию в Шотландии. Однако он присутствовал на поединках в Сен-Энгельберте более полувека спустя и все еще приводил своих людей в армию короля в 1392 году. Бретонский капитан Морис де Трезегиди был в числе тридцати, сражавшихся в знаменитом коллективном поединке 1351 года. Он был активен и в конце века, когда в составе французской армии сражался против турок при Никополе. Военная карьера маршала Бусико длилась тридцать семь лет, начиная с его первой кампании в Кастилии в 1378 году в возрасте двенадцати лет и заканчивая его пленением на поле битвы при Азенкуре в 1415 году. Аналогичные истории можно найти и среди военных офицеров великих аристократических домов. Ги де Понтайер, ставший маршалом Бургундии, впервые появился в списках военнослужащих в Сентонже в 1351 году и ушел с действительной службы только после неудачного вторжения в Англию в 1386 году. Это были замечательные старики, которых рыцарь Ла Тур Ландри описывал для своих дочерей, путешествующие от одного знатного дома к другому и завораживающие слушателей рассказами о приключениях всей своей жизни. Знаменосец герцога Бурбонского Жан де Шатоморан находился в свите своего господина почти каждый год с 1370 по 1390 год. После заключенного перемирия с Англией в 1396 году он перешел на службу к византийскому императору и исполнял обязанности капитана Константинополя в течение трех лет между 1399 и 1402 годами. Шатоморан дожил до глубокой старости, рассказывая биографу герцога красочные и неточные истории о своем господине, и умер в возрасте далеко за восемьдесят в 1429 году. Карьеру более скромных людей проследить сложнее. Но для этих людей общая картина выглядит примерно также. Такой великий капитан, как Бертран Дю Геклен, мог из года в год привлекать к службе в своей свите одних и тех же людей. Из массы помилований за различные преступления, сохранившихся во французских канцелярских регистрах, становится ясно, что регулярная служба в армии была карьерой, которую выбирали многие мелкие землевладельцы из низшего дворянства. Упоминания об их "долгой службе в войнах" были обычным явлением в таких документах. Этот человек "сражался вооруженным и конным в наших войнах во Фландрии, на границе в Пикардии и в Шотландии с нашим адмиралом". Этот "всегда служил нам и нашим предкам и служил с Дю Гекленом в свое время"[1019].

* * *

Мотивы людей, выбравших жизнь кадрового военного, были слишком разнообразны для обобщения. Стремление к славе, чести и приключениям — постоянная тема литературы того периода. Узы покровительства и зависимости толкали мужчин на военную службу под знаменем какого-нибудь знатного человека. Бегство от долгов, преступлений или домашних неурядиц — все это было важным фактором вербовки в армию. В обеих странах безземельные младшие сыновья часто выбирали жизнь солдата. На службе у французского короля всегда было много знатных бастардов[1020]. Длительное снижение доходов от земельных владений, масштабы ущерба от войн и социальных потрясений в таких регионах, как Пикардия, Фландрия и Бретань, должны были усилить привлекательность военной карьеры.

Деньги были почти универсальным фактором в расчетах людей поступавших на службу в армию. Дневное жалованье французских латников и стрелков неуклонно росло во второй половине XIV века в ответ на трудности с набором и более широкие экономические последствия после Черной смерти, которые повсеместно привели к росту зарплаты. Стандартное жалованье, выплачиваемое французскими военными казначеями за службу в поле, было установлено в 1360-х годах на уровне двадцати су в день для рядового рыцаря, что эквивалентно четырем шиллингам. Рыцарь-баннерет получал вдвое больше, оруженосец — вдвое меньше. Эти ставки, которые были примерно на треть выше тех, что существовали до 1360 года, оставались в силе до 1390-х годов, когда они были снова увеличены примерно на 50%. По сравнению с другими видами оплачиваемой работы, они были очень щедрыми и равнялись доходу с небольшого поместья. Но здесь необходимо учитывать и значительные расходы на жизнь в армии. Латник или арбалетчик должен был иметь собственную лошадь, одежду, доспехи и оружие. Французские войска, которые обычно воевали на своей территории или на территории своих союзников, должны были сами оплачивать свое содержание в походе. Это означало оплату еды и жилья для себя, фуража, соломы и подков для лошадей, а также выплату жалованья и содержания слугам. Эти расходы должны были значительно варьироваться от случая к случаю, но сохранившиеся фрагментарные свидетельства говорят о том, что на них уходила значительная часть заработка солдата.

Более знатные профессиональные солдаты жили лучше. Капитаны отрядов получали, помимо жалованья, фиксированную ежемесячную плату, известную как état, которая служила бонусом при наборе и признаком статуса. Ставка варьировалась в зависимости от достоинства и важности капитана, но в принципе составляла один франк на человека в месяц. Командиры гарнизонов, которые почти всегда были профессионалами, получали еще больше. Например, на границе в Нормандии, капитан из Байе, прослуживший семь лет с 1371 по 1378 год, получал 300 ливров в год, а в тяжелом 1372 году — 400 ливров. Кроме того, к своему жалованию он получил около 1.000 ливров в виде подарков от короля за период службы капитаном, а также имел нерегулярные поступления, в виде штрафов от подчиненных за незначительные нарушения дисциплины и платы за инспектирование других гарнизонов региона. Капитан Кана, который был резиденцией лейтенанта и самой важной французской крепостью в Нижней Нормандии, получал 1.000 ливров в год за тот же период[1021].

Хотя это невозможно доказать, представляется вероятным, что регулярная оплата по адекватным ставкам во многом способствовала репутации и успеху французского оружия во второй половине XIV века. На это, безусловно, наводит противоположный опыт Англии. Обычные ставки жалования в Англии были установлены в начале правления Эдуарда III на уровне двух шиллингов в день для рыцаря-бакалавра, вдвое больше для рыцаря-баннерета и половину для сквайра. Конный лучник получал шесть пенсов в день — половину ставки, выплачиваемой сквайру. До 1360 года эти ставки служили достаточно хорошо. Но к 1369 году они были уже очень низкими, примерно в два раза меньше, чем платили солдатам, сражавшимся в армиях короля Франции. С возобновлением войны было сочтено необходимым предложить значительное повышение ставок, чтобы привлечь рекрутов. Армия, служившая под командованием Джона Гонта в Пикардии в 1369 году, получала жалование в полтора раза выше обычных ставок. В следующем году армия сэра Роберта Ноллиса получала двойную плату за начальный период кампании. Однако ресурсы английского правительства оказались неспособными поддерживать военное жалованье на таком уровне. Войска, служившие в гарнизонах или на море, продолжали получать зарплату по старым ставкам. А с 1372 года растущие финансовые проблемы вынудили министров Эдуарда III вернуться к старым ставкам даже для своих континентальных полевых армий. Последней экспедиционной армией, которая, как известно, получала жалование больше обычного, была небольшая армия графа Пембрука, отплывшая в Гасконь в мае 1372 года. В то же время правительство положило конец вековой системе, по которой король выплачивал компенсацию за потерянных в походе лошадей. Эта мера, принятая во Франции примерно в то же время, позволила добиться значительной финансовой экономии, но значительно увеличила финансовые риски, связанные с военной службой, особенно для высших чинов, у которых лошадей было больше и они были более дорогими[1022].

Результатом резкого ухудшения условий службы в английской армии стало то, что латников стало труднее набирать, и они стали составлять все меньшую часть континентальных армий. Опоясанные рыцари были особенно редки, поскольку дворянские семьи, имевшие средства для поддержания этого статуса, все чаще отказывались служить в армии. Вознаграждение за службу было недостаточным, чтобы компенсировать большие вложения в обучение, снаряжение и лошадей. Цифры поразительны. В первых кампаниях Эдуарда III в Нидерландах и Бретани в период между 1338 и 1343 годами около четверти латников были рыцарями. Это все еще было правилом, по крайней мере, теоретически, когда война возобновилась в 1369 году. Одиннадцать лет спустя, когда граф Бекингем вторгся во Францию, эта доля упала до 6%. Для сравнения, доля рыцарей во французских полевых армиях оставалась примерно постоянной и составляла 11 или 12% с 1350-х годов до конца века[1023].

Министры английского короля прекрасно понимали, что низкая зарплата была одной из причин их проблем с набором войск. Но вместо того, чтобы увеличить базовую ставку, они стали больше тратить на бонусы для рекрутов. Regards, как называли эти бонусы в Англии, выплачивались капитанам, которые заключали контракты на комплектование отрядов латников для службы королю. Традиционная ставка составляла 100 марок в квартал за каждые тридцать человек. Это была очень значительная сумма, почти в четыре раза превышавшая стандартный état, выплачиваемый французским капитанам. Она составляла по меньшей мере третью часть жалованья отряда латников. С 1370 года традиционная ставка была удвоена и, как правило, оставалась на этом уровне даже при снижении военного жалованья. Сочетание высоких рекрутских бонусов и низких зарплат оказало пагубное влияние на английские армии. Главными бенефициарами были профессиональные капитаны и военные подрядчики, которые могли заработать значительные состояния на найме рекрутов. Они либо заключали прямые контракты с короной, либо субконтракты с крупными магнатами на поставку войск для их огромных свит. В любом случае они получали свое вознаграждение. Довольно часто они также выплачивали своим людям военное жалованье по ставкам даже ниже, чем ставки короны, которые получали они сами. Предсказуемым результатом было снижение качества рекрутов. Нортумберлендский рыцарь сэр Джон Стротер, который в 1374 году подрядился нанять тридцать воинов для свиты графа Марча, возможно, нашел некоторых из них традиционным способом среди своих друзей и арендаторов, но значительная часть его свиты была нанята из огромном числа безработных солдат в Лондоне и его окрестностях. Половина из его известных рекрутов даже не могли назвать себя оруженосцами. Сэр Хью Гастингс, который собрал отряд для вторжения графа Бекингема во Францию в 1380 году, набирал своих солдат примерно таким же образом, и тоже в Лондоне. Сохранилось очень мало военных субконтрактов, а те, что сохранились представляют собой очень маленькую выборку, но есть много анекдотичных свидетельств того, что по всей Англии капитаны набирали людей, "скребя по дну бочки". Джон, лорд Невилл из Раби, был обвинен в Добром Парламенте в том, что взял с собой в Бретань свиту, которая была намного меньше заявленной численности и состояла из "неадекватных парней, мальчишек и других никчемных людей, за которых он получал полное жалование". Насколько Невилл был лично ответственен за такое положение дел, в отличие от капитанов, которых он нанял на службу, сказать невозможно. Но он, конечно, был не единственным человеком, который вел на войну оборванную банду мерзавцев рядом с традиционной элитой обученных кавалеристов. Герцог Глостер лично контролировал отбор латников, набранных для морской кампании 1387 года, чтобы убедиться, что среди них не было "сапожников и портных из Лондона и других городов, которых раньше набирали за низкую плату, чтобы положить деньги в кошельки своих капитанов"[1024].

Прибыль от военной добычи составляла все большую долю доходов солдат даже во Франции, где военное жалованье было относительно высоким. Сообщая о солдатах, вернувшихся из Кастилии в 1387 году, Фруассар заметил, что людей, постоянно занимавшихся грабежом и разбоем, можно было сразу узнать по их великолепным лошадям, сумкам с золотом и серебром и объемистым сундукам, набитым ценностями; в то время как те, кто просто жил на свое жалованье, вернулись обедневшими, плохо одетыми и оборванными. Успехи французского оружия в этот период принесли богатый урожай выкупов успешным военным предпринимателям. Гораздо большее число людей помогали себе грабежом и требованием patis не только во Фландрии, Италии и Испании, но и в своей собственной стране. Для английских солдат, сражавшихся на завоеванных землях и получавших нерегулярное жалование по жалким ставкам, перспектива грабежа и получение выкупов была решающим элементом в каждом финансовом расчете. Действительно, ставки жалованья обычно устанавливались исходя из этого предположения. Армия сэра Роберта Ноллиса в 1370 году, которая должна была служить два года, получила щедрое жалование за первые три месяца, но в дальнейшем должна была жить исключительно на доходы от войны. В отличие от французских солдат, которые оставляли себе все, что могли взять, английские солдаты традиционно должны были отдавать часть добытого капитану, которому они служили. Тот, в свою очередь, должен был отдать такую же часть полученного вышестоящему капитану и так далее вплоть до короля. Была предпринята серьезная попытка компенсировать солдатам их ограниченные возможности и низкие ставки жалования путем увеличения доли в добыче, которую им разрешалось оставлять себе. Традиционно это была половина, но в последние три десятилетия XIV века она возросла до двух третей. На практике широко распространенные уклонения от выплат вышестоящим начальникам и мошенничество еще больше увеличили эту долю[1025].

Главным следствием этого растущего внимания к военной добыче стало дальнейшее расширение пропасти между профессиональными солдатами и солдатами призванными в армию на время. Профессионалы были не только более искусны и настойчивы в погоне за добычей и пленными, но и склонны воевать в таких условиях, когда их легче всего было добыть. Французская политика опустошения сельской местности на пути врага и избегания крупных сражений гарантировала, что в конце XIV века на службе в полевой армии можно было заработать немного денег. Львиная доля прибыли от войны приходилась на гарнизоны и постоянные  войска на границах, которые почти всегда были профессионалами. Они извлекали прибыль от patis, взимаемых с населения в радиусе дневного конного перехода от захваченных крепостей; от предоставления платных конвоев купцам и беженцам; из грабежей и выкупов за пленников, захваченных во время постоянных набегов на окружающую страну. Сэр Хью Броу, человек, который заявил следователям по тяжбе Скроупа против Гросвенора, что всю свою карьеру служил в гарнизонах во Франции, сколотил скромное состояние благодаря своим усилиям, которое он потратил на покупку земли и влияния в своем родном Чешире. Семья Крэддок, которая на протяжении двух поколений служила администраторами и командирами гарнизонов в Аквитании, сделалась достаточно богатой, чтобы построить великолепный новый алтарь церкви в Нантвиче. Сэр Томас Тривет был одним из многих командиров гарнизонов, которые показали, как можно заработать деньги даже на поражении, если капитан выбрал подходящий момент для продажи вверенной ему крепости. Для сравнения, очень немногие из тех, кто вступал в ряды армий для великих континентальных шевоше, вообще зарабатывали деньги помимо жалованья и вознаграждения. Рыцарь из Кента, сэр Томас Фогг, был кадровым военным, знавшим как лучшие, так и худшие времена на службе в английской армии. До 1370 года он зарабатывал значительные суммы как профессиональный командир гарнизона в Нижней Нормандии и Бретани. Но его служба была неизменно убыточной в течение следующего десятилетия, когда он сражался в составе основных английских экспедиционных армий на континенте и недолго в Кале. Он попал в плен во время похода Джона Гонта через Францию в 1373–74 гг. и провел несколько лет на условно-досрочном освобождении, пытаясь собрать выкуп. Фогг был пожизненным сторонником Гонта, так же как ранее он служил его тестю Генри Гросмонту. Но спустя годы, в старости, он рассказывал всем, кто хотел его слушать, что полжизни службы герцогам Ланкастерам стоили ему 10.000 марок его состояния.

Как однажды заметил хронист Фруассар, потери и убыток были частью реалий войны: une fois perte, autrefois gaing (в игре неизбежны проигрыши). Однако в правление Ричарда II история Фогга была куда более типичной, чем ослепительные рассказы о Ноллисах и Калвли предыдущего поколения. В 1380-е годы даже профессионалы очень редко приобретали значительные состояния. Шербур и Брест, вероятно, оставались прибыльными для своих отсутствующих капитанов и, возможно, для размещенных там солдат вплоть до их окончательной капитуляции в 1390-х годах. Но это были исключения. Округа для сбора patis была истощена и обезлюдела. Кале и его форты-сателлиты были окружены французскими гарнизонами, что препятствовало сбора patis в Пикардии и Артуа. Англичане потеряли все свои остальные крепости к северу от Луары и девять десятых территории, которую они когда-то удерживали на юго-западе. На сократившихся границах Аквитании еще можно было заработать на patis, но, за исключением, пожалуй, Фронсака, этим занимались гасконцы, а не англичане, и рутьеры, а не регулярные войска[1026].

* * *

Армии были сообществами в движении, чьи структуры власти имели тенденцию повторять те, которые были знакомы людям в обычной жизни. Они зависели от традиционных представлений об иерархии и статусе, которые не могли легко быть приспособлены к профессиональным солдатам. Бертран Дю Геклен, самый известный профессиональный солдат своего времени, был бывшим вольным разбойником, выходцем с самого низкого уровня бретонского дворянства. Он был знаменит своей неуклюжестью в присутствии людей, которые превосходили его в социальном отношении. По словам Фруассара, Дю Геклен имел серьезные сомнения по поводу своего назначения на должность коннетабля в 1370 году.

"Должность коннетабля, — сказал он Карлу V, — несет в себе огромную власть и статус. Тот, кто будет осуществлять эти обязанности должным образом, должен будет иметь власть над великими и малыми. Посмотрите на своих братьев, племянников и кузенов — все они люди, привыкшие командовать людьми как в рейдерских отрядах, так и в полевых армиях. Как я должен командовать ими?"

На самом деле, он никогда этого не делал, а его собственные кампании проходили в основном с его собственной военной дружиной и другими компаниями профессионалов, в основном без участия высшей знати. Когда он воевал вместе принцами королевской крови или главами великих дворянских домов, они брали командование на себя, а он выступал в качестве их советника. Многие кампании последних трех десятилетий XIV века возглавлялись людьми, чье социальное положение было не выше, чем у Дю Геклена, и которые не обладали авторитетом его должности. Тем не менее, озабоченность великого коннетабля была широко распространена. В 1387 году французский королевский Совет назначил Гийома де Нейльяка и Гоше де Пассата, двух мелких дворян, которые много лет служили короне в качестве профессиональных капитанов, командовать армией в 2.000 человек в Кастилии. Эти двое высказали примерно то же самое, что и Дю Геклен за семнадцать лет до этого: "Это слишком большое предприятие для таких простых рыцарей, как мы"[1027].

Их опасения по поводу своего авторитета не были притворными, как показал английский опыт. В конце XIV века в Англии появилось множество талантливых полководцев, которые были относительно скромного происхождения. Многие из них, подобно Дю Геклену, прошли стажировку в вольных компаниях во Франции и Кастилии и без труда принимали командование войсками в небольших кампаниях, в которых участвовали небольшие отряды, состоявшие из таких же людей, как они сами. Но великие шевоше, которые представляли собой кульминационные моменты войны, были совсем другим делом. Одна кампания за другой порождала серьезные проблемы организации, дисциплины и командования, часто возникавшие из-за напряженности, вызванной присутствием в армии профессиональных капитанов. Сэр Джон Чандос был человеком благородного, но незнатного происхождения, который поднялся исключительно благодаря покровительству короля. Он был знаменитым военачальником, которым восхищались обе стороны и который стал коннетаблем Аквитании и главным военным лейтенантом принца Уэльского в герцогстве. Однако в 1364 году, когда Чандос командовал англо-бретонской армией в битве при Оре, сэр Хью Калвли отказался выполнить его приказ и взять на себя командование арьергардом — задачу, которую он считал для себя унизительной. В конце концов, Калвли дал себя уговорить. Пять лет спустя, в 1369 году, когда Чандос служил лейтенантом принца во время похода в Пуату, молодой граф Пембрук отказался служить под его началом. Его советники убедили его, что графу, даже почти не имеющему военного опыта, не подобает служить под командованием рыцаря-баннерета. В отличие от Калвли, Пембрук не дал себя уговорить и в результате им пришлось разделить свои силы и действовать на разных участках фронта.

Назначение сэра Роберта Ноллиса командиром экспедиции, отправленной во Францию в 1370 году, стало заметным отступлением от традиций, которое оказалось поворотным моментом не только в одном, но и в нескольких отношениях. Ноллис, как и Дю Геклен, был вольным разбойником по происхождению и склонности. Вся его карьера ознаменовала собой отказ от традиционной иерархии, символом чего стало то, как за несколько лет до этого он был посвящен в рыцари двумя своими подчиненными после взятия города Осер. Для некоторых людей этот мир перевернулся с ног на голову. Среди капитанов, служивших под началом Ноллиса в 1370 году, были рыцарь Ордена Подвязки, барон, наследник другого барона и еще несколько знатных дворян. Предвидя неприятности, Ноллис принял беспрецедентную меру предосторожности, потребовав от них клятвы сотрудничать с ним еще до того, как экспедиция покинула Англию. Эксперимент не увенчался успехом по причинам, которые в какой-то мере подтверждают традиционные представления в обществе о рангах. При всем своем военном мастерстве и харизме, несмотря на королевскую грамоту и клятву капитанов, Ноллис в конце концов не смог навязать свою власть своим товарищам. В результате его армия развалилась в ходе кампании[1028].

Практика XIV века сгладила влияние рангов и личностей, сделав командование армиями в определенной степени коллективным занятием. Каждый полководец окружал себя группой советников, которые направляли его и передавали его решения остальной армии. Филипп де Мезьер считал, что Совет командующего армией должен состоять из десяти или двенадцати опытных рыцарей, из которых по крайней мере четыре или пять должны постоянно находиться при нем, а также юриста или двух юристов для разрешения споров между людьми. Подобной практики неизменно придерживались как в английской, так и во французской армиях. Даже опытный и уверенный в себе Бертран Дю Геклен имел небольшую группу доверенных товарищей, "мнениями которых он руководствовался во всем". После 1371 года люди типа Ноллиса должны были применять свои военные навыки в английских армиях в качестве членов военного совета, где их влияние часто было очень велико. Граф Бекингем командовал великим континентальным шевоше 1380 года, не имея за плечами почти никакого военного опыта, а реальное руководство кампанией осуществляли сэр Роберт Ноллис, его собрат по оружию сэр Хью Калвли и два других профессиональных капитана, Уильям, лорд Латимер, и сэр Томас Перси. Крестовый поход епископа Норвича был еще одной кампанией, проведенной под номинальным руководством высокопоставленного прелата, которым руководил военный Совет, состоящий из профессиональных солдат[1029].

Большая часть организационных трудностей, с которыми сталкивались армейские командиры, возникала из-за отсутствия эффективной системы командования. В походе и в бою крупные полевые армии формировались в баталии, каждая из которых находилась под командованием своего командира, как правило, крупного дворянина или одного из военных офицеров французской короны. Баталия не имела определенного размера. Она была, как говорил Оноре Боне, настолько большой или настолько маленькой, насколько маршалы решали его сделать. Крупные баталии могли насчитывать несколько тысяч человек. Но баталии, по сути, были временными формированиями. Отряд или рота оставалась основным структурным элементом армий обеих сторон, и между ее капитаном и командиром баталии не было промежуточных офицеров. Роты, как правило, были высоко сплоченными социальными единицами, объединенными мощными узами взаимной преданности и зависимости. Их численность варьировалась от полудюжины до нескольких сотен человек, большинство из которых набирались в определенном географическом районе, где их капитан был выдающейся фигурой. В их состав обычно входило большое количество его родственников, соседей, друзей и арендаторов. Они сражались под его знаменем или вымпелом. Его имя было их боевым кличем: "Геклен! Клиссон! Сансер! Семпи! Лаваль!" Эти люди выполняли приказы своего капитана, даже если это означало бросить остальную армию на поле боя или начать самостоятельные операции. "По законам войны, — говорил Фруассар, — ни один человек не может быть обвинен в том, что он следует за своим господином и капитаном"[1030].

В обеих странах были предприняты попытки создать более сплоченные армии, заменив старую солидарность военной аристократии более формальными структурами власти. Во Франции уже было несколько экспериментов в этом направлении, начиная с тщательно разработанного указа Иоанна II 1351 года. Но самая амбициозная схема реформы была разработана Карлом V. Его ордонанс 1374 года об организации армии требовал, чтобы каждый капитан имел поручение от короля или его лейтенантов. Он настаивал на том, что отряд/рота должна состоять из ста человек, не больше и не меньше, разделенных на отряды по десять человек в каждом. Крупные роты должны были быть разделены, а мелкие — объединены и переданы под командование капитана, назначаемого королем. Каждый капитан должен был нести личную ответственность за соблюдение дисциплины его людьми. Никто не должен был покидать армию без разрешения. Эта схема хоть и дала неоднозначные результаты, однако, начала формировать иерархию подразделений, и постепенно укоренила представление о том, что рота является частью более крупного подразделения, подчиняющегося короне, а не только своему капитану. В начале 1350-х годов знаменитый французский паладин Жоффруа де Шарни все еще рассматривал армию не как единое тело, объединенное общими узами дисциплины, а как группу людей, занятых погоней за славой и наградой, подчиняющихся общему кодексу ценностей, который возвышает индивидуальную храбрость и достижения. Он считал, что это спорный вопрос, имеет ли право человек, не подчинившийся приказу в погоне за личной славой, требовать положенное ему по контракту жалование. Мало у кого возникли бы трудности с этим вопросом поколением позже. В 1380-х годах правовед Оноре Боне считал, что солдат обязан под страхом смерти подчиняться командиру армии, в которой он служит. Человек, который преждевременно шел в атаку или покидал армию без разрешения ради собственных приключений, подлежал обезглавливанию по приказу коннетабля, даже если его неповиновение приводило к успеху. Мнение Фруассара о главенстве власти капитана устарело уже тогда, когда он это писал. Дисциплинарные функции коннетабля и маршалов в этот период заметно расширились. В сферу их компетенции попадал все более широкий круг правонарушений: трусость, дезертирство, симулирование болезни и нанесение себе ранений, а также драки[1031].

Очень похожие события происходили и в Англии. В 1385 году, в начале кампании Ричарда II против шотландцев, от его имени был издан полный свод военных постановлений, когда армия проходила через Дарем. Первый же его пункт гласил, что "все люди, какой бы нации, звания или состояния они ни были, должны подчиняться приказам короля, его констебля и маршалов под страхом потери своей жизни и имущества". Большая часть остальной части документа была направлена на ограничение самостоятельности отдельных отрядов и сдерживание бесчисленных проявлений недисциплинированности, на которые людей провоцировала погоня за личной выгодой и славой. Отряды были приписаны к баталиям, командирам которых они должны были подчиняться. Ни один человек не должен был выкрикивать свое собственное имя или имя своего капитана в качестве боевого клича. Никто не должен был без разрешения кричать "Havoc!" (Круши!) — традиционный сигнал к разрыву строя и началу конкурентной борьбы за пленных и добычу. Никто не должен был двигаться впереди своей баталии или отправляться в конные рейды без специального приказа. Ссоры по поводу распределения добычи должны были передаваться на рассмотрение констеблю и маршалам, а не решаться насильственным путем. За нарушения предписывался целый ряд наказаний — от смерти в одном случае до конфискации лошади и доспехов или отрезанию уха в другом. Возможно, в более ранних кампаниях издавались менее продуманные дисциплинарные кодексы, но это самый ранний из сохранившихся английских военных ордонансов, который использовался в качестве образца для всех последующих документов подобного рода[1032].

Новая солидарность получила зримое выражение во все более широком использовании униформы. Отряды по-прежнему следовали за знаменем с гербом своего капитана и размещали его герб на своих повозках и палатках, как они делали это всегда. Филипп Бургундский в 1383 году изготовил 2.000 миниатюрных вымпелов со своим гербом для распространения среди солдат своей баталии во время кампании во Фландрии. Еще 4.000 были изготовлены в 1386 году для баталии, которую он собирался вести в Англию. Его коллеги-командиры, вероятно, сделали то же самое для своих баталий. Но национальные эмблемы и цвета все больше вытесняли личные герба и цвета ливрей, которые позволяли предыдущему поколению отличать друга от врага. В королевских армиях Франции использование вертикального белого креста на черном или красном фоне, начавшееся в 1350-х годах, к 1369 году стало обязательным для контингентов набранных в городах, а к концу века это стало общей практикой. Даремский ордонанс Ричарда II требовал, чтобы каждый человек в армии, независимо от звания или национальности, носил большой красный крест Святого Георгия на своих доспехах, сзади и спереди, и предусматривал смертную казнь для любого врага, пойманного на ношении такого креста. Гасконцы также носили крест Святого Георгия, как и англичане, чтобы показать, что они на одной стороне. В Шотландии несколько ранее командиры франко-шотландских войск издали несколько похожих указов, призывавших оба национальных контингента носить на своих сюрко крест Святого Андрея[1033].

* * *

Для большинства солдат обеих стран история кампании начиналась с заключения договора/контракта (indenture). Это было письменное соглашение с капитаном, по которому солдат соглашался служить в его отряде/роте. В Англии контрактная система к этому времени достигла высокой степени проработки и была практически всеобщей. Солдат обязывался явиться на смотр по вызову, будучи достаточно вооруженным, конным и экипированным. Если он заключал контракт с другими солдатами, то указывалось их точное количество и тип. Если рота должна была служить за границей, то предусматривалась доставка. Указывался срок службы. Оговаривались условия распределения добычи, как правило, соответствующие условиям договора капитана с королем. Согласовывались ставки военного жалованья и вознаграждения, а также интервалы, через которые они должны были выплачиваться. Некоторые из этих документов несут на себе следы напряженного торга, неаккуратные подчистки и вставки на испачканной бумаге.

XIV век был веком законопослушным, и контракт был лишь первым из целого ряда юридических документов, которые необходимо было оформить перед тем, как солдат отправлялся на войну. В эпоху, когда лжесвидетельство было обычным делом, а судебные разбирательства часто проворачивались благодаря благосклонности, подкупу или насилию, судебные записи полны историй о конфискации имущества у людей, ушедших на войну. В обязанности капитана входило получение охранных грамот для любого члена его роты, оставлявшего после себя земельные владения. Эти грамоты, которые выдавались сотнями в течение нескольких недель перед каждой большой континентальной кампанией, приостанавливали все судебные разбирательства против людей, задействованных на службе у короля. Более богатые солдаты с более сложными делами также подавали прошения о выдаче доверенностей, которые позволяли им назначать представителей для ведения своих дел на время отсутствия. Наконец, нужно было составить завещание, часто в спешке в ночь перед отъездом из дома или в порту, пока корабли подводили к берегам и причалам для погрузки. Ричард, лорд Пойнингс, несомненно, был не единственным членом кастильской армии Джона Гонта, написавшим свое завещание de ma main en haste (моей торопливой рукой) в Плимутском заливе, пока он ждал приказа о погрузке на корабли[1034].

Платная служба солдата начиналась на смотре (фр. montre — показывать). Его цель заключалась в осмотре вооружения и снаряжения людей, представленных капитанами рот, а также в проверке их лошадей. Результат записывался писарем в ведомость, на основании которой капитан получал жалование за свою роту. Сразу после смотра капитан имел право получить аванс за своих людей. Во Франции практиковалась выплата месячного жалованья во время смотра с последующими доплатами через регулярные промежутки времени в течение кампании. Английские армии получали более щедрые авансы: четверть жалованья и награды были нормой, а аванс за шесть месяцев — не редкостью. Но в Англии вечная скудость правительства означала, что аванс иногда был единственным, что человек видел из своего жалованья в течение многих месяцев или лет. Процедура прохождения строевого смотра в обеих странах была практически одинаковой. В Англии смотр обычно проводился в порту посадки на корабли камер-рыцарями, которые не входили в состав армии и по этой причине считались более независимыми. Во Франции смотр обычно проводился на открытой площадке под стенами такого города, как Аррас, Анжер или Тур, расположенного на некотором расстоянии от театра военных действий в центре региональной дорожной сети. Смотр проводили офицеры, назначенные коннетаблем, маршалами и магистром арбалетчиков, а также люди, которые поклялись выполнять свой долг и, как и их английские коллеги, были выбраны из тех, кто сам не служил в армии. У Фруассара есть наглядное описание смотра английского гарнизона Ла-Рошели в 1372 году, которое, должно быть, было хорошо знакомо солдатам, читавшим его. Около шестидесяти человек проехали перед офицером на лошадях в полном вооружении, которое они часами начищали до блеска накануне вечером. Офицер прошел вдоль строя, находя недостатки то тут, то там. "Вот вы, где остальное снаряжение? Найдите его, если не хотите, чтобы вам сняли жалованье". "Да, сэр". Были приняты тщательные меры предосторожности против мошенничества. Смотры должны были проводиться под открытым небом при дневном свете. Список личного состава составлялся в нескольких экземплярах, где солдаты перечислялись по именам и статусу. На лошадях ставили клеймо на бедре, чтобы гарантировать, что те же самые животные не будут повторно представлены другой ротой[1035].

Однако, несмотря на растущую административную проработанность, офицеры, занимавшиеся расквартированием и выдачей жалования, часто были некомпетентны или коррумпированы, а мошенничество было распространено повсеместно. В литературе и постановлениях того периода регулярно встречается описание мошеннических уловок. Одно и то же снаряжение передавалось из роты в роту, когда каждая из них поочередно представала перед офицером для проверки. Капитаны заимствовали людей друг у друга, чтобы довести  свою роту до численности указанной в контракте, и лгали об их статусе. Офицер, проводящий смотр, не мог быть везде и сразу. Значительные роты иногда выставлялись перед клерками, чьи знания о снаряжении и лошадях были весьма ограниченными, и которых, похоже, легко было обмануть. Джон, лорд Невилл из Раби, представил свою роту в Саутгемптоне в 1375 году клерку, который не заметил серьезных недостатков как в количестве, так и в качестве. На этом возможности мошенничества не заканчивались. Капитаны должны были пропорционально уменьшать получаемое жалованье за вычетом дезертиров или умерших после смотра людей, и от них ожидали возврата уже выплаченных таким людям авансов. Но обширные записи английской финансовой администрации свидетельствуют лишь о редких случаях, когда это действительно происходило. Во французской армии, по-видимому, за численностью отрядов осуществлялся более строгий надзор. В ходе кампании регулярно проводились дополнительные смотры, как правило, в первый день каждого месяца, чтобы учесть потери, дезертирство и утрату снаряжения, — практика, которая систематически применялась в английских армиях только в XV веке. Но даже во Франции постоянно поступали жалобы на небрежность и коррумпированность офицеров. Военные казначеи, по общему мнению, брали взятки за то, что не замечали нарушений. В 1373 году Карл V жаловался, что его роты генуэзских арбалетчиков гораздо меньше, чем положено по штату, и что многие из них не генуэзцы и даже не арбалетчики, а "никчемные, низкосортные людишки, нанятые за гроши". Как вспоминал позже Филипп де Мезьер, "было печально известно, что капитаны получали жалованье за 500 человек, а в их ротах никогда не было более 250 человек, а некоторые скрывались с авансами, как только их получали"[1036].

Самым дорогим имуществом воина были его лошади и доспехи. Когда Черный принц в своем завещании распорядился, чтобы его тело до могилы сопровождали два его боевых коня и два человека в доспехах, он даже в смерти демонстрировал два главных признака статуса воина, а также следовал обычаю, который становился традиционным среди людей его сословия. Предполагалось, что оруженосец должен иметь "покрытого" боевого коня, а рыцарь — двух. Это были крупные животные, сильные, выносливые и быстрые, способные нести на себе тяжеловооруженного человека. В дополнение к боевому коню латнику требовалась еще одна лошадь для езды в походе и, если он мог получить место для их перевозки, вьючная лошадь для перевозки багажа и лошадь для слуги. Это означало значительные затраты на лошадей. Сохранившиеся оценки лошадей свидетельствуют о том, что среднестатистический рыцарь ездил на лошади стоимостью от 20 до 30 фунтов стерлингов, в то время как его оруженосец имел животное стоимостью около 10 фунтов стерлингов. Самые крупные и лучшие боевые кони (известные как destriers) могли стоить до 100 фунтов стерлингов. Лошадь человека была наглядным признаком его статуса в обществе и от нее зачастую зависела жизнь всадника. Когда сэр Джон Фальконер был убит в стычке под Бенавенте во время кастильской кампании 1387 года, его соратники были уверены, что это произошло из-за его низкосортной лошади[1037].

Доспехи становились все более сложными, особенно во Франции, где большое внимание уделялось защите солдат от стрел английского лука. Большинство доспехов по-прежнему состояли из кольчуги, которая была дешевле и легче латных пластин, позволяла свободнее двигаться и лучше пропускала воздух. Кольчуга оставалась "ходовым товаром", как заметил опытный торговец оружием в 1385 году, но ее недостатки были хорошо известны. Раскопки, массовых захоронений в Висбю в Швеции, где в июле 1361 года датская армия уничтожила войско шведских крестьян и горожан, предоставили убедительные доказательства того, что доспехи старого образца не обеспечивают защиты от стрел выпущенных из лука. Многие жертвы были убиты навесными залпами стрел, которые пробивали звенья их кольчужных капюшонов. Кольчужные капюшоны исчезли из употребления во Франции и Англии во многом по этой причине. Легкий стальной или железный шлем (известный как бацинет) с кольчужным воротником и подвижным забралом стал универсальным снаряжением для латника. С течением времени кольчуга, как основной вид доспеха, постепенно вытеснялась пластинчатой бригантиной. Бригантины тщательно облегали торс человека, а их пластины были практически непробиваемы для стрел и арбалетных болтов и обеспечивали высокую степень защиты от копий, мечей и топоров. В следующем столетии они превратились в сложные сочлененные доспехи, изготовленные из легкой углеродистой стали в Италии и Германии. Но в конце XIV века полные пластинчатые доспехи все еще оставались слишком тяжелыми и неудобными. Они запечатлены на надгробных изваяниях и широко применялись на рыцарских на турнирах, но в бою использовались редко. Карл VI носил кольчугу во время кампании в Нидерландах, а Джон Гонт и его спутники явились в кольчужных доспехах на встречу с королем Португалии в Понта-да-Муру. Как и большинство их латников, они носили ее в комплекте с латными пластинами: нагрудниками, набедренниками, наручами и перчатки, закрывающими предплечье и запястья[1038].

Есть некоторые свидетельства того, что в конце XIV века, по крайней мере, в Англии, суммы, затрачиваемые на доспехи для лошадей, сократились, возможно, это было ответом на изменения в тактике боя[1039]. С другой стороны, доспехи для людей становились все более дорогими. Компания Франческо Датини в Авиньоне предлагала бацинеты по цене 6 ливров с забралом, 4 ливра без забрала, и дополнительно 4½ ливра за кольчужный воротник, который крепился к бацинету для защиты шеи и плеч. Полная кольчуга (hauberk)покрывавшая тело с головы до ног, стоила более 14 ливров. Разрозненные фрагменты свидетельств говорят о том, что во Франции покупка базовых доспехов для латника без претензий на статус обходилась примерно в 25 ливров (около 6 фунтов стерлингов). Это составляло примерно двухмесячное военное жалованье французского оруженосца. В Англии снаряжение даже скромного лучника, защищенного лишь шлемом и курткой из вареной кожи, стоило более 2 фунтов стерлингов. А вот герцог Бургундский мог себе позволить заплатить 100 франков (около 17 фунтов стерлингов) за полную кольчугу, изготовленную в Милане. Доспехи Томаса, герцога Глостера, были оценены после его смерти в 103 фунта стерлингов, не считая стоимости как минимум одного длинного меча, длинного кинжала (по сути, короткого меча) и нескольких десятифутовых деревянных копий с металлическими наконечниками. В 1339 году, во время первой континентальной кампании Эдуарда III, хронист из Эно Жан Лебель был поражен кавалькадами английских воинов, в доспехах из новейших латных пластин. Но есть некоторые свидетельства того, что английские латники конца XIV века уже не хотели или не могли выкладывать большие суммы за доспехи. Полвека спустя другие иностранные свидетели, на этот раз португальские, отметили никудышное снаряжение, с которым армия Джона Гонта отправилась в свое катастрофическое вторжение в северную Кастилию[1040].

Растущий спрос на доспехи, порожденный полувековой войной, удовлетворялся разветвленной сетью торговцев оружием и все более развивающейся промышленностью. Как в Англии, так и во Франции оружейники традиционно работали в небольших мастерских в нескольких промышленных центрах, преимущественно в Париже и Лондоне. Их ресурсы быстро исчерпывались, а цены на изделия резко возрастали, особенно после объявления крупных кампаний. Чтобы удовлетворить спрос, быстро росло предложение. Во Франции королевский арсенал в Руане производил доспехи и оружие в большом количестве. В Италии, Германии и Нидерландах выросли крупные промышленные арсеналы, которые приобрели фактическую монополию на некоторые виды продукции, такие как пластинчатые доспехи. Фирма Франческо Датини продавала большие партии итальянских пластинчатых доспехов во Францию. Купцы из Богемии (Чехии) организовали склады в Лондоне, в одном из которых в 1387 году был обнаружен запас из почти 700 изделий. К концу XIV века произошла специализация некоторых регионов Европы по изготовлению и продаже отдельных видов вооружения: стальные латные пластины делали в Милане или Праге, шлемы в Монтобане, стеганные куртки в Тулузе, арбалеты и бацинеты в Генуе, пороховую артиллерию в Шалоне и Труа, клинки мечей в Германии а кинжалы в Кастилии. Герцог Бургундский приобрел свои лучшие мечи у знаменитых оружейников Бордо, как и его английские и гасконские противники. Поэт Эсташ Дешан проклинал их всех, этих "свиней", разжиревших на орудиях смерти[1041].

Для большинства английских армий кампания начиналась с выхода конных колонн из Кале, их знамена разворачивались, когда они проходили через Ардр или Маркиз на французскую территорию. Для французов, она открывалась менее ярким походом из более или менее отдаленного пункта сбора. Командиры армий должны были хотя бы приблизительно представлять себе географию региона, в котором они действовали. Однако отсутствие даже элементарных карт делало детальное планирование кампании чрезвычайной сложной задачей. Когда в июле 1380 года граф Бекингем вступил во Францию, он, как и большинство его спутников были несведущи в географии этой страны. Фруассар сообщает, что в первый же день пришлось сделать привал для проведения военного Совета о том, "по каким дорогам им следует двигаться для достижения своих целей". Очевидно, что граф сильно зависел от воспоминаний своих более опытных военных советников и от информации, полученной от разведчиков, пленных и местных проводников. И это он не было чем-то необычным. Доблестный капитан, как советовал старый рыцарь из Les Cent Ballades (Ста баллад), должен лично ездить верхом по стране, где ему предстоит сражаться, и запечатлевает в своей памяти дороги и броды. Они, наряду с мостами и крупными городами, были основными ориентирами на местности. Но о них многое было неизвестно. Даже Оливье де Клиссон, шедший на север в первые дни кампании 1382 года, был вынужден спрашивать своих спутников о реке Лис, которая обозначала границу Фландрии. "Я не знаю этой земли Фландрии, — объяснил он, — я никогда не был здесь в своей жизни". Очевидно, что у Клиссона не было никаких карт. Эти трудности усугублялись неровностью дорог и изменчивым характером ландшафтов в эпоху, когда реки могли за ночь затопить долину или изменить свое русло за сезон, а заброшенные земли быстро покрывались непроходимым лесом и кустарником. Мосты регулярно разрушались противником, и их приходилось восстанавливать, перебрасывая через опоры деревянные щиты. Впереди каждой армии шел большой отряд рабочих, вооруженных кирками, лопатами, топорами и косами, чтобы расчищать дорогу для повозок и вырубать густую растительность. Инженерный корпус Эдуарда III в 1359 году насчитывал 500 человек. Французская армия имела с собой 1.800 рабочих во Фландрии в 1382 году и не менее 3.000 при переходе через Арденны в 1388 году[1042].

Проблемы снабжения, как правило, доминировали в стратегии английских командиров, определяя маршрут армии, а зачастую и судьбу всей кампании. У англичан была сложная система снабжения постоянных гарнизонов во Франции по морю. Кале снабжался из постоянного склада на острове Танет. Брест и Шербур зависели от поставок из южной Англии и Нормандских островов. Даже внутренние крепости, такие как Дерваль, Сен-Совер и Фронсак, периодически снабжались продовольствием из Англии. Снабжение полевых армий, находящихся в движении на вражеской территории, было более сложной проблемой, которую англичане так и не смогли решить. Во времена своего расцвета Эдуард III несколько раз пытался организовать обоз снабжения для своих армий, действующих во Франции. Большие повозки, груженные хлебом, сушеными овощами, соленым мясом и рыбой, сопровождали экспедиции 1339, 1340 и 1346 годов. Реймсская кампания 1359–60 годов была самым масштабным мероприятием такого рода, в котором, по словам хрониста Жана Лебеля, участвовало более 10.000 конных повозок. В 1346 и 1359 годах были разработаны планы по захвату гаваней, которые должны были служить береговыми складами, откуда можно было бы пополнять обозы снабжения. Все эти амбициозные планы неизменно проваливались. Опыт показал, что продовольствие либо быстро съедалось, либо портилось в течение очень короткого времени. Прибрежные гавани англичанам было трудно захватить, и съестные припасы доходили до полевой армии слишком поздно. С появлением в 1350-х годах конных армий обозам стало трудно поспевать за ними. Джон Гонт снова попытался вторгнуться во Францию в 1373 году, но повозки его обоза не смогли пересечь вышедшие из берегов реки северной Франции, и у армии закончилось продовольствие через месяц после выхода из Кале. Во время трудной зимы 1386–87 годов, когда Гонт находился в северной Кастилии, была предпринята попытка доставить зерно из Англии, чтобы снабдить голодающую армию. Это была амбициозная затея в середине зимы, которая, возможно, пополнила запасы герцогской свиты, но никак не помогла остальной армии[1043].

Английские армии во Франции сталкивались и с растущими трудностями в обеспечении своего существования за счет окружающей местности. Большая армия, находящаяся в движении, съедала столько же, сколько население крупного города. Она могла исчерпать запасы продовольствия в любой местности за очень короткое время. При любой возможности английские армии во Франции передвигались колоннами, следуя отдельными маршрутами на расстоянии нескольких миль друг от друга, чтобы облегчить нагрузку на фуражиров. Но даже в этом случае им приходилось быстро переходить на новую территорию или голодать. Корм для лошадей найти было еще труднее, чем пищу для людей. Осады создавали особые трудности со снабжением. Осадная армия была привязана к месту, а ее фуражиры были вынуждены искать провиант на все больших расстояниях, чем дольше длилась осада. Это была одна из причин, почему англичане редко пытались их проводить. Французы знали, как использовать эти слабости. Они стали искусными в опустошении сельской местности перед английскими армиями. Их внезапные и регулярные кавалерийские атаки на фуражиров были очень эффективны. Армия Джона Гонта в 1373–74 годах была уничтожена голодом, так и не вступив в сражение с противником. Армию, с которой он вторгся в Кастилию в 1387 году, постигла та же участь. В 1381 году брат Гонта Томас Вудсток был вынужден из-за проблем со снабжением отказаться от осады Нанта и в конечном итоге вернуться в Англию.

Французские армии, действующие на своей собственной территории, находились в ином положении. Теоретически им было запрещено жить за счет окружающей местности, а на практике они не могли делать это очень долго, по тем же причинам, что и англичане. Немногие регионы Франции были способны поддерживать плотную концентрацию солдат на своей территории за счет местных ресурсов, будь то друзья или враги. Однако, в отличие от англичан, французы могли доставлять припасы по своей земле со значительных расстояний, особенно там, где были судоходные реки. Филипп де Мезьер считал, что полевые армии должны снабжаться центральным комиссариатом, закупающим продовольствие оптом и выдающим пайки. Он даже продумал соответствующий военный рацион. Но на практике это было сделано только для армий, набранных для неудачных вторжений в Англию в 1385 и 1386 годах. Оба эти предприятия включали в себя масштабные операции по снабжению, которые проводились под контролем королевских чиновников на большей части северной и западной Франции и ознаменовавшие собой отход от общего правила, согласно которому французские войска не получали пайков, а должны были покупать провиант за счет своих авансов.

Обеспечение солдат другими товарами являлось предметом частного предпринимательства. За каждой французской армией тянулся огромный хвост из торговцев, которые сами зависели от разветвленной сети поставщиков и перевозчиков. Каждый вечер они устраивали рынки на окраинах лагерей. Эта система оказалась способной к почти бесконечному расширению. Особую сложность представляли кампании в Нидерландах, где "не было пшеницы, фуражного зерна, плантаций виноградных лоз или фруктовых деревьев, которые можно было бы опустошить". Огромное французское войско численностью более 30.000 человек, набранное для противостояния крестовому походу епископа Норвичского в 1383 году, снабжалось на протяжении всей кампании благодаря разветвленной системе морских и речных поставок, организованных парижским оптовым торговцем Николя Буларом. Когда Карл VI вторгся в Гельдерн в 1388 году, незаменимый Булар снова стал главным поставщиком. Говорят, что он выложил более 100.000 экю за операцию по снабжению армии продовольствием. Огромные оптовые закупки продовольствия производились в Германии, Бургундии и Шампани и перевозились на баржах по Рейну и Мезу. Оптовые торговцы из Утрехта и городов Брабанта поставляли дополнительные товары из Нидерландов. Кампания закончилась катастрофой, но не из-за отсутствия организации поставок продовольствия[1044].

Тот факт, что каждый отряд, да и каждый человек, должны были сами заботиться о себе, означал, что тяготы похода распределялись очень неравномерно. Самые богатые солдаты и те, кто был связан с семьей знатного господина, часто могли поддерживать уровень личного комфорта в проживании и передвижении. Мы не можем знать, как долго продержался бы французский обоз с припасами, если бы армия высадилась в Англии в 1386 году, но свита герцога Бургундского пережила бы это лучше, чем большинство других. В списке запасов для нее было 812 бочек вина, 105 говяжьих и 447 бараньих туш, 450 копченых гусей и 100 живых, 4.550 рыб, 294 окорока, 22.000 яиц, 840 цельных французских сыров и 136 английских. Герцог был одним из самых щедрых командиров, но его обеспечение, вероятно, лишь в некоторой степени отличалось от обеспечения других высокопоставленных командиров. Филипп де Мезьер обличал тех командиров армий, которые накрывали роскошные столы для своих гостей, устраивали пиры продолжавшиеся несколько часов и ели с серебряных тарелок среди убожества военного лагеря. Нам рассказывают, что в разгар бедствия, постигшего англо-португальскую армию в Кастилии в 1387 году, король Португалии Жуан I "никогда не отказывался от трех блюд говядины в день, тушеной, жареной или вареной". Однако для основной массы солдат, во второй половине XIV века, поход через вражескую территорию был физически изнурительным испытанием, связанным с серьезными трудностями, даже если не было никаких боевых столкновений. Те старые солдаты, которые записали свой опыт, хорошо помнили больные ребра и спины, неудобства от сна на земле, одежду, которую они носили неделями не снимая, сильный холод зимой, жаркие летние дни, когда солнце палило людей, одетых в толстую кожу и металл, долгие периоды голода, нечистоты и переполненные лагеря[1045].

Многие из них наверняка помнили также скуку долгих дней проведенных в седле или бессонные часы, проведенные на стенах городов и замков. Скука военной жизни лежала в основе большинства проблем с дисциплиной. Солдаты занимали себя болтовней и воспоминаниями. Они пели песни, из которых записано лишь несколько, а многие другие когда-то знали наизусть. У королей и принцев, а также их приближенных были свои развлечения. Эдуард III охотился на кабана со своими главными капитанами во время бретонской кампании 1342–43 гг. Для кампании 1359–60 годов он привез с собой из Англии свору гончих и команду сокольников. Сообщается, что несколько капитанов Джона Гонта привезли своих охотничьих собак и соколов с собой в Кастилию в 1386 году. Другие брали с собой собак для компании, как, например, французский рыцарь, убитый в Пуату в 1372 году, чья престарелая гончая отказалась покинуть его могилу. Герцог Беррийский заплатил 10 франков близлежащему домовладельцу, чтобы тот кормил животное до конца его дней[1046].

Очень редко можно услышать о супругах, сопровождающих своих мужей в походах. Супруга Джона Гонта, Констанция, сопровождала его в Кастилию в 1386 году в качестве претендентки на престол, а супруги его капитанов служили для украшения ее двора. Но они также приняли участие, предположительно по своему выбору, в исключительно тяжелом походе через равнину северной Кастилии, хотя они могли бы остаться в комфорте в Португалии. Обычно женщины были вместе со своими мужьями служившими в гарнизонах. Сэр Ричард Тотешем взял с собой супругу в цитадель Ла-Рош-Деррьен во время осады в 1347 году. Она едва не погибла, когда ядро выпущенное французским камнеметом попало в комнату, в которой она кормила их ребенка. Некоторые из этих женщин сами по себе были грозными личностями. Супруга сэра Роберта Ноллиса Констанция помогала ему управлять гарнизонами в Бретани, ездила от его имени в Англию за припасами и подкреплениями. Супруга Джеймса Масси взяла на себя командование цитаделью Мийо во время отсутствия мужа. Супруга сэра Дигори Сэя, француженка, активно участвовала в обороне Жансе против своих соотечественников, поддерживаемая своей дочерью. Рено, сеньор Понса, оставил свою супругу командовать городом. И она же оборонялась от него, когда Рено перешел на сторону французов в 1371 году. Эта дама, несомненно, заслужила золотой кубок с символом Ланкастеров — белым оленем, который Джон Гонт преподнес ей в знак благодарности. Другие предпочитали заводить любовниц на месте, как сэр Джон Крессвелл в Люзиньяне, если верить автору Mélusine, или сэр Джон Деверо, который присвоил себе супругу местного дворянина, когда был капитаном в Ла-Сутеррене. Большинство солдат, несомненно, находили облегчение, как это всегда делали солдаты, в изнасиловании или проституции, но некоторые имели сильную и длительную привязанность к своим наложницам. Английский наемник Уильям Голд, один из лейтенантов Хоквуда в Италии, был в смятении, когда его французская подруга, с которой он прожил два десятилетия, бросила его. В архиве сеньоров Гонзага из Мантуи хранятся письма, в которых Голд пытался заручиться их помощью, чтобы вернуть ее. "Сладкая любовь покоряет самые гордые сердца…, — писал Голд, — она побеждает сильных, рушит самые высокие башни, толкает людей на насилие и все это постигло меня ради Джанет, так сильно мое сердце тоскует по ней"[1047].

Пожалуй, кроме секса, было только одно развлечение, которое объединяло почти всех солдат, независимо от звания, — это азартные игры, которые достигали огромных масштабов в полевых армиях и гарнизонах обеих сторон. Во время похода в Лангедок в 1355 году у Черного принца был специальный кошелек для хранения игорных денег. Филипп Бургундский, Бертран Дю Геклен и Оливье де Клиссон были заядлыми игроками в кости. Граф Савойский в 1386 году проиграл в азартные игры не менее 2.000 франков, ожидая отправки французской армии в Англию. Это были известные личности, и их проигрыши, вероятно, не принесли вреда никому, кроме как им самим, но среди простых солдат азартные игры стали серьезной дисциплинарной проблемой. Солдаты играли во все, как правило, в кости, но также в стрельбу из лука, лапту и любые другие виды спорта и игры, где они могли найти кого-то, кто мог бы поставить деньги против них. Как заметил Жоффруа де Шарни, игры переставали быть играми, когда в них играли на деньги. Ссоры из-за ставок и выигрышей были причинами бесчисленных драк и небрежения к службе. Сообщалось о поразительном количестве крепостей, которые были потеряны, а военные лагеря атакованы неприятелем, пока дозорные были заняты игрой[1048].

"Копье, мина и штурмовая лестница" были главными орудиями войны, по словам авторов Les Cent Ballades (Ста баллад), которые были опытными профессиональными солдатами[1049]. Поведение людей в бою трудно реконструировать. Немногочисленные рассказы очевидцев, если они вообще опускаются до деталей, редко поднимаются выше нагромождения отдельных подробностей. Фруассар, великий описатель тех лет, умел впитывать чужой опыт и вводить в него свои собственные образные представления. Но, насколько можно судить по его работам, он никогда лично не видел штурма города и не был свидетелем сражения. Единственной армией, за которой он, возможно, следовал в походе, была французская армия, действовавшая во Фландрии и Артуа в 1383 году. Тому, кто никогда не принимал участия в битве, нелегко представить себе коллективное мужество и безразличие к смерти, которые позволили французскому гарнизону Лиможа сражаться на улицах города против имеющего подавляющее превосходство противника, или англичанам взбираться вверх по лестницам, приставленным к стенам Ипра, когда артиллерийский огонь обрушивался на них с флангов, а люди лезшие впереди них падали в ров внизу.

Прежде всего, физическая близость противников в этих сражениях отличает их от большинства современных военных действий. Хронист Джеффри Бейкер, который получил свои сведения, по крайней мере, от одного очевидца, рассказывает, что в битве при Пуатье граф Солсбери "светился от теплой крови, покрывавшей его меч", а люди вокруг него "топтались в собственных кишках и выплевывали зубы". Рассказ Томаса Уолсингема о столкновении около Монтебура, в 1379 году, 500 или 600 французских солдат с английским рейдерским отрядом из Шербура, вероятно, был взят из частного письма и приукрашен тем, что хронист слышал от других о реальности сражения:

Французы, которых было намного больше чем нас, заставили нас отступить при первой же атаке. Наши лучники защищали нас, покрывая французов плотным облаком стрел, которые ранили многих из них и убили еще больше. Но они не дрогнули и продолжали наступать на нас, сражаясь с мужеством, пробивая себе путь вперед своим оружием, решив, что если смерть — их судьба, то они умрут достойно. Когда две армии встретились, раздался невероятный шум, мечи обрушились на шлемы, затрубили трубы, и повсюду царило смятение. Сэр Джон Харлестон, английский командир, пал первым. Он бросился на французский строй и был срублен, когда враги роились вокруг него, как пчелы. Ошеломленный, он остался лежать полумертвым на земле, растоптанный ногами людей и лошадей… Когда битва разгорелась и французы начали одерживать верх, сэр Джеффри Уорсли, опытный и решительный рыцарь, подошел к нам с резервом. Со своими людьми он атаковал позиции французов, прорвав их строй. Каждый из них был храбрецом, и рубил французов своим топором, истребляя их, как скот. Ни один удар не пропал даром. Ни один человек не опустил свое оружие напрасно. Ни разу не пришлось добивать врага вторым ударом. Самые крепкие шлемы были разбиты. Некоторые были так сплющены, что две половинки как бы сплавились между собой… и голова человека внутри была раздавлена до основания. Тем временем другой отряд людей, которым было поручено охранять наших лошадей и обоз в тылу… схватил свое оружие и прошел по телам французских солдат, лежащих на поле, чтобы обрушиться на врага сзади. Люди сэра Джеффри, прорвавшись через французский строй, рассеяли их и вынудили сдаться.

В этой схватке было убито около 120 французских солдат и столько же взято в плен, почти половина всего войска[1050].

Несмотря на жестокость сражений XIV века, число убитых было на удивление низким. Большинство погибало уже после битвы во время преследования разбитого неприятеля, когда побежденных добивали, когда они беспомощно лежали на земле или пытались бежать с поля боя. В битве при Роозбеке французская армия сама понесла скромные потери, но, как говорят, перебила 3.000 фламандцев, когда они лежали раненые на земле, и еще больше, когда они спасались бегством по дорогам. Но если погибших было непропорционально больше у побежденных, то ранения получали все. Оружие, использовавшееся в средневековых сражениях, наносило ужасающие травмы, которые оставляли выживших навсегда обезображенными или инвалидами. Сэр Хью Гастингс, умерший в возрасте менее сорока лет от болезни, при осаде Кале в 1347 году, изображен на знаменитой латунной пластине в приходской церкви Элсинга в расцвете сил и здоровья. Но недавняя эксгумация его останков показала, что он был человеческой развалиной. Он страдал от воспаления суставов, а большинство его передних зубов были выбиты. Сэр Уильям Скроуп Старший стал инвалидом в возрасте около двадцати двух лет в результате ранения, полученного в битве при Морле (1342), и умер два года спустя, так и не оправившись от ран. Оливье де Клиссон знаменит тем, что потерял глаз в битве при Оре (1364). Восстановление после тяжелого ранения редко было полным, и профессиональных солдат было легко узнать по шрамам. Список, составленный в Провансе в 1374 году, в котором, что необычно, записаны не только имена, но и описана внешность, свидетельствует о том, что по крайней мере у четверти из упомянутых людей были шрамы от ран, полученных в прошлых кампаниях, как правило, на руках или лицах. Современник описывал бретонских солдат, возвращавшихся с войны, как обезображенных, изуродованных, часто окривевших и хромых, с лицами, похожими на кору дерева, а из их стеганных курток, пробитых мечами, все еще вываливалась пенька[1051].

Немногие аспекты военной жизни XIV века столь же малоизвестны, как лечение болезней и ран. Средневековые врачи работали в традициях, заложенных греческим теоретиком второго века Галеном, и их преемники продолжали это делать вплоть до XVIII века. Хотя они, должно быть, часто дополняли свою науку народными средствами того или иного рода, мы знаем о них очень мало, кроме того, что они, похоже, были в основном неэффективны. Дизентерия и другие инфекционные заболевания распространявшиеся в переполненных военных лагерях, были одними из основных причин потерь в средневековых армиях. Процент выздоровления был очень низким. В отношении ран дело обстояло лучше. Они были уделом хирургов, людей, которые не имели формального образования и профессионального престижа врачей, но, вероятно, были более полезны. Их обучение в значительной степени основывалось на наблюдении обращения с ранами, большая часть которых была получена во время сражений. Анри де Мондевиль, знаменитый французский хирург начала XIV века, по крайней мере, часть своих знаний почерпнул на службы в войсках Филиппа IV Красивого. Его трактат по хирургии, написанный примерно в 1312 году, был одним из первых, в котором был предложен вполне современный подход к лечению ран, основанный на остановке кровотечения, очистке раны и наложении швов в сочетании с питательной диетой и отдыхом. Некоторые идеи Мондевиля оставались спорными в его время и в течение долгого времени после него. Древнее представление (заимствованное, в конечном счете, у Галена) о том, что раны следует держать открытыми и поощрять их нагноение с помощью едких веществ, густых мазей или припарок для получения "похвального гноя", с помощью которого якобы изгоняются злые духи, продолжало пользоваться поддержкой большинства академических преподавателей и писателей вплоть до конца средних веков[1052].

Как и во многих других средневековых науках, теория зафиксирована лучше, чем практика, которая, возможно, была более впечатляющей. Фрагментарные свидетельства говорят о том, что современники умели отличать одни раны от других и применять методы лечения, соответствующие условиям. Было хорошо известно, что главным приоритетом является промывание раны чистой водой или природным дезинфицирующим средством и поддержание ее в чистоте. Герцог Ланкастер, тесть Джона Гонта, знал, что грязь и мухи — главные враги раненого, что раны следует промывать проточной водой и перевязывать компрессами с мазью и чистыми белыми бинтами. Современный французский хирург-врач Ги де Шолиак, чья знаменитая и влиятельная Grande Chirurgie (Большая хирургия), как говорят, отбросила академическое изучение лечения ран на два столетия назад, с усмешкой заметил, что подобные нелепые приемы были обычными среди профессиональных военных. По словам Ги, в их практике было принято очищать раны вином, духами или маслами из измельченных трав, прикладывая к ним тампоны из шерстяной ткани или капустные листья. Это подтверждается и другими свидетельствами. Правила снабжения города Монтобан во время осады в 1348 году предусматривали, среди прочего, запас хлопчатобумажной ткани, ваты, оливкового масла и мази (swint) для перевязки ран, а также перец, имбирь и специи, сушеный виноград, инжир и миндаль для припарок. Мази, в основном травяные, были основным элементом аптечек, которые брали с собой в поход, и хранились наготове в гарнизонных городах и замках. В качестве дезинфицирующих средств использовались экзотические смолы, натуральный скипидар, мед и даже, для ран, недоступных для скальпеля, разбавленные соединения мышьяка. Ги де Шолиак называл людей, которые следовали таким методам, простыми ремесленниками или эмпириками, но они, несомненно, делали то, что казалось эффективным. Они также были удивительно внимательны к преимуществам хорошей диеты и полноценного отдыха. Должно быть, в полевых условиях это было трудно обеспечить. Но мы располагаем сведениями Филиппа де Мезьера о том, что усиленное питание было доступно больным и раненым, по крайней мере, во французских армиях. Во время своего похода вокруг Парижа в 1360 году Эдуард III даже организовал отвод больных английских и союзных солдат в Бургундию для восстановления сил вдали от боевых действий, что является редким примером заботы о раненых, которых чаще всего оставляли ослабевать и умирать на обочине дороги[1053].

Ги де Шолиак подразумевает, что солдаты лечили раны друг друга. В большинстве случаев они, вероятно, так и поступали. Бретонский рыцарь Жоффруа Будес был тяжело ранен во время неудачного штурма стен Юсселя в феврале 1371 года. Когда он взбирался по приставной лестнице, на него обрушились большие камни, сброшенные сверху, и он упал в крепостной ров со сломанной рукой, переломом и вывихом бедра и рваными ранами по всему телу. Жоффруа был спасен и доставлен в Клермон, где его кости были скреплены битумом без медицинского вмешательства, по всей видимости, его спутниками. Хирурги, которые позже осмотрели его в Париже, обнаружили, что некоторые рваные раны еще не зажили, но переломы срослись идеально. Очевидно, что были случаи, когда профессиональная помощь была необходима. Принцы брали с собой на войну личных хирургов. Хирург Филиппа Бургундского был срочно вызван к нему, когда он отправлялся в кампанию в Пуату в 1372 году. Хирург Джона Гонта оставался при нем, чтобы служить ему везде, где он может понадобиться, "хорошо и правильно снаряженным для войны". Но эти люди лечили своего господина, его домочадцев и личных помощников. Лишь изредка мы слышим о том, что хирургов предоставляли более скромным людям. Некоторые гарнизоны брали местных врачей на постоянную службу. Но нет никаких свидетельств организованного медицинского обслуживания до 1415 года, когда корпус из почти двух дюжин хирургов служил в английской армии при Азенкуре. Большинство солдат, получивших на поле боя переломы от ударов мечей или топоров, вероятно, умерли от гангрены или других быстро распространяющихся инфекций задолго до того, как к ним подоспела помощь[1054].

Среди тех, кто выжил, раны от стрел и арбалетных болтов были, вероятно, самыми распространенными травмами, требующими хирургического вмешательства. Арбалетные болты были сделаны из железа. Стрелы имели металлический наконечник, который часто был с зазубринами. Их извлечение из раны было тонкой операцией с высоким риском неудачи. Голова солдата была уязвима, поскольку забрала обычно оставляли поднятыми, чтобы человек мог лучше видеть, что происходит вокруг и слышать или выкрикивать приказы. Ги де Шолиак располагал целым набором инструментов для извлечения наконечников стрел, но предупреждал, что глубокие раны головы обычно неизлечимы. Возможно, это было слишком пессимистично, но результаты хирургического вмешательства были разными. Два цирюльника-хирурга из Йорка тщетно пытались удалить остатки зазубренного наконечника из головы шотландского короля Давида II после его пленения в битве при Невиллс-Кросс в 1346 году. Эти зазубрины оставались там в течение двадцати лет, когда они, как говорят, были удалены чудесным вмешательством Святого Монана. В другом случае, когда стрела вошла на шесть дюймов в голову принца Генриха (будущего Генриха V) в битве при Шрусбери в 1403 году, она была успешно удалена с помощью специально изготовленного инструмента в ходе сложной и длительной операции, о которой сохранился замечательный отчет, написанный самим хирургом. Но вряд ли это был типичный случай. Принц Генрих был важным пациентом, а хирург — одним из самых известных практикующих врачей в Англии. Людям пораженным стрелами чаще всего наивно советовали, что безопаснее оставить наконечник в ране и терпеть дискомфорт.

А раны нет, как всем известно, хуже,

Чем та, что подлечил ты лишь снаружи,

Стрелы же смертоносной не извлек.

(Перевод О. Румера)

Писал Чосер в Рассказе Франклина[1055].

Лошади были еще более уязвимы, чем люди, но мы еще меньше знаем об их лечении. Лошади страдали от ран, нанесенных копьями и стрелами, и частых переломов. Они погибали от лагерных болезней. Они не могли переносить длительные периоды без еды и воды, как это часто приходилось делать людям. Они болели, когда им приходилось пить загрязненную паводками воду. Крупные экспедиции, такие как экспедиции Джона Гонта в 1373–74 годах и графа Бекингема в 1380–81 годах, часто приводили к катастрофическим потерям лошадей. Ветеринарные врачи, насколько мы можем судить, неизменно были ремесленникам, а не учеными людьми, и поэтому они оставили мало следов своей работы. Возможно, некоторые из них были немногим лучше автора краткого руководства по уходу за лошадьми, хранящегося в Колледже Корпус-Кристи, Кембридж, который советовал молиться при всех серьезных заболеваниях. Но определенное количество практических ветеринарных знаний должно было быть распространено среди военных и их конюхов, которые постоянно жили и работали с лошадьми. В Menagier de Paris (Парижском домохозяине или Парижском Домострое), чьи дидактические наставления супруге так много говорят нам о жизни процветающих городских семей, также приведены советы конюхам о болезнях и лечении лошадей, которые автор, предположительно, вывел из многолетних наблюдений. Жан де Беарн, англо-гасконский рутьер, командовавший пиренейской крепостью Лурд большую часть 1370-х и 1380-х годов, заказал трактат по ветеринарии у ученого каталонца и посвятил его Ричарду II. Это академическая компиляция, в основном составленная на основе старых византийских источников, которая не могла иметь большого практического применения, но она, по крайней мере, свидетельствует о серьезном интересе к этой теме. Единственная сохранившаяся рукопись содержит несколько поразительных иллюстраций процедур лечения переломов, ран и других болезней лошадей, которые более поучительны, чем что-либо в тексте[1056].

* * *

Из всех опасностей, с которыми сталкивались средневековые солдаты, ни одна не была столь важной с финансовой точки зрения, как опасность пленения. В течение долгой профессиональной карьеры выдающийся солдат вполне мог попасть в плен хотя бы один раз, а вполне возможно, что и не один. Бертран Дю Геклен попадал в плен четыре раза в течение восьми лет. Он серьезно рисковал своей безопасностью, особенно в начале своей карьеры, но его опыт отнюдь не был чем-то необычным. Французский рыцарь Тристан де Миньеле был захвачен англичанами в битве при Мороне в 1352 году и еще раз четыре года спустя, когда он нес штандарт Дофина в битве при Пуатье. Гасконский герой Жан де Грайи, капталь де Бюш, был взят в плен французами в битве при Кошереле в 1364 году и снова при Субизе в 1372 году. Бертука д'Альбре был захвачен в плен по меньшей мере дважды. Гасконский рыцарь Бернар де Монте, который в 1382 году обратился за помощью к Ричарду II, утверждал, что за двенадцать лет был захвачен в плен шесть раз[1057].

Обращение с военнопленными регулировалось сложной смесью правовых норм и обычаев, которая постепенно совершенствовалась по мере продолжения войны. Пленники были законным военным трофеем в той же мере, что и доспехи, снаряжение или лошади и пленители обходились с ними довольно милостиво. На заключительных этапах любой крупной битвы выжившие солдаты побежденной армии, истощенные, раненые или бежавшие с места происшествия, подвергались обычной хладнокровной резне, если только их снаряжение не показывало, что они достаточно богаты, чтобы быть достойными пленения. Если человек сдавался в плен, пощада была актом милосердия. Сделка рассматривалась как договор, по которому он отдавал себя в распоряжение победителя в обмен на свою жизнь. Сделка обычно завершалась четким соглашением, которое было понятно всем, и скреплялось передачей залога, например, шлема или правой перчатки пленника, которые служили наглядным доказательством в случае спора. "Стань моим пленником, и будешь спасен, сеньор Лангуаран, или ты умрешь", — крикнул Берару д'Альбре пленитель, устроивший ему засаду на гасконской границе в 1379 году, и сорвал с его головы шлем, когда тот лежал на земле. Берар, который знал, что его соратники находятся где-то рядом и  ожидал, что его спасут, ничего не ответил, после чего его враг вогнал кинжал в его глазницу и убил его[1058].

Не все пленники освобождались за выкуп. Некоторые были присвоены королем, как правило, после выплаты компенсации пленителю, и удерживались неопределенное время по политическим причинам. Знатные шотландцы, взятые в плен в битве при Невиллс-Кросс в 1346 году, находились в плену в течение длительного времени, поскольку Эдуард III считал, что, удерживая их, он уменьшит способность шотландцев к сопротивлению. Сыновья Карла Блуа были заключены в Англии более чем на тридцать лет по очень похожим причинам. Энрике II известен тем, что после битвы при Ла-Рошели отказался отпускать за выкуп своих английских и гасконских пленников и годами держал их в тюрьме в Кастилии. По обычаю, король Франции имел право забрать себе любого пленника стоимость выкупа которого была более 10.000 франков. Он пользовался этим правом более сдержанно, чем его соперник, но был вполне способен на это, когда это было выгодно. Когда капталь де Бюш был захвачен в первый раз, в 1364 году, Карл V отпустил его без выкупа в надежде переманить того на свою сторону. Во второй раз, в 1372 году, король вообще отказался освободить его, даже за соответствующий выкуп, пока тот не согласится отречься от верности английскому королю. Капталь протестовал, заявив, что обращение с ним противоречит законам ведения войны. Так же поступили и несколько придворных Карла V, среди которых был и французский рыцарь пленивший капталя. За своего пленника он получил от короля всего 1.200 франков, что было гораздо меньше его стоимости на открытом рынке. Но с точки зрения закона король был прав. Таким образом капталь оставался в мрачной тюрьме Корбея до самой своей смерти в 1377 году[1059].

Суть этой истории в том, что практика выкупа пленников поднимала множество вопросов, помимо денежных. Вне рыцарского сословия она всегда была спорной. Меньшинство церковников считало, что таким образом милосердие становится способом наживы и превращает человека в движимое имущество. Более конкретная критика, поскольку она была шире распространена, заключалась в том, что освобождение пленных солдат за выкуп способствует усилению врага и затягиванию войны. Перспектива выкупа также способствовала недисциплинированности в армии, поскольку солдаты нарушали строй и пренебрегали приказами командиров в погоне за пленными. Когда после катастрофического поражения при Пуатье в 1356 году мнение французов ополчилось против всего рыцарского сословия, одним из главных обвинений в их адрес стало то, что система выкупов была заговором между военными обеих сторон. Говорили, что они имеют больше общего друг с другом, чем с остальным населением, которое их кормит, и предпочитают наживаться на враге, чем уничтожать его. Подобные мнения звучали и в Англии, когда в конце века люди стали выступать против войны. Однако, по большому счету, рыцарские традиции преобладали. Даже такие значительные фигуры, как Карл Блуа и Бертран Дю Геклен, выкупались, если удавалось назначить подходящую цену. "Среди христиан, великих и малых, — писал Оноре Бонэ, — принято брать выкуп друг с друга"[1060].

Как пленник не имел гарантий быть освобожденным за выкуп, так и сам факт сдачи в плен не подразумевал обещания заплатить выкуп. Для этого требовалось дополнительное соглашение. Поскольку содержание пленника могло быть дорогостоящим, незначительных пленников на практике отпускали довольно быстро, часто в течение дня или двух после пленения, после примерной оценки их стоимости и обсуждения условий у лагерного костра. В таких случаях обе стороны частенько блефовали. Пленитель угрожал оставить пленника в плену, когда они не в состоянии были договориться о цене. Со своей стороны, пленники зачастую давали низкую оценку собственной значимости, как, например, французский рыцарь, захваченный Джоном, лордом Невиллом, при Карлайле во время кампании Жана де Вьенна в 1385 году, который лгал о своем статусе и назвался вымышленным именем. Этот человек был разоблачен товарищем по плену, предателем, который рассказал своим пленителям, кто этот человек и сколько с него можно взять. Но, как правило, пленители были вынуждены назначать выкуп за пленных по их собственной оценке, что обычно приводило к довольно скромным суммам. Хронист Жан Лебель сообщает, что большинство из огромной массы французских пленников, взятых в битве при Пуатье, отделались легким выкупом именно по этой причине. У более знатных пленников дела с этим обстояли хуже. Их лошади и снаряжение были слишком дорогими, а гербы на сюрко легко опознавались герольдами. Их почти всегда задерживали на какое-то время, пока наводили справки, договаривались о полном выкупе и получали гарантии его выплаты. Этот процесс мог быть трудным и длительным, поскольку пленники, содержались в изоляции в чужой стране, без друзей и советников, которые могли бы их поддержать[1061].

Традиционно существовали пределы того, что мог потребовать пленитель. Когда пленитель Жана де Грайи обратился к Карлу V с просьбой освободить того с "финансовой куртуазностью", он ссылался на широко распространенное убеждение среди дворян, что выкуп должен составлять разумную сумму. Папа Григорий XI высказал ту же мысль, когда потребовал, чтобы выкуп его племянника Роже Бофора (который был захвачен при взятии Лиможа) был снижен до уровня, соответствующего "законам войны и практике дворян". Хотя существование такого принципа было общепризнанным, никогда не существовало твердого консенсуса относительно того, что такое "финансовая куртуазность". Согласно Оноре Боне, выкуп должен быть:

… разумным и рыцарским и таким, какой пленник способен заплатить в соответствии с обычаями войны и своей страны, и назначаться в таком размере, чтобы не лишить наследства его жену, детей, родственников и друзей, ибо справедливость требует, чтобы у них были средства к существованию после выплаты выкупа.

Это определение порождает множество вопросов, и, как заметил сам Боне, на практике оно часто игнорировалось. Большинство пленителей делали приблизительную оценку того, что пленник мог выручить от продажи имущества, и добавляли что-то на взнос, который можно было ожидать от его родственников и друзей, а в случае с политически важными пленниками — от его государя[1062].

В то время, когда наличные деньги были в дефиците, а доходы от земельных владений сокращались, даже скромный выкуп было трудно собрать. Многие пленники были разорены чрезмерными требованиями, предъявляемыми к ним, и жесткими условиями, на которых можно было получить кредит у тех немногих людей, которые были в состоянии его предоставить. Богатые деньгами предприниматели, которыми зачастую были успешные солдаты удачи, могли предоставить кредиты и гарантии. Графы Арундел, Уорик и Саффолк и любовница Эдуарда III Элис Перрерс были среди английских инвесторов, которые вкладывали деньги в кредиты военнопленным, беря закладные на их поместья. В 1375 году синдикат английских дворян во главе с Джоном Гонтом взял на себя обязательства по выкупу графа Пембрука. Некоторые из этих сделок включали покупку прав пленителя на пленника, что превращало его в аналог рыночной ценной бумаги. Выкупное обязательство Оливье Дю Геклена, младшего брата коннетабля, который был захвачен под Шербуром в 1378 году, было разделено по меньшей мере между семью людьми, некоторые из которых, несомненно, были финансистами. Существовал активный вторичный рынок обязательств пленников, которые часто оформлялись на предъявителя и продавались со скидками в зависимости от сроков уплаты и практической вероятности получения выкупа. Сам Эдуард III был настойчивым, но не особенно успешным игроком на этом рынке. Во Франции богатые парижские купцы и чиновники скупали землю и движимое имущество у попавших в беду пленников по выгодным ценам, как, например, синдикат, внесший залог за Тристана де Миньеле. Бертран Дю Геклен, Оливье де Клиссон и Гастон Феб, граф Фуа, вели регулярный брокерский бизнес, выдавая наличные деньги для оплаты выкупа и скупая пленников со скидкой, чтобы потом освободить или продать их с прибылью.

Без такого рода финансового обеспечения выкуп пленных вряд ли был бы возможен, но за это приходилось платить высокую цену в виде выплаты процентов, предоставлении заложников и выдачи письменных долговых обязательств. Частыми были случаи обращения в суды о взыскании долгов. Нормандский рыцарь Роберт де Брюкур, попавший в плен в битве при Оре в 1364 году, содержался в Сен-Совер-ле-Виконт в течение одиннадцати лет, пока не согласился заплатить выкуп, который в десять раз превышал годовой доход от его владений в Нижней Нормандии. Деньги были собраны путем продажи имущества Бертрану Дю Геклену на условиях, по которым Роберту и его супруге оставалось две трети от доходов на время их жизни. Но их наследники остались ни с чем. Сэр Джон Буршье, захваченный на бретонской границе в 1371 году, провел более двух лет в замке своего пленителя, прежде чем согласился на выкуп в 12.000 франков, что примерно в три раза превышало доходы от его английских владений. В письме своей супруге из тюрьмы он извинялся за то, что разорил их обоих, пообещав сумму за себя, которая им не по средствам. По его словам, он опасался за свое здоровье, если останется в заключении надолго. "Моя верная, любимая супруга, я поручаю тебе из-за любви, которую мы питаем друг к другу, продать или заложить все, что у нас есть, не жалея ничего, ибо у того, чье здоровье подорвано, действительно не осталось выбора". Как только условия были согласованы, пленитель продал Буршье, со скидкой, за наличные Оливье де Клиссону, а леди Буршье в Англии в течение четырех лет пыталась собрать первую часть выкупа, который позволил бы ее мужу выйти на свободу условно-досрочно. Документы как Англии, так и Франции полны прошений дворян, которые утверждали, что потеряли все в результате того, что попали в плен на службе короля. Возможно, некоторые из них были преувеличены, но есть достаточно свидетельств, чтобы предположить, что ситуации в которые попали Брюкур и Буршье, были обычным явлением в обеих странах[1063].

Условия содержания военнопленных сильно варьировались в зависимости от средств и щедрости пленителя. Обязанность защищать своего пленного, которую пленитель брал на себя на поле боя, предполагала предоставление ему минимального комфорта в соответствии с его статусом. Действительно, согласно военным обычаям, жестокое обращение расторгало обязательства пленника и давало ему право на побег. Но что считается жестоким обращением? Оноре Боне считал, что обязанность пленителя заключалась в предоставлении еды, питья и места для сна, а также в разумной заботе о здоровье пленника, но не более того. Пленитель имел право, по своему усмотрению, держать пленника в запертой камере и не был обязан выпускать его на прогулки. Строго говоря, военнопленного можно было держать в кандалах. Эта практика регулярно применялась рутьерами для давления на пленников и их родственников и, как говорят, была обычной в Кастилии и Германии. Однако большинство дворян во Франции и Англии относились к ней с отвращением и, похоже, использовали ее только против пленников, не выполнивших свои обязательства, или против их незадачливых заложников. Сэр Мэтью Гурней, захвативший Луи де Шалона в битве при Оре в 1364 году, в конце концов потерял терпение из-за неспособности пленника собрать выкуп и приказал заковать его в кандалы и держать на голодном пайке. В результате родственники Луи де Шалона, все же нашли деньги. Его судьба вполне могла быть и хуже. Граф Дения, арагонский дворянин, захваченный в плен в битве при Нахере, был вынужден отдать своего сына Гастону Фебу в качестве обеспечения займа на выплату выкупа. Пятнадцать лет спустя, когда заем все еще не был погашен, сын Дении, как сообщалось, был заключен в грязную темницу и закован в кандалы[1064].

Однако за пределами печально известных тюрем вольных компаний рутьеров обращение с пленными в целом было намного выше минимального стандарта, которого требовали обычаи войны. Гастон Феб обращался с другими пленными не так, как с Альфонсо де Дениа. Братья Альбре, которых он взял в плен в битве при Лонаке в 1362 году, получили обещание, что он не будет "мучить их тела". Им было разрешено охотиться в его лесах и ходить куда пожелают в его владениях при условии, что они вернутся обратно к заходу солнца. Граф Сен-Поль познакомился со своей будущей супругой, когда находился в плену и жил в комфортных условиях при английском дворе в Виндзоре. Сэр Томас Перси, попавший в плен в битве при Субизе, содержался в крепости Марше-де-Мо, но ему, по крайней мере, разрешалось ходить по двору и коридорами. В 1375 году, когда стали распространяться слухи о том, что с капталем де Бюшем плохо обращались в Корбее, говорили, что англичане в ответ подвергли такому же обращению Роджера Бофора. Оба правительства с негодованием отреагировали на эти слухи. Папские легаты в Брюгге получили официальные заверения в том, что Бофор "содержится в хорошей камере без цепей и ножных кандалов и снабжается надлежащей и приличной провизией в соответствии с его потребностями". Из Парижа камергер французского короля Бюро де Ла Ривьер прислал отчет об условиях содержания капталя в тюрьме, подписанный самим капталем. Конечно, речь шла о знатных пленниках, находившихся под стражей короля, плохое обращение с которыми могло иметь серьезные последствия. Но и менее известные люди, похоже, получали в замках своих похитителей примерно такое же обращение. Тот факт, что 4.000 франков из выкупа сэра Джона Буршье были отнесены на расходы по его содержанию в течение двух с половиной лет, позволяет предположить, что он жил в разумном комфорте. При нем, безусловно, было несколько слуг, включая его английского оруженосца, которые могли свободно приходить и уходить с посланиями и поручениями.

Но даже в таких относительно благополучных условиях болезни, скука и депрессия были грозными врагами. В средневековых замках было холодно зимой и антисанитария летом. Находясь в стенах замка Машекуль, Буршье жаловался, что испытывает проблемы со своими конечностями, что, вероятно, было вызвано сочетанием плохой физической подготовки и преждевременного артрита. После освобождения он смог восстановить свое здоровье, и продвинулся на королевской службе, став в итоге наместником Ричарда II в Генте, но многие пленники умирали в неволе или возвращались домой с подорванным здоровьем и духом. Дворяне XIV века обычно были образованными людьми, но их привычки не подходили для жизни без деятельности и общения. Мало кто из них мог сравниться с Томасом Греем, который занимался написанием хроники, будучи заключенным в качестве военнопленного в Эдинбургском замке, или Карла Орлеанского  жившего в следующем веке, который написал большую часть своих лучших стихов в плену в лондонском Тауэре[1065].

Учитывая катастрофические последствия пленения для стольких пленников, удивительно, что банкротств было не очень много. Побег из плена был редкостью, особенно в Англии. Самый известный пример — Юг де Шатийон, Великий магистр арбалетчиков Карла V, который был пленен на Сомме во время шевоше Джона Гонта в 1369 году. Примерно в 1371 году Юг бежал из Ноттингемского замка, одной из сильнейших крепостей королевства, с помощью фламандского морского капитана, нанятого его супругой, и сумел вернуться во Францию через Шотландию. Большинство заключенных, которым удавалось бежать, выбирали более легкий путь — скрыться, будучи условно освобожденными. Пленитель был практически обязан отпустить своего пленника условно-досрочно, как только заключал с ним соглашение о выкупе, поскольку другого способа собрать деньги обычно не было. Пленители взамен брали заложников или получали гарантии от других лиц, или настаивали на частичной оплате, но эти меры предосторожности не всегда были возможны. Во многих случаях единственной гарантией для пленителя было обязательство пленника оставаться "хорошим и верным пленником", вернуться в плен, если выкуп не будет выплачен в оговоренный срок, и не поднимать оружия против суверена пленителя, пока выкуп не будет выплачен. Пленителями прилагались все усилия, чтобы оказать моральное давление на выполнение этих обещаний. Пленника заставляли поклясться хранить верность своим обещаниям под страхом того, что его "будут поносить как лжерыцаря, предателя и клятвопреступника во всех местах, куда он может попасть". Обещания пленных фиксировались в письменном виде, скреплялись их печатью и заверялись нотариусами. Их клятвы давались в присутствии самых внушительных свидетелей, которых только можно было найти. Когда в июле 1373 года сэр Томас Перси был досрочно освобожден, чтобы собрать выкуп в Англии, его привезли в Лувр для принесения клятвы перед Карлом V, Бертраном Дю Гекленом и большим собранием принцев и дворян. Перси не смог собрать требуемой суммы и к декабрю снова оказался в плену[1066].

Особое значение придавалось обещанию пленника не воевать против суверена своего пленителя во время условного освобождения. Когда Арнуль д'Одрегем был захвачен в плен при Нахере, он предстал перед рыцарским судом на том основании, что часть выкупа, причитающегося за него после пленения при Пуатье одиннадцатью годами ранее, все еще не выплачена. Одрегем же построил свою защиту на том основании, что в Кастилии он должен считаться сражающимся против короля Педро I Кастильского, а не против Черного принца. В начале 1381 года, когда Совет Ричарда II назначил его командовать экспедицией для усиления графа Бекингема в Бретани, сэр Томас Фельтон формально был условно освобожденным. Перед отплытием экспедиции необходимо было спешно выплатить маршалу Сансеру оставшуюся сумму выкупа.  Было разработано весьма сложное соглашение с согласия обоих правительств, что показывает, как далеко заходили современники, чтобы приспособить ведение войны к частным интересам выдающихся капитанов. Чтобы Фельтон мог вторгнуться во Францию, часть его долга была погашена в обмен на освобождение Гийома де Бордеса, бывшего французского капитана в Котантене, который был выкуплен Ричардом II у его пленителя и передан Фельтону для этой цели. Остальная сумма была выплачена с разрешения Карла VI синдикатом французских купцов в обмен на лицензию на продажу 10.000 бочек вина на английском рынке, который в противном случае был бы для них закрыт. Среди людей такого положения, как Перси и Фельтон, банкротство был немыслимо. По иронии судьбы то же самое произошло и с Югом де Шатийоном. Факты свидетельствуют о том, что после побега из Ноттингемского замка он все же фактически заплатил выкуп, чтобы иметь возможность принять назначение на должность генерал-капитана французских войск на границе Кале[1067].

Неплатежи были более распространены среди молодых дворян и случайных солдат, а также среди представителей более грубых профессий. Они возвращаясь домой и залегали на дно или придумывали благовидные причины для нарушения соглашения о выкупе. Сам Бертран Дю Геклен не раз обвинялся в нарушении условно-досрочного освобождения, прежде чем стал коннетаблем. Всегда помня о своем противоречивом прошлом, Бертран был необычайно чувствителен к таким обвинениям и однажды, как известно, за их распространение повесил человека на стене крепостной. И он был не одинок в таком поступке. Йон де Гарансьер, один из великих стариков двора Карла V и VI, однажды дрался на дуэли из-за очень похожего обвинения. Сэр Джеймс Пайп, английский капитан 1350-х годов, пользовавшийся уважением в военной среде, дважды нарушал условия условно- досрочного освобождения. Несомненно, обеим сторонам было что сказать по поводу этих конкретных споров, но явные нарушители были нежелательны даже для своей собственной стороны. Они позорили своих родственников и товарищей, провоцировали репрессии со стороны врага и подвергали заложников и поручителей опасности тюремного заключения и даже смерти. По этой причине неплательщики не получали защиты от собственного правительства. В Англии и Франции коннетабли и маршалы содержали суды с присяжными рыцарями и специализированными адвокатами для рассмотрения дел по обычаям войны, многие из которых касались пленников и выкупов. Аналогичный суд возглавлял коннетабль Черного принца в Аквитании, а во время его отсутствия — сенешаль. Когда захваченный в плен Тристан де Миньеле скрылся во время условно-досрочного освобождения во Франции, оставив двух заложников в Англии, его арестовали по приказу маршала Одрегема и держали в тюрьме до тех пор, пока он не заплатил выкуп. В Анжу в середине 1350-х годов неплательщиков из числа французских военнопленных преследовали с шумом и криком и выкуривали из пещер по приказу французского королевского сенешаля. Суды и тюрьмы Англии были в равной степени доступны французским пленникам и, очевидно, часто использовались. Тем не менее, возмущенные пленники все чаще прибегали к взаимовыручке. Многие из них дрались на дуэлях, чтобы опровергнуть претензии к другим пленникам. Герб неплательщика-дворянина мог быть опозорен, для чего его выставляли в общественных местах перевернутым или сломанным — оскорбление настолько серьезное, что в следующем столетии стало считаться, что только король или его лейтенант может разрешить это. Свидетельства носят исключительно повествовательный характер, но в последние годы века случаи неисполнения обязательств по выплате выкупа становятся более редкими, и кажется вероятным, что в этом большую роль сыграло давление со стороны сверстников и угроза принуждения дома[1068].

* * *

Средневековое отношение к ведению войны основывалось на чуждом современному мышлению подходе к сферам общественной и личной жизни. Война была поводом для личного обогащения и личных же потерь. Военная служба, обращение с пленными и заложниками, сдача крепостей — все это зависело от от заключенного контракта. В этом отношении они напоминали другие аспекты этого жестокого конфликта, которые основывались на сложных отношениях личной зависимости на относительно низком уровне. Юристы уже давно заявили, что только суверен может законно санкционировать войну, и к концу XIV века этот принцип все больше признавался на практике. За игнорирование этого принципа Мериго Марше поплатился жизнью. Однако роль государства в ведении собственных войн была ограничена по сути частными интересами тех, кто в них сражался. Власть государей была ограничена узкими финансовыми рамками, в которых они действовали даже в богатых и хорошо управляемых странах, таких как Франция и Англия, и эти ограничения, оставляли большое поле деятельности частному предпринимательству. В Европе такое положение сохранялось до тех пор, пока национальные государства не обрели устойчивые финансовые ресурсы, чтобы утвердить монополию на организованное насилие. Государственная война и частный бизнес оставались неразрывно связанными в большинстве европейских стран вплоть до XVII века, а некоторые аспекты, такие как морское каперство и покупка военных заказов, сохранились вплоть до XIX века. В Англии частные компании все еще набирались в армию во время наполеоновских войн. Современное отношение к военнопленным как к исключительной ответственности государства относится к тому же периоду. Первая, весьма ограниченная, Женевская конвенция о военнопленных была разработана только в 1863 году.

Глава XVI.

Лелингемское перемирие, 1389–1396 гг.

Трехлетнее перемирие было заключено в июне 1389 года с тем, что это время будет использовано для согласования условий окончательного мира. Однако в течение более чем года почти ничего не происходило, главным образом из-за медленного темпа принятия решений в Англии. В Вестминстере вопрос о переговорах был исключительно деликатным. Все помнили о судьбе министров, которые вели переговоры Ричарда II с Францией в 1387 году и никто не осмеливался договариваться о чем-либо без прямого одобрения Парламента. Была долгая задержка, пока Ричард II ждал возвращения Джона Гонта из Гаскони, и еще одна, пока вопросы рассматривались на Большом Совете, а затем в Парламенте. В результате английская позиция на переговорах была определена лишь в марте 1390 года. По сути, это было развитие линии, которую англичане занимали на нескольких конференциях в 1380-х годах. Ричард II и его министры хотели вернуть как можно больше территории на юго-западе, которая была уступлена им по договору в Бретиньи. Французские претензии на верховный суверенитет в Аквитании к этому времени оспаривались лишь для проформы. Англичане ожидали, что им придется уступить, и сосредоточились на ограничении политических, судебных и военных обязательств, связанных с французским суверенитетом. Фактическое принесение оммажа было для Ричарда II, как и для предыдущих английских королей, деликатным вопросом. Он не был готов лично принести оммаж королю Франции, а также не хотел нести военную службу или отстаивать свои решения перед судьями французского короля в Парижском Парламенте.

Это были сложные вопросы, как с юридической, так и с политической точки зрения. Дипломаты вернулись в церковь Лелингема в апреле 1390 года, но более чем двухмесячные переговоры не привели к согласию ни по одному из них. Решение, предложенное англичанами, заключалось в том, что Ричард II должен был сохранить Аквитанию как фьеф Франции, но чтобы оммаж и вассальные услуги, причитающиеся Карлу VI, оказывались на тщательно оговоренных условиях тем, кто владеет герцогством. Под этим Ричард II подразумевал Джона Гонта, которому герцогство было недавно пожаловано. Этого было недостаточно для французов. Инструкции их послов были предельно ясны. Они должны были настаивать на том, что любые территории, принадлежащие английскому королю во Франции, должны быть возвращены в обмен на оммаж. Сеньориальный оммаж, самые тесные узы феодальной зависимости, известные закону, подразумевал полный спектр обязательств вассала перед своим сюзереном, включая военную службу. Французские послы имели право сделать щедрые территориальные уступки в ответ, но они не должны были обсуждать их до тех пор, пока не будет решен вопрос о оммаже. Английские послы довольно бесцеремонно заявили, что это новое требование, и настаивали на том, чтобы вопрос был отложен, но французы стояли на своем. На этой неудовлетворительной ноте разбирательство было отложено в начале июля до октября, а затем снова до нового года, пока английский Парламент не будет созван для рассмотрения этого вопроса[1069].

В Англии попытка заменить временное перемирие официальным миром породила множество сомнений и оказалась крайне противоречивой. Фруассар посетил Англию через несколько лет после этих событий и беседовал со многими участниками. Он считал, что главным источником оппозиции был герцог Глостер, и все, что известно о деятельности герцога в эти годы, подтверждает это суждение. Политическое поражение Глостера в 1389 году уменьшило его власть, но не изменило его взглядов. Он по-прежнему ненавидел французов лютой ненавистью. В отношениях с французскими принцами он чувствовал себя ущемленным из-за их величественной осанки и своего несовершенного знания французского языка. Всю историю англо-французских отношений с 1368 года он рассматривал как историю французского обмана: хитрая дипломатия, нечестные перемирия, недостойное рыцарей уклонение от сражений. Поскольку англичане не были побеждены на поле боя, он не мог признать, что они потерпели поражение в войне. Поэтому он не видел причин для того, чтобы Англия отказалась от выполнения всех условий, согласованных в Бретиньи в 1360 году[1070].

Трудно сказать, насколько взгляды Глостера пользовались поддержкой среди его соотечественников. Фруассар считал, что их разделяло все политическое сообщество за пределами королевского двора. Как и многие его современники во Франции, он объяснял это врожденной жадностью, тщеславием и просто любовью к сражениям английского военного сословия. В длинной аллегории, которую Филипп де Мезьер адресовал Карлу VI в 1389 году, он изобразил королеву Истину, проповедующую добродетели мира собранию англичан. Купцы, горожане и простой народ слушали с благодарностью. Но "старики-латники и лучники", которых Филипп называл "черными кабанами", сердито переговаривались между собой, не желая соглашаться. Это было грубое упрощение, но справедливости ради следует отметить, что целое поколение английских моралистов высказывало очень похожие мнения о своих соотечественниках. В своей великой поэме на латыни Vox сlamantis (Глас вопиющего) лондонский поэт Джон Гауэр объяснил упорное продолжение войны погоней за славой и добычей и жестоко сатирически высмеял поколение профессиональных солдат, которые были равнодушны к страданиям своих жертв. "Ваши слезы — смех в моих ушах", — кричат они с его страниц. Камер-рыцарь Ричарда II сэр Джон Кланвоу, один из участников переговоров о перемирии в Лелингеме, с двадцатипятилетним опытом войны и дипломатии за плечами, согласился бы с этим. Он считал, что его современники "почитали их за великих оборотней и извергов, которые разрушили и извели многие земли"[1071].

Однако карьера самого Кланвоу представляет более неоднозначную картину. Глубоко духовный человек, писавший стихи и моральные трактаты, Кланвоу в конце концов выступил против войны и умер в Греции в 1391 году по пути к искуплению своих грехов в Святую землю. Он был необычной фигурой, но отнюдь не уникальной. Англичане его сословия были затронуты, хотя, возможно, и менее глубоко, тем же настроением вины, пессимизма и неуверенности, теми же опасениями за единство христианства и спасение собственной души, которые вызвали столь сильный сдвиг мнений против войны во Франции. Лоллардия, духовное движение, вдохновленное Джоном Уиклифом, имело явно пацифистский подтекст и породило некоторое количество сторонников среди военной знати, включая, по всей вероятности, самого Кланвоу. Даже сэр Роберт Ноллис, возможно, самый отъявленный вольный разбойник XIV века, совершил паломничество в Рим в 1389 году "для успокоения совести" и потратил большую часть своего огромного состояния на строительство моста, колледжа и богадельни.

Подавляющее же большинство английской военной аристократии, несомненно, относилось к войне более привычно, чем эти отщепенцы. Но правда заключалась в том, что даже это общепринятое мнение разделилось. Большая часть кадровых военных среди английского дворянства, вероятно, инстинктивно выступала против мира с Францией. В Чешире, что, безусловно, является особым случаем, военная служба была давней традицией не только среди дворянских семей, но и среди богатых крестьян и мелких землевладельцев, которые более века поставляли лучников для службы в Уэльсе, Шотландии, Ирландии и Франции. Мир был серьезной угрозой в этом густонаселенном графстве с преимущественно скотоводческой экономикой, предлагавшей мало других возможностей для трудоустройства. То же самое, вероятно, было верно и для других районов, где прочные местные связи с определенным капитаном породили традицию военной службы. Однако за пределами этих воинственных анклавов континентальное представление об Англии как о всепроникающем военном обществе было сильно преувеличено. Денежное вознаграждение за участие в боевых действиях резко сократилось. По общему опыту, военная служба не пользовалась популярностью среди дворянства графств. Маловероятно, что более четверти английских рыцарей и оруженосцев когда-либо служили во Франции, и большинство из служивших участвовали только в одной кампании. В 1387 году граф Арундел с большим трудом набрал армию "хороших, уважаемых людей", чтобы сражаться под его командованием на море без обычной примеси лондонского сброда. Джентльмены, к которым он обращался, служили с явной неохотой и являлись на сбор с опозданием, ссылаясь на то, что им нужно было попрощаться с друзьями или уладить свои дела. Некоторые из них явились с одолженным у кого-то снаряжением. Даже для тех, кто регулярно служил в армии, вопрос за или против продолжения войны был весьма неопределенным, и не было прямой зависимости между военным опытом и противодействием миру. Герцог Глостер был главным сторонником войны, но у него было гораздо меньше опыта войны во Франции, чем у Майкла Поула, Саймона Берли или Джона Гонта, все из которых были сторонниками мирной политики короля. Поэт Чосер, который сам воевал во Франции в эпоху расцвета Эдуарда III, размышлял в старости: «Есть много людей, которые кричат "Война! Война!", хотя мало понимают, что это такое»[1072].

Факты свидетельствуют о том, что к 1390-м годам большая часть английского политического сообщества хотела мира с Францией. Более десяти лет Палата Общин в Парламенте возражала против крупномасштабных континентальных кампаний и отказывалась финансировать их из налоговых поступлений. Нет причин сомневаться в том, что это отражало коллективные настроения большинства представителей рыцарского сословия, которые имели тенденцию главенствовать в заседаниях Палаты Общин по вопросам такого рода. Значительная часть парламентских пэров в течение некоторого времени считала что войну невозможно выиграть, а после фиаско 1388 года их мнение, вероятно, стало мнением большинства. Главным препятствием были не корыстные интересы солдат в продолжении войны и тем более не эндемическая любовь к насилию, а политические опасения по поводу условий, на которых можно было заключить мир. Большие Советы и Парламенты, хотя среди них и были опытные юристы и дипломаты, редко понимали все сложности дипломатического торга и не осознавали, насколько ограничены области, в которых возможен компромисс. Существовало большое недоверие к Франции, даже среди тех английских политиков, которые в принципе были за мир. Существовал реальный страх перед более глубокими последствиями, в том случае если Ричард II согласится признать Аквитанию фьефом короля Франции. Все знали, что в прошлом отношения между двумя государствами были нестабильными, что приводило к конфискации герцогства при правлении всех трех Эдуардов. Также было распространено мнение, что оммаж поставит под угрозу автономию Ричарда II как суверена в Англии. Хотя Ричарду II и не предлагали принести оммаж как королю Англии, эти опасения не были иррациональными. Четкое различие, которое юристы проводили между двумя возможностями короля, на практике было трудно провести. Король олицетворял собой государство. Он не мог, например, начать войну с Францией в качестве короля Англии, в то время как в качестве герцога Аквитании он выполнял бы свой долг вассала по поддержке короля Франции. Такие вопросы, как обязанность вассала нести военную или придворную службу, были особенно деликатными.

Политика герцога Глостера заключалась в том, чтобы сочетать свой собственный энтузиазм по поводу продолжения войны, который разделяло лишь меньшинство его современников, с другими чувствами, которые были широко распространены и имели сильную эмоциональную окраску: подозрения по отношению к правительству и Джону Гонту, беспокойство по поводу самостоятельности Англии в послевоенном мире, отсутствие альтернатив. У Глостера было несколько значительных союзников среди парламентских пэров, включая его старого коллегу графа Арундела, вождя "черных кабанов", по словам Филиппа де Мезьера; возможно, графа Уорика, а также некоторых магнатов и профессиональных капитанов, которые не могли заставить себя признать окончательность поражения. Их смесь агрессивного патриотизма, ностальгии по былой славе и призывов к независимости Англии от иностранной державы нашла отклик среди широких слоев населения, особенно в Лондоне, где все еще была сильна ненависть к Франции. Глостер не оспаривал программу мира напрямую, понимая, что это безнадежно, пока ее так сильно поддерживали король и герцог Ланкастер. Но он огрызался на нее издалека и с подозрением смотрел на инструкции каждого посольства. Когда послы возвращались, он выдвигал бесчисленные подробные возражения против предложений, которые они привозили с собой. И он сплотил вокруг себя оппозицию на следующих друг за другом ассамблеях, на которых Ричард II и его министры пытались заручиться поддержкой своей внешней политики.

* * *

Тем временем отношения между двумя странами осложнились из-за внезапного возрождения старых амбиций Франции в Италии. Традиционно французская политика на полуострове определялась поддержкой претензий Анжуйской династии на Неаполитанское королевство и поддержкой авиньонского папства — двух аксиом французской внешней политики, которые были тесно связаны между собой. Во время Лелингемского перемирия оба эти фактора зависели от двенадцатилетнего мальчика, Людовика II Анжуйского. Людовику суждено было всю жизнь быть символом неосуществленной мечты Франции стать главенствующей державой в Италии. Он был старшим сыном великого герцога Анжуйского, который умер в 1384 году, пытаясь изгнать венгерского ставленника, узурпатора, Карла III Дураццо, из Неаполитанского королевства. В 1389 году ситуация в южном королевстве была сложной и деликатной. Людовик был официально признан французским королем и авиньонским Папой Климентом VII как король Неаполя, но жил в Авиньоне с малочисленным двором, где главенствовала его грозная мать Мария де Блуа. На юге Италии его сторонники удерживали большую часть Неаполя с помощью небольшой армии из немецких и гасконских наемников, финансируемой из папской казны. Карл III Дураццо, в 1386 году, в результате заговора, был смертельно ранен и умер в Вышеграде в Венгрии. Его дело продолжала его вдова Маргарита, которая правила из города Гаэта как регент другого мальчика-короля, юного Владислава Дураццо. Их сторонники по-прежнему удерживали две главные крепости столицы, Кастель-Нуово и Кастель-Сант-Эльмо, а их чиновники контролировали большую часть остальной территории королевства. В Авиньоне Климент VII и Мария Блуа отчаянно искали способ отправить Людовика II обратно в его королевство с армией, которая позволила бы ему укрепить свои позиции в Неаполе и распространить свою власть на внутренние районы страны. Для Марии это был последний шанс оправдать притязания своей семьи. Для Климента VII положение было еще более критическим. До тех пор, пока его римский соперник удерживал Италию, не было никакой перспективы сместить его с папского престола. Анжуйский дом был его единственным значимым союзником на полуострове. В течение многих лет мольбы Климента VII и Марии оставались без внимания в Париже. Дяди Карла VI довольствовались тем, что только на словах поддерживали Людовика II. Они были очень мало заинтересованы в том, чтобы посадить его на неаполитанский трон и настойчиво отклоняли призывы Марии Блуа о выделении средств.

Отстранение герцогов Беррийского и Бургундского в ноябре 1388 года привело к радикальной переориентации французской внешней политики с Северной Европы, которая была главной заботой Филиппа Бургундского, на Италию. Больше не сдерживаемый огромным влиянием своих дядей, Карл VI смог потакать своей привязанности к кузену Людовику Анжуйскому и возможности сделать величественный жест. В начале 1389 года он председательствовал на заседании своего Совета, который принял решение поддержать возвращение Людовика II в Неаполь субсидией в 300.000 флоринов. Еще 300.000 флоринов было обещано Климентом VII из доходов французской церкви и более 200.000 из владений Анжуйской династии во Франции и Провансе. В письме, в котором Карл VI объявил об изменении политики по отношению к неаполитанцам, его прежняя холодность по отношению к ним возлагалась на его дядей. Зачитанное в соборе сразу после ежегодного чуда разжижения крови святого Януария, оно вызвало огромный энтузиазм среди непостоянной толпы[1073]. Но на этом амбиции французского короля не ограничились. В последующие месяцы его планы по отвоеванию Неаполитанского королевства для Анжуйской династии были подчинены более масштабному замыслу, предусматривавшему не что иное, как утверждение французского королевского дома в качестве главенствующей силы на всем итальянском полуострове.

Главным действующим лицом в этом предприятии был младший брат короля Людовик, герцог Туреньский, человек, которому суждено было стать одной из ключевых фигур во французской политике в течение следующих двух десятилетий. В 1389 году Людовик был семнадцатилетним юношей. Осиротевшие в детстве, братья вместе воспитывались офицерами их общего двора под отдаленной опекой своих дядей. Людовик, по обычаю первый человек в королевстве после короля и старший член его Совета, в течение восьми лет страдал от того же разочаровывающего сочетания высокого положения и практического бессилия, что и сам Карл VI. Этот жизненный опыт создал между ними связь на всю жизнь. Однако они были совершенно разными личностями. Оба разделяли традиционные социальные и религиозные представления своей эпохи, а также навыки, которые считались подходящими для принца. Оба были очень активными молодыми людьми, самовлюбленными, игроками и бабниками. Но Людовик быстро становился политиком с исключительными способностями и амбициями, политически проницательным, расчетливым, очень умным и влиятельным в компании, с выдающейся памятью и огромными способностями к концентрации воли. Но ему вечно не хватало денег. Ему было пожаловано небольшое герцогство Турень в долине Луары на условиях, что это все, что он когда-либо получит из королевских владений. Герцогство приносило не больше, чем расходы на его управление. Как и герцогу Глостеру в Англии, Людовику постоянно напоминали о контрасте между его высоким происхождением и бедным достатком в обществе, в котором земля и богатство были главным источником статуса и политической власти. Его положение было особенно болезненным по сравнению с великолепным состоянием его дядей с их богатыми поместьями и их склонностью покровительствовать младшим принцам[1074].

В январе 1387 года Людовик был обручен со своей четырнадцатилетней кузиной Валентиной, дочерью Джан Галеаццо Висконти, деспота Милана. Ее отец недавно захватил власть в Милане, свергнув, а затем убив своего дядю Бернабо, переворот, который прогремел на всю Европу и принес его автору богатейшее владение в Италии, охватывающее большую часть бассейна реки По и Ломбардскую равнину. Помолвка Людовика сулила ему прекрасные перспективы: большое денежное приданое, графство Вертю в Шампани, принадлежавшее миланской династии, итальянское княжество Асти на границе Ломбардии и Пьемонта и союз с самым могущественным государем полуострова. Эти преимущества становились все более ценными по мере того, как Джан Галеаццо начинал серию завоевательных войн в Северной Италии, в результате которых его власть распространилась на Флоренцию и Венецию и угрожала северным городам Папского государства. Однако союз между Людовиком Туреньским и миланским деспотом также вызвал значительную напряженность при французском дворе. У убитого Бернабо были влиятельные родственники во Франции, включая королеву Изабеллу Баварскую, которая приходилась ему внучкой, и Жана III, графа Арманьяка, сестра которого была замужем за одним из его сыновей. Эти соображения, а возможно, и зарождающаяся ревность, могут объяснить, почему герцоги Беррийский и Бургундский откладывали ратификацию брачного контракта Людовика почти на два года. Одним из первых действий Людовика после прихода к власти его брата было оформление документа и срочная отправка его в Милан. Валентина прибыла во Францию, нагруженная драгоценностями и деньгами, в августе 1389 года. Брак был отпразднован в Мелёне в том же месяце[1075].

Через две недели после свадьбы Людовик Туреньский сопровождал своего брата во время государственного визита в Авиньон и Лангедок. 1 ноября братья присутствовали в часовне папского дворца, когда Людовик Анжуйский был коронован королем Неаполя. На последовавших затем тайных встречах с Папой и кардиналами французский король раскрыл свой план завоевания центральной и южной Италии. Большая французская армия должна была пересечь Альпы и вторгнуться на полуостров с севера, возглавляемая лично королем и сопровождаемая Папой. Там они должны были объединиться с Джан Галеаццо, пойти на Рим и посадить Климента VII на трон Святого Петра. Разумеется, французский король не собирался предпринимать столь грандиозное предприятие без ощутимого вознаграждения для французского королевского дома и его союзников. Согласно информации, которая достигла Рима гораздо позже, уже после того, как секрет был раскрыт, план состоял в том, что Карл VI должен был быть коронован Климентом VII как император Священной Римской империи в базилике Святого Петра. Джан Галеаццо Висконти, который дал личное обещание поддержать авиньонского Папу, должен был получить в награду новое североитальянское королевство, простирающееся от Альп до Апеннин. О вознаграждении Людовика Туреньского можно судить с достаточной уверенностью. Климент VII уже нарисовал перед агентами Людовика перспективу княжества, образованного вокруг городов Римини и Пезаро на Адриатическом побережье, а также группы городов в восточной Эмилии, при условии, что он сможет отвоевать их у своего соперника. Однако французы ставили перед собой более высокую цель. Они рассматривали эти места как зародыш Королевства Адрия, которое Климент VII когда-то обещал создать для герцога Анжуйского и, несомненно, мог передать его Людовику Туреньскому. Какая именно территория войдет в состав нового королевства был тонким вопросом, но есть много свидетельств того, что Карл VI надеялся создать для своего брата богатое княжество из восточных и северных областей Папского государства, включая города Болонья, Феррара, Перуджа, Равенна и Тоди[1076].

В последующие месяцы французское правительство предприняло серьезную попытку воплотить эти планы в жизнь. Людовик II Анжуйский отплыл из Марселя в июле 1390 года, подбадриваемый процессиями на улицах Авиньона и благословениями, произнесенными кардиналом-легатом с палубы его флагманского корабля. 6 августа его флот, состоящий из сорока галер и парусных кораблей, вошел в Неаполитанский залив. Первые результаты были весьма обнадеживающими. Большое количество войск было набрано из сторонников анжуйских герцогов в столице. В октябре замок Кастель-Сант-Эльмо был отвоеван у гарнизона Маргариты Дураццо, а через несколько недель после этого, и замок Кастель-Нуово. В Париже, вскоре после Рождества, расширенное заседание королевского Совета согласовало последние приготовления к походу на Рим. Король и его брат, а также герцоги Бургундский и Беррийский должны были лично принять в нем участие. Французская армия должна была собраться в Лионе к 15 марта 1391 года в количестве не менее 12.000 человек. Папа Климент VII должен был предоставить еще 1.500 наемников, а Джан Галеаццо — еще 1.000. Поскольку каждый латник должен был взять с собой двух боевых слуг, общая численность армии должна была составить около 20.000 всадников. После Совета Людовик Туреньский сразу же отправился в Италию в сопровождении герцога Бургундского и адмирала Жана де Вьенна, чтобы посоветоваться со своим тестем в Милане[1077].

* * *

Вся итальянская авантюра в решающей степени зависела от согласия Англии, которое оказалось гибельным. Не могло быть и речи о том, чтобы оставить Францию под угрозой вторжения из-за Ла-Манша, пока ее правительство и большая часть рыцарства находились далеко в Италии. Карл VI и его министры строили свои планы, исходя из предположения, что к тому времени, когда итальянская армия будет готова, мирный договор с Англией будет заключен. К осени 1390 года медленный ход переговоров сделал это предположение весьма сомнительным. Поэтому король Франции и его брат предприняли собственную попытку выйти из тупика. Турнир Ричарда II в Смитфилде должен был открыться в октябре. Валеран де Люксембург, граф де Сен-Поль, один из небольшой группы французских советников, занимавшихся переговорами с Англией, был одновременно близок к министрам-мармузетам во Франции и пользовался большой популярностью в Англии. Он добился разрешения посетить Лондон в сопровождении не менее 200 всадников, а Карл VI и Людовик превратили визит Сен-Поля в официальную миссию. Они отправили его в путь с компанией, в которую входили личный секретарь короля Ив Деррьен и один из королевских герольдов, а также прекрасный конь для поединков и две команды менестрелей, чтобы обеспечить ему впечатляющее шоу. Это было симптомом растущего предпочтения обоих дворов к более личному и менее формальному стилю дипломатии, чем это было принято до недавнего перемирия. Карл VI уполномочил Сен-Поля и Деррьена представить английскому королю и его Совету новое предложение. К югу от Дордони французское правительство было готово вернуть все провинции, уступленные французами по договору в Бретиньи, за исключением южного Керси. К северу от реки французы предлагали Перигор, южный Сентонж и графство Ангулем. Кроме того, за территории, которые они хотели сохранить за собой, полагалась денежная компенсация в размере 1.200.000 франков. С точки зрения территориальных уступок это было самое щедрое предложение от Франции на сегодняшний день. Даже хронист-франкофоб из Сент-Олбанс был впечатлен этим. Карл VI также передал Сен-Полю письмо для Ричарда II с предложением провести встречу на высшем уровне между двумя королями на границе Кале. Эта идея уже предлагалась ранее, в 1387 году. Она пришлась по душе тем, кто, подобно Филиппу де Мезьеру, считал, что только два молодых короля могут избавиться от накопившегося наследия старых обид и подозрений, которое мешало переговорам между их советниками. Сен-Поль оставался в Англии в течение нескольких недель после завершения турнира. К моменту его отъезда, похоже, уже было решено, что встреча между двумя королями состоится на границе Кале в Сретение Господне, 2 февраля 1391 года[1078].

Когда Сен-Поль вернулся во Францию в начале декабря, его сопровождало английское посольство во главе с сэром Томасом Перси. Перси был хорошо известен при дворе Франции и имел там много друзей. Его инструкции заключались в получении дальнейших деталей французского предложения и завершении подготовки к встрече на высшем уровне. Обсуждение прошло в чрезвычайно дружественной обстановке. Французы, как откровенно заметили участники переговоров, были недостаточно сильны, чтобы победить Англию, в то время как Англия явно не могла победить Францию. Затягивание патовой ситуации не могло привести ни к чему, кроме обнищания обеих стран. Сообщения, поступавшие в Авиньон, позволяли надеяться на заключение окончательного мира в феврале, к моменту отъезда французского короля в Италию в следующем месяце[1079].

Но это был серьезный просчет. Министры Ричарда II, похоже, поначалу ничего не знали об итальянской авантюре Карла VI, а когда узнали, то были сильно встревожены. Французское господство в Италии стало бы серьезным ударом по английским интересам. Это привело бы к радикальному изменению европейского баланса сил в пользу Франции. В то время, когда Папы оставались главной дипломатической силой в европейских делах, это обязывало бы будущие английские правительства иметь дело с папским двором, который был лоялен Франции. Кроме того, хотя это и было незначительным фактором в общей схеме, англичане не были друзьями Джан Галеаццо Висконти и рассматривали его как союзника Франции. Сами же, они предоставили убежище и пенсии двум сыновьям Бернабо, которые в то время жили в изгнании в Лондоне. Поэтому, когда в начале 1391 года в Вестминстере стало известно о планах французов, встреча между королями была отложена. Перси в Париж были срочно отправлены новые инструкции. Ему было велено выразить протест против запланированного вторжения в Италию, которое министры Ричарда II считали нарушением перемирия, и предложить перенести встречу на высшем уровне на середину лета. Отсрочка встречи неизбежно повлекла бы за собой приостановку итальянской кампании, как были уверены англичане. Для французов альтернативы не было, разве что отложить встречу двух королей на неопределенный срок или передать командование армией в Италии какому-нибудь менее высокопоставленному лицу. Отсрочка встречи на высшем уровне подорвала бы политику мира и низких налогов, от которой в конечном итоге зависело правительство мармузетов. Возможность назначения другого командующего, похоже, никогда не рассматривалась всерьез. Вероятно, без присутствия короля было бы невозможно набрать союзников в Италии или армию необходимой численности.

Вынужденный сделать выбор, Совет Карла VI быстро пришел к выводу, что мир с Англией является более приоритетным. Они выслушали Перси, а затем направили герцога Бурбонского на переговоры с ним. 24 февраля 1391 года было составлено соглашение. Карл VI и Ричард II должны были встретиться на границе Кале в день середины лета, 24 июня 1391 года. В документе ничего не говорилось об Италии. Но последствия не нуждались в разъяснении. В конце февраля 1391 года в Авиньон был срочно отправлен гонец с известием, что из-за первостепенной важности заключения мира с Англией итальянская кампания все же не состоится. Формально, это была не более чем отсрочка, но на самом деле в течение трех месяцев Карл VI полностью отказался от запланированной кампании. Итальянские планы Франции отныне должны были быть оставлены Людовику Туреньскому для самостоятельного осуществления[1080].

Судя по подаркам, которыми его осыпали перед отъездом из Парижа, сэр Томас Перси выполнил свою сложную миссию с большим мастерством. Однако легкость, с которой она была выполнена, позволяет предположить, что помимо давления со стороны Англии действовали и другие факторы. Ситуация в Италии была гораздо менее благоприятной для амбиций Франции, чем в тот момент, когда было задумано вторжение. Папа Урбан VI умер в Риме в октябре 1389 года. Две недели спустя римские кардиналы избрали его преемником Пьетро Томачелли, который принял имя Бонифаций IX. Новый Папа сильно отличался от своего предшественника. Это был аристократический неаполитанский прелат в возрасте около тридцати лет, высокий и импозантный, с любезными манерами, который оказался искусным политиком. За короткое время он исправил большинство ошибок, допущенных бунтарем Урбаном VI. Он наладил отношения с кардиналами, умиротворил население Рима, восстановил контроль над недовольными городами Папского государства и заключил мир с домом Дураццо. В результате в 1391 году римское папство стало гораздо более грозным противником французских интересов на полуострове, чем двумя годами ранее. В то же время Флоренция создавала мощную коалицию против Джан Галеаццо вдоль южных границ его владений. Неизвестно, насколько много об этом было известно правительству во Франции, но, учитывая его регулярные дипломатические контакты с Миланом, Флоренцией и Неаполем, министры Карла VI должны были знать достаточно много. Некоторые из них, должно быть, уже имели опасения по поводу планируемого вторжения. Отсутствие во Франции главного защитника и бенефициара вторжения, Людовика Туреньского, который находился в  Ломбардии, несомненно, делало этих людей смелее. Весь проект был составлен легкомысленно и осуществлялся без особого предварительного планирования или политического предвидения. Требовался только предлог для немедленной отмены всего предприятия.

Предлогом послужили растущие внутренние трудности, которые итальянский проект вызвал во Франции. Было слишком много людей, заинтересованных в том, чтобы создать проблемы в стране в отсутствии короля. Герцог Бретонский, Иоанн IV, был якобы намерен присоединиться к экспедиции. На этом настаивал Карл VI. Но отношения Иоанн IV с правительством, в котором главенствовал Оливье де Клиссон, были стабильно напряженными, и он открыто презирал всю затею. Когда дело дошло до дела, он не проявил ни малейшего желания участвовать в предприятии, а осенью 1390 года, воспользовавшись тем, что правительство было занято другими делами, нанес удар по своим врагам в Бретани. Самым серьезным инцидентом стал захват крупной крепости Шамптосо на Луаре у Оливье де Клиссона, что вызвало гнев в Париже. Трудные и в конечном итоге безрезультатные переговоры с Иоанном IV велись в течение первых трех месяцев 1391 года. В конце концов, на него было оказано давление, чтобы он уступил крепость герцогу Бурбонскому в качестве заинтересованной стороны. Но растущие признаки возрождения старой вражды в Бретани вызвали все старые опасения по поводу связей Иоанна IV с Англией и, должно быть, подорвали энтузиазм коннетабля в отношении кампании, которая должна была увести его за тысячу миль от дома[1081].

Другой смутьян, Жан III, граф Арманьяк, вызывал еще большее беспокойство, не в последнюю очередь потому, что он и его брат Бернар были близки к герцогу Бретонскому. Они находились на последних стадиях переговоров о политическом союзе, предусматривающем взаимную военную помощь против "всех их врагов и любых других, кто может попытаться причинить им вред или обесчестить их". Министры Карла VI почти наверняка знали об этом. Они также могли знать, что Арманьяка активно обхаживали представители Ричарда II в Бордо с целью возможной смены подданства. Эти действия были симптомами постепенного отчуждения графа Арманьяка от правительства мармузетов после отстранения от власти его покровителя, герцога Беррийского. Родство Арманьяка с наследниками Бернабо Висконти породило в его душе глубокую ненависть к Джан Галеаццо и острую враждебность к его союзникам во Франции. Но он не довольствовался простым отказом от поддержки проекта вторжения в Италию. В октябре 1390 года, после длительных переговоров, он согласился поступить на службу к Флоренции, которая в то время находилась в состоянии войны с деспотом Милана. Арманьяк обязался предоставить Флоренции 2.000 латников и 3.000 конных пехотинцев, большинство из которых должны были быть набраны из рутьеров южной Франции и Прованса. При нынешнем положении дел эти люди должны были сражаться в Италии на стороне, противоположной королю Франции. В феврале 1391 года граф Арманьяк находился в Авиньоне во главе большой и непокорной армии наемников, споря с герцогом Беррийским, который был послан от двора Франции, чтобы отговорить его от авантюры. Некоторые бретонские отряды Арманьяка были перекуплены французским правительством. Другой гасконский капитан, стареющий Бернар де Ла Салль, устроил засаду на Арманьяка в альпийских перевалах, и это стоило ему жизни. В итоге войско Арманьяка оказалось единственной французской армией, сражавшейся в Италии в 1391 году. Граф спустился на Ломбардскую равнину с перевала в июне. В течение шести недель большинство его людей были мертвы — их перебили миланские войска в катастрофической битве перед ломбардской крепостью Александрия. Сам Арманьяк погиб при странных обстоятельствах, якобы пытаясь спастись вплавь через ручей[1082].

* * *

Встреча королей Англии и Франции в середине лета так и не состоялась. Причины этого неизвестны, но ясно, что проблемы, какими бы они ни были, исходили с английской стороны. В апреле 1391 года в Вестминстере собрался Большой Совет. Согласно хронике Вестминстерского аббатства, там было "много размышлений и дебатов об альтернативных решениях". Вскоре стало очевидно, что доброжелательность двух королевских дворов не разделялась широким политическим сообществом Англии. Магнаты в Вестминстере выражали недовольство размером военного эскорта французского короля. Они с подозрением относились к французским уловкам. Не могут ли французы преподнести сюрприз Кале или соседним фортам, если переговоры провалятся? Однако главное беспокойство магнатов вызывала потеря контроля над ситуацией, когда Ричард II мог заключить окончательный мир, имея на своей стороне лишь горстку близких советников. Они боялись, что король обяжет их к нежелательному миру, а затем представит его как свершившийся факт. Разумеется, это и было целью, но магнаты не хотели этого. Они хотели, чтобы до встречи дипломаты с ограниченными полномочиями разработали как можно большую часть договора, чтобы они могли сами рассмотреть его, прежде чем что-то будет окончательно согласовано[1083].

Но подготовка к встрече на высшем уровне уже шла полным ходом. Огромные суммы, эквивалентные стоимости небольшой военной кампании, были выплачены дядям и придворным короля, чтобы они могли явиться в роскошном убранстве и сопровождении на пустырях болот Кале. Но предварительное совещание на границе в Пикардии не смогло разрешить опасения английских магнатов по поводу прямых переговоров между двумя королями. Несколько месяцев прошли в бесплодной челночной дипломатии между Вестминстером и Парижем. В сентябре 1391 года, когда до истечения срока перемирия оставалось меньше года, Ричард II уступил своим критикам внутри страны. Новое французское посольство прибыло к нему в королевское поместье Элтем, возглавляемое пожилым ветераном Пьером ле Бегом де Вилленом. Послы согласились отложить встречу на высшем уровне до тех пор, пока условия мира не будут в значительной степени согласованы. В марте следующего года герцог Ланкастер должен был возглавить особенно большое посольство во Францию, чтобы лично провести переговоры с Карлом VI. Личная роль английского короля ограничивалась решением незначительных нерешенных вопросов в конце процесса[1084].

К этому времени Джон Гонт был убежденным сторонником мира. Договор закрепил бы его завоевания на Пиренейском полуострове. Это был его единственный шанс стать независимым правителем расширенного Аквитанского герцогства по примеру своего знаменитого брата Черного принца. Продолжение войны подорвало бы его договор с Хуаном I Кастильским и поставило бы под угрозу положение его дочери, которая в 1390 году стала королевой Кастилии. Но корысть вряд ли была единственным или даже главным мотивом Гонта. Все, что нам известно о его взглядах, говорит о том, что он считал, что война больше не отвечает интересам Англии и ей не по средствам. Когда в ноябре Парламенту был представлен план новой дипломатической конференции, лорды были полны энтузиазма. Гонт, по их словам, был "самым подходящим человеком в королевстве" для такой задачи. Но каким бы "подходящим" и каким бы преданным лично он ни был, сам факт назначения Гонта означал, что его полномочия могли быть ограничены так, как не были бы ограничены полномочия Ричарда II, если бы он вел переговоры лично. Окончательное право принятия решения оставалось за Большим Советом или Палатой Лордов в Парламенте, которые испытывали весьма неоднозначные чувства по поводу переговоров. Необходимо было предусмотреть неприятную возможность того, что перемирие может закончиться до достижения соглашения об условиях мира. Палата Общин выделила Ричарду II субсидию в половину десятой и пятнадцатой, чтобы покрыть расходы на встречу на высшем уровне, если усилия Гонта увенчаются успехом. Но она также предоставила еще одну десятую и пятнадцатую для военных целей, если это не удастся[1085].

Английская линия переговоров была определена в ходе длительного и спорного Большого Совета в Вестминстере. Он продолжался пять дней с 12 по 16 февраля 1392 года. Председательствовал король. Присутствовали все три его дяди. Английские требования, как они были сформулированы, были, вероятно, более агрессивными, чем хотелось бы Ричарду II. Они включали возвращение всей территории, уступленной Англии по договору в Бретиньи, за исключением графства Понтье, и выплату всех задолженностей по выкупу короля Иоанна II. Английские послы были уполномочены согласиться с тем, что Пуату, которое было частью удела герцога Беррийского, должно остаться за ним пожизненно, но они должны были настаивать на том, что эта провинция, самая богатая часть из владений Черного принца, должна перейти к Ричарду II или его наследникам после смерти герцога. Главным вопросом, как всегда, был юридический статус этих территорий. В этом Большой Совет был готов пойти на большие уступки. Он уполномочил послов согласиться на французский суверенитет над всеми английскими территориями во Франции. Герцог Глостер предложил исключить Кале из этой уступки, но в конце концов согласился, что даже это может быть уступлено. Новые субсидии означали, что, если добавить к ним субсидии от духовенства и отчисления от пошлин на шерсть, Гонт мог противопоставить французскому королю потенциальный военный фонд в размере от 80.000 до 100.000 фунтов стерлингов, если бы мирные переговоры провалились. Были разработаны планы крупной военной кампании на континенте и приказано изучить ситуацию с кораблями и людскими ресурсами. Были приняты предварительные меры по сбору латников и лучников для службы во Франции. Ричард II заявил о своем намерении в случае чего лично принять командование армией[1086].

Долгожданная мирная конференция открылась в Амьене 25 марта 1392 года тщательно срежиссированной церемонией. Карл VI въехал в город через Парижские ворота, к югу от собора, верхом бок о бок с Львом VI Армянским. Перед ними через ворота прошел корпус конных лучников, длинная колонна латников, около 2.000 рыцарей, затем герольды и музыканты, личные телохранители короля, ехавшие по двое в ряд, и военные офицеры короны. За королем ехали его дяди, брат, кузены, огромная толпа дворян и двадцать два прелата, все со своими большими эскортами. Филипп де Мезьер, давний критик дипломатических конференций, особенно резко отзывался об этой "галльской помпезности", а англичане относились к этому с показным презрением еще со времен первой конференции в Брюгге семнадцать лет назад. Джон Гонт прибыл в город вскоре после французского двора в сопровождении своего брата Эдмунда Лэнгли, герцога Йорка, дипломата-ветерана Уолтера Скирлоу, епископа Даремского, и Джона Холланда, единоутробного брата Ричарда II, ныне графа Хантингдона. У них была внушительная свита из более тысячи человек, но они не пытались сравниться с великолепием с французами и предстали перед Карлом VI и его двором в зале епископского дворца все еще находясь в дорожном одеянии[1087].

На следующий день послы приступили к делу в более интимной обстановке Мальмезона, здания, использовавшегося для заседаний городского Совета. По иронии судьбы, о которой участники встречи, вероятно, не подозревали, это был дом, в котором останавливался Эдуард III, когда приезжал в Амьен, чтобы принести оммаж Филиппу VI в 1329 году. После четырех дней переговоров обе стороны согласились обменяться документами, фиксирующими их текущую переговорную позицию. Английский документ в целом соответствовал тому, что было согласовано на Большом Совете в Вестминстере. Французский документ был в основном основан на предложении, сделанном графом Сен-Полем осенью 1390 года. Различия между двумя документами касались Кале, Пуату и спорного вопроса о суверенитете. Французы хотели, чтобы Кале был сдан или разрушен, и настаивали на сохранении Пуату. Суверенитет должен был осуществляться по праву сеньора. Ничто меньшее французов не устраивало. Согласно английскому хронисту, они предлагали решить любые трудности, связанные с этим, путем отделения герцогства от английской короны и передачи его Джону Гонту и его наследникам на вечные времена. Все это свидетельствовало о том, что ни одна из сторон не продвинулась вперед в ходе конференции и, более того, практически не продвинулась за последние восемнадцать месяцев. Проблема Джона Гонта заключалась в том, что он был ограничен своими инструкциями. Французский король, который лично присутствовал там со своим Советом, имел более свободен в маневре, но не видел причин идти на уступки, когда от Джона Гонта ничего не было получено. В частном порядке герцоги Беррийский и Бургундский заверили Гонта, что французский документ не был их последним словом по этому вопросу. Дальнейшие уступки могут быть сделаны, если полномочия самого Гонта будут расширены. Герцог Ланкастер довольно неохотно согласился на этом основании представить английскому королю последнее французское предложение. Остальная часть конференции была посвящена обсуждению следующего этапа. Было решено, что послы каждой стороны вновь встретятся в Лелингеме 1 июля 1392 года для рассмотрения английского ответа. Тем временем перемирие было продлено чуть более чем на год — до 29 сентября 1393 года[1088].

Несмотря на отсутствие согласия, конференция в Амьене стала важной вехой. На личном уровне она установила большую степень доверия между ближайшими родственниками и советниками двух королей. Они были достаточно разумны, чтобы отказаться от чопорной формальности, которая разделяла менее высокопоставленных дипломатов на предыдущих конференциях. Во Франции доброжелательность, вызванная конференцией, сохранялась еще долго после ее закрытия. Влиятельные люди в Совете Карла VI выступали за значительные дальнейшие уступки англичанам. От имени этих людей выступал Жан Жерсон, который в одной из своих первых проповедей перед королевским двором (произнесенной примерно через два месяца после конференции) призвал короля принять некоторые требования англичан, какими бы непомерными они ни были. "Мир не имеет цены, —  заявил он, —  слава этим потерям, ибо они принесут вам прочный мир"[1089].

Такое отношение отражало общее чувство незащищенности, вызванное более широкими проблемами христианства, неосязаемым, но все более значимым фактором в отношениях Англии и Франции. За Лелингемским перемирием последовал удивительный всплеск народного энтузиазма в отношении крестового похода после столетия, в течение которого крестоносный дух угас в большей части Западной Европы. В 1390 году герцог Бурбонский организовал экспедицию при поддержке генуэзского флота против порта Махдия, печально известного логова пиратов в тунисском государстве Хафсидов, "этот порт известен как Африка", — говорит Фруассар со свойственным ему безразличием к географии. Это необычное предприятие привлекло около 1.500 благородных добровольцев. Экспедиция в подавляющем большинстве состояла из французов, но в нее вошло небольшое количество англичан, среди которых были сэр Уильям Невилл, сэр Джон Кланвоу, внебрачные сыновья Джона Гонта и сэр Томас Перси, все они были людьми, приближенными ко двору Ричарда II. Экспедиция закончилась тяжелыми потерями и унизительным отступлением, но этот печальный результат не остановил других. Английские и французские дворяне присоединялись к походам рыцарей Тевтонского ордена в Польшу и Литву, которые проводились два раза в год, и были последними, когда эти грабительские походы можно было назвать крестовыми. Генри Болингброк, граф Дерби, отправился в Пруссию в июле 1390 года с более чем сотней соратников. Герцог Глостер посетил бы Пруссию зимой 1391–92 года, если бы его флот не был частично уничтожен штормом и отброшен к побережью Нортумберленда. Жан де Бусико отправился туда же в конце года. Пока принцы обсуждали мир в Амьене, Томас, лорд Диспенсер, сражался в Литве в сопровождении выдающихся английских капитанов, чьи совместные свиты, должно быть, насчитывали несколько сотен человек. В какой-то степени эти люди искали спасения от скуки и выхода для агрессии, которую больше не удовлетворяла война на границах. Но в этом существовал важный и подлинный духовный элемент, который выходил за рамки национальности и вдохновлял новую солидарность между рыцарством Англии и Франции[1090].

Берберийский крестовый поход на Махдию и кампании в Литве и Польше были сравнительно незначительными предприятиями по сравнению с древней мечтой об изгнании турок и освобождении Святой Земли. Продвижение ислама на Балканах вызвало сильную озабоченность во Франции и, в некоторой степени, в Англии. Череда походов в 1380-х годах привела к тому, что турки-османы оказались на границах Венгрии и на берегах Адриатики. В 1389 году султан Мурад уничтожил христианскую армию Сербии в битве на Косовом поле. Это были не те отдаленные регионы, которыми они стали казаться впоследствии. Венгрией правила французская династия. Прибрежные поселения Албании и Хорватии на практике были колониями Венеции. В течение 1390-х годов крестоносная мечта ненадолго вернула себе утраченный статус универсального западного идеала. По окончании конференции в Амьене Карл VI обсудил с Джоном Гонтом возможность международного крестового похода на Балканы. Нет сомнений в том, что оба человека серьезно отнеслись к этому проекту. Орден Страстей Христовых Филиппа де Мезьера, задуманный много лет назад как Орден крестоносцев, который объединил бы Англию и Францию против неверных, наконец-то привлек реальных рекрутов. Все королевские принцы, прибывшие в Амьен с обеих сторон, стали членами или покровителями Ордена, а также многие светские делегаты, министры и капитаны, присутствовавшие на конференции. Более восьмидесяти дворян вступили в Орден или были убеждены поддержать его. Большинство из них были французами, но двадцать восемь из них — англичанами[1091].

Щедрость духа, отраженная в проповеди Жерсона, нашла отклик при дворе Ричарда II, но вызвала сильный скептицизм в английских провинциях. 25 мая 1392 года Джон Гонт представил французские условия Большому Совету в линкольнширском городе Стэмфорд. Необычно то, что епископы не были созваны на это собрание. Помимо светских пэров, здесь присутствовали рыцари из графств и большое количество опытных капитанов. В результате получилось довольно военизированное собрание, в котором, вероятно, были чрезмерно представлены профессиональные солдаты или те, кто надеялся стать профессиональными солдатами. Герцог Ланкастер рассказал о территориальных уступках, на которые были готовы пойти французы. Он поднял вопрос о оммаже и предложил решить его путем бессрочного пожалования герцогства Аквитания. Едва он успел закончить изложение своих предложений, как тут же о себе заявила оппозиция. Тон задал герцог Гельдерна, который недавно прибыл в Англию и присутствовал на Совете вместе с королем. Герцог не утратил своей яростной неприязни к французам и воспользовался случаем, чтобы выступить с яростной речью против французских предложений. Совет, сказал он, должен отвергнуть любой договор с "этими напыщенными обманщиками". Он будет первым, кто вступит в борьбу, если Ричард II снова возьмется за дело. Его речь, по словам вестминстерского хрониста, была встречена одобрением "мужественных и смелых людей" и пренебрежением со стороны "ленивых и трусливых". Однако ясно, что обе группы были настроены крайне критически по отношению к французским предложениям. Оппозиция была особенно сильна среди рыцарей. Они возражали против идеи отделения Аквитании от английской короны путем предоставления ее Джону Гонту и его потомкам. Потеря всего наследственного домена английских королей во Франции казалась им слишком высокой ценой за решение спора о оммаже. Кроме того, существовало и более общее подозрение в отношении Франции и Джона Гонта, который, как оказалось, использовал свое положение главного переговорщика от Англии для удовлетворения собственных интересов в герцогстве Аквитания. В конце заседания герцог Глостер под общий ропот одобрения заявил, что не может быть и речи о согласии с такими предложениями, пока они не будут представлены на рассмотрение Парламента. Для Ричарда II и Джона Гонта это был худший из возможных результатов. Политически им нужен был консенсус в поддержку любого договора. Поскольку было ясно, что французы не пойдут на уступки в вопросе о суверенитете, необходимо было найти способ сделать это приемлемым для английского политического мнения. Это потребовало бы времени, а следующая дипломатическая конференция должна была открыться менее чем через шесть недель[1092].

Конференция открылась в Лелингеме в июле 1392 года. Вся сессия была занята тактическим спором о том, какая сторона должна первой раскрыть свои позиции. Французской делегации было строго предписано не делать никаких новых предложений, пока она не получит взвешенный ответ на предложение, сделанное в Амьене. Англичане ответили, что, хотя они имеют право изменить некоторые позиции, занятые Джоном Гонтом в Амьене, нынешнее французское предложение не заслуживает серьезного внимания. Им также было строго предписано ничего не говорить до тех пор, пока они не получат более выгодное предложение. Для того чтобы выйти из подобных тупиков, каждое правительство договорилось передавать более неофициальные и гибкие инструкции одному из своих послов, на которого можно было положиться, что он знает истинные желания своего государя. К сожалению, Гийом де Мелён, который был послом, на которого возлагалась эта функция с французской стороны, задержался в пути. В результате сэр Томас Перси, которому Ричард II поручил ту же функцию, уехал, не дождавшись его прибытия. Обе делегации признали абсурдность ситуации. Англичане предложили сообщить своим оппонентам, на какие уступки они смогут пойти, если получат более выгодное предложение. Французы были невозмутимы и предложили очевидное решение: оба короля должны провести переговоры лично, когда не возникнет ни одной из этих проблем. Англичане согласились, но указали на политические трудности в своей стране. Они сказали, что будут работать над этим, но ничего не должны заявлять в официальном протоколе, опасаясь разозлить "некоторых членов" Совета Ричарда[1093].

* * *

Присутствие Гийома де Мелёна, вероятно, ничего бы не изменило. Основной причиной сдержанности французских послов в Лелингеме было то, что их правительство находилось в муках непредвиденного политического кризиса, который парализовал процесс принятия решений в столице Франции. В ночь на 13 июня 1392 года была предпринята попытка убийства Оливье де Клиссона. Это произошло на улице Сен-Поль в Париже, узкой дороге, которая проходила под западной стеной королевского дворца. Коннетабль участвовал на торжествах во дворце по случаю праздника Тела Христова. Вскоре после полуночи он возвращался домой на лошади в сопровождении небольшой группы друзей и двух слуг с горящими факелами. Из переулка выскочила группа вооруженных людей с криками: "Убейте их! Смерть Клиссону!". Они выхватили факелы из рук слуг, бросили их на землю и обрушились на коннетабля. Спутники Клиссона бежали, а он пытался отбиться от нападавших кинжалом, единственным оружием, которое у него было. Клиссон получил три ранения мечом в ноги, после чего сильный удар по голове сбросил его с лошади в открытый дверной проем булочной. Нападавшие, считая, что убили его, скрылись. На самом деле Клиссон получил лишь поверхностные раны и в течение короткого времени полностью оправился. Более того, он узнал в главаре банды Пьера де Краона, жестокого и скандального дворянина из Анжу, который недавно был изгнан из королевского двора в результате непонятного скандала[1094].

Нападение на коннетабля вызвало истерическую реакцию. Карл VI прибыл на место нападения через несколько минут в сопровождении толпы слуг, придворных и солдат. Король, который всегда был близок к Оливье де Клиссону, расценил этот инцидент как оскорбление его короны, так как жертвой стал высший офицер его двора. Нападение произошло в нескольких ярдах от его дворца всего через несколько минут после того, как Клиссон его покинул. Как только рассвело, прево Шатле был отправлен в погоню за нападавшими с отрядом вооруженных людей. Пьер де Краон проскакал ночью до Шартра, где его ждали слуги со свежими лошадьми, а затем добрался до своей крепости Сабле в штате Мэн. Именно здесь он узнал, что коннетабль выжил после нападения. Понимая, что офицеры короля скоро явятся за ним, он бежал в Бретань и отдался под защиту герцога. У Иоанна IV хватило ума не предоставлять убежище такому опасному гостю. Поэтому Краон направился в английскую крепость Брест и там сел на корабль. Ходили слухи, что он нашел убежище в Англии. Герцогу Бретонскому и королю Англии были направлены письма с требованием выдать беглеца. В Париже Краона осудили заочно и конфисковали его имущество. Его парижский дом и принадлежащий ему пригородный особняк были снесены с лица земли. Адмирал Франции был послан в Мэн, чтобы захватить его поместья и изгнать из дома его супругу и дочь. Трем его сообщникам отрубили руки на месте преступления, а затем обезглавили на площади Ле-Аль. За ними через несколько дней последовал престарелый портье его дома, который, как оказалось, не совершил никакого преступления, кроме того, что не смог вовремя обнаружить и донести на своего хозяина. Затем, в начале июля, Пьер де Краон появился в Барселоне и оттуда отбыл в Левант. Однако к этому времени весть о его преступлении достигла арагонского двора. Через несколько часов после прибытия в порт он был снят с корабля четырьмя галерами, посланными в погоню французской королевой Арагона, Иоландой де Бар, и доставлен обратно в город, где был брошен в тюрьму, чтобы дожидаться решения короля Франции[1095].

В Париже судьба самого Краона к этому времени отошла на второй план. Министры Карла VI увидели возможность обратить гнев короля против более важной цели — Иоанна IV Бретонского. Насколько известно, герцог Бретонский не имел никакого отношения к заговору, но убедить в этом коннетабля оказалось непросто. Давняя вражда между двумя соперниками за контроль над Бретанью к этому времени достигла нового пика интенсивности. После двух бездетных браков Иоанн IV женился на дочери Карла Наваррского Жанне. Недавно она родила сына, первого из восьми детей, родившихся у этой пары. Рождение будущего Иоанна V Бретонского сняло угрозу перехода герцогства к зятю Клиссона Жану де Пентьевр и обеспечило продолжение династии, насколько это было возможно в нездоровых условиях XIV века. Это также означало, что амбиции Клиссона могли быть реализованы только путем использования власти короны против герцога Бретани. Публичное примирение коннетабля со своим соперником, организованное герцогами Бургундским и Беррийским в 1388 году, никогда не было более чем формальностью с обеих сторон. Отношения между ними постепенно ухудшались, пока к лету 1391 года в Бретани не началась открытая война между их бретонскими сторонниками[1096].

Для Совета французского короля существовали более широкие проблемы, чем спор между двумя ревнивыми и упрямыми людьми. Отношения Иоанна IV с французским королевским правительством становились все более напряженными, поскольку борьба между Англией и Францией, казалось, подходила к концу. В складывающихся новых международных отношениях Иоанн IV нуждался в юридическом урегулировании с Францией. Разбирались старые спорные вопросы: форма оммажа герцога королю и оммажа его вассалов, контроль над важнейшими пограничными крепостями, осуществление герцогом королевских прав на чеканку денег, назначение епископов и извечные раздражители — обращения бретонцев в Парижский Парламент и вмешательство французских чиновников в дела герцогства. Поскольку герцоги Бургундский и Беррийский, его традиционные покровители, лишились власти, в правительстве короля главенствовал его главный враг, а Ричард II не проявлял интереса к традиционной роли Англии как гаранта территориальной целостности Бретани, у Иоанна IV было очень мало возможностей торговаться. В январе 1392 года состоялась трудная встреча Карла VI и герцога в городе Тур на Луаре, после которой было заключено соглашение, не удовлетворившее ни одного из них. Герцог снова пообещал заключить мир со своими внутренними врагами. Было достигнуто соглашение, в основном на условиях Иоанна IV, по некоторым сложным юридическим вопросам. Были проведены переговоры о браке между малолетним сыном Иоанна IV и годовалой дочерью короля Жанной. Но дискуссии были неприятными, а атмосфера напряженной. Когда все было закончено, Иоанн IV подписал у нотариуса частный документ, в котором заявил, что его собственные уступки были вынужденными и сделаны под угрозами. Никто из министров Карла VI не считал вопрос закрытым. Когда Иоанн IV написал королю письмо с протестом, что Пьер де Краон не получил у него убежища и больше не находится в Бретани, Карл VI и его брат сначала были склонны поверить ему, но Совет был непреклонен, и считал, что Краон никогда бы не предпринял такой дерзкий шаг против короля без поддержки герцога Бретонского. Карл VI, разгневанный и легко управляемый, поддался на уговоры и среди приближенных короля возобладала навязчивая идея, что Иоанн IV должен быть наказан за преступление Краона[1097].

Совет короля собрался в Париже примерно в начале июля 1392 года, чтобы решить, что делать. На заседании главенствовали коннетабль и два ведущих деятеля администрации, Бюро де Ла Ривьер и Жан ле Мерсье. Все трое были убеждены, что король должен вести армию в Бретань, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное его чести Иоанном IV. Для финансирования значительных расходов на военное жалованье Клиссон обязался одолжить правительству не менее 80.000 франков наличными из собственных средств. Король и его брат уже склонились к этому плану. Союзники коннетабля и многочисленные протеже мармузетов в королевской администрации тоже. Единственный голос, призывавший к осторожности, принадлежал герцогу Бурбонскому. Он считал, что это решение было ошибкой. Дело против Иоанна IV казалось надуманным, а возмездие было несоразмерно преступлению. Все дело было слишком сильно связано с личной обидой Оливье де Клиссона. "Герцог Бретани — великий сеньор, — убеждал герцог Бурбонский, — он еще может сослужить вам хорошую службу". Но Карл VI отмел все возражения.

Современники были потрясены. Не было прецедента, чтобы король и его министры единолично начали крупную кампанию. Это выглядело как предвзятое решение, сознательный отказ от демонстрации обдуманности и консенсуса, которые всегда придавали легитимность таким решениям в прошлом. Герцог Беррийский придерживался своего собственного мнения и среди своих приближенных он не скрывал неодобрения. Герцог Бургундский, с которым даже не посоветовались, был в ярости. Он написал Бюро де Ла Ривьеру и другим видным министрам письмо с протестом. В какой-то степени Филиппом двигала более древняя концепция общественного порядка, при которой частная война между дворянами не рассматривалась как государственное дело. В конце концов, на коннетабля напали не во время исполнения им своих обязанностей, а по дороге домой после бала и хорошего ужина. Филипп рассматривал ссору между Клиссоном и Краоном как их личное дело, которое не должно касаться ни Бретани, ни Франции, ни других подданных короля. Его беспокоили более широкие политические последствия, о которых советники короля, похоже, совершенно не задумывались. Решение затеять войну с Иоанном IV в этот момент могло лишь подтолкнуть его в объятия англичан и разрушить перспективы заключения мира. Эти опасения имели под собой основания. Первое, что сделал Иоанн IV, узнав о решении Карла VI, — срочно отправил своих агентов в Англию с предложениями о новом военном союзе. Они прибыли с предложением сдать главные крепости герцогства в руки англичан и инструкциями нанять до 5.000 наемников. Ответ английского правительства не зафиксирован, но есть некоторые свидетельства того, что предложения герцога были серьезно рассмотрены министрами Ричарда II[1098].

Армия французского короля, численностью около 7.000 или 8.000 человек, собралась на берегу реки Сарта в конце июля 1392 года под стенами кафедрального города Ле-Ман. Она состояла преимущественно из контингентов знатных дворян. Несмотря на свои опасения, явились все королевские принцы, за исключением герцога Беррийского, друга и союзника Иоанна IV, который ухитрился сам себя отправить с дипломатической миссией в Авиньон. Брат короля Людовик, который накануне кампании стал герцогом Орлеанским, явился со значительным собственным войском. Государственные чиновники и придворная знать все прибыли со своими свитами. Провинции Нормандия, Анжу и Мэн предоставили значительные контингенты. Но большая часть остальной французской знати осталась в стороне. Франкоязычное дворянство восточной Бретани, традиционно лояльное короне, было призвано, но мало кто из них явился. В войсках, участвовавших в сборе, ощущалась явная тревога. Ходили слухи, что приближенные к королю дворяне денно и нощно требовали от него передумать. Единственным ответом Карла VI было решение отстраниться от толпы просителей и окружить себя министрами-мармузетами. Даже весть о том, что Пьер де Краон находится в Барселоне, а не в Бретани, не смогла поколебать его решимости. "Тот, кто советует мне остановиться, — заявил он, — советует мне против моей воли и не является моим другом"[1099].

5 августа 1392 года, когда армия двинулась на юг через лес Ле-Ман, у Карла VI случился психический припадок. Сначала, по словам Фруассара, из леса выбежал некий оборванец и пустился вслед королю, крича изо всех сил: "Остановись, король! Тебя предали!". Человек, который, возможно, был безумен, был отогнан телохранителями Карла VI, но этот инцидент сильно обеспокоил короля. Он уже несколько недель страдал от истощения, недосыпания и "лихорадки, сопровождавшейся сильной горячкой". День был очень жаркий. По словам хрониста, король был одет "в черную бархатную куртку, в которой вскоре покрылся по́том, ярко-алую шапку, держал в руке жемчужные четки, которые королева дала ему в дорогу". Облака мелкой пыли, поднимаемые копытами тысяч лошадей, забивали ноздри и легкие людей. Поскакав вперед, чтобы избавиться от пыли, Карл VI въехал на поляну недалеко от деревни Понваллен, сопровождаемый только своим братом Людовиком и несколькими придворными рыцарями. Ехавший позади короля паж, несший королевское копье, задремал в седле и позволил копью выпасть из рук; наконечник копья, со звоном ударил, по шлему другого рыцаря. Король вздрогнул. Подумав, что на него напали, он выхватил меч  и с воплем "Вперед, вперед на предателей!" проткнул им пажа, а затем бросился на собственных рыцарей. Король успел убить бастарда де Полиньяка, ранил еще троих и погнался за собственным братом, Людовиком, который, однако, успел укрыться в лесу. Не сразу, но до его спутников дошло, что король их больше не узнает. В течение часа Карл VI скакал туда-сюда и наносил удары, пока его меч не сломался, а лошадь не выбилась из сил. Тогда кастелян двора Гийом Мартель подкрался сзади, запрыгнул на круп лошади и обхватил короля за руки, в то время как другие отобрали у него сломанный меч и стащили с седла. Король, в бессознательном состоянии, на повозке был доставлен обратно в Ле-Ман, а по Анжерской дороге разосланы гонцы, с приказами каждому отряду поворачивать назад. Бретонская кампания была закончена[1100].

Припадок случивший с Карлом VI был первым серьезным проявлением психического заболевания, длившегося всю его жизнь, которое, насколько мы можем судить по прошествии более чем шести столетий, по-видимому, было формой параноидальной шизофрении. Но современники короля были озадачены. Врачи толпились вокруг постели, впавшего в кому, короля в монастыре Сент-Жульен в Ле-Мане. В результате они заявили, что надежды на его выздоровление ничтожны. Выдвигались самые разные объяснения. Окружение короля сначала заподозрило отравление и допросило его слуг. Герцог Бургундский обвинил приближенных Карла VI в том, что они позволили ему вести беспутную жизнь при дворе, с ее бесконечной чередой вечеринок, пиров и балов. Среди населения в целом происхождение болезни короля почти повсеместно считалось сверхъестественным: молния Божья или колдовство, творимое тайными и злобными врагами.

Большая часть этих домыслов была отброшена, когда через три дня Карл VI пришел в сознание. Он все понимал, но оставался слабым и вялым в течение нескольких недель. Следующие тридцать лет своей жизни французскому королю было суждено прожить в состоянии нестабильного рассудка, прерываемого все более длительными и частыми отлучками — деликатный эвфемизм, использовавшийся его современниками для описания длительных периодов, когда король бродил по коридорам своих дворцов, завывая и крича, не зная, кто он или что он. Однако правда заключалась в том, что даже в периоды ясности ума Карл VI был уже не в состоянии управлять своим королевством. Он был любезен, умел хорошо изъясняться и играл свою роль. Но политически он довольствовался тем, что придворные группировки вели свои битвы за его спиной, как будто король был не более чем отстраненным зрителем спектакля, который его больше не касался. Для Франции политические последствия были катастрофическими, гораздо худшими, чем если бы Карл VI умер. Пока король был жив, все должно было делаться от его имени. Ситуация была слишком неопределенной, чтобы оправдать введение регентства, которое могло бы обеспечить преемственность и сохранить силу монархии Валуа. Вместо этого власть оспаривалась между его ближайшими родственниками и периодически осуществлялась кликами, не имевшими реальной законной легитимности. Главные институты власти королевства Валуа были раздираемы ревностью и разногласиями, которые отражали взаимоотношения принцев, с которыми их члены были связаны узами покровительства и самосохранения. Конечным следствием этого стала гражданская война, главным бенефициаром которой стал Генрих V Английский[1101].

В августе 1392 года герцог Бургундский стремительно захватил контроль над правительством. Первыми его действиями были объявление об отмене нападения на Бретань и роспуск армии. В Бретань было отправлено посольство с письмом от герцогов Бургундского и Бурбонского, полным милостивых извинений за кампанию, которая была "спровоцирована дьяволом и злыми советниками". Эти меры вызвали немедленную ссору с коннетаблем, который был лидером "злых советников", о которых шла речь, и являлся финансистом и главным бенефициаром кампании. Клиссон сразу же отказался от своего обещания финансировать выплату жалованья армии. В результате капитаны были вынуждены разойтись без жалованья, что было крайне непопулярным шагом и никак не способствовало политическому авторитету Клиссона. В конце августа, когда король был достаточно здоров, чтобы передвигаться, его перевезли в королевский замок Крей, расположенный на острове посреди реки Уаза, к северу от Парижа. В столице был спешно собран Большой Совет из знатных людей, которые были под рукой, чтобы утвердить новые меры по управлению королевством. Ближайшим кровным родственником короля был Людовик Орлеанский, которому шел двадцать первый год и который сделал решительную заявку на власть. Если бы Карл VI был мертв или постоянно недееспособен, его притязания были бы неоспоримы. Но в условиях, когда король номинально управлял делами, герцог Бургундский одержал верх благодаря силе своего характера и силе своих сторонников. Людовик Орлеанский был молод, неопытен и самоуверен. Его также считали беспутным и неуравновешенным, так как, он пристрастился к азартным играм, окружал себя буйными друзьями и устраивал развратные вечеринки. Его навязчивый интерес к колдовству и темным магическим искусствам ни для кого не был секретом. В некоторых умах, возможно, уже была установлена связь между болезнью короля и злыми чарами исходившими из окружения его брата. Все это затмевало несомненные способности Людовика и от его требований отмахнулись[1102].

В конце сентября 1392 года короля привезли в Париж и поселили в отеле Сен-Поль, а герцоги Бургундский и Беррийский занялись укреплением своей власти и очищением королевского двора и администрации от своих врагов. Главные министры-мармузеты были отстранены от своих обязанностей. Бюро де Ла Ривьер и Жан ле Мерсье были заключены в Бастилию. Ле Бег де Виллен был увезен в крепость Кревкер. Жан де Монтегю бежал к папскому двору в Авиньоне. Клиссон, находившийся в королевском замке Монлери, был предупрежден, когда отряд солдат приближался по Орлеанской дороге, чтобы арестовать его, и бежал в свои владения в Бретани. Филипп Бургундский ненавидел этих людей. Они были низкородными выскочками с амбициями выше их ранга, которые отстранили его и его брата от власти в 1388 году, потакали порокам короля, подорвали его здоровье, монополизировали его расположение и, наконец, подстроили катастрофическое решение о вторжении в Бретань. Для герцога Беррийского они также были людьми, ответственными за судебное решение обрекшее на казнь его друга и министра Жана де Бетизака. Мармузеты сослужили хорошую службу королю. Но они были уязвимы, как все незнатные люди, достигшие высоких постов в Средние века. "Нет большей угрозы в этом мире, — говорил отразитель общепринятых настроений Эсташ Дешан, — чем бедняк, возведенный в высшее сословие". Главные мармузеты разбогатели, вели показной образ жизни, владели прекрасными домами, "властвуя над самыми высокими в стране", по словам чопорного хрониста из Сен-Дени. Их враги рассказывали о них преувеличенные истории. Оливье де Клиссон, как сообщалось, составил завещание после недавнего покушения на его жизнь, в котором он распорядился не менее чем 1.700.00 франков только наличными и движимым имуществом, что составляло сумму, равную всем доходам королевства за год. Для поиска доказательств коррупции была назначена комиссия по расследованию. Им было поручено изучить каждый случай, когда со времени знаменитого Совета в Реймсе, приведшего мармузетов к власти, одному человеку было выдано более 1.000 франков. Результаты работы комиссии неизвестны, но обвинения против мармузетов не подтверждаются сохранившимися финансовыми документами. Карл VI, безусловно, был слишком щедр к своим друзьям, а его министры никогда не стеснялись принимать чаевые или подарки за свои услуги. Но эти услуги были достаточно честными, а размер вознаграждения не выходил за рамки того, на что мог рассчитывать успешный чиновник в XIV веке[1103].

Судьба Клиссона в конечном итоге была решена в результате сделки между Филиппом Бургундским и Иоанном IV Бретонским. В обмен на устранение своего врага из французского правительства Иоанн IV обязался прервать все контакты с англичанами. В декабре 1392 года подконтрольный герцогу Бургундскому Парижский Парламент осудил Клиссона за растрату и лишил его должности коннетабля. Его заменил Филипп, граф д'Э, неопытный молодой человек, чьим главным достоинством было то, что он был обручен с дочерью герцога Беррийского. По крайней мере, против Клиссона, чья навязчивая вражда с Иоанном IV представляла угрозу внутреннему миру Франции и перспективам мира с Англией, имелись серьезные политические аргументы. Но остальные мармузеты были просто жертвами жажды мести королевских герцогов после четырех лет пребывания в политической изоляции. Бюро де Ла Ривьер и Жан ле Мерсье были обвинены в краже более 120.000 франков из королевской казны, в ведении изменнической переписки с англичанами и в получении взяток от министров Ричарда II. Если бы герцоги Бургундский и Беррийский добились своего, оба были бы казнены. Действительно, в течение нескольких дней в октябре толпы людей собирались на Гревской площади, чтобы насладиться этим зрелищем. Но опальные министры были спасены, вероятно, благодаря вмешательству герцога Бурбонского и Людовика Орлеанского. Обвинения против них так и не были доказано, и после более чем годичного заключения они были оправданы и освобождены[1104].

Герцоги Беррийский и Бургундский сохраняли эффективный контроль над королевской администрацией вплоть до смерти Филиппа в 1404 году. Королевский Совет никогда не был полностью под их контролем, но они следили за тем, чтобы в его состав всегда входила сильная фракция из их креатур. Вне Совета чиновники и клиенты Филиппа Бургундского обеспечивали прямой контроль над основными органами власти, особенно над финансовыми учреждениями и королевским секретариатом. Единственным реальным политическим соперником Филиппа был Людовик Орлеанский. Людовик оказался не на высоте в борьбе за власть, последовавшей за возвращением двора из Ле-Мана, но он все еще был силой, с которой нужно было считаться, и, вероятно, со временем стал еще сильнее. В последующие месяцы он заключил союз с группой советников, которые были близки к мармузетам в их лучшие времена и находились вне досягаемости бургундского гнева: герцогом Бурбонским, Ангерраном де Куси, адмиралом Жаном де Вьеном и купеческим прево Парижа Жаном Жювенелем де Юрсеном. Крепкая личная связь между Людовиком и его братом, сохранявшаяся во время всех превратностей жизни Карла VI, обеспечила ему определенное влияние в периоды просветления рассудка короля. Дарение герцогства Орлеанского, один из последних актов щедрости короля перед его болезнью, принесло Людовику больший и более престижный апанаж, который он дополнил разумными покупками в Босе и долине Луары в последующие годы. Людовик никогда не мог сравниться с огромным богатством герцога Бургундского, но теперь он получал значительный доход от своих владений, дополняемый щедрой пенсией из королевской казны. Он содержал большой двор в Богемском отеле, расположенном рядом с рынком Ле-Аль, выезжал в поле с внушительной военной свитой, имел политическое влияние, щедро но разборчиво раздавал милости и даже умерил экстравагантности публичной жизни[1105].

Ценой согласия Людовика на новый режим была поддержка его итальянских амбиций. Маловероятно, что Филипп Бургундский испытывал личный энтузиазм по отношению к этому проекту, но стоило потакать потенциально опасному политическому сопернику, хотя бы для того, чтобы избавиться от него. В ноябре 1392 года посол Джан Галеаццо Висконти находился в Париже, пытаясь заинтересовать французское правительство в возрождении планов завоевания Италии, которые были так внезапно отменены годом ранее. После этой неудачи французский вице-король в Неаполе Луи де Монжуа и король-ребенок Людовик II Анжуйский развивали свои первые успехи. С помощью регулярных поставок денег из папской казны и анжуйских владений во Франции и Провансе они сохранили свои позиции против компаний Владислава Дураццо и его матери. К осени 1392 года им подчинилась вся Калабрия. В Париже рождественский сезон был традиционным временем для великих планов. Людовик Орлеанский и его сторонники разработали новый план двойного вторжения в Италию в интересах себя и авиньонского Папы. Людовик планировал следующим летом перейти через Альпы на Ломбардскую равнину во главе армии из 6.000 человек и там объединиться с миланским деспотом. Объединенные силы должны были вторгнуться в Папское государство с севера, пройдя Болонской дороге. Одновременно герцог Бурбонский должен был отплыть из Марселя с небольшим отрядом и деньгами, чтобы нанять войска в Италии. Согласно сообщениям, дошедшим до Флоренции, герцог планировал двигаться вдоль побережья с примерно 4.500 человек и вторгнуться в Папское государство с юга, совершив поход на Витербо. Там он смог бы согласовать операции с уцелевшими компаниями бретонских и гасконских рутьеров вокруг Витербо и Урбино, единственными значительными силами в центральной Италии, которые все еще признавали авиньонского Папу[1106].

В новом году были предприняты интенсивные дипломатические шаги в поддержку итальянской авантюры Людовика. Французское посольство во главе с другом и доверенным лицом Филиппа Бургундского Ги де Ла Тремуем отправилось в Милан, чтобы предложить Джан Галеаццо новый военный союз. Жан де Вьенн отправился заручиться поддержкой Флоренции и Генуи и, возможно, Болоньи. Ангерран де Куси был отправлен в Авиньон с другим посольством, которому было поручено согласовать условия с Климентом VII. Еще одна миссия отправилась в Арагон, чтобы нанять военные галеры и транспортные суда. Первоначальная цель Людовика в 1393 году была такой же, как и в 1389 году: выкроить Королевство Адрия из Папского государства для самого себя. Но по мере созревания его планов они становились все более амбициозными. Он начал интриговать с фракцией дворян-гвельфов, чтобы те передали ему Генуэзскую республику, что дало бы ему крупный порт и дополнительную точку доступа на полуостров. В итоге все эти несбыточные мечты натолкнулись на неожиданное препятствие в лице самого Климента VII. Климент VII был в восторге от перспективы изгнания своего соперника из Италии французским оружием, но скептически относился к тому, сможет ли Людовик это сделать. Где он собирался найти войска? Как он будет их оплачивать без бессрочной финансовой поддержки французской короны? Достаточно ли у него союзников среди итальянских городов? Это были хорошие вопросы. Послы герцога Орлеанского, допрошенные Папой в зале совета папского дворца, не имели на них ответов. Климент VII не хотел соглашаться на расчленение Папского государства в пользу французского принца, тем более за столь неопределенную плату. Правда, в 1379 году он тайно предоставил Людовику Анжуйскому очень похожие условия, о чем ему напомнили послы Людовика Орлеанского. Двумя годами ранее он также молчаливо поддержал очень похожий проект. Но Папа стал рассматривать эти вещи как досадные ошибки, которые послужили бы лишь для того, чтобы сплотить общины центральной Италии на стороне Бонифация IX. Трудно упрекнуть его в том, что он рассудил так, поскольку проект вторжения в Италию позорно провалился. Герцог Бурбонский, который присутствовал на некоторых из этих обменов мнениями по пути в Марсель, вышел из дела. Он с отвращением вернулся в Париж, к ярости Папы и герцогини Анжуйской, которые выложили большие суммы на доставку и снабжение его армии. Большая часть следующих двух лет была потрачена на бесплодные попытки выйти из сложившегося тупика[1107].

* * *

Для Филиппа Бургундского все это было нежелательным отвлечением от дел по заключению прочного мира с Англией. Он начал заниматься этим вопросом, как только Карл VI пришел в себя в монастыре Сент-Жульен в Ле-Мане. Болезнь короля подняла ряд деликатных вопросов. Невозможно было скрыть серьезность произошедшего. Представители Ричарда II находились в Ле-Мане, когда Карл VI переживал кризис, и даже были допущены в опочивальню короля находившегося без сознания, пока их поспешно не выпроводил герцог Бургундский. Английские шпионы были заняты сбором сплетен при дворе. Английское правительство вряд ли согласилось бы на заключение постоянного договора, если бы существовали сомнения в том, кто имеет право говорить от имени короля Франции. Чтобы успокоить эти тревоги, Филипп прибегнул к помощи весьма нетрадиционного посредника. Роберт де Меннуа, известный как Роберт Отшельник, был нормандским провидцем, который большую часть своей взрослой жизни провел на востоке. Недавно он прибыл во Францию, утверждая, что Бог повелел ему примирить Англию и Францию и направить их объединенные силы против турок. Роберт был человеком большого красноречия и обаяния, чьи проповеди уже оказали определенное влияние во Франции. Филипп де Мезьер, который, вероятно, был ответственен за представление его советникам французского короля, назвал его "особым посланником Бога для обоих монархов". Герцог Бургундский проницательно рассудил, что Роберт понравится впечатлительному и возвышенному королю Англии и, возможно, обойдет громоздкие условности дипломатического обмена. И он не был разочарован. Роберт явно произвел впечатление на Ричарда II, как до него это сделал другой пропагандист крестовых походов Лев VI Армянский. Результатом его миссии и более официального посольства, прибывшего в Англию в конце сентября, стало соглашение о том, что новая конференция откроется в Лелингеме 9 февраля 1393 года, а обе стороны будут представлены на самом высоком уровне, но не королями[1108].

Наконец, конференция открылась в Лелингеме с опозданием на два месяца, в апреле 1393 года. Для английской стороны она проходила на сложном внутреннем политическом фоне. Отъезду послов Ричарда II предшествовали ожесточенные дебаты в Парламенте по поводу их инструкций, в чем-то напоминающие дебаты в Стэмфорде годом ранее. Английские источники немногословны на этот счет. Есть некоторые свидетельства того, что герцог Гельдерна мог снова выступать в качестве неофициального лидера военной партии. Ему, безусловно, было предложено направить своих послов для изложения своих взглядов в Парламенте, и, возможно, он так и сделал. Если это так, то, судя по сообщениям, дошедшим до министров французского короля в Париже, они имели определенный эффект. Английское правительство, очевидно, испытывало большие трудности в сдерживании враждебности рыцарей из Палаты Общин. В некоторых частях Англии, где были сильны традиции военной службы, на мирную конференцию смотрели с серьезными предубеждениями и угрозами насилия. На северо-востоке и в средней Англии сопротивление организовывали профессиональные капитаны, сделавшие карьеру во Франции. Их главарь, сэр Томас Толбот, владевший землями в Йоркшире, Чешире и Ланкашире, был капитаном Бервика, а затем Гина и сражался на турнире в Сен-Энгельберте. Другие участники сопротивления, которых можно идентифицировать, происходили из очень похожей среды. Ланкаширский рыцарь сэр Уильям Клифтон, еще один участник турнира в Сен-Энгельберте, был капитаном Ама в Пикардии. Сэр Джон Масси принадлежал к известной военной семье из Чешира, некоторые члены которой долгое время служили в Гаскони. Министры Ричарда II хорошо знали о назревающей проблеме. Они отправили графа Хантингдона и местного магната, сэра Джона Стэнли, на северо-восток, чтобы вразумить главных противников, но те действовали осторожно, не желая переходить к более жестким мерам, опасаясь вызвать кризис, который мог потребовать отложить конференцию[1109].

Главным представителем Ричарда II в Лелингеме опять был Джон Гонт. Его поддерживал герцог Глостер, который был добавлен в команду, чтобы обезоружить критиков мирного процесса внутри страны. Обоим была предоставлена широкая свобода действий для уступок. Сам король оставался в Кенте, находясь в курсе событий. С французской стороне были герцоги Бургундский и Беррийский, но они не имели полного карт-бланш, несмотря на свое главенствующее положение в Совете французского короля. Сам Карл VI обосновался со своим двором в Абвиле, в одном дне езды к югу от Кале, чтобы Совет мог быстро собраться, когда требовалось принять решение. Два королевских дяди разместили свою штаб-квартиру в Булони и несколько раз в неделю ездили в Лелингем на встречи с Ланкастером и Глостером. Унылые равнины вокруг деревни превратились в сцену несравненного великолепия. У герцога Бургундского был огромный павильон, похожий на миниатюрный обнесенный стеной город с аллеями и улицами, вместимость которого, по слухам, составляла 3.000 человек. Павильон герцога Ланкастера, по сообщениям, был еще более грандиозным, с часовнями, аркадами, судами, рынками и колокольнями, отбивающими часы. При стоимости почти 5.000 фунтов стерлингов английское посольство стало самой дорогой миссией во Францию за многие годы.

В день открытия конференции вся масса дворян, чиновников и клерков столпилась в церкви для чтения прокламаций послов. Скромная церковь была украшена роскошными гобеленами, изображающими великие битвы древнего мира. Джон Гонт приказал снять их и заменить символами Страстей Христовых — явным намеком на Орден крестоносцев Филиппа де Мезьера. Лев VI Армянский, присутствовавший в свите французских королевских герцогов, недавно вернулся из Восточной Европы с докладами о положении дел там. Роберт Отшельник проповедовал свое послание о мире и единстве на задворках конференции. Продвижение турок в Европу было у всех на уме. Эсташ Дешан точно отразил это настроение в длинном стихотворном сетовании на разделение христианства, написанном в первые дни конференции, полным обычных чувств, но проникнутом настоящим оптимизмом. Люди чувствовали, что им предстоит стать свидетелями великих событий. Мишель Пинтуан[1110], монах из Сен-Дени, который недавно был назначен официальным хронистом, был вызван герцогом Беррийским в Лелингем, чтобы запечатлеть это событие в своей хронике. Жан Фруассар поселился в Абвиле, чтобы быть ближе к придворным сплетням[1111].

Как только закончилась церемония открытия, четыре королевских герцога обойдясь без обычных сложных процедур начали серию закрытых заседаний с ограниченным числом участников. Обмен мнениями, по словам герцога Бургундского, был "дружеским и откровенным". Англичане сразу же дали понять, что ни при каких обстоятельствах не согласятся сдать Кале. Французские королевские герцоги, которые уже решили, что в этом вопросе, возможно, придется уступить, приняли это с пониманием. Большая часть оставшегося времени была посвящена дебатам о правовом статусе английских владений во Франции и обсуждению новых границ герцогства Аквитанского. Движущей силой с английской стороны был герцог Ланкастер. Глостер играл отведенную ему роль, но явно не доверял французам, и не особенно пытался скрыть это. Много лет спустя он сказал Фруассару, что французы постоянно создают документы, полные хитрых двусмысленностей. "Вы, французы, умеете жонглировать своими словами…, — утверждал он в лицо Роберу Отшельнику, — одни и те же термины означают у вас войну, когда вы хотите войны, и мир, когда вы хотите мира". Он был доволен тем, что выполнял приказы своего государя, добавил он, но если бы Ричард II прислушался к его совету, он бы уже давно вернул свои владения во Франции силой и навязал мир на своих условиях[1112].

К концу апреля 1393 года четыре королевских герцога достигли достаточного прогресса, чтобы представить подробные предложения обоим правительствам. Конференция прервалась на три недели для консультаций. Когда в конце мая 1393 года работа возобновилась, принципиальное соглашение было достигнуто почти сразу. 16 июня 1393 года был составлен и скреплен печатью протокол, в котором были зафиксированы условия, которые должны были быть включены в мирный договор, а также небольшое количество вопросов, которые не удалось согласовать и которые были зарезервированы для прямых переговоров между двумя королями. Условия были удивительно щедрыми для англичан. Они должны были получить всю огромную территорию, уступленную им по миру в Бретиньи в 1360 году, за исключением Пуату, северной части Сентонжа и графства Понтье на севере. Сюда входили Перигор, Ангумуа, Лимузен, Руэрг и Керси, а также пиренейские анклавы Бигорр, Горе и Тарб. Это было более щедрое предложение, чем любые из территориальных уступок, которые французы предлагали ранее. Они также отказались от своего требования о сдаче или разрушении Кале и согласились выплатить компенсацию в размере от 1.200.000 до 1.500.000 франков за уступленные по договору в Бретиньи территории, которые они теперь сохраняли за собой. Англичане, со своей стороны, окончательно уступили в вопросе о оммаже. Герцогство Аквитания должно было снова стать одним из двенадцати пэрств Франции и предоставляться во владение в обмен на принесение оммажа. Единственный момент, на котором они настаивали, заключался в том, что необходимо было более тщательно определить границы этого оммажа. Включает ли он обязательную военную службу? Должен ли король Англии присутствовать при дворе и в Советах Карла VI в качестве пэра Франции? А как насчет права французского короля на то, чтобы судебные апелляции с территорий, контролируемых Англией, рассматривались в его судах? Это были важные и сложные вопросы. Было решено, что комиссия экспертов от каждой стороны соберется летом для их рассмотрения. Оставалось четыре основных вопроса, которые должны были быть согласованы между Ричардом II и Карлом VI при личной встрече: правовой статус Кале; судьба Ла-Рошели, единственного атлантического порта Франции к югу от Сены; сложный вопрос о том, должен ли Ричард II лично приносить оммаж теперь, когда Аквитания была предоставлена Джону Гонту; и точная сумма денежной компенсации. Четыре герцога поклялись, что условия будут в свое время закреплены в официальном мирном договоре. Герцог Глостер, при всех своих опасениях, поклялся вместе с остальными. Перед тем как разъехаться, они согласовали график оставшихся этапов. Комиссия экспертов-юристов должна была собраться в августе. Четыре королевских герцога должны были вновь собраться в Лелингеме 29 сентября, чтобы решить все оставшиеся нерешенные вопросы. Встреча двух королей была назначена на февраль 1394 года[1113].

29. Французские территориальные предложения, 1377–1393 гг.

* * *

То, что в Лелингемском протоколе, от июня 1393 года, так много было уступлено побежденному врагу, является показателем потенциальной угрозы, которую англичане все еще представляли для Франции. Герольд, принесший Ричарду II из Кале весть о соглашении, наглядно описал для Фруассара радость на лице короля, когда он вскрыл письмо герцога Ланкастера. Однако англичане не смогли продолжить свой дипломатический триумф. В последние дни конференции Карл VI пережил очередной приступ безумия. У него начались сильные припадки. Он перестал узнавать свою супругу или кого-либо из окружающих и даже не мог вспомнить, кто он такой. Вторая отлучка короля была гораздо более серьезной, чем первая и продолжалась почти шесть месяцев, в течение которых Карл VI не появлялся на людях. В обществе подозрение в колдовстве переросло в уверенность, и раздались первые голоса, называющие виновниками Людовика Орлеанского и его супругу, Валентину Висконти. Разве король не пытался убить Людовика на той лесной поляне десять месяцев назад? Разве Людовик не извлекает большую выгоду из недееспособности своего брата? Разве он не был известен своим интересом к черным искусствам? Разве Валентина не была родом из Италии, которая в народном воображении являлась европейской родиной магов, колдунов и некромантов? Были сообщения, что герцогиня Орлеанская была единственным человеком, которого король продолжал узнавать в своем бреду. Сплетни, почти наверняка возникшие в окружении самого короля, распространялись по стране. Колдовство, чары, проклятия были заблуждением "простого народа", по словам хрониста Сен-Дени. Но это, на протяжении всего средневековья, было укоренившимся заблуждением, разделяемым многими, кто был "простым" только в том смысле, что был мирянином, не имеющими теологического образования, которое уже давно убедило церковь в том, что такие вещи не могут происходить с королем. В последующие годы несколько магов были наняты, чтобы излечить его от болезни, которая сама по себе была приписана магии. Осенью 1393 года окружающие Карла VI лица вызвали из Гиени самопровозглашенного колдуна по имени Арно Гийом, первого из целой череды таких людей, которых приглашали вылечить больного монарха, а затем осуждали как еретиков и жестоко предавали смерти на Монфоконе или Ле-Аль, когда их книги, чары и заклинания не действовали[1114].

Министры Ричарда II наверняка имели представление о происходящем из своих собственных источников. Но только в сентябре 1393 года один из советников французского короля был послан в Англию, чтобы объяснить ситуацию. К тому времени стало ясно, что главным препятствием для заключения мира было не здоровье французского короля, а политическая оппозиция в Англии. Решение Совета Ричарда II проигнорировать волнения на севере оказалось в перспективе неразумным. Сэр Томас Толбот и его друзья прибили свой манифест к дверям приходских церквей в Чешире, Ланкашире и соседних графствах. Они обвиняли двух королевских герцогов в заговоре с целью отказаться от притязаний короля на трон Франции без его ведома. Они угрожали убить их вместе с любыми другими сторонниками мира, до которых они смогут дотянуться. Противники мира объединились с различными местными людьми: недовольными экономическими проблемами сельскохозяйственных общин; в Чешире — протестовавшими против тяжелого местного налога, введенного в обмен на продление хартий графства и высказывавшими общие опасениями за его свободы; в Ланкашире — обремененными бесчисленными обидами, ревностью и недовольством, вызванными положением Джона Гонта как главенствующего местного землевладельца. К июню 1393 года восстание достигло огромных масштабов. По оценкам современников, около 20.000 человек собрались на митингах по всему региону. Герцог Ланкастер поспешно вернулся в Англию в конце июня и следующие три месяца провел на севере. Восстание было подавлено с помощью искусной смеси твердости и такта. Многие из более бедных мятежников были подкуплены предложениями службы у герцога в Гаскони. Боевых действий было очень мало. Но этот инцидент выявил линии разлома в английской политике. Герцог Глостер присягнул на верность условиям мира и, как судья Честера он был обязан поддержать своего брата в подавлении вооруженного восстания. Но считалось, что он не проявлял рвения в своих усилиях. Граф Арундел, у которого были свои интересы в регионе и который придерживался взглядов, очень похожих на взгляды Глостера, был настроен еще более двусмысленно. Он разместил большие силы в своем замке Холт, примерно в десяти милях к югу от Честера, и ждал развития событий. Джон Гонт был убежден, что Арундел готовился поддержать мятежников и сделал бы это, если бы представилась благоприятная возможность. Позже он открыто обвинит графа в измене[1115].

После протокола Лелингема прошло семь месяцев, в течение которых был утрачен импульс, достигнутый на конференции. В августе 1393 года собралась комиссия экспертов — коллегия юристов под председательством епископа с каждой стороны. После двух месяцев обсуждений они не смогли прийти к согласию. Юриспруденция — консервативная профессия. После долгого изучения того, как проводились апелляции из Гаскони, когда они в последний раз рассматривались в 1330-х годах, французские юристы заявили, что нет никаких причин, почему бы не придерживаться той же практики сейчас. Поскольку практика 1330-х годов привела к конфискации герцогства и спровоцировала войну, это было неприемлемо для их английских коллег. Возможно, было нереально ожидать, что технические эксперты решат то, что на самом деле было принципиальным вопросом. Встречу четырех королевских дядей, на которой можно было бы вернуться к этому вопросу, пришлось отложить из-за продолжительной болезни короля Франции. Карл VI пришел в себя лишь вскоре после Рождества 1393 года.

Сам Ричард II, лично, оставался приверженцем постоянного мира. Первый из атлантических барбаканов Англии уже находился в процессе эвакуации. Город-крепость Шербур был продан наследнику Карла Злого Наваррского. Войска, находившиеся в крепости, передали ее наваррскому гарнизону и в начале 1394 года отплыли в Англию. Шли вялые переговоры о передаче Бреста Иоанну IV. Поговаривали даже об отказе от Кале, несмотря на непреклонную позицию, которую занимали английские представители по этому вопросу на нескольких дипломатических конференциях. Сообщается, что Джон Гонт заявил, что это место "больше огорчает Англию и приносит ей больше вреда, чем пользы из-за больших расходов на его содержание"[1116].

Настоящим испытанием для английского общественного мнения стало заседание Парламента в Вестминстере 27 января 1394 года. В своем вступительном слове канцлер, архиепископ Арундел, сообщил о ходе переговоров с Францией. Он зачитал перед собравшимися условия Лелингемского мира и сказал своим слушателям, что от них ждут совета, но в случае отклонения предложений правительства придется заплатить. Если они не захотят одобрить мир, то будут обязаны предоставить королю средства для продолжения войны. Собрание, которое слушало эти слова, не было особенно воинственным. Очень немногие из парламентариев были заинтересованы в продолжении войны. Почти все из пятидесяти трех созванных светских пэров в то или иное время сражались под командованием короля или королевских принцев, что было их долгом, но лишь немногих из них можно было назвать профессиональными солдатами. Из семидесяти трех рыцарей широв, заседавших в Палате Общин, тридцать четыре вообще не были опоясанными рыцарями. Менее половины имели какой-либо значительный военный опыт. Из них только четырнадцать, как известно, воевали во Франции, двое — в Кастилии, и только четверо были профессиональными капитанами. Противники мира лишились своего естественного представителя, когда герцог Глостер поставил свою подпись под протоколом в Лелингеме. Поэтому выступать от имени оппозиции выпало графу Арунделу, которого поддерживал герцог Гельдерна, специально прибывший в Англию по этому случаю[1117].

Дебаты начались, как только канцлер закончил речь. Его брат, граф Арундел, начал язвительную атаку на условия, привезенные послами из Лелингема, и на их главного автора, Джона Гонта. По его словам, были "некоторые вопросы, близкие его сердцу, которые он не мог с честью скрыть". Герцог Ланкастер был слишком близок к королю. Ричард II всегда находился в его обществе. Король даже носил шейную цепь Ланкастеров и приказал своим приближенным делать то же самое. Опираясь на поддержку короля, Гонт стал самым властным человеком в Совете и в Парламенте, запугивая коллег и не давая им высказать свое мнение. Арундел критиковал использование налоговых поступлений для поддержки экспедиции Гонта в Кастилию и освобождение его от долгов перед короной. Граф жаловался на пожалование Гонту герцогства Аквитания, которое, по его мнению, лишало короля его законного наследства. Наконец, он обратился к условиям мира. Его критические замечания не зафиксированы в официальном протоколе. Но, по словам обычно хорошо информированного хрониста Вестминстерского аббатства, граф ухватился за вопрос о суверенитете. Если Ричард II принесет оммаж королю Франции, заявил он, даже если это будет касаться только его владений во Франции, Англия станет подчиненным королевством. "Каждый англичанин, имеющий короля Англии своим господином, перейдет под пяту короля Франции и будет вечно находиться под ярмом рабства". Сам Джон Гонт не присутствовал в Палате Лордов, чтобы услышать слова графа Арундела, но его защиту взял на себя сам король. Если он и был близок с Джоном Гонтом, сказал Ричард II, то это вполне естественно для дяди и его племянника. Он сам решил носить шейную цепь Ланкастеров как "символ любви и доверия между ними" после возвращения герцога из Испании. Ричард II отметил, что субсидия на экспедицию Гонта в Кастилию и пожалование Аквитании были ранее одобрены Парламентом в полном составе. Герцог Ланкастер, заявил король, потратил на дела королевства больше собственных денег, чем задолжал казначейству. Что касается соглашения с французами, то все, что сделал Гонт в Лелингеме, было сделано в соответствии с его инструкциями и одобрено Советом, членом которого был сам Арундел. В любом случае, ничто еще не было решено бесповоротно. Лорды, ставшие свидетелями этого необычного обмена мнениями, заявили, что честь Гонта в безопасности. Они заставили графа Арундела отказаться от своих обвинений и принести извинения. Вскоре после этого между двумя аристократами произошла еще одна ссора. На этот раз очередь обвинять своего соперника была за герцогом Ланкастером. Гонт был разгневан тайной поддержкой, оказанной графом чеширским повстанцам летом предыдущего года. Он утверждал, что Арундел намеренно отказался от поддержки правительства во время кризиса и намекнул, что влиятельные лица укрывали лидера восстания, сэра Томаса Толбота. В ответ Арундел произнес речь, которую хронист Сент-Олбанс назвал "сильной и правдоподобной", защищая свое поведение. Но лорды, похоже, поддержали Гонта и в этом вопросе, поскольку в конце дебатов Арундел покинул зал заседания. Вскоре после этого он получил разрешение короля никогда больше не посещать Совет или Парламент[1118].

Ошибка Арундела заключалась в том, что он превратил свою атаку на мирный договор в общую атаку на короля и его главного советника. Если бы его слова были более взвешенными, лорды, возможно, не унизили бы его так, как они это сделали. Ведь очевидно, что у многих из них были свои собственные сомнения относительно условий, согласованных в Лелингеме. Их также беспокоила роль герцога Ланкастера на конференции и политические последствия признания суверенитета Франции над Аквитанией. Лорды обсуждали условия совместно с "более зрелыми и значительными" рыцарями, заседавшими в Палате Общин. Они составили совместную декларацию, в которой одобрили идею заключения мира с Францией в принципе, но отвергли основные положения сделки, о которой договаривался Ланкастер. Они были против того, чтобы Ричард II принес оммаж за свои владения во Франции и заявили, что если он принесет оммаж королю Франции в какой-либо форме, то необходимо иметь гарантии против вызовов во французский суд, подобных тем, которые в прошлом привели к конфискации герцогства. Они также предвидели, что рано или поздно договор будет разорван, и тогда возникнет конфликт между правами Ричарда II как короля Англии и его обязанностями как вассала короля Франции. Они хотели решить эту проблему, вставив положение, возрождающее английские притязания на трон Франции, если это произойдет. Но эти оговорки разрушили бы всю основу сделки.

В Палате Общин обсуждение мирного соглашения прошло не лучше. Спикером Палаты был рыцарь из Линкольншира сэр Джон Бюсси, опытный парламентарий и сторонник герцога Ланкастера, который, возможно, уже имел репутацию проправительственного чиновника. Но даже Бюсси не смог спасти мирное соглашение. Палата Общин последовала примеру Палаты Лордов и выпустила декларацию в очень схожих выражениях. Англия, заявили они, "не должна быть обременена упомянутым оммажем". Герцог Ланкастер подвергся изрядной порции оскорблений в обеих Палатах. Тот факт, что как герцог Аквитании он лично был главным бенефициаром мирного соглашения, ни от кого не ускользнул. Кто-то предположил, что если бы подобные условия выдвинул менее значительный деятель, его бы тут же осудили за измену, "но герцог Ланкастер поступает так, как ему заблагорассудится". Что касается герцога Глостера, то он потерял большую часть своей популярности из-за участия в конференции. Ходили даже слухи, что Гонт подкупил его обещанием увеличить финансовую поддержку. Парламентарии отвергли предложение канцлера о том, что в случае отклонения условий потребуется введение высоких налогов. Самое большее, на что они были готовы пойти, это позволить правительству собрать половину светской субсидии, которая уже была предоставлена годом ранее на случай начала войны с Францией. Очевидно, они считали возобновление войны маловероятным. Как и лорды, они, по-видимому, считали, что можно добиться более выгодных условий мирного соглашения. Но они сильно заблуждались на этот счет, о чем Джон Гонт мог им сообщить и, несомненно, сделал это.

В апреле 1394 года послы вернулись в Лелингем. Ланкастер, которого на этот раз сопровождал Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский, сообщил о реакции Парламента дядям Карла VI. Королевские герцоги вели переговоры до конца мая, а затем разошлись, так и не договорившись. Все, о чем удалось договориться после двух лет интенсивных переговоров, — это еще одно перемирие, на этот раз на четыре года, и обещание, что Джон Гонт примет участие вместе с герцогами Бургундским и Орлеанским в совместном крестовом походе против язычников восточной Прибалтики или турок-османов на Балканах. Возможность заключения постоянного мира была упущена[1119].

Отказ англичан от мирного процесса, которому король посвятил последние пять лет своей жизни, стал поворотным моментом в общественной жизни Ричарда II. Ему было уже двадцать семь лет. Красивый, но довольно хрупкий и мальчишеского вида мужчина, он легко краснел, по словам современников, и говорил с легким заиканием. Воспитанный, чувствительный, прекрасно говоривший по-французски, привередливый в своих личных привычках и склонный к роскоши, решительно настроенный против войны, он имел очень мало общего с большинством английского баронства. На публике его манеры были возвышенными и королевскими. Но, подобно Карлу VI Французскому, в частной жизни он совмещал это с недостойными развлечениями со своими приближенными. Импульсивность и раздражительность свойственная ему с молодости с годами усугублялись. 7 июня 1394 года, через несколько дней после возвращения послов из Лелингема, его супруга Анна Богемская умерла в королевском поместье Шин. Ричард II был близок с Анной и после ее смерти стал все более замкнутым и эмоциональным. Он отказывался входить в любое помещение, где она когда-либо находилась и приказал сровнять Шин с землей. В политическом плане он стал более непредсказуемым в своей реакции на события и менее склонным прислушиваться к любым мнениям, кроме своего собственного. Во время похорон королевы в Вестминстерском аббатстве произошел показательный случай, когда граф Арундел, прибывший с опозданием, попросил разрешения уйти пораньше. Король, который до сих пор держал свою ненависть к Арунделу под контролем, выхватил трость у слуги и ударил графа, ранив его в голову и повалив его на землю, после чего приказал заключить его в лондонский Тауэр. Арундел был освобожден только после того, как предоставил залог за свое хорошее поведение в размере 40.000 фунтов стерлингов. Гнев Ричарда II на тех, кто перечил ему, стал вызывать заметное недовольство при дворе. Даже Джон Гонт, который главенствовал в правительстве Ричарда II после своего возвращения из Гаскони, обнаружил, что после провала переговоров с Францией его отношения с племянником стали более холодными и отстраненными. Герцог счел необходимым написать своему племяннику вскоре после инцидента с Арунделом, призывая его не верить клевете, которую, как ему сказали, распространяли против него при дворе. За этой личной неприязнью скрывалось неприятие королем любой критики, которое с годами только усиливалось. Публичные выступления короля стали более театральными, формы обращения в его присутствии — более экстравагантными, его официальный портрет — более иконоподобным, образом божественного царствования, подкрепленным сложными придворными ритуалами, заимствованными из церковных церемоний и великолепия французского двора[1120].

* * *

В течение почти года после провала Лелингемского соглашения 1394 года все главные действующие лица были заняты другими проблемами. Ричард II обратился к делам Ирландии, которая теперь подвергалась серьезной опасности и грозила отколоться. 16 июня 1394 года, через несколько дней после возвращения послов из Лелингема, он объявил о своем намерении отправиться в Ирландию с войском — впервые посетив ирландское владение со времен правления короля Иоанна Безземельного, почти за два века до этого. Армия, которая в конечном итоге прибыла в Милфорд-Хейвен в октябре, насчитывала не менее 5.000 человек и включала большинство тех приближенных короля, которые участвовали в переговорах с Францией. Джон Гонт погрузился в проблемы Гаскони, где в апреле 1394 года вспыхнуло самое серьезное восстание против его власти. Возмущенные авторитарными методами лейтенантов Гонта и напуганные преувеличенными сообщениями из Англии о том, что Ричард II собирается уступить герцогство своему дяде на вечные времена в рамках сделки с Францией, Штаты Гаскони отказались признавать его власть. В будущем, заявили они, они будут подчиняться только тем чиновникам, которые напрямую подотчетны королю. В конце октября, когда переговоры с Францией на время затихли, Гонт отплыл из Плимута с 1.500 человек. Он пробыл вдали от Англии более года. В это же время при дворе короля Франции герцог Бургундский бросился на поиски путей окончательного урегулирования бретонской гражданской войны[1121].

Единственным видимым симптомом проявления прежней доброй воли между двумя дворами был крестовый поход. Герцог Бургундский был движущей силой этого проекта. Он разработал амбициозные планы создания элитной рыцарской армии, которая должна была противостоять туркам в Венгрии и изгнать их с Балкан. Это предприятие должно было стать прелюдией к еще более грандиозному плану освобождения Святой Земли. Только на содержание свиты Филиппа был составлен бюджет в 520.000 франков (87.500 фунтов стерлингов). С его владений в Бургундии, Фландрии и Артуа были затребованы большие налоги. Большую часть лета 1394 года во Франции находилось венгерское посольство. В течение следующей зимы по всей Европе шла активная дипломатическая деятельность, поскольку планы согласовывались между правителями Франции, Венгрии, Германии, Венеции и Византии. Джон Гонт демонстрировал все признаки серьезного отношения к этому проекту. Его зять Джон Холланд, граф Хантингдон, сопровождал французское посольство в Венгрию для проведения предварительных переговоров, его внебрачный сын, сэр Джон Бофорт, отправился с аналогичной миссией в Пруссию, а его агенты торговались с венецианцами о логистике и военно-морской поддержке[1122].

* * *

16 сентября 1394 года Климент VII внезапно умер от сердечного приступа в папском дворце в Авиньоне в возрасте всего пятидесяти двух лет. Его мало оплакивали. "Если Бог счел нужным принять его в рай, — говорил купец Франческо Датини, — он, несомненно, сделал это". Смерть Климента VII стала поворотным пунктом в отношениях главных западноевропейских государств.

В течение шестнадцати лет политика французского правительства заключалась в том, чтобы силой навязать власть Климента VII в Италии, полагая, что как только он надежно обоснуется в Риме, остальная Европа его признает. Эта политика, известная во Франции как Путь силы (Voie de fait), имела своих сторонников даже в 1394 году, когда она явно провалилась. Людовик Орлеанский, чьи итальянские амбиции зависели от этого, до самой смерти Папы все еще требовал предоставления ему Королевства Адрия. Его союзники в королевском Совете требовали найти способы финансирования этого предприятия. Ангерран де Куси, который был одним из этих советников, был назначен генерал-капитаном Людовика в Италии[1123]. Однако за спиной Людовика поддержка Пути силы ослабевала. Люди, удрученные зрелищем раскола христианства против турок, не были настроены поддерживать ни одного из претендентов на папский престол, тем более силой. Раскол вызвал сильные моральные сомнения во Франции, где роль правительства в поддержании послушания авиньонскому Папе становилась все более противоречивой. Даже герцог Беррийский, друг Климента VII и давний сторонник Авиньона, считал, что раскол "длится слишком долго", и заявил, что французская монархия опозорена им. Церковный раскол создал особые трудности и для герцога Бургундского, так как большинство его фламандских подданных были приверженцами Рима. Поэтому он был дестабилизирующим фактором в его северных владениях, а в Париже был связан с конкурирующим центром влияния вокруг его племянника Людовика Орлеанского. Раскол также угрожал испортить его отношения с Англией и помешать его попыткам организовать крестовый поход в Восточную Европу.

С тех пор как герцоги Беррийский и Бургундский вернулись к власти в августе 1392 года, во французском правительстве росла поддержка альтернативной политики. Герцоги рассматривали возможность передать вопрос о мире на рассмотрение папского арбитража или Вселенского собора латинской церкви. Но сложность этого пути заключалась в том, что он почти неизбежно потребовал бы вынесения решения о незаконности избрания того или иного Папы, а это вряд ли кто-то воспринял бы спокойно. "Кто захочет, чтобы его признали раскольником в течение последних двадцати лет?" — спросил один кастильский прелат. Вместо этого герцоги привлекли внимание к политике, которая стала известна как Путь отречения (Voie de cession). Целью Пути отречения было побудить обоих претендентов на папский престол уйти в отставку, чтобы на их место был избран единый, неоспоримый кандидат. В начале 1394 года французский королевский Совет призвал Парижский Университет разработать предложения по устранению раскола. Университет, который никогда не принимал Климента VII всей душой, рассмотрел ряд предложений, но в итоге твердо высказался в пользу Пути отречения. В июне профессора представили свои выводы королю в документе, изобилующем оскорблениями в адрес Климента VII и его двора[1124].

Почтение к памяти Карла V защищало Климента VII при его жизни. Ответом Карла VI на резкий совет Университета было заявление о том, что он не будет предпринимать никаких действий и желает никогда больше не получать подобных документов. Но смерть Климента VII немедленно изменила настроение. Гонец из Авиньона сообщил королю эту новость в отеле Сен-Поль в разгар мессы. Было спешно организовано заседание Совета. Был отправлен гонец со срочным посланием к кардиналам, умоляя их отложить избрание преемника, чтобы можно было подумать о путях преодоления раскола. По их мнению, легче было заставить одного Папу отречься от престола, чем двух. Письмо дошло до кардиналов 26 сентября 1394 года, как раз в тот момент, когда двери конклава должны были быть запечатаны. Догадываясь о его содержании, они отказались его принимать. Через два дня они избрали Папой арагонского кардинала Педро де Луну, который принял имя Бенедикта XIII. Кардиналы, как и французский королевский Совет, стремились положить конец расколу и их выбор почти наверняка был обусловлен верой в то, что Педро разделяет их взгляды. Прежде чем приступить к выборам, каждый из них дал клятву, что тот, кто будет избран, будет трудиться над восстановлением единства Церкви, вплоть до отречения от престола, если большинство кардиналов призовет его к этому. Педро дал эту клятву до своего избрания и дал ее снова после него[1125].

Историческая репутация нового Папы была омрачена его несчастным концом, но в свое время он был впечатляющей фигурой. Избранный в относительно преклонном возрасте шестидесяти шести лет, он был выдающимся юристом-каноником, культурным человеком большой личной святости и политиком, наделенным неуемной энергией, интеллектом и несгибаемой волей. Он обладал глубоким знанием европейской политики, будучи кардиналом в течение девятнадцати лет, большую часть которых он провел на дипломатической службе папства во Франции и Испании. Но Бенедикт XIII никогда не был человеком, с которым было бы легко сотрудничать. Он был колким, тщеславным, сильно привязан к достоинству своей должности и не хотел, чтобы им помыкали. Поначалу, во Франции, его избрание приветствовали, так как считали потенциальным соратником по реализации правительственных идей по преодолению раскола. Однако уже вскоре стали появляться сомнения. Посольство, отправленное новым Папой в Париж, прибыло с благими намерениями и заверениями в поддержке. В новом году по его следам отправилось еще одно. Но хотя послам было поручено обсудить различные возможности с советниками Карла VI, эмиссары Бенедикта XIII, как ни странно, умолчали о Пути отречения. Папа, по их словам, имел свои собственные идеи о том, как излечить раскол, "здравые и скорые" идеи, которые, однако, он предложил держать при себе до тех пор, пока в Авиньон не будет отправлено достаточно видное посольство, чтобы выслушать их[1126]. Правда заключалась в том, что если Бенедикт XIII и был искренен в своем желании отречься от престола ради христианского единства, он изменил свое мнение, как только был избран на папский престол. В разные периоды последующих лет он проявлял интерес к урегулированию путем переговоров, арбитражу на тщательно продуманных условиях или возрождению Пути силы. Но он никогда больше не помышлял о решении, которое предполагало бы его собственное отречение от престола, даже в рамках сделки, которая избавляла бы его от соперника.

Дяди и министры французского короля отказались ждать, чтобы выслушать "здравые и скорые" идеи Бенедикта XIII. Опираясь на поддержку кардиналов, они решили навязать ему свою волю. 2 февраля 1395 года в Париже открылся собор французской церкви, чтобы посоветовать королю, как положить конец расколу. Присутствовало более ста представителей высшего духовенства и ведущих университетов Франции. Понятно, что настроения с самого начала разделились. Даже среди представителей университетов было значительное меньшинство, обеспокоенное последствиями того, что светские власти будут определять то, что в конечном итоге было вопросом канонического права. Но дяди короля были полны решимости получить нужный им совет. Заседания проходили в церкви Сент-Шапель королевского дворца на острове Сите, на них присутствовали канцлер Франции и множество королевских советников. Они и добились избрания президентом собора Симона де Крамо, умного и светского епископа Пуатье. Симон был известным оратором и организатором, который быстро становился одной из самых влиятельных фигур в Совете Карла VI. Он прекрасно знал, чего от него ждут и манипулировал процедурой собора, тщательно выбирая ораторов, прерывая дебаты, когда они грозили перейти в нежелательную форму, и оттесняя на второй план несогласных. После двух недель такой деятельности собравшиеся церковники признали Путь силы нецелесообразным с военной и политической точек зрения и большинством голосов высказались за Путь отречения. Было решено отправить в Авиньон самое внушительное посольство с устрашающей свитой солдат и сопровождающих. В нем должны были принять участие герцоги Беррийский, Бургундский и Орлеанский, а сопровождать их должна была отдельная делегация из Парижского Университета. Им было поручено ознакомить Бенедикта XIII с решением собора и призвать его к отречению от престола, как только аналогичное обязательство будет получено от его соперника. Министры французского короля не преуменьшали связанные с этим трудности, так как потребовалось бы соглашение между государствами Европы, включая те, которые поддерживали Папу в Риме. Логика их позиции не была прописана, но должна была быть достаточно ясной для современников. В случае (весьма вероятном), если ни один из Пап не будет сотрудничать, главные государства Европы должны были быть убеждены в том, что им следует отказаться от повиновения обоим претендентам. В конечном итоге, как признал Симон де Крамо в своей речи на соборе, вероятно, придется заставить обоих покинуть свои места[1127].

Принятие Францией Пути отречения было крайне нежелательным событием с точки зрения Людовика Орлеанского. Это привело к перевороту в политике Франции по отношению к Италии, которая имела важные последствия для интриг группировки в отеле Сен-Поль. Все итальянские планы Людовика в конечном итоге зависели от тесного союза с его тестем, Джан Галеаццо Висконти из Милана. Все изменилось с отказом от Пути силы, поскольку это означало, что Джан Галеаццо перестал быть незаменимым соратником. В то же время при дворе набирали силу враги Людовика. Главной среди них была 25-летняя королева Изабелла Баварская. Вынужденная из-за болезни мужа самостоятельно вести борьбу с группировкой из отеля Сен-Поль, Изабелла становилась силой, с которой приходилось считаться. Она разделяла враждебное отношение своих родственников Виттельсбахов к Джан Галеаццо. Ее возмущали амбиции деверя и его супруги Валентины Висконти, а также показное предпочтение, которое король отдавал Валентине во время приступов безумия. Возможно, она также разделяла широко распространенные предрассудки, которые обвиняли герцогскую пару в его болезни.

Во время парижского церковного собора Ангерран де Куси находился в Италии. Он активно участвовал в завоевании Лигурии в интересах Людовика Орлеанского и его тестя. Куси и его итальянские союзники заняли порт Савона с почти 3.000 войск, что стало первым этапом тщательно спланированного наступления на саму Геную. В декабре 1394 года Ангерран провел переговоры о заключении нового союза между Людовиком Орлеанским и Джан Галеаццо, который, как и предыдущие соглашения подобного рода, предусматривал вторжение в пределы Папского государства. Людовик, прекрасно знавший, что все это делается от его имени, наверняка рассчитывал на свое личное влияние на брата-короля, чтобы заручиться поддержкой этого предприятия в Париже. Но французский король был уже как сломанная тростинка, даже когда он находился в здравом уме. Генуэзская республика дальновидно парировала действия Ангеррана де Куси против города, отправив своих послов ко двору Франции, чтобы предложить покровительство над республикой самому Карлу VI. В Генуе считали, что лучше далекое покровительство короля Франции, чем тесные объятия всесильного миланского деспота и его агрессивного зятя. В конце февраля 1395 года генуэзские послы находились в Париже в ожидании ответа французского короля. Пока они ждали, королева объединила усилия с Филиппом Бургундским, чтобы положить конец итальянским мечтам Людовика. Карла VI убедили принять генуэзское предложение в принципе, но с условием согласования деталей. Проведение французской политики в Италии резко было вырвано из рук Людовика и он был вынужден отказаться от Савоны и своих генуэзских амбиций в обмен на денежную компенсацию. Ангеррану де Куси было приказано прекратить свои операции в Лигурии, а затем он был отозван во Францию. В Париже Людовик и его друзья, оттесненные на второй план в Совете, лелеяли свои обиды и становились все более враждебными к правительству дядей короля[1128].

22 мая 1395 года три французских герцога вошли в Авиньон через мост Сен-Бенезе, за ними следовала свита из более чем 5.000 солдат и сопровождающих. Пять дней спустя, 27 мая, Папа в присутствии собравшихся кардиналов и офицеров своего двора обнародовал свой собственный план преодоления раскола. Это был так называемый Путь конвенции (Voie de convention). Он предполагал встречу двух Пап и их коллегий кардиналов в какой-нибудь нейтральной территории на границе Франции, в ходе которой можно было бы обсудить и разрешить их претензии. Бенедикт XIII был уверен, что если встреча состоится, то его соперники не смогут не убедиться в законности его притязаний. Королевские герцоги настаивали на другом. Они считали, что предложение Папы было наивным и может привести лишь к задержке, бесплодным спорам и провалу. В последующие дни состоялась серия бесполезных встреч. Бенедикт XIII явно тянул время, запрашивая письменные меморандумы и предлагая специальные комиссии для изучения вопроса. Герцог Беррийский, выступавший в качестве представителя Франции, отверг все это как пустую трату времени. Карл VI принял решение о необходимости отречения и не согласился бы ни на что меньшее. Герцог Беррийский отказался вступать в длительные дебаты по этому вопросу и призвал Папу к немедленному согласию с этим решением.

Ничего не добившись от Бенедикта XIII, герцог Беррийский собрал кардиналов в Вильнев-ле-Авиньоне на французской стороне Роны и заставил их объявить, каждого по очереди, свое мнение. Значительное большинство высказалось в пользу отречения. Большинство из них, включая сплоченное ядро французских кардиналов, вероятно, высказывали свои истинные предпочтения. Некоторые из кардиналов просто не осмелились сказать ничего другого. Лишь один протестовал против всей процедуры, а другой согласился, но с оговорками, которые делали его поддержку бесполезной. Вооруженные заявлениями кардиналов, французские королевские принцы вернулись в зал аудиенций папского дворца, чтобы настоять на своей позиции. Папа не согласился. Он попросил переговорить с каждым из трех герцогов наедине, а затем с их главными советниками и с достоинством заявил, что светские правительства не могут определять судьбу папства, тем более если это всего лишь одно светское правительство. Бенедикт XIII протестовал против того, что с ним обращаются так грубо и объявил, что кардиналы говорят одно французским принцам, а ему — совсем другое. 24 июня 1395 года кардиналы собрались перед ним, чтобы заявить о своей убежденности в том, что отречение — единственное решение проблемы. Неделю спустя, на другой аудиенции, они пригрозили дать Папе официальный совет отречься от престола, тем самым обязывая его выполнить клятву, которую он дал во время конклава. Произошла неловкая сцена. Бенедикт XIII заявил, что кардиналы не имеют права действовать в этом или любом другом отношении без его согласия. Он запретил им иметь какие-либо дальнейшие дела с французскими королевскими герцогами или подписывать декларации, а также конфисковал привезенные ими векселя. 8 июля 1395 года он положил конец всем дальнейшим дискуссиям. На заключительной аудиенции в присутствии французских делегаций и всего корпуса кардиналов он объявил, что не будет иметь ничего общего с Путем отречения и лучше предпочтет "быть сожженным заживо". "Святой отец, — ответил герцог Беррийский, — вы хотите иметь хоть какую-либо власть во Франции?". После почти двухмесячного пребывания в папском городе три королевских герцога вернулись в Париж с пустыми руками[1129].

* * *

Даже в моменты своего величайшего высокомерия герцоги Беррийский и Бургундский понимали, что Франция не сможет в одиночку добиться согласованного отречения обоих Пап. Для продолжения Пути отречения необходимо было договориться с Англией, которая была главным сторонником Папы в Риме. Дяди короля рассчитывали на поддержку Ричарда II. Для их уверенности были веские основания. Английское правительство, хотя и было твердо привержено Папе в Риме, конечно же, не было привержено нынешнему действующему Папе. Во время его избрания в 1389 году англичане всерьез рассматривали возможность отказа признать любого из понтификов и, по сути, провести свою собственную версию Пути отречения за пять лет до того, как она была принята во Франции. С тех пор с Бонифацием IX возникла целая череда споров о налогообложении, патронаже и юрисдикции. Джон Гонт выражал свои взгляды с характерной прямотой. Во время заседания Амьенской конференции провансальский юрист Оноре Боне, который присутствовал на ней в составе французской делегации, заметил, что неразумно ожидать от англичан отказа от римского Папы, пока обе страны находятся в состоянии войны, а Авиньон остается зависимым от Франции. Но, добавил он, лично он не думает ни о том, ни о другом требовании и считает, что окончательным решением будет отречение или низложение обоих Пап после окончания войны. "Я говорю вам, что когда будет заключен мир между нашими королями, будет один Папа, не раньше". Ричард II придерживался очень похожих взглядов и не скрывал их, когда французские дипломаты посещали его двор[1130].

В конце февраля 1395 года, вскоре после закрытия Парижского церковного собора, французское посольство было срочно отправлено в Англию с инструкциями найти Ричарда II в Ирландии. Момент был несколько щекотливый. Было хорошо известно, что с момента смерти Анны Богемской советники Ричарда II искали дипломатически выгодный для него брак. Несколько вариантов были рассмотрены довольно бурно. В настоящее время предпочтение отдавалось дочери или сестре короля Наварры или Иоланде, дочери короля Арагона от второго брака. Переговоры Англии с испанскими королевствами были крайне нежелательны для французского двора по ряду причин. Прежде всего, брачный союз с Наваррой или Арагоном еще больше подорвал бы влияние Франции на Пиренейском полуострове, что было больной темой в то время, когда английские принцессы уже были замужем за королями Кастилии и Португалии. Брачный союз с Иоландой Арагонской был бы особенно неприятен, поскольку эта девушка уже была обручена с Людовиком II Анжуйским. Людовик рассчитывал на военно-морскую поддержку арагонцев в своей продолжающейся борьбе за отвоевание Неаполитанского королевства у дома Дураццо. Хуже всего то, что нынешние брачные планы Ричарда II лишали его возможности договориться о браке между ним и французской принцессой в рамках более широкого соглашения между двумя королями о восстановлении мира в Западной Европе и преодолении папского раскола. Французские агенты были спешно направлены в Памплону и Барселону, чтобы помешать английским предложениям, что они и сделали с некоторым успехом. Тем временем французским послам в Ирландии было поручено предложить английскому королю на выбор любую из трех подходящих кузин Карла VI. Послы добрались до Ричарда II в конце апреля 1395 года, вероятно, в Уотерфорде, где он принимал предложения ирландских вождей и завершал весьма успешную кампанию. Первоначальная реакция английского короля не зафиксирована. Ни одна из предложенных дам не была столь желанной, с дипломатической точки зрения, как иберийские принцессы. Но прежде чем Ричард II успел рассмотреть их предложение со своими советниками, французы значительно повысили ставки[1131].

Ричард II вернулся в Англию в мае 1395 года. Вскоре после его прибытия к нему явилось еще одно французское посольство с инструкциями предложить ему руку старшей дочери Карла VI Изабеллы, которой тогда было всего пять лет. Носителем этого предложения был не кто иной, как прозорливый реформатор морали и пропагандист крестовых походов Роберт Отшельник. Он привез с собой личное письмо от короля Франции, датированное 15 мая 1395 года, которое было составлено в экстатических и эмоциональных выражениях. Карл VI умолял английского короля помочь ему "восстановить стены давно разрушенного смертельной войной объединенного храма Божьего, которым являются Франция и Англия". Он писал о своих "слезных воспоминаниях о войне наших предков, которая длилась уже шестьдесят лет, лет, в течение которых произошло столько зла, погибло столько христианских душ, было разрушено столько церквей и изнасиловано столько женщин". Бог в Своей особой благости предназначил ему и Ричарду II, людям до сих пор невиновным в кровопролитии, задачу примирения двух народов, несмотря на противодействие окружающих. "Давайте сделаем себя помощниками Бога и будем твердо придерживаться призвания, к которому Он призвал нас, молодых людей, чтобы установить сладкий мир, которого жаждет все христианство". Этот замечательный дипломатический документ с его экстравагантной риторикой и высокопарными фразами, несомненно, был составлен не самим Карлом VI или кем-либо из его министров или чиновников. Чувства подлинные, но автором, скорее всего, был старый затворник из парижского монастыря целестинцев Филипп де Мезьер. К письму прилагался документ, который, несомненно, принадлежал ему. Письмо Филиппа к Ричарду II представляло собой пространный трактат, написанный в том же дискурсивном и аллегорическом стиле, который был заказан французским королем и молниеносно составлен за последние два месяца. Его главной целью было побудить Ричарда II одержать верх над внутренними противниками мира с Францией. В частности, Филипп пытался убедить английского короля отказаться от существующих брачных планов в пользу союза с Изабеллой, который будет служить более широким интересам мира между Англией и Францией. Он предвидел время, когда, заключив мир, два короля объединят свои усилия для преодоления папского раскола и изгнания турок из Восточной Европы[1132].

Это прямое обращение к эмоциям Ричарда II было проницательно рассчитано и в значительной степени соответствовало тому, что было известно о взглядах английского короля. Ричард II никогда не проявлял особого интереса к личному участию в крестовом походе, но крестоносный идеал привлекал его с тех пор, как он впервые принял при своем дворе Льва VI Армянского. Его давнее убеждение, что война была катастрофой для Англии и христианства, было основано, по крайней мере, частично на моральных убеждениях. Но оно все больше подкреплялось другими, более прозаическими соображениями. Финансовое положение короля постепенно ухудшалось на протяжении 1390-х годов, и эта проблема, которая в начале десятилетия была замаскирована неожиданными поступлениями, к 1395 году стала вызывать серьезное беспокойство. Парламент неохотно санкционировал государственные налоги после Лелингемского перемирия. Тем не менее, гарнизоны в Кале и Бресте, а также на шотландской границе оставались тяжелым финансовым обязательством, несмотря на приостановку военных действий. В то же время Ричард II дорогостоящим образом укреплял свои политические позиции дома, увеличивая размеры и пышность своего двора и число своих сторонников в графствах. Поэтому, когда Ричард II ответил, что он "очень доволен" письмом французского короля от 15 мая, его слова были больше, чем обычной дипломатической любезностью[1133].

С самого начала Ричард II принял решение о браке с Изабеллой и лично взял на себя задачу по продвижению этого проекта. В июле 1395 года Жан Фруассар прибыл в Англию после почти трех десятилетий отсутствия, вооруженный пачкой рекомендаций, чтобы собрать доказательства для своей истории. Он обнаружил, что страна живет сплетнями о текущих переговорах с Францией. Через несколько дней после высадки в Дувре хронист прибыл ко двору в замке Лидс и был представлен Ричарду II, которого он в последний раз видел во время крещения в соборе Бордо. Его рассказ о приеме наглядно демонстрирует напряженную обстановку при английском дворе. Гасконский рыцарь Жан де Грайи, который ехал с Фруассаром по лондонской дороге из Лидса, рассказал ему о текущем состоянии английской политики. Король, по его словам, был в восторге от французского брака. Как и Карл VI и его министры, он рассматривал это предложение в более широком контексте европейского мира. Слова, которые Жан де Грайи приписывал ему, возможно, были взяты из письма французского короля. Война с Францией длилась слишком долго, говорил Ричард II своим советникам. "Слишком много доблестных людей погибло, слишком много злодеяний совершено, слишком много разрушений и кровопролития. Все христианство ослаблено этой войной". Но проект брака с французской принцессой также возродил старые распри. За пределами королевского двора уже раздавались голоса несогласных. Некоторые заявляли, что они удивлены тем, что королю пришло в голову жениться на дочери своего врага. Одни считали, что принцесса слишком молода, другие — что она слишком француженка. Многое из того, что Грайи рассказал Фруассару, подтвердил сэр Ричард Стюри, советник, с которым хронист имел долгую беседу несколько дней спустя. Оба информатора Фруассара считали герцога Глостера главной угрозой положению короля. "Злобный и коварный", по словам одного, "гордый, высокомерный и опасный", по словам другого, Глостер все еще был горько обижен за свою роль в судебных убийствах 1388 года и опасался за свою способность обратиться к широкой общественности. Герцог Ланкастер, потенциально самый сильный союзник Ричарда II, находился далеко в Бордо. Глостер, уязвленный властью своего брата в Англии и напуганный его влиянием на короля, замышлял удержать его там на неопределенный срок[1134].

В течение нескольких месяцев сохранялась видимость единства путем выдвижения слишком высоких английских условий брачного союза. Торжественному посольству было поручено отправиться в Париж — первое английское посольство такого рода, появившееся во французской столице за многие годы. Его возглавлял Роберт Уолдби, архиепископ Дублина, который был одним из лучших в Англии экспертов по гасконским делам. Его сопровождал ветеран прошлых дипломатических конференций Джон Гилберт, епископ Сент-Дэвидса. Но главными действующими лицами были близкие друзья и соратники Ричарда II, Эдвард, граф Ратленд (сын Эдмунда Лэнгли) и Томас Моубрей, граф Ноттингем. Послы получили инструкции потребовать приданое в размере 2.000.000 золотых франков (333.334 фунта стерлингов), но им было предоставлено право по своему усмотрению снизить сумму до 1.000.000. В то же время, если атмосфера покажется им подходящей, они должны были предложить второй королевский брак между самим Ратлендом и младшей сестрой Изабеллы Жанной. Но территориальные требования заявленные послами стали главным препятствием на пути к прогрессу. Английским послам было поручено потребовать передачи всей территории, уступленной Англии по договору в Бретиньи, включая Пуату, северный Сентонж и Понтье, которые не были включены во французское предложение 1393 года, и все они должны были быть свободны от оммажа. Нормандия должна была отойти старшему сыну который родится в браке, а Анжу и Мэн — второму, и принадлежать "так же полно и совершенно, как любой король Англии когда-либо владел ими", что предположительно означало — как фьефом Франции. Шотландия должна была быть завоевана с французской помощью и закреплена за третьим сыном, если таковой родится. Вдобавок ко всему Ричард II хотел, чтобы ему позволили сохранить существующий герб с гербом Франции, совмещенным с гербом Англии. Эти экстравагантные требования, если бы они были удовлетворены, воссоздали бы во Франции английское государство, сравнимое с державой Анжуйской династии XII века. Вряд ли кто-то в Англии всерьез рассчитывал на то, что эти требования будут выполнены, ведь они были разработаны для того, чтобы использовать очевидное желание французского правительства к урегулированию, и, несомненно, ожидалось, что это спровоцирует торг. Министры Ричарда II, должно быть, надеялись, что в ходе переговоров французов удастся побудить отказаться от их настойчивого требования суверенитета над уступленными территориями, которое создало для него столько политических трудностей в Англии[1135].

Если так, то им суждено было разочароваться. Английские послы официально въехали в Париж в конце июля 1395 года, незадолго до возвращения герцогов Беррийского и Бургундского из Авиньона и оставались там в течение месяца. Нам рассказывают, что их великолепно развлекали, что их проживание обходилось французской казне в огромную сумму — 500 ливров в день, и что их пребывание было отмечено великолепными пирами в присутствии короля. Нет никаких записей об их беседах с французскими министрами. Но ясно, что герцоги Беррийский и Бургундский не были настроены рассматривать английские требования даже после их унижения от Бенедикта XIII. Вместо того чтобы вступить в переговоры, которые ожидал английский Совет, они отвергли требования послов и отказались обсуждать их дальше. Единственной сделкой, которую они были готовы рассмотреть, было длительное перемирие[1136].

Теперь Ричарду II пришлось столкнуться с дилеммой, которую его экстравагантные предложения лишь отсрочили. Длительное перемирие означало бы серьезное дипломатическое поражение. Оно принесло бы Франции почти все преимущества мира на целое поколение, но не потребовало бы от нее никаких территориальных уступок, которые так мучительно выторговывались в течение последних двадцати лет. Стороны просто останутся на тех территориях, которые они удерживали. Карл VI сохранил бы все юго-западные провинции, отвоеванные с 1369 года, включая те, которые его министры предложили уступить в 1393 году. Английскому королю оставалась лишь узкая полоска земли вдоль побережья Атлантического океана и берегов Жиронды — все, что осталось от герцогства Аквитания. Единственным преимуществом для Англии в такой сделке было то, что она позволила бы решить спорный вопрос суверенитета. Ричард II, несомненно, предпочел бы уступить в вопросе о суверенитете, но он пытался убедить Парламент одобрить этот курс в январе 1394 года и потерпел неудачу. Поэтому, решив добиться мира тем или иным способом, он решился на длительное перемирие без каких-либо условий, кроме руки Изабеллы Французской. Вначале он пытался ограничить перемирие пятью годами, но когда послы вернулись в Париж в октябре 1395 года, французский королевский Совет настоял на более длительном сроке. В течение следующих шести месяцев Ричард II согласился на двадцать лет, а затем на двадцать восемь. Похоже, что он ни с кем не советовался по поводу этого радикального разрыва с традиционной линией Англии на переговорах, кроме своего Совета и ближайших родственников и друзей[1137].

В Париже прогресс шел медленно. Дипломатические дела неоднократно прерывались в течение зимы, поскольку рассудок Карл VI неустойчиво перемещался между ясностью и жестокой депрессией. Его присутствие на аудиенциях и заседаниях Совета становилось все более нерегулярным. Придворные группировки боролись за влияние, пока слуги короля держали его под замком в его комнатах в отеле Сен-Поль, а за стенами дворца бушевали самые нелепые слухи. Сплетни о том, что он был околдован герцогиней Орлеанской, впервые появившиеся в 1393 году, стали настолько настойчивыми, что Валентина была вынуждена удалиться из Парижа в поместья своего мужа. Только в феврале 1396 года французский король, казалось, достаточно оправился, чтобы заниматься делами. 9 марта были окончательно согласованы условия с английскими представителями. Изабелла должна была выйти замуж за Ричарда II с приданым в 800.000 золотых франков (133.333 фунта стерлингов). Ни сама Изабелла, ни дети от этого брака не должны были претендовать на апанажи во Франции. Таким образом, предложение Ричарда II наделить их Нормандией, Анжу и Мэном было отклонено. Действующее перемирие должно было быть продлено на двадцать восемь лет до 29 сентября 1426 года и распространяться на союзников обеих сторон. Для его соблюдения были приняты тщательно продуманные меры, обусловленные горьким опытом последних двух десятилетий. На юго-западе, где patis и выкупы все еще по закону причитались капитанам рутьеров, была создана двухсторонняя комиссия для смягчения более обременительных соглашений.

Таким образом, шестидесятилетняя война закончилась безрезультатно. Не было достигнуто никакого соглашения ни о территориях, ни о оммаже, ни даже о притязаниях Англии на корону Франции. Ни один из главных вопросов, разделявших Англию и Францию со времен Филиппа IV Красивого и Эдуарда I, не был разрешен. При французском дворе результат был воспринят с большим удовлетворением. Герцог Бургундский отметил это событие роскошным пиром в отеле д'Артуа. Три дня спустя, 12 марта 1396 года, Ричард II был обручен по доверенности с Изабеллой на церемонии в Сент-Шапель, которую проводил великий апостол Пути отречения Симон де Крамо. Принцесса, которой не исполнилось еще и семи лет, сразу же стала называться в соответствии с французским придворным этикетом королевой Англии. В Париже царило радостное и оптимистичное настроение. Люди говорили, что война, которая была спровоцирована браком Изабеллы Французской с прадедом Ричарда II Эдуардом II, теперь будет закрыта его браком с другой Изабеллой. Тем более, добавляли они, что англичане не получат от этой сделки ни дюйма французской территории[1138].

Большой вопрос заключался в том, сможет ли Ричард II увлечь за собой английское политическое сообщество, когда этот факт будет оценен. Король не ожидал, что перемирие будет популярным. Он отозвал Джона Гонта из Гаскони в конце 1395 года, по крайней мере, частично для того, чтобы укрепить свои политические позиции. Он даже вынашивал идею обратиться за французской военной помощью для подавления восстания в Англии. Министры Карла VI, которые были хорошо информированы об английской политике в этот период, были обеспокоены. Они отправили своих послов, сопровождаемых грозной фигурой Роберта Отшельника, чтобы вразумить герцога Глостера, которого они правильно определили как самого опасного из раскольников. Глостер принял гостя с холодной вежливостью в своем поместье Плеши в Эссексе и выслушивал его эмоциональные речи в течение двух полных дней. Но он оставался таким же воинственным, как и прежде. Роберт, заметил он, может иметь доступ к ушам королей и принцев в обеих странах, но ему, Глостеру, лучше не прислушиваться к его советам в столь важном деле. Он винил своих братьев Ланкастера и Йорка в том, как все обернулось. Он пытался вразумить Йорка, но безуспешно. С Ланкастером даже не стоило спорить. Король не спрашивал его мнения, но если бы это зависело от него, он бы никогда не позволил французам отказаться от договора в Бретиньи. После трудностей последних нескольких лет никто не недооценивал способности Глостера создавать проблемы. Ричард II сообщил графу Сен-Полю, что его дядя по-прежнему имеет влиятельных союзников среди дворянства и активно пытается расшевелить лондонцев. И все же, когда дело было сделано, оказалось трудно собрать оппозицию против соглашения, которое ничего не решало и ни в чем не уступало, а лишь прекращало борьбу. Ричард II был осторожен, чтобы не дать Глостеру трибуну для нападок. Перемирие было официально провозглашено лишь в 1398 году, когда истекал срок предыдущего четырехлетнего перемирия. Судя по современным сообщениям, информации о нем было очень мало. И, что необычно для крупной дипломатической инициативы, король не консультировался с Парламентом и даже, насколько известно, с Большим Советом. На данный момент оппозиция оставалась приглушенной, к явному облегчению политиков обеих стран[1139].

* * *

28 марта 1396 года, примерно через три недели после того, как английские послы поставили свои печати на соглашениях в Париже, герцог Бургундский председательствовал на встрече в парижском отеле Сен-Поль, на которой были сделаны окончательные приготовления к началу балканского крестового похода. Длительная задержка лишила это предприятие большинства его руководителей. Джон Гонт, у которого пошатнулось здоровье и который был занят политическими проблемами в Гаскони и Англии, осенью отказался от участия в походе. Филипп Бургундский и Людовик Орлеанский отошли от дел вскоре после этого, почти наверняка потому, что их присутствие было необходимо во Франции на заключительных этапах переговоров с Англией. Номинальным руководителем экспедиции был назначен двадцатипятилетний наследник Филиппа Бургундского Иоанн, граф Неверский. В действительности командование осуществлялось его непосредственными подчиненными: Ангерраном де Куси, коннетаблем Филиппом, графом д'Э, адмиралом Жаном де Вьенном и маршалом Жаном де Бусико. Несмотря на присутствие нескольких немецких рыцарей и нескольких сотен английских и гасконских солдат под началом внебрачного сына Гонта Джона Бофорта, крестовый поход оставался преимущественно французским делом. Имена капитанов, служивших в нем, напоминают перекличку французских кампаний последних трех десятилетий во Франции и Фландрии, Испании, Италии и Шотландии. В течение мая по крайней мере три армии, насчитывающие в общей сложности около 10.000 человек, собрались на Роне и Саоне, а затем прошли через Германию и Северную Италию, чтобы направиться в Венгрию[1140].

В начале августа 1396 года, когда крестоносцы достигли Дуная, Ричард II вместе со своим канцлером и главными советниками отправился в Кале на встречу с герцогом Бургундским. Его главной целью было согласовать последние приготовления к приезду своей невесты. Он также хотел, по его словам, посетить город, который он никогда не видел; скрепить свои личные дружеские отношения с главенствующей фигурой во французском правительстве; и поговорить об преодолении папского раскола, о котором до сих пор он отзывался доброжелательно, но без твердых обязательств. Ричард II был ослеплен величием двора Валуа, богатством и очевидной прочностью французского государства. Не любитель делать что-то наполовину, он приложил все усилия, чтобы произвести на Филиппа впечатление своей собственной значимостью. Он проехал по улицам Кале, чтобы горожане в ливреях могли приветствовать его. Для первой встречи с французами он построил огромный деревянный аудиенц-зал и возглавил мессу в церкви Святого Николая, надев свою корону и неся свой скипетр. И он согласился, к большому удовлетворению Филиппа, объявить о своем переходе к Пути отречения — решение, принятое без каких-либо официальных консультаций с английской церковью, не по какой-либо другой причине, кроме как для того, чтобы заручиться благосклонностью герцога Бургундского. Была достигнута договоренность, что Ричард II встретится с Карлом VI на границе Кале в конце сентября, где будут обсуждаться нерешенные вопросы и делаться соответствующие объявления для всего мира. По этому же случаю ему будет передана Изабелла Французская.

Несмотря на великолепие встречи в Кале, в отношениях Ричарда II с дядей французского короля чувствовалась заметная настороженность. Филипп Бургундский знал, что в Англии существуют серьезные сомнения относительно перемирия, целесообразности французского брака и Пути отречения. Герцог Глостер и его друзья угрюмо смотрели, как Ричард II протягивает руку дружбы врагам своего отца и деда. Оксфордский Университет, который, как и большинство английской церкви, считал авиньонское папство политическим созданием французского правительства, совсем недавно отверг Путь отречения после дебатов, вызвавших яростный прилив антифранцузских настроений среди клерикальных памфлетистов Англии. В Кале Ричард II, казалось, постоянно оглядывался через плечо на состояние общественного мнения в Англии и искал безопасности в более тесных отношениях с Францией. В минуту откровенности он сказал герцогу Бургундскому, что хотя он и люди, которые были с ним, довольны достигнутым соглашением, никто из них не может быть уверен, что английский народ одобрит его[1141].

Встреча королей, о которой постоянно говорили с 1387 года, наконец, состоялась в конце октября 1396 года. Местом встречи была выбрана мрачная пограничная полоса на краю Кале между Гином и Ардром, которая более века спустя стала известна как Поле золотой парчи Генриха VIII. Потребовалась грандиозная операция по обе стороны Ла-Манша, стоимость которой была эквивалентна короткой военной кампании. Французский бюджет на это событие составил 100.000 франков (16.666 фунтов стерлингов) в дополнение к значительным суммам, которые должны были быть потрачены на питание и размещение в городах, через которые королевский кортеж должен был пройти на своем пути через северную Францию. Англичане, по сообщениям, потратили еще больше: 40.000 марок (26.666 фунтов стерлингов), согласно одной из оценок, четверть из которых ушла на подарки Карлу VI и французским королевским принцам. Была подготовлена огромная территория лагеря, на которой разместилось около 240 ярких павильонов и два больших шатра для приемов. Церемонии были тщательно срежиссированы. Утром 26 октября 1396 года Ричард II в сопровождении герцогов Ланкастера и Глостера выехал из Кале в сторону лагеря, а Карл VI в сопровождении герцогов Беррийского и Орлеанского прибыл из Сент-Омера. Каждого из них сопровождали 400 рыцарей и оруженосцев, вооруженных только мечами и кинжалами, а также безоружные пажи. Артиллерия, луки и арбалеты, по договоренности, держались на расстоянии. На следующий день после полудня оба монарха встретились у столба, врытого в землю в центре лагеря. Их свиты сошли с коней и преклонили колени на земле, после чего короли пожали друг другу руки и поцеловались. Королевские герцоги предложили им сладкие яства и вино с пряностями. Состоялся обмен драгоценными подарками. Затем оба короля рука об руку прошли во французский павильон, расположенный неподалеку, за ними последовали их советники. Там они беседовали наедине в течение четырех часов. Церемония была повторена на следующий день, несмотря на проливной дождь, и за ней последовала еще одна продолжительная конференция. Короли дали великую клятву соблюдать перемирие, никогда не вооружаться и не позволять другим вооружаться друг против друга и направить все свои силы на достижение официального мира "без уловок, хитростей и особых уговоров". Следующий день был воскресеньем. В понедельник же заплаканная принцесса Изабелла, одетая в платье из синего бархата, расшитое золотыми геральдическими лилиями, с диадемой из золота и жемчуга на голове, была внесена герцогами Беррийским и Бургундским в павильон Ричарда II и передана делегации английских дам во главе с герцогинями Ланкастер и Глостер. Через четыре дня, 4 ноября 1396 года, Изабеллу привезли в церковь Святого Николая в Кале, где Ричард II и обвенчался с ней. Принцессе не хватило пяти дней до седьмого дня рождения, а ее куклы были включены в ее гардероб. Первый взнос приданого, 300.000 золотых франков, был взвешен в день церемонии[1142].

Последняя встреча состоялась вечером следующего дня в зале Совета в цитадели Кале. Председательствовал Ричард II. С французской стороны присутствовали герцоги Беррийский и Бургундский и граф Мелёнский, с английской — герцоги Ланкастер и Глостер и граф Ратленд. Собравшиеся принцы выпустили нечто похожее на совместное коммюнике, охватывающее вопросы, которые, предположительно, были согласованы в ходе конференций последних нескольких дней. Во-первых, они заявили о немедленном снижении на четверть всех patis, взимаемых в настоящее время на гасконской границе. Эта уступка, хотя, несомненно, гуманная, была сделана за счет гасконских профессиональных солдат, которым причиталась большая часть этих patis. Во-вторых, они заявили, что, несмотря на длительное перемирие, которому обязался следовать Ричард II, переговоры о заключении постоянного мира будут продолжены. Однако не было принято никаких твердых обязательств ни по одному из основных вопросов, которые разделяли Англию и Францию. Дело оставалось на взаимную добрую волю двух королей и их представителей. Четыре королевских герцога должны были встретиться снова 1 апреля 1397 года, чтобы возобновить предыдущие обсуждения. В итоге было решено отправить совместное посольство в Рим и Авиньон. Король Кастилии уже согласился участвовать в этой делегации, и было предложено пригласить туда и германского короля. Послов должен был возглавить все тот же Роберт Отшельник. В их обязанности входило объявить двум претендентам на папский престол, что короли намерены навязать им Путь отречения. К концу сентября 1397 года ожидалось, что те отрекутся от престола, чтобы на их место можно было избрать третьего[1143].

Эти крупные уступки текущим внешнеполитическим целям Франции сопровождались еще одной, еще более примечательной, которая не была раскрыта в совместном коммюнике. За месяц до встречи на высшем уровне, 29 сентября 1396 года, правительство Карла VI заключило пятилетний военный союз с Флорентийской республикой. Французы обязались вмешаться в дела Италии, чтобы защитить город-государство, территория которого в то время была сильно стеснена капитанами и союзниками Джан Галеаццо Висконти. Взамен им должно было быть позволено присвоить, за ограниченным исключением, все, что они смогут завоевать во владениях Джан Галеаццо в Ломбардии. Через несколько дней, 4 октября, Карл VI обязался признать суверенитет Генуи. По условиям официального договора, который был скреплен агентами короля во дворце дожей в Генуе за день до его встречи с Ричардом II, генуэзцы передавали суверенитет города и его территории королю Франции, который обязывался защищать их от миланского Висконти. Их губернатором должен был быть назначен французский представитель. Король уже строил планы по претворению в жизнь своих обязательств. Он предложил провести армию через Альпы весной. Эти действия ознаменовали окончательный отказ Франции от союза с миланским деспотом и итальянской политики Людовика Орлеанского. Герольд Джан Галеаццо, которого видели стоящим среди группы герольдов у входа в шатер, где короли пировали, был внезапно лишен герба своего господина, удален из присутствия короля и получил приказ никогда больше не появляться при дворе. Тем временем Карл VI обратился к английскому королю с просьбой предоставить английский контингент для поддержки его вторжения в Ломбардию. Это было необычное предложение, так как проект не отвечал никаким заметным английским интересам. Он противоречил традиционной политике Англии, направленной на сдерживание амбиций Франции за пределами ее границ. Но Ричард II согласился принять в нем участие, очевидно, за свой счет. Им были обещаны значительные английские силы, 15.000 человек, согласно сообщениям, дошедшим до Италии, под командованием двух ближайших соратников Ричарда II, графов Ратленда и Ноттингема[1144].

Именно этот краткий момент согласия, кажется, представлен на Уилтонском диптихе в Национальной галерее в Лондоне, одной из самых красивых картин, сохранившихся с позднего средневековья, богатой загадочным политическим символизмом. Диптих, который Ричард II, вероятно, заказал вскоре после своей женитьбы на Изабелле, представляет собой небольшой переносной алтарь. Король изображен в возрасте своей коронации как идеализированный молодой человек в драгоценной короне. Его представляют Деве Марии и Младенцу Христу святой Иоанн Креститель и два английских святых короля, святой Эдмунд и святой Эдуард Исповедник, а вокруг толпятся ангелы, устремив на него свои взоры. Это поразительно нарциссический образ сакрального царствования, очень характерен для официальных портретов, которые Ричард II намеренно пропагандировал в последние годы своего правления. Король и ангелы носят его эмблему в виде белого оленя, а также золотые колье из семян дрока (planta genista), давшего имя династии Плантагенетов. Позади Девы Марии один из ангелов держит знамя Святого Георгия, на вершине которого находится эмалированная сфера с изображением Англии — зеленого, лесистого острова, над которым возвышается белый замок с башенкой, окруженный морем из серебряных листьев. Здесь, за два столетия до того, как Шекспир вложил эти слова в уста Джона Гонта, находился

Трон королевский, сей второй Эдем...

Самой природой сложенная крепость,

Счастливейшего племени отчизна,

Сей мир особый, дивный сей алмаз

В серебряной оправе океана...

(Перевод М. Донского)[1145]

Глава XVII.

Эпилог, 1396–1399 гг.

25 сентября 1396 года последняя великая армия крестоносцев, вышедшая из Западной Европы на восток, была уничтожена османским султаном Баязидом I Молниеносным под Никополем на Дунае вместе со своими венгерскими и валашскими союзниками. Французский контингент представлял лишь часть сил христианской коалиции, а общее командование принадлежало венгерскому королю Сигизмунду I Люксембургу. Но командиры французской тяжелой кавалерии настояли на том, чтобы возглавить атаку до того, как остальные были готовы, и без должной разведки позиций противника. Они приняли на себя основную тяжесть боя и проявили необычайное мужество и выносливость. Но они потерпели поражение из-за того, что противник превзошел их в тактике, дисциплине и численности. Жан де Вьенн был убит, защищая штандарт Нотр-Дам, в пылу сражения. Многие погибли вместе с ним. Тысячи других, выживших в битве, были убиты преследующими их турецкими сипахами[1146], утонули в Дунае, когда пытались бежать, или были казнены в загонах для пленных, когда все было кончено. Все лидеры французской армии были захвачены в плен с целью получения выкупа: Иоанн, граф Неверский, Ги де ла Тремуй, коннетабль Филипп, граф д'Э, маршал Бусико, Ангерран де Куси, Анри де Бар и Жак де Бурбон, граф Ла Марш. Сигизмунд I был более удачлив. Он бросил свою казну и армию на поле боя и бежал на галере вместе с Великим магистром госпитальеров, и в конце концов вернувшись домой через Черное море с помощью венецианцев. Когда короли Франции и Англии встретились со своими дядями и министрами на границе Кале, они все еще были в полном неведении о катастрофе, постигшей армию более чем за месяц до этого. Только в начале декабря первые беженцы с поля боя вернулись во Францию с новостями[1147].

В Англии герцог Глостер с трудом сдерживал свой восторг. Большие потери должны были ослабить Францию в военном отношении. Результат, сказал он своим приближенным, подтвердил то, что он всегда говорил об "этих французских гадах". Они не умели сражаться, когда позволяли испытывать себя в бою. Филипп де Мезьер, чья работа всей жизни была перечеркнута поражением, пришел к схожему выводу. Он считал, что никопольское отчаяние было Божьим наказанием французского рыцарства за его моральные недостатки. Их погубил тот же грех гордыни, который привел французские армии к гибели при Креси и Пуатье. Это потрясение изменило политические настроения в Западной Европе. Оно положило конец краткому моменту моральных угрызений, которые настроили большую часть рыцарского сословия против англо-французской войны в 1390-х годах. И это устранило плодотворную область сотрудничества между двумя нациями. В последующие годы будут новые призывы к крестовым походам с запада и несколько небольших экспедиций для укрепления обороны осажденного Константинополя. Но больше не было разговоров о великой англо-французской армии, которая освободит Иерусалим после того, как турки будут вытеснены из Восточной Европы. Оставались лишь грубые политические и стратегические реалии, которые существовали всегда[1148].

Первой проверкой общественного мнения Англии стало открытие Парламента в Вестминстере 22 января 1397 года. К сожалению, парламентский протокол, похоже, был сильно отредактирован, чтобы исключить открытые свидетельства оппозиции политике короля. Но запись, даже в усеченном виде, показывает, что дипломатия Ричарда II вызывала серьезные сомнения. Традиционную вступительную речь произнес новый канцлер, Эдмунд Стаффорд, епископ Эксетерский. Она была более чем обычна. О реальных делах сессии стало известно только через два дня, когда обе Палаты были созваны на закрытое заседание в трапезной Вестминстерского аббатства. Там они узнали от канцлера о планах Ричарда II отправить армию для поддержки амбиций Карла VI в Италии. Король хотел получить новую парламентскую субсидию, чтобы оплатить ее. Палата Общин была заметно встревожена. Когда парламентарии удалились, чтобы рассмотреть требования канцлера, очевидно, было много враждебных высказываний. Слухи об этом достигли ушей Ричарда II и вызвали вспышку ярости, которая теперь стала привычной. 25 января Палата Общин предстала перед королем в полном составе Парламента, чтобы принести язвительные извинения. Парламентарии заявили, что не осмеливаются критиковать итальянские планы Ричарда II, которые были полностью его делом. Но со своей стороны они не хотели бы иметь с ними ничего общего. Если он хочет вторгнуться в Италию вместе с королем Франции, он может сам заплатить за это. Ричард II, вместо того чтобы отвечать через своего канцлера, ответил лично. Он рассказал им, почему он решил принять участие в итальянской кампании. После многих лет страданий и разрушений, вызванных войной, сказал он, Англия нуждалась в длительном и надежном мире. Скорее всего, этого можно было достичь путем заключения самого тесного союза с Францией. Итальянская экспедиция усилила бы привязанность Карла VI к нему и к его королевству. Это побудит его прийти на помощь Ричарду II, если однажды она ему понадобится. Кроме того, сказал он, явно ссылаясь на войну между Миланом и Флоренцией, правители Англии и Франции как два "самых достойных и доблестных христианских государя" обязаны защищать слабых от тиранов. Он признал, что не может заставить их участвовать в расходах, но он имеет право направлять своих собственных солдат и использовать свои собственные деньги на любые цели, какие ему заблагорассудится[1149].

В феврале 1397 года Карл VI Французский снова впал в безумие, и итальянский проект был отложен на неопределенное время. Эта новость, которая, должно быть, дошла до Ричарда II во время заседаний Парламента, вполне возможно, принесла облегчение. Но Ричард II был занят укреплением своих отношений с французским двором на других фронтах. Как только он вернулся из Кале, он начал переговоры с герцогом Бретонским о передаче ему Бреста. 16 марта 1397 года было достигнуто соглашение об отказе от города в обмен на компенсацию в 120.000 франков (20.000 фунтов стерлингов) при единственном условии, что он не будет использоваться в качестве базы для наступательных операций против Англии или английского судоходства. Брест был окончательно передан представителям герцога в июне, после более чем полувековой военной оккупации. В Англии распространились слухи о том, что следующим будет Кале. Они почти наверняка не соответствовали действительности, но нашли свою аудиторию среди растущего числа людей, которые были разочарованы безрассудной политикой Ричарда II в отношении Франции. Тем временем, в апреле совместное англо-французское посольство, в котором Ричард II обещал участвовать, отправилось с безнадежной миссией в Авиньон и Рим с ультиматумом, призывающим двух претендентов на папский престол отречься от него[1150].

При всем своем восхвалении преимуществ более тесных отношений с Францией Ричард II получил очень мало взамен на свои уступки. Как только министры французского короля достигли своих собственных целей, они, естественно, потеряли интерес к переговорам о заключении постоянного мира, на который рассчитывали англичане. Конференция между королевскими герцогами обеих сторон, которая должна была состояться 1 апреля 1397 года, была отложена по просьбе французов по "различным причинам". Ричард II послал графов Ратленда и Ноттингема и сэра Уильяма Скроупа в Париж, чтобы добиться назначения новой даты, не позднее июня. От них отмахнулись с отговорками: с герцогом Беррийским не посоветовались; министры были заняты другими неотложными делами. Конференция так и не состоялась[1151].

Герцог Глостер, уже испытывавший отвращение к браку короля и убежденный, что Ричард II был обманут французами, был потрясен сдачей атлантических барбаканов на побережье Франции. В его глазах они представляли собой лучшую гарантию того, что Англия сможет вернуться к стратегии разрушительных шевоше во Франции, когда англичане восстановят уверенность в себе, что, несомненно, произойдет. В начале июля 1397 года гарнизон Бреста вернулся в Англию, полный негодования против правительства. Последним капитаном города был королевский фаворит Джон Холланд, граф Хантингдон, который, как и его предшественники, лично не присутствовал в городе и допускал задержки с выплатой жалования гарнизону. По условиям сделки Ричарда II с герцогом Бретонским гарнизон также потерял свои прибыльные patis в западной Бретани. Солдаты устроили демонстрации в Вестминстерском дворце и бунтовали на улицах Лондона, пока их не разогнали по пригородам. Герцог Глостер публично принял участие в этих волнениях. Фруассар цитирует длинную тираду герцога, обращенную к его помощнику сэру Джону Лейкенхиту, которая настолько реалистична, что хочется верить, что хронист лично слышал, как он говорил именно так.

Ей-богу, если я проживу еще два года в добром здравии, эта война разразится снова. Если я буду иметь к этому хоть какое-то отношение, мы покончим со всеми этими перемириями, приостановками вооружений, тайными соглашениями… Если бы у нас в Англии был настоящий король, который сражался бы с французами за наследие, которое они выманили у него, этот человек нашел бы для себя 100.000 лучников и 6.000 латников, готовых отдать свои жизни и имущество на его службе за Ла-Маншем. Но нет, у нас в Англии нет такого короля. Если бы он у нас был, он без колебаний показал бы себя во Франции. Никогда не было лучшего времени для вторжения во Францию, чем сейчас. Если мы нападем на них сейчас, они не будут сопротивляться. Люди нашего королевства любят хорошую битву. Они смело бросятся в бой ради жирной корысти, как это было во времена моего отца и моего брата принца Уэльского. Я — последний уроженец из королевских принцев дома Англии. Но если бы только я мог заявить о себе, я был бы первым: первым, кто вернулся бы к войне, первым, кто исправил бы все ошибки, которые по нашей глупости и мягкости мы позволили им сделать с нами. Наш повелитель король фактически заключил брачный союз со своим врагом. Так не должен вести себя настоящий воин. Нет, не в твоей жизни. Задница этого человека слишком тяжела, чтобы ее можно было сдвинуть с места. Все, чего он хочет, — это есть, пить и спать, танцевать, кутить и смеяться часами напролет с женщинами. Что это за жизнь для человека действия? Для человека, который серьезно относится к чести и оружию, или у которого еще остались силы… Все, что нам нужно, — это битва. Битва и победа — единственное, что сделает нас богатыми и позволит нам вернуть то, что принадлежит нам. Но вместо этого нам придется просто томиться, как мы делаем это сейчас и делали с тех пор, как мой племянник стал королем Англии. Так больше продолжаться не может. Конечно, страна рано или поздно очнется от того, что происходит. Этот король взимает большие налоги с купцов и они очень возмущены этим. Но никто не знает, что он делает с деньгами. Он раздает их людям, которые оказывают ему гнилую услугу, в то время как его народ страдает. Я говорю вам, что скоро в этой стране начнется великое восстание. Люди уже начинают жаловаться. Они не собираются долго мириться со всеми этими делами… Ты сам это увидишь, Лейкенхит, попомни мои слова[1152].

Герцог Глостер говорил как человек, оставшийся в одиночестве, покинутый своими бывшими союзниками. Расчет Ричарда II на то, что он сможет обойти враждебное отношение англичан к официальному договору, договорившись о длительном перемирии, похоже, сработал. Глостер пытался вызвать оппозицию внешней политике Ричарда II среди лондонцев. Но Лондон был подавлен недавними спорами с королем и ослаблен сильной депрессией в торговле шерстью. Глостер пытался напугать их сообщениями о скорой потере Кале, но Ричарду II удалось убедить представителей города, что ничего подобного не предполагалось. По словам Фруассара, герцог пытался заинтересовать графа Марча, вероятно, предполагаемого наследника престола, идеей стать главной фигурой переворота, который должен быть организован совместно с графами Арунделом и Уориком. Но молодой человек испугался прежде, чем Глостер успел развить эти предложения. Насколько обоснованными были эти слухи, сказать невозможно. Фруассар, вероятно, получал информацию от французских дипломатов при дворе Ричарда II, таких как граф Сен-Поль, который часто поставлял ему материал для его хроники. Как и другие советники Карла VI, Сен-Поль начал беспокоиться о стабильности правительства Ричарда II. Глостер, Арундел и Уорик были озлобленными людьми. Но никаких веских доказательств заговора против правительства Ричарда II так и не было обнаружено. Вероятно, эти сообщения отражали не более чем склонность Глостера к многословию[1153].

Ричард II, всегда страдавший паранойей по поводу скрытой измены, принял их за чистую монету. Посовещавшись с небольшой группой своих ближайших советников, он решил нанести упреждающий удар. 10 июля 1397 года король устроил пир в особняке графа Хантингдона в Колдхарборе. Были приглашены Глостер, Арундел и Уорик. Явился только Уорик. Внешне все выглядело дружелюбно и пристойно, но в конце трапезы он был арестован. Арундел чутьем почуяв неладное заперся в своем замке в Райгите, но Ричард II, используя брата графа, архиепископа Кентерберийского, как посредника, убедил его сдаться. Что касается Глостера, то его заявления о болезни были вполне искренними, так как он лежал прикованным к постели в Плеши. Ричард II, помня о событиях 1387 года, решил, что его дядя наверняка собрал вокруг замка большое войско. Он поспешно собрал собственную армию, состоящую из придворных рыцарей, пэров, присутствовавших на пиру, и большого числа лондонцев, набранных мэром по первому требованию. Все вместе они шли всю ночь и перед рассветом прибыли в Плеши. Старый замок Богун стоял на возвышенности над рекой. Все было спокойно. Большинство домочадцев Глостера были в отъезде. Не было никаких признаков большого вооруженного лагеря, который король ожидал обнаружить. Герцог, пробудившись ото сна, вышел ему навстречу в сопровождении своей расстроенной супруги и в окружении каноников близлежащего колледжа. Ричард II подошел к своему дяде, взял его за руку и лично арестовал. Согласно кентерберийскому хронисту, Глостер умолял дать ему гарантию, что его жизнь будет пощажена. "Ты получишь такую же милость, какую проявил к Саймону Берли", — ответил Ричард II. Всех трех дворян сначала отвезли в лондонский Тауэр. Вскоре после этого Уорик был отправлен в замок графа Ратленда в Кэрисбрук на острове Уайт. Глостера отвезли в цитадель Кале, вероятно, самое безопасное место во владениях Ричарда II, подальше от любопытных глаз и злых языков[1154].

Ричард II арестовал трех бывших лордов-апеллянтов, потому что считал, что они замышляют отменить соглашение с Францией. Даже когда стало очевидно, что в Плеши не было войск, и что ни Уорик, ни Арундел не имели ни сил, ни сторонников, чтобы помышлять о восстании, король продолжал верить, что доказательства заговора будут найдены. Он выпустил прокламацию, в которой заверил своих подданных, что не пытается свести старые счеты. Однако, когда стало ясно, что никакого заговора не было, Ричарду II пришлось искать другие основания для содержания их под стражей. Это неизбежно означало раздувание углей кризиса предыдущего десятилетия. Это был опасный политический курс. В то время сотни видных людей в Лондоне и графствах поддерживали лордов-апеллянтов. Люди боялись за свою жизнь и имущество, если события предыдущего десятилетия станут ворошить. Существовала серьезная опасность того, что их подтолкнут к вооруженному восстанию. По всему королевству были организованы шествия и публичные молитвы за узников. И все же у короля не было выбора, если только он не пойдет на еще больший риск — освободить своих врагов, чтобы они составили новую оппозицию его правлению. Поэтому 13 июля, через два дня после арестов, он созвал 2.000 лучников из Чешира. Примерно через десять дней он удалился в безопасное место в замке Ноттингем. Там, в большом зале, 5 августа 1397 года он встретился со своими ближайшими политическими союзниками, чтобы решить, что делать с заключенными. В результате было принято решение предать их суду Парламента в сентябре за различные акты государственной измены, совершенные в период с 1385 по 1389 год. Были составлены обвинения. Еще одним отголоском предыдущего кризиса стала процедура апелляции, аналогичная той, которую три лорда придумали для использования против министров короля десять лет назад. Тогда было продемонстрировано ее главное преимущество: она позволяла суммарно приговаривать обвиняемых к смерти практически без возможности выступить в свою защиту[1155].

Это было удобным решением в случае с Арунделом и Уориком. Но публичный суд над дядей короля, даже с помощью такой поверхностной процедуры, создавал серьезные проблемы для Ричарда II, что он вскоре начал осознавать. Джон Гонт должен был председательствовать на суде, как Верховный стюард Англии. Было далеко не очевидно, что он будет готов осудить своего собственного брата. Даже если Глостеру удастся предъявить обвинение, он, несомненно, будет защищаться со свойственным ему красноречием. У него было много сторонников, особенно в Лондоне и он мог произвести значительное впечатление на слушателей. Все это дело могло легко превратиться в дознание по поводу внешней политики короля. Итак, примерно в середине августа Ричард II и его кузен Ратленд решили просто убить герцога. Они поручили Моубрэю, который в качестве капитана Кале держал Глостера под стражей, проследить за этим. О том, что произошло дальше, стало известно в результате судебного расследования произведенного в начале следующего царствования. Моубрей отбыл в Кале. Примерно в конце августа король, полагая, что его приказ был выполнен, объявил по всей Англии, что Глостер умер 25 числа этого месяца от естественных причин. На самом деле Моубрей струсил. Вскоре после этого он вернулся из Кале и со стыдом признался, что не смог заставить себя совершить это преступление. Король был в ярости. Моубрей был в ужасе за свою жизнь. Он вернулся в Кале, решив предать Глостера смерти "из-за страха перед королем и избегая собственной смерти".

Примерно в начале сентября 1397 года герцога Глостера убедили сделать признание, предположительно пообещав королевскую милость. Сэр Уильям Рикхилл, один из судей Суда общего права, был разбужен от сна посреди ночи в своем доме в Кенте королевским гонцом, который велел ему немедленно отправиться в Кале, где Моубрей даст ему свои инструкции. Рикхилл прибыл в замок Кале рано утром 8 сентября и был принят Моубреем, вручившим ему письмо, запечатанное в Лондоне примерно за три недели до этого, с приказом записать то, что скажет герцог. В течение дня Глостер продиктовал своему капеллану документ на английском языке и вечером передал его судье. Это было замечательное заявление. Глостер признал все, что против него выдвигалось. Он играл ведущую роль в событиях 1386–88 годов. Он "действовал нечестиво и против королевского имущества и королевской власти". Он пришел вооруженным в присутствие короля и оскорбил его в присутствии его подданных. В декабре 1387 года он ненадолго сместил короля с престола. За все эти преступления он отдавался на милость короля и умолял пощадить его. Вскоре после того, как Рикхилл ушел с документом, Глостера отвели из замка на постоялый двор в городе, где в задней комнате его ждали один из придворных Ричарда II с несколькими слугами Ратленда и Моубрея. Они сказали ему, что король приказал убить его и дали ему время исповедаться в своих грехах священнику. Затем они схватили его и задушили перьевым матрасом[1156].

Парламент собрался в Вестминстере 17 сентября 1397 года. Позже Ричарда II обвинили в том, что он использовал шерифов для проведения выборов, и есть некоторые косвенные доказательства того, что так оно и было. Среди членов Парламента было много королевских сторонников, пенсионеров и чиновников, а также много клиентов друзей и министров короля. Остальные были потрясены сопровождающими короля лицами и управляющими делами. В присутствии Ричарда II в Кингстоне на Темзе перед самым открытием Парламента состоялся большой сбор войск. Ядром армии был королевский корпус чеширских лучников, грубых земляков, по словам Томаса Уолсингема, которые высокомерно гарцевали по дорогам, сбивая с ног тех, кто вставал у них на пути, и вскачь проносились по улицам Лондона. Поскольку Вестминстер Холл перестраивался, собрание проводилось в большом шатре в дворцовом дворе с открытыми боками, через которые были видны ряды солдат, стоящих по флангам. Когда канцлер, епископ Стаффорд Эксетерский, поднялся, чтобы произнести вступительную речь, он взял в качестве темы слова пророка Иезекииля. "Над всеми ними будет один Царь, — провозгласил он, — и не будут они больше двумя народами". Затем последовала замечательная оратория о полноте власти короля и обязанности подданных повиноваться, в которой почти ничего не говорилось о делах, ради которых был созван Парламент. На следующий день Палата Общин продемонстрировала свою покладистость. Они избрали спикером одного из самых доверенных министров Ричарда II, красноречивого манипулятора и подхалима сэра Джона Бюсси. Он и руководил большинством последующих заседаний. По предложению Бюсси был отменен указ о создании Правительственной комиссии в 1386 году. Были отменены помилования, которые короля побудили дать апеллянтам по завершении Беспощадного Парламента 1388 года. Дополнительное помилование, которое было даровано графу Арунделу в 1394 году, также было отменено. Затем собрание объявило изменой любое дело, в котором человек замышлял смерть или низложение короля или "выступал против короля, чтобы вести войну в его королевстве"[1157].

Эти решения положили начало суду над тремя заключенными и архиепископом Арунделом, который служил их главным советником во время кризиса 1386–88 годов. Процесс был жестоким даже по меркам Беспощадного Парламента, по образцу которого он проводился. Первым, 21 сентября 1397 года, было рассмотрено дело графа Арундела. Председательствовал на суде его старый враг герцог Ланкастер. Гонт лишил обвиняемого всех знаков статуса и изводил его, пока тот пытался защищаться. Граф отвечал энергично и с достоинством. Но у него не было никакой защиты, кроме помилования, а оно было отменено "королем, лордами и нами, верными представителями общин", как сказал Бюсси. "И где же эти верные представители общин?" ― произнес в ответ Арундел, фразу ставшую знаменитой. Но это принесло ему мало пользы. Он был приговорен к смерти после слушания, которое длилось не более нескольких минут после того, как были зачитаны обвинения. В тот же день он был обезглавлен на Тауэр-Хилл. Три дня спустя его брат архиепископ был также осужден и пожизненно изгнан из королевства. Позднее Папу Римского убедили лишить его сана и назначить на его место королевского казначея. 24 сентября Палата Лордов приступила к посмертному суду над герцогом Глостером. Формальности были тщательно соблюдены. Моубрей, вызванный для предъявления подсудимого, заявил, что не может этого сделать, поскольку тот мертв. На следующий день отредактированная версия признания Глостера была зачитана в Парламенте. После этого он был объявлен предателем, а все его имущество конфисковано в пользу короля. Граф Уорик представший перед судом последним, 28 сентября, представлял собой жалкое зрелище. В возрасте около шестидесяти лет он потерял всякий интерес к политике. "Рыдая и скуля", он признал все, в чем его обвиняли, и умолял сохранить ему жизнь. Он был приговорен к смерти, но его помиловали и сослали на остров Мэн[1158].

После осуждения Уорика Парламент был распущен до нового года. Когда 27 января 1398 года заседания возобновились, они проходили в небольшом провинциальном городке Шрусбери, вдали от напряженной обстановки Лондона и недалеко от Чеширского пфальца, где была сосредоточена вооруженная сила короля. Теперь все решения Беспощадного Парламента были объявлены недействительными, и проскрипции были возобновлены против сторонников Глостера и его друзей. Выбор, судя по всему, был достаточно произвольным. Главными жертвами стали сэр Томас Мортимер, сэр Джон Чейн и Джон, лорд Кобэм, все они стали жертвами неясных обид. Мортимер провинился тем, что убил одного из лейтенантов де Вера в битве на мосту Рэдкот. Он укрылся в Шотландии и был недоступен для королевской мести. Чейн был старым солдатом, воевавшим во Франции, и, вероятно, был привлечен к суду потому, что был сторонником и советником герцога Глостера. Кобэм, давний слуга короны, которому было уже более восьмидесяти лет, был привлечен к суду за то, что был членом Правительственной комиссии 1386–87 годов. Он защищал свое поведение в серии резких обменов мнениями с королем и герцогом Ланкастером. Осужденный, как и другие, он отказался поблагодарить короля за замену смертного приговора пожизненным изгнанием на Джерси. "Я надеялся обрести вечную жизнь гораздо раньше", — сказал он. Что касается последователей бывших лордов-апеллянтов, которых было много, то Ричард II объявил, что за исключением пятидесяти человек все они будут помилованы при условии, что явятся признать свои преступления. Но король отказался назвать имена этих пятидесяти человек, что явно было намеренной попыткой посеять неуверенность и страх среди тех, кто перечил ему в прошлом или мог помышлять об этом в будущем. В течение следующего года более пятисот человек подали прошения о помиловании, заплатив за эту привилегию значительные суммы. Для Ричарда II эти события ознаменовали выход подавляемой десятилетиями ненависти, но они также поляризовали английское общественное мнение и разрушили негласный компромисс, на котором строилась английская политика с 1389 года. Как позже Ричард II писал византийскому императору, он "собрал всю мощь своей доблести, простер руку против своих врагов и по милости Божьей и собственной доблести обрушился на шеи гордых и высокомерных и свалил их, как растения под ногами, не только под стебель, но даже под корень"[1159].

Приговоры против бывших лордов-апеллянтов и их друзей были прелюдией к намеренному усилению власти короля и утверждению центрального контроля над графствами, что даже в то время люди называли тиранией Ричарда II. Ричард II вознаградил своих друзей и сторонников щедрым распределением почестей, которые должны были сделать их (по словам их жалованных грамот) "силой скипетра короля". Не менее пяти новых герцогов были созданы путем повышения в должности из числа существующих пэров. Моубрей стал герцогом Норфолком, а Ратленд — герцогом Албемарлом. Единоутробный брат короля Джон Холланд, граф Хантингдон, стал герцогом Эксетером, а брат Холланда Томас, граф Кент, — герцогом Сурреем. Сын Джона Гонта, Генрих Болингброк, был возведен из графа Дерби в герцога Херефорда. Сын Гонта от Екатерины Суинфорд, который только недавно был узаконен и возведен в пэры как граф Сомерсет, стал маркизом Дорсетом. Три ближайших друга короля впервые вошли в число пэров: Сэр Уильям Скроуп, один из главных авторов судебного процесса над бывшими лордами-апеллянтами, стал графом Уилтширом; давний адъютант короля, сэр Томас Перси, стал графом Вустером; а Томас, лорд Диспенсер, стал графом Глостером. Ральф Невилл, главный соперник Перси на северной границе, стал графом Уэстморлендом. Богатства осужденных, включая обширные владения Уорика и Арундела, были распределены между получившими повышение герцогами для поддержания их достоинства. Ричард II, несомненно, верил, что уничтожение его врагов принесет внутренний мир в Англию после раздоров последних двух десятилетий. Однако со стороны все выглядело иначе. Существует множество свидетельств того, что новый режим вызывал неприязнь и недовольство, и что месть короля не закрыла жестокую главу в истории Англии, а вновь открыла все старые раны. По словам Томаса Уолсингема, за казнью Арундела на Тауэр-Хилл наблюдала сочувствующая толпа. Распространились слухи о чудесах происходящих на его могиле в церкви монастыря августинцев Остин Фрайарс. Люди получившие новые повышения в титулах были широко осмеяны в народе как duketti (герцогишки)[1160].

* * *

Мнения Глостера о слабости Франции и силе Англии были абсурдными, но он был совершенно прав в отношении брака короля и длительного перемирия с Францией. Ни одного опытного дипломата не мог удивить отказ французского правительства возобновить переговоры о заключении постоянного мира после того, как французы получили обязательство о прекращение военных действий. Действительно, сам Ричард II, похоже, смирился с этим фактом к лету 1397 года и вопрос был тихо закрыт. Но, хотя изменение французской позиции привело к неизбежному охлаждению отношений с Францией, обе стороны остались привержены перемирию. Были приняты меры по обеспечению его соблюдения на гасконской границе, где вечная анархия региона продолжала порождать все новые инциденты. Была предпринята совместная дипломатическая кампания по распространению перемирия на Кастилию и Португалию, где с тех пор, как Джон Гонт заключил мир с Хуаном I, продолжалась безрезультатная пограничная война; и на Шотландию, где неэффективное правительство пыталось сохранить контроль, а пограничные лорды нарушали перемирие из года в год. Тем не менее, отношения между французским и английским дворами оставались корректными и даже сердечными. Регулярный поток гостей проходил через Ла-Манш в обоих направлениях. Но после того, как французы прервали переговоры о заключении постоянного мира, Ричард II больше не хотел отождествлять себя с их растущими европейскими амбициями. Больше не было разговоров об отправке английской армии на помощь Карлу VI в Ломбардию. В июле 1397 года, когда Карл VI ненадолго очнулся от безумия, французы попытались возродить этот проект и отправили Рено де Три в Англию, чтобы попросить английской поддержки. Но Ричард II уже не хотел иметь с этим ничего общего, а следующем году он даже сделал предложение Джан Галеаццо Висконти[1161].

Ричард II оказался столь же переменчивым и в вопросе о церковном расколе. Пообещав герцогу Бургундскому продвигать Путь отречения, он больше ничего не сделал для этого после лета 1397 года. По словам министров Карла VI, когда совместное англо-французское посольство прибыло в Рим, чтобы предъявить Бонифацию IX свой ультиматум, английские священнослужители, участвовавшие в миссии, отнюдь не присоединились к попыткам французов свергнуть Бонифация IX с трона. В мае 1397 года английское посольство присутствовало на заседании германского Рейхстага во Франкфурте, якобы для того, чтобы заручиться поддержкой планов французского правительства по борьбе с церковным расколом. Но их главной целью, по-видимому, была вербовка союзников для Англии среди германских государств и продвижение фантастической схемы, придуманной двумя курфюрстами, чтобы представить Ричарда II в качестве кандидата на германский престол. В июле 1398 года, после того как собор французской церкви более месяца совещался в Париже под присмотром министров Карла VI, было объявлено, что Франция в одностороннем порядке выходит из повиновения авиньонскому Папе и не признает ни одного претендента, пока не появится тот, чьи права будут неоспоримы. Вскоре после этого французская армия прибыла в Авиньон, чтобы осадить Бенедикта XIII в его дворце при поддержке коллегии кардиналов и населения города. Французы требовали от Ричарда II аналогичных действий в отношении Бонифация IX. Но Ричард II ничего не предпринял и, в конце концов, заключил с римским Папой свое собственное соглашение[1162].

Из-за скудости документальных свидетельств за эти годы трудно восстановить отношение французских министров к своенравной и изменчивой дипломатии Ричарда II. Но ясно, что даже если они не могли иметь Ричарда II в качестве союзника, они были полны решимости не допустить, чтобы он стал врагом. Растущие амбиции Франции в других направлениях зависели от поддержания перемирия с Англией. В 1397 году Генуя приняла французского губернатора. Королева и герцог Бургундский продолжали свои попытки оспорить господство Джан Галеаццо Висконти на североитальянской равнине даже после того, как стало ясно, что король не сможет провести армию через Альпы с английской помощью или без нее. На юге Людовик Анжуйский с трудом удерживал Неаполитанское королевство при периодической французской поддержке, поскольку возродившаяся сила дома Дураццо постепенно захватила его территорию и загнала французского принца в столицу. В 1398 году около 1.200 французских солдат были отправлены под командованием маршала Бусико на защиту Константинополя. Все эти начинания зависели от того, сохранит ли Франция мир с Англией. Но главным приоритетом французского правительства в эти годы было дать возможность герцогу Бургундскому замкнуть свою хватку на герцогствах и графствах немецких Нидерландов, расположенных к востоку и северу от Фландрии, территориях, которые он приобретал для своей семьи путем договора, наследования или политического давления: Брабант, Эно, Голландия, Зеландия, Лимбург, Люксембург и полуавтономные епископальные города Турне и Камбре. Весь этот регион окажется под бургундским контролем в начале XV века. Филипп рассчитывал на длительное попустительство или, по крайней мере, пассивность правительства Ричарда II перед лицом, быстрого и угрожающего расширения влияния Франции в Северной Европе. В марте 1398 года представитель Филиппа, излагая претензии своего господина на управление герцогством перед Брабантскими Штатами в Брюсселе, не скрывал этого. По его словам, масштаб территориальных интересов Филиппа был лучшей гарантией их безопасности от врагов за Рейном. "В случае необходимости мой господин и его наследники будут иметь за своей спиной всю мощь Франции и Англии"[1163].

У герцогов Беррийского и Бургундского была еще одна причина для нежного отношения к Ричарду II. Перемирие с Англией позволило им направить крупные суммы денег из доходов короля в свой карман. В 1390-х годах повод для военных налогов исчез, но сами налоги не исчезли. После Лелингемского перемирия продолжали взимать налог с продаж (aides) и габель, хотя и в несколько уменьшенном размере. Талья, которая была, вероятно, самым ненавистным из французских налогов, была возрождена. В 1396 году была собрана одна талья, а в следующем году — еще одна. Доходы французского государства оставались исключительно высокими для страны, находящейся в состоянии мира, а военные расходы снизились до самого низкого уровня с 1330-х годов. Герцог Бургундский, который был главным бенефициаром этой политики, удвоил свою пенсию от короля в течение нескольких недель после возвращения к власти в 1392 году и еще более чем удвоил ее к 1397 году. К концу десятилетия он получал из королевской казны ежегодный доход в размере почти 80.000 золотых франков (около 13.000 фунтов стерлингов) в дополнение к подаркам и займам еще на такую же сумму. Эти средства позволяли Филиппу поддерживать свое великолепное государство и реализовывать свои политические амбиции за пределами восточных и северных границ Франции, одновременно укрывая своих фламандских и бургундских подданных от высокого уровня налогов, преобладавшего в остальной Франции. Поступления других принцев были меньше, но все равно впечатляли. Они позволили королеве приобрести обширные земельные владения в Иль-де-Франс, герцогу Беррийскому — наполнить сокровищами свои замки и дворцы в Париже, Берри и Оверни, а герцогу Орлеанскому — приобрести большие земельные владения в долине Луары и Шампани. Река пенсий, подарков и субсидий текла в кошельки их клиентов из числа придворной знати и высших чиновников. Великолепие этих лет отражено в пирах, зданиях, иллюминированных рукописях, тканях и украшениях, которые ослепляли впечатлительного Ричарда II, привлекали ремесленников, авантюристов и профессиональных игроков со всей Европы и сделали Париж в конце XIV века центром европейской моды и роскоши[1164].

* * *

Что нарушило расчеты герцога Бургундского, так это резкий разрыв отношений Ричарда II со значительной частью английского баронства и новый кризис в отношениях между Людовиком Орлеанским и его дядями.

После Вестминстерского Парламента в сентябре 1397 года Ричард II держался подальше от Вестминстера, ведя кочевую жизнь со своим двором в центральной и западной Англии. Огромное приданое его супруги, конфискованное имущество бывших лордов-апеллянтов, доходы от продажи помилований и различные финансовые операции наполнили его казну и сделали его на время независимым от парламентского налогообложения. В последующие месяцы король приступил к укреплению своей власти. Он назначил друзей и клиентов в офисы шерифов и создал в графствах целую армию своих приближенных. Тем временем повседневное управление королевством осуществлялось через небольшой Совет, состоявший почти полностью из постоянных членов: трех государственных чиновников, все они были церковниками, полностью лояльными королю; старого друга и соратника короля Уильяма Скроупа, теперь графа Уилтшира; юристов Лоуренса Дрю и Ральфа Селби; и печально известного трио — сэра Джона Бюсси, сэра Генри Грина и сэра Уильяма Багота. Уолсингем ярко описал Бюсси как "в меру жестокого, чрезмерно амбициозного и жадного до чужой собственности" и считал, что Багот и Грин были не лучше. Кузен Ричарда, граф Ратленд, стал главным фаворитом короля. По словам сэра Уильяма Багота, король даже подумывал об отречении от престола в его пользу[1165].

Пэры, как старые, так и новые, были в значительной степени исключены из королевского Совета. Большинство из них, кроме узкого круга друзей Ричарда II, относились к нему с подозрением и недоверием, которое временами граничило с паранойей. В частной беседе с королем вскоре после того, как он был отправлен в ссылку на континент, архиепископ Арундел сказал ему, что он ожидает, что "другие лорды" последуют за ним в ближайшее время. К удивлению архиепископа, Ричард II ответил, что это вполне возможно и что он сам вполне может быть изгнан из королевства своими подданными. Очевидно, что король считал себя в постоянной опасности перед аристократическим переворотом. Он держал личную охрану из трехсот буйных чеширских лучников, небольшую постоянную армию, которая следовала за ним повсюду, и еще несколько сотен человек в резерве. Уолсингем называл их "деревенскими смутьянами… которые в своей стране считались бы недостойными стягивать сапоги своих господ". Чеширская гвардия короля была лишь самым заметным симптомом его сильной неуверенности в себе. "Спи спокойно, пока мы бодрствуем, Дик, и ничего не бойся, пока мы живем", — сказал однажды нервному королю капитан его гвардии. В марте 1398 года Ричард II даже ввел систему цензуры, по которой, теоретически, все письма, покидающие страну (кроме тех, что касались чисто коммерческих дел), должны были быть представлены Совету вместе со всеми входящими письмами, адресованными "лордам и великим людям"[1166].

Насколько оправданы были опасения Ричарда II? В 1397 году риск переворота, вероятно, был очень мал, но рано или поздно амбиции и методы Ричарда II должны были привести к напряжению, которое будет трудно сдержать. С XII века ни одному английскому королю не удавалось долго править без поддержки высшего дворянства. В обществе, в котором богатство и влияние основывались на владении землей, распределение владений между крупными аристократическими семьями было вопросом очень деликатным. Нынешняя структура землевладения в Англии, сложившаяся после потрясений времен правления Эдуарда II и первых лет правления Эдуарда III, сохранялась на протяжении двух или трех поколений. Но Ричард II, похоже, намеревался провести масштабное перераспределение в пользу короны и нового дворянства, которое разделяло его собственное возвышенное представление о короне. Граф Уорик был лишен великого лордства Гауэр в южном Уэльсе по решению Королевской судебной палаты в 1396 году, которое носило все признаки политической манипуляции. После падения Уорика и Арундела в следующем году последовала конфискация всех владений Бошампов и Фицаланов. Впереди было еще много интересного. Юный Томас Диспенсер, друг и подопечный короля, которого он сделал графом Глостер, был призван претендовать на огромное наследство, конфискованное у его предков после падения Эдуарда II за семьдесят лет до этого. Когда молодой граф Марч был убит в стычке в Ирландии в 1398 году, Ричард II получил в свое распоряжение все наследство Мортимеров в Англии, Уэльсе и Ирландии, включая великое валлийское лордство Денби. Не случайно большая часть земель, перешедших из рук в руки в ходе этих потрясений, находилась в Уэльских марках — регионе крупных, консолидированных лордств, дававших весомые доходы и большое количество солдат, владельцы которых осуществляли необычную для других регионов степень личного контроля за территориями. Ричард II, который уже контролировал Честер и Флинт, похоже, сознательно пытался расширить свою цитадель, наращивая владения короны и ее союзников на границах с Уэльсом и прилегающих частях северо-западной Англии. Но даже в других регионах, где структура землевладения была более раздробленной, безразличие Ричарда II к давно устоявшимся титулам, его безжалостность в отмене ранее выданных помилований и вынесенных решений и его решимость отомстить тем, кто был виновен в унижениях 1380-х годов, оставили в Англии мало людей, которые могли чувствовать, что их жизнь и их имущество в полной безопасности[1167].

Повышение среди пэров Ричарда II в сентябре 1397 года вскрыло глубокие разногласия даже среди тех, кого он считал своими друзьями. Некоторые из них полностью связали себя с переворотом Ричарда II из личных убеждений, амбиций или их сочетания. Другие придерживались более двусмысленной позиции. Два новых герцога, Моубрей и Болингброк, сами были в числе лордов-апеллянтов 1387 года. Они получили новое помилование за свои преступления, но Моубрей, например, сомневался, что такие милости многого стоят. Он согласился принять участие в судебном преследовании своих бывших коллег, но со временем ему становилось все более не по себе. Он сопротивлялся приказу короля убить герцога Глостера до тех пор, пока мог. Он не явился в суд в первый день процесса над Арунделом и Уориком и публично выступил против предложения аннулировать акты Беспощадного Парламента. Генрих Болингброк находился в несколько ином положении.  Ричард II никогда не любил его и не привлекал в свой внутренний круг советников, не поручал ему дипломатических дел или других важных государственных вопросов. По словам сэра Уильяма Багота на его суде в 1399 году, Ричард II однажды сказал ему, что Генрих "в душе был никчемным человеком и всегда им будет". Но он был наследником самого богатого и могущественного дворянского дома в Англии и вторым в линии наследования престола после своего отца. У него также была значительная личная поддержка, причем не только среди многочисленных приближенных и клиентов дома Ланкастеров, но и среди более широкой публики, привлеченной его обаянием и репутацией рыцаря и крестоносца. Правда заключалась в том, что Ричард II боялся его, ведь когда-нибудь Болингброк вступит в наследство своего отца и получит право играть видную роль в государственных делах, будь он другом или врагом. Король реально опасался, что его кузен станет центром оппозиции его правлению. Со своей стороны, Болингброк вряд ли одобрял убийство герцога Глостера и не питал иллюзий относительно того, кто несет за него ответственность. Он также не мог быть уверен, что растущий аппетит Ричарда II к конфискациям и его постоянное наступление на крупные аристократические поместья не обернется в один прекрасный день против дома Ланкастеров. Атмосфера при дворе была отравлена капризной ненавистью короля, его неуверенностью, подозрительностью и ужасными вспышками гнева, а также безропотным повиновением окружающих. "Кто из вас, если бы Ричард II чего-то захотел, отказался бы подчиниться или посмел перечить ему?" — спросил его советник сэр Уильям Багот у своих обвинителей на суде в 1399 году[1168].

Почти наверняка именно Багот предложил план уничтожения дома Ланкастеров вскоре после закрытия Вестминстерского Парламента. План состоял в том, чтобы арестовать Ланкастера и Болингброка, пока двор находился в Виндзоре, и предать их смерти. Затем сговорчивый Парламент должен был отменить семидесятилетней давности статуты, отменившие приговор Томасу Ланкастеру в 1322 году. Поскольку эти статуты были юридической основой ланкастерских владений, в результате все обширные земельные владения Джона Гонта были бы переданы короне. Немногие вещи свидетельствуют о разрушении древней преданности больше, чем шаг этого человека, который был сторонником Джона Гонта, служил при дворе Болингброка, а годы спустя был похоронен под латунной пластиной, на которой он был изображен с шейной цепью Ланкастеров. По словам Моубрея, который был посвящен в ход обсуждения, план Багота был активно поддержан королем, подстрекаемым Скроупом и некоторыми из более амбициозных новых пэров, которые надеялись разделить добычу. План был отменен отчасти из-за противодействия некоторых придворных Ричарда II, включая самого Моубрея, а отчасти потому, что Моубрей рассказал о нем Болингброку. Эти два человека случайно встретились на дороге из Лондона в Брентфорд в декабре 1397 года. Моубрей сказал: "Мы оба скоро будем уничтожены". "Почему?", — спросил Болингброк. "Из-за Рэдкот-Бридж", — ответил тот. Затем он раскрыл все подробности дела. Болингброк сказал, что не может поверить, что король способен на такое предательство. Разве он не поклялся святым Эдуардом быть для него добрым господином? "Король много чего наговорил мне от имени Бога, и от этого я не стал ему больше доверять", — ответил Моубрей[1169].

Слова Моубрея на дороге в Брентфорд положили начало цепи событий, ставших известными благодаря шекспировскому Ричарду II. Болингброк доложил об этой встрече своему отцу, который в новом году предстал перед королем и потребовал объяснений. Ричард II, застигнутый врасплох, когда его планы относительно дома Ланкастеров были еще только наполовину сформированы, был вынужден отказаться от них. Он все отрицал и свалил вину на Багота, удобного и верного козла отпущения, который своевременно был прощен за свой проступок и обязался никогда больше не предлагать подобного. Ричард II обвинил Моубрея в этом провале и решил уничтожить обоих. Он вызвал к себе Болингброка и потребовал рассказать, что открыл ему Моубрей. Болингброк предъявил ему меморандум, в котором была записана встреча. Высказывания Моубрея, если Болингброк правильно их передал, были, безусловно, клеветническими и, возможно, изменническими. Ричард II признался, что возмущен тем, что кто-то считает его способным подстроить смерть герцога Ланкастера и его сына. Он распорядился передать этот вопрос на рассмотрение отложенной сессии Парламента, которая должна была состояться в Шрусбери.

Моубрей, очевидно, не ожидал этого. Он раскрыл Болингброку план Багота, поскольку рассматривал его и его отца как потенциальных союзников против короля. Теперь он пришел к выводу, что они намерены погубить его. Он устроил засаду на Джона Гонта, когда тот ехал в Шрусбери, и, по его собственному признанию, убил бы его, если бы Гонт не был предупрежден и не изменил свой маршрут. Затем он бежал, оставив Болингброка без ответа на его обвинения перед Парламентом в Шрусбери. Ричард II уволил Моубрея со службы, лишил его постов графа-маршала и адмирала Англии и приказал арестовать. Специальная комиссия под председательством герцога Ланкастера, состоявшая из врагов Моубрея, была создана на основании закона для рассмотрения этого вопроса после роспуска Парламента и наделена всеми полномочиями для этой цели. Вскоре после роспуска Парламента Моубрей сдался и был заключен в Виндзорский замок. Комиссия выслушала обоих аристократов. Болингброк расширил свои обвинения против Моубрея, обвинив его в том, что он вероломно пренебрег обороной Кале и присвоил средства короны. Переходя на тему, которая, как он должен был знать, была исключительно чувствительной для короля, он добавил обвинение в том, что Моубрей был ответственен за убийство герцога Глостера. Моубрей все отрицал. Комиссия, не имея возможности или, возможно, не желая принимать доказательства по этим вопросам, приказала разбирать их "по рыцарским законам". Судебный поединок должен был состояться в Ковентри 16 сентября 1398 года. Поскольку обвинение касалось государственной измены, поединок должен был закончиться смертью или казнью одного или другого участника[1170].

В назначенный день оба поединщика предстали перед констеблем и маршалом Англии на Госфорд-Грин под стенами Ковентри. Они явились, облаченные с головы до ног в доспехи, изготовленные лучшими европейскими оружейниками. Два аристократа объявили свои имена и заявили о своей ссоре. Каждый поклялся в правдивости своей версии событий. Король наблюдал за происходящим с трибуны, окруженный членами парламентской комиссии и толпой придворных, чиновников и сановников. Их число пополнилось людьми, приехавшими из Шотландии, Франции, Нидерландов и со всей Англии, чтобы стать свидетелями зрелища века. Поединок должен был проходить в пешем порядке в соответствии с обычной практикой. Когда герольды подали сигнал, Болингброк двинулся навстречу своему противнику, совершив крестное знамение и прижимая копье к бедру. Моубрей стоял неподвижно, ожидая нападения. Но Ричард II уже решил, что он не может рисковать, дожидаясь результата поединка. Победа Моубрея возобновила бы пересуды об ответственности за убийство герцога Глостера, а победа Болингброка повысила бы политическое положение опасного соперника. Прежде чем оба бойца сошлись в поединке, король поднялся со своего места и крикнул "Ho!" (Довольно!). Поединок был остановлен, у участников отобрали оружие и развели по местам.

В течение двух часов ничего не происходило. Затем появился герольд из Бретани и призвал к тишине. Сэр Джон Бюсси, читая с длинного листа, объявил, что король решил взять решение спора на себя. По решению парламентской комиссии он осудил обоих поединщиков. Болингброк был признан невиновным, но Ричард II изгнал его из королевства на десять лет "ради мира и спокойствия его самого, нашего королевства и его подданных". В толпе, большинство из которой составляли сторонники Болингброка, немедленно поднялся шум. Герольду пришлось снова призвать к тишине, прежде чем Бюсси объявил, что Моубрей был признан виновным в неоднократных актах нелояльности по отношению к королю и за это был пожизненно изгнан, чтобы до конца своих дней сражаться на границах христианства в Пруссии, Венгрии или на Ближнем Востоке. "В конце концов, мы могли бы с тем же успехом отправиться в Парламент в Шрусбери, — сказал Моубрей своим сторонникам, покидая поле боя, — если бы мы это сделали, нас обоих предали бы смерти, как графа Арундела"[1171].

* * *

За конфликтом между Моубреем и Болингброком во Франции следили с интересом и тревогой. Совет Карла VI регулярно получал новости и сплетни от французских дипломатов, посещавших Англию, и членов французского двора молодой королевы. Изолированные в чужой стране, окруженные народом, который считал их раскольниками и врагами, эти люди имели мрачный взгляд на будущее страны своего пребывания. Пьер Сальмон, клерк двора Изабеллы, боялся путешествовать по английской сельской местности без сопровождения из-за развала правопорядка и непопулярности французов. В Париже нарастало беспокойство по поводу сложившейся ситуации. Во время заседания Парламента в Шрусбери в Англии находилась делегация французских рыцарей, которым было поручено доставить подарки и послания доброй воли Ричарду II и его королеве. Они вернулись весной 1398 года с докладами о том, что вся страна "потрясена раздорами и мятежами и находится под угрозой черных бурь". Герцог Беррийский вслух размышлял о последствиях для перемирия. По его словам, его беспокоило снижение доходов от сбора налога с продаж, "учитывая то, как англичане ведут свои дела". В августе, незадолго до поединка Болингброка и Моубрея, французский королевский Совет направил одного из своих членов, Николя Пейнеля, в Англию для обсуждения текущих вопросов между двумя правительствами. Ему было поручено срочно поднять вопрос о поединке с королем Ричардом II. Карл VI, по его словам, был огорчен перспективой поединка на смерть между двумя людьми, столь тесно связанными с королем, тем более что повод для него казался столь ничтожным. "Обидные слова иногда легкомысленно произносятся достойными людьми, на чью преданность можно положиться. В таких вопросах король может проявить немного гибкости и житейской снисходительности". Граф Сен-Поль, который так часто выступал в роли неофициального посредника, был отправлен в Англию, предположительно, с аналогичным посланием и был с королем в Ковентри. Герцог Бургундский, несомненно, отвечал за составление инструкции для них. И как же мало он понимал сложную, противоречивую личность Ричарда II. Ответ английского короля не зафиксирован[1172].

В октябре 1398 года Болингброк отплыл из Дувра во Францию, сопровождаемый многочисленной свитой и значительным багажом. Он поселился в Париже, где мог быть в курсе английских дел. Болингброк был хорошо известен во Франции. Он участвовал в турнире вместе с цветом французского рыцарства в Сен-Энгельберте и воевал рядом с ними в Пруссии. Его тепло приняли при дворе, пригласили на пир дяди короля и поселили вместе со свитой в опустевшем великолепном особняке Оливье де Клиссона. Отсюда он начал искать союзников среди французских принцев. В течение короткого времени после своего прибытия он втерся в доверие к герцогу Беррийскому, и уже вел переговоры с ним за руку его дочери Марии, вдовы графа д'Э, погибшего при Никополе. Известия о хорошем приеме Болингброка во Франции и его возможной помолвке вызвали сильное раздражение при дворе Ричарда II. Графу Солсбери, который находился во французской столице для обсуждения вопроса о выплате приданого королевы Изабеллы, было поручено выразить протест. Герцог Бургундский вмешался, чтобы предотвратить дипломатический конфликт с Англией. Предложение о помолвке с Марией было отозвано[1173].

3 февраля 1399 года Джон Гонт умер в возрасте пятидесяти девяти лет в своем замке в Лестере. Хронисты едва ли сделали паузу, чтобы поразмышлять об исчезновении со сцены человека, который главенствовал в английской политике на протяжении почти всех последних двадцати пяти лет. Его смерть быстро уступила место более драматическим событиям. 18 марта 1399 года, всего через два дня после похорон Гонта в соборе Святого Павла, Ричард II объявил перед Большим Советом в Вестминстере, что изгнание Болингброка продлевается до конца его жизни и что все владения дома Ланкастеров конфискуются в пользу короны. Люди, собравшиеся послушать это объявление, поклялись поддержать это решение. Даже граф Ратленд, который был одним из главных бенефициаров этого акта, заметил, что это "ославит нас на весь мир". Жертвой указа короля стал первый человек в королевстве и это было прямое оскорбление всеобщих представлений о незыблемости прав собственности. Указ был принят без какой-либо формы юридического процесса. Для него не было представлено никакого обоснования. Ричард II претендовал на полномочия Парламентской комиссии. Но он был вынужден подделать протокол заседания Парламента в Шрусбери, чтобы наделить комиссию полномочиями, которые никогда не предусматривались при ее создании. Мотив Ричарда II, несомненно, был тот же, что побудил его изгнать Болингброка в первую очередь: страх перед соперником и потенциальным конкурентом. Но здесь также присутствовал элемент территориального строительства империи. Герцогство Ланкастер и три ланкастерских лордства в Уэльсе были основными строительными блоками в расширяющейся цитадели короля в Уэльских марках и северо-западной Англии. В то же время Ричард II предпринял шаги, чтобы исключить Болингброка из числа наследников престола. Даже будучи лишенным наследства изгнанником, Болингброк всегда нашел бы амбициозных людей, которые поддержали бы его, если бы он мог стать следующим королем Англии. Единственным другим человеком, имеющим серьезные претензии, был малолетний наследник Мортимеров, графов Марч, чье право на престол происходило от дочери второго сына Эдуарда III Лайонела Антверпенского, герцога Кларенса. В свое время Ричард II рассматривал идею продвижения притязаний Мортимеров, но в 1399 году его предпочтительным наследником стал его кузен и фаворит, граф Ратленд. Ричард никогда официально не назначал наследника, но в своем завещании он ясно дал понять, что ожидает, что его преемником станет стареющий и не амбициозный отец графа Ратленда Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский, которому Ратленд рано или поздно станет преемником[1174].

Сэр Уильям Багот был одним из многих в Англии, кто был напуган тем, как развивались события и написал частное письмо Болингброку в Париж с косвенным предупреждением о том, что должно произойти. Король, по его словам, был его заклятым врагом. Теперь у него не было другого пути, кроме силового решения вопроса. Известие о лишении Болингброка владений достигло французской столицы через несколько дней после этого послания, вероятно, в конце марта. Болингброк решил силой отстоять свое право на наследство отца. С ним в Париже находились несколько способных профессиональных солдат. Среди них были сэр Томас Эрпингем, который сражался вместе с Джоном Гонтом в Шотландии, при Бресте, в Португалии и Кастилии и сопровождал Болингброка в крестовом походе в Пруссии в 1390 году; и сэр Джон Норбери, еще один ветеран прусского крестового похода с почти тремя десятилетиями военной службы за плечами, который был одним из капитанов английских войск в битве при Алжубарроте. Болингброк установил контакт со своими друзьями и сторонниками в Англии. Он обратился к архиепископу Арунделу, находившемуся в то время в изгнании в голландском городе Утрехт, который не замедлил приехал к нему в Париж. Архиепископ привез с собой своего племянника Томаса Фицалана, наследника казненного графа Арундела, который недавно бежал из-под стражи в Англии. Болингброку нужен был порт для посадки на корабли на французском побережье и союзники во французском правительстве, которые позволили бы ему беспрепятственно продолжать свои приготовления. Сватовство к Марии Беррийской показало, что он не мог ожидать помощи от герцога Бургундского. Герцог Беррийский же, никогда не оспаривал мнения своего младшего брата, и лишь призвал своего английского протеже к осторожности и покорности. Поэтому Болингброк обратился к герцогу Орлеанскому[1175].

После многих лет, когда его амбиции были ущемлены, а с его мнением при дворе не считались, Людовик Орлеанский недавно начал открытую кампанию по оппозиции правительству своих дядей. Людовик заключил личные союзы с императором и немецкими князьями, которые перечеркнули бургундскую политику в Нидерландах. Он противостоял попыткам герцогов Бургундского и Беррийского заставить Бенедикта XIII покинуть престол и тайно достиг соглашения с осажденным авиньонским Папой. Он стал упорным противником, выступая против всего, за что выступал герцог Бургундский. В королевском Совете разгорелись страсти. Сообщалось о "ненависти, ревности и ссорах" между Людовиком и герцогом Бургундским. Миролюбивый герцог Беррийский был измучен своим племянником с такой жестокостью, которая шокировала его придворных. Большую часть этого времени Карл VI был в отлучке за закрытыми дверями своих апартаментов в отеле Сен-Поль. Но в феврале 1399 года король пришел в себя после почти годичной отлучки и оставался в здравом уме в течение нескольких месяцев. Вскоре после этого в столице разразилась эпидемия бубонной чумы, заставившая большинство принцев бежать в свои пригородные поместья или отдаленные владения. Это был критический момент. Людовик же остался в Париже и вновь сделал заявку на власть. Он обрабатывал своего ослабевшего брата в попытках наладить отношения. В официальной переписке Карла VI эти два человека описывались как неразлучные. Вскоре Людовик добился такого превосходства над королем, которое позволило ему на короткое время взять под контроль механизм управления государством. На несколько месяцев Людовик взял на себя ведение французской дипломатии. Он также занялся укреплением своего положения на будущее, частично перестроив администрацию и назначив своих клиентов в важнейшие департаменты, особенно в финансовый, где до сих пор главенствовали ставленники герцога Бургундского[1176].

Отношение Людовика Орлеанского к Англии было таким же сложным, как и все остальное в его импульсивной жизни. В какой-то степени его враждебность к Ричарду II была зеркальным отражением поддержки его Филиппом Бургундским, но было и нечто большее. Сам Ричард II глубоко проникся антиорлеанистской пропагандой окружения Филиппа Бургундского. Он считал, что Людовик стремится узурпировать французский трон, а болезнь Карла VI была вызвана его экспериментами с колдунами. Он открыто говорил об этом на встрече на высшем уровне с французским королем под Кале. Со своей стороны, Людовик не имел причин хорошо думать о Ричарде II и о сделке, которую Франция заключила с ним в 1396 году. Это была сделка Филиппа, направленная на защиту его интересов. В сознании Людовика она ассоциировалась главным образом с планом совместного англо-французского нападения на его тестя — предприятием, которое косвенно было направлено против него самого. В 1398 году жаждущий земель герцог Орлеанский снова поссорился с Ричардом II, когда начал интересоваться провинциями гасконской границы. Людовик стал лейтенантом короля на границе и взял на себя управление французскими гарнизонами. Вероятно, он стоял за вторжением французов в Перигор в том же году, в результате которого был изгнан Аршамбо VI, последний из независимых графов. Он, безусловно, был ответственен за лишение Аршамбо его владений по решению Парижского Парламента, которое произошло, когда герцог находился у власти в столице, и за то, что вскоре после этого он добился пожалования графства самому себе. Графы Перигора в течение нескольких лет поддерживали доверительные отношения с офицерами Ричарда II в Бордо и Аршамбо сразу же отправился в Англию, чтобы там найти помощь[1177].

Людовик Орлеанский усердно обхаживал Генриха Болингброка с момента его прибытия в Париж. Он устроил большой пир в его честь, поддерживал его попытки жениться на Марии Беррийской даже после того, как на этот проект наложили вето ее отец и дядя. Герцоги обменялись подарками в виде лошадей и драгоценностей. Болингброк был популярен при французском дворе и считался жертвой вопиющей несправедливости. В мае 1399 года Ричард II пополнил число сторонников Болингброка, уволив гувернантку своей королевы, Маргариту де Курси, вместе с большинством ее французских слуг, которых он обвинил в экстравагантности и неосмотрительности. В то же время он перевел двор Изабеллы из Виндзора в мрачную крепость Уоллингфорд в Оксфордшире. Новость об этом поступке вызвала возмущение во Франции. Вполне возможно, что это стоило Ричарду II поддержки герцога Беррийского и самого короля. 17 июня 1399 года Людовик Орлеанский заключил тайный союз с Генрихом Болингброком, по которому каждый из них обязывался поддерживать другого против его врагов. По форме английский король был исключен из числа врагов, против которых был направлен договор, но это была фикция, о чем знали обе стороны. Позже, когда эти два человека рассорились, Болингброк заявил, что в то время он рассказал Людовику о своих планах вторжения в Англию и получил от французского принца обещание поддержки. Свидетельства, как они есть, позволяют предположить, что это было правдой. Но Болингброк, похоже, сказал герцогу Орлеанскому, что он планировал восстание, а не государственный переворот. Когда другие советники Карла VI выразили свои опасения, он поклялся, что у него нет намерения пытаться свергнуть Ричарда II с трона[1178].

В акте нехарактерной самоуверенности или, возможно, горделивой глупости Ричард II выбрал этот момент для выполнения давнего обязательства вернуться в Ирландию и завершить порабощение ирландских вождей, которое он начал четыре года назад. 29 мая 1399 года король отплыл из Милфорд в Уэльсе в сопровождении небольшой армии, в которую входила вся его чеширская гвардия, а также большинство его ближайших друзей среди знати, включая Ратленда, Солсбери и новых графов Вустера и Глостера. Он также взял с собой старшего сына Болингброка Генриха Монмута (будущего Генриха V) в качестве заложника за хорошее поведение его отца. Как только весть об отъезде Ричарда II достигла Парижа, Болингброк и архиепископ Арундел вместе со своими сторонниками покинули город. Они остановились в королевском аббатстве Сен-Дени, чтобы получить благословение аббата на свое предприятие — любезность, оказанная герцогом Беррийским. Аббат, очевидно, знал о намерениях Болингброка, поскольку попросил его организовать реституцию одного из конфискованных приорств аббатства в Англии. Затем они направились в Булонь, где на берегу собралось около 300 человек вооруженных людей. В порту было захвачено десять или двенадцать английских торговых судов, чтобы погрузиться на них. Болингброк объявил, что он направляется в Кастилию. Но вряд ли кто-то был обманут. Никто из французских чиновников и пальцем не пошевелил, чтобы остановить его, а гарнизон Булони бесстрастно наблюдал за происходящим[1179].

В Англии правительство было оставлено в руках малоспособного Эдмунда Лэнгли, герцога Йорка. С ним была небольшая группа советников Ричарда II: новый граф Уилтшира Уильям Скроуп, которому помогали Бюсси, Багот и Грин. Они не подозревали о происходящем до 28 июня, когда в Вестминстер поступили первые сообщения о скоплении враждебных сил в Пикардии. Шерифам было приказано срочно собрать войска в своих графствах и отправить их под командованием герцога Йорка в Уэр в Хартфордшире. К тому времени флот Болингброка уже отплыл. Некоторое время корабли маневрировали у южного побережья. Один отряд был высажен в Певенси на побережье Сассекса, чтобы захватить находящийся там ланкастерский замок. Герцог Йорк приказал отбить Певенси. Затем, полагая, что остальная часть флота Генриха направилась на запад, он отправился за ними. На самом деле Болингброк отплыл на восток от Певенси, прошел через Ла-Манш и высадился, около 30 июня, в устье реки Хамбер в Йоркшире. Большинство конфискованных замков и поместий дома Ланкастеров были сосредоточены на севере. В течение нескольких дней их управляющие и смотрители перешли на сторону своего бывшего господина. Болингброк направился сначала к ланкастерскому замку Пикеринг, а затем к замку своего отца Кнаресборо. К середине июля он занял огромную ланкастерскую крепость Понтефракт а сторонники Ланкастеров прибыли к нему со всех северных графств.

16 июля 1399 года Генрих встретился с графом Нортумберлендом и его сыном Хотспуром в монастыре августинцев в Донкастере. Генрих приложил немало усилий, чтобы привлечь семью Перси к своему делу и отказался от намерения свергнуть Ричарда II или добиваться короны для себя. Он заявил, что стремится не более чем к возвращению наследства своего отца и изложил умеренную программу по ограничению власти короля, реформированию его двора и увольнению его чеширской гвардии. Ослабленные и обедневшие в результате относительного спокойствия на шотландской границе и лишенные своего традиционного авторитета на севере, Перси стали естественными союзниками Болингброка. Как и другие дворяне, они понимали, что могут стать следующими жертвами уничтожения Ричардом II прочных прав на владение землями и перешли на сторону мятежника. Их примеру последовала большая часть баронов севера. К концу июля армия Болингброка разрослась с первоначальных 300 человек до 3.000, почти всех из центральной и северной Англии. Остальная страна затаила дыхание и ждала, какая из сторон одержит верх[1180].

Гонец герцога Йорка прибыл к Ричарду II в Дублин около 10 июля 1399 года с известием о вторжении. Началась суматоха с возвращением в Англию, которая была сорвана из-за нехватки судов. Большая часть флота, доставившего короля в Ирландию в июне, была выведена, а в Ирландии не было ни одного корабля подходящего размера. Поэтому был сформирован передовой отряд под командованием графа Солсбери, который был назначен губернатором Чешира и северного Уэльса. Ему было приказано взять те немногие корабли, которые имелись в наличии, и направиться к королевской крепости Конвей на побережье северного Уэльса. Там он должен был набрать свежие силы в княжестве и с их помощью отстоять Чешир для короля. Солсбери отправился в путь примерно 17 июля, оставив короля самостоятельно искать возможности переправы через Ирландское море. Эта задержка оказалась губительной для дела Ричарда II. Распространились слухи, что он бежал или умер. В результате многие из его естественных сторонников сдались или признали Болингброка. Валлийские отряды, вызванные на сбор Солсбери в Конвей, были убеждены, что найдут там короля. Когда же они обнаружили что его там нет, то рассеялись. "Мы не будем сражаться за вас", — заявили они графу[1181].

Единственными другими силами, способными противостоять разбухающей армии Болингброка, были войска, набранные герцогом Йорком. Около 3.000 человек ответили на призыв Йорка в Уэре. К середине июля они достигли Оксфорда. Герцог Йорк, который не знал, куда и когда вернется Ричард II, провел военный Совет. Было решено разделить армию на две части, чтобы предусмотреть наиболее вероятные варианты развития событий. Один отряд был отправлен со Скроупом, Бюсси и Грином занять Бристоль. Сам Йорк вместе с остальными отправился на запад, очевидно, в южный Уэльс. Когда об этих передвижениях доложили Болингброку, он отправился в погоню. Похоже, Йорк узнал о приближении Болингброка находясь где-то около Глостера. В этот момент у него сдали нервы, так как армия Болингброка была значительно больше его собственной. Поэтому он повернул на юг, чтобы присоединиться к Скроупу у Бристоля. 27 июля Болингброк догнал его у замка Беркли. Командиры армий встретились в близлежащей приходской церкви объявив перемирие. Помыслы Йорка были заняты не кампанией, он никогда не был близок с Ричардом II и вряд ли одобрял методы его правления, тем более конфискацию ланкастерских владений. Герцог Йорк не был полководцем, его силы были разделены, и его войска начали дезертировать. Поэтому он согласился бросить вызов своему племяннику. Вдвоем они выступили в поход на Бристоль, объединив свои силы. Констебль замка открыл перед ними ворота города. Сэру Уильяму Баготу удалось бежать и найти корабль, направлявшийся в Ирландию. Но Скроуп, Бюсси и Грин были застигнуты в замке и арестованы. На следующее утро, 29 июля, они были преданы суду и обезглавлены за воротами замка перед восторженной толпой[1182].

Ричард II приплыл в Милфорд-Хейвен около 26 июля 1399 года. Его сопровождали Ратленд, Диспенсер, братья Холланд и большая часть армии, которая была с ним в Ирландии. К тому времени, когда Ричард II наконец высадился на берег, его дело было проиграно. Король направился на восток к Кармартену и поселился в аббатстве Уитленд, недалеко от города. По мере того как приходили известия о триумфальном продвижении Болингброка, его люди начали массово дезертировать. Диспенсер был послан искать новые войска среди своих вассалов в Гламоргане. Но никто из них не захотел сражаться за короля. Вскоре пришло известие о дезертирстве герцога Йорка и сдаче Бристоля. Ричард II больше никому не доверял. Сомневаясь в верности своих солдат и полагая, что его вот-вот предадут врагам, он потерял самообладание и подумывал о бегстве в Гасконь, но потом отказался от этой идеи. Наконец, в первых числах августа он бежал посреди ночи, переодетый священником и в сопровождении всего пятнадцати человек, чтобы присоединиться к графу Солсбери в Конуэе. Когда сэр Томас Перси, управляющий его двором, обнаружил его отсутствие на следующее утро, он безудержно разрыдался, сломал свой жезл и сказал сторонникам короля, что они могут идти прочь[1183].

Ричард II прибыл в Конвей и обнаружил, что армии, которую Солсбери должен был набрать в северном Уэльсе, не существует. Солсбери не контролировал ничего за стенами замка Конвей и его замка-близнеца Бомариса на берегу залива. Ни в том, ни в другом замке не было ни запасов продовольствия, ни гарнизонов. Тем временем Болингброк без труда занял Честер. Ричард II послал туда братьев Холланд, чтобы выразить протест против его действий и, возможно, поискать возможности для компромисса. Но их сразу же арестовали и заключили в Честерский замок. Француз Жан Кретон, камердинер герцога Бургундского, служивший в при дворе Солсбери, запомнил их серые, заплаканные лица и их неспособность даже сейчас признать, что все потеряно. На второй неделе августа 1399 года Генри Перси, граф Нортумберленд, который теперь стал главным лейтенантом Болингброка, двинулся на замок Конвей со значительными силами латников и лучников. Холт, Флинт и Руддлан, единственные значительные крепости между Конвеем и Честером, сдались ему практически без сопротивления. Оставив свою армию в нескольких милях от Конвея, Нортумберленд подплыл к замку на лодке с горсткой сопровождающих и был принят Ричардом II.

Что произошло дальше, неясно из-за противоречивой пропаганды с обеих сторон. Однако весьма вероятно, что, какими бы ни были его первоначальные намерения, Болингброк к этому времени решил сместить Ричарда II и захватить корону себе. Было бы слишком опасно оставлять Ричарда II на троне, чтобы он мог выбрать момент для мести. Хотя Нортумберленд позже будет отрицать это, невозможно представить, что он не был посвящен в план Болингброка. Согласно наиболее правдоподобной версии, Нортумберленд обманом заставил Ричарда II покинуть замок. Он предложил королю сделку, по которой Ричард II сохранит свой трон на трех условиях: Болингброку будет позволено получить его наследство; в Вестминстер будет созван Парламент, на котором пять ведущих советников Ричарда II, включая Холландов и графа Солсбери, будут судимы за измену; и сам Болингброк будет председательствовать на их суде в качестве наследственного лорда и Верховного стюарда Англии. Ричард II обдумывал эти предложения в течение нескольких дней и, наконец, принял их. Перед тем как покинуть замок, он заставил Нортумберленда поклясться на святых дарах, что его не обманут. Но правда заключалась в том, что каждый из них намеревался обмануть другого. Нортумберленд знал, что дни правления Ричарда II будут сочтены, как только он попадет в руки Болингброка. Ричард II, в свою очередь, заверил своих приближенных, что не намерен соблюдать соглашение, заключенное с графом. "Будьте уверены, какие бы заверения я ему ни давал, он умрет за это злодеяние… поверьте мне, в Вестминстере не будет Парламента по этому вопросу". Нортумберленд со всеми внешними знаками почтения сопроводил короля в замок Флинт, где Ричард II имел краткую и холодную беседу с Болингброком. Затем его отвезли в Честер, отбросив все притворство, что король был свободен. Ричарда II заперли в башне Честерского замка, а затем отвезли на юг, в Лондон, где под охраной поместили в Тауэр[1184].

Ричард II окончательно скрепил документ об отречении от престола в Тауэре в присутствии Болингброка 29 сентября 1399 года. По словам сочувствующего хрониста, он до конца настаивал на том, что отдаст свою корону не сопернику, а только Богу, от которого он ее получил. В конце беседы он снял ее со своей головы и положил на землю. На следующий день документ был представлен Парламенту. Что, необычно для средневекового правителя, Ричард II был очарован и одержим прошлым. Он был хорошо знаком с традицией аристократических мятежей, последней жертвой которых он стал, и знал многое об истории короля Иоанна Безземельного, Генриха III и Эдуарда II. "Какая странная и непостоянная эта земля, — сказал он хронисту Адаму Уску, посетившему его в тюрьме, — которая изгнала, убила или погубила стольких своих королей, правителей и великих людей и всегда была омрачена распрями и завистью"[1185].

Болингброк был коронован в Вестминстере как король Генрих IV 13 октября 1399 года. По этому случаю было очень мало репрессий к побежденной стороне. Несколько ближайших советников Ричарда II были уже мертвы. Моубрей, который за год до этого уехал из Англии в Святую Землю, умер от болезни на обратном пути через Венецию за неделю до отречения короля, очевидно, не зная обо всем, что произошло в его отсутствие. Акты последнего Парламента Ричарда II были официально отменены, а конфискованные поместья Глостера, Арундела и Уорика были возвращены их наследникам. Джон Холл, слуга Моубрея, который стоял у двери, когда герцога Глостера душили, был судим в Парламенте и приговорен к волочению, повешению и четвертованию, "поскольку герцог Глостер был таким великим человеком". Сэр Уильям Багот, бежавший в Ирландию, когда Бристоль перешел к Болингброку, был возвращен в кандалах, но от участи Холла его спасло красноречие и прошлые связи с домом Ланкастеров[1186].

Шесть оставшихся в живых пэров, подавших апелляции против Глостера, Арундела и Уорика в 1397 году и попустительствовавших лишению Ланкастеров их владений, были судимы в Парламенте в атмосфере гнева и эмоций, которая как ничто другое показала, насколько сильно последние два года правления Ричарда II разжигали антагонизм в политическом сообществе. Они были лишены своих новых земель и титулов, но их жизни были пощажены, и им было позволено сохранить то, что они имели до 1397 года. Четверо из них, Солсбери, Диспенсер и два Холланда, были линчеваны толпой в январе следующего года, когда они попытались начать восстание против нового режима и вернуть Ричарда II на трон. Их глупость стоила им не только их собственных жизней, но и Ричарда II. Немногие свергнутые короли средневековья доживали свою жизнь во время царствования своих преемников. Их дальнейшее существование давало повод для восстания, который был слишком мощным, чтобы его игнорировать. Свергнутый король был доставлен в ланкастерский замок Понтефракт в начале января и умер через несколько дней после своего прибытия. Судебное расследование смерти Ричарда II, как и смерти Глостера, не проводилось. Но все свидетельства говорят о том, что он был умерщвлен голодом своими тюремщиками по приказу Генриха IV. Новый король приказал, чтобы его тело процессией доставили в Лондон с открытым лицом на открытой повозке, чтобы все знали, что он действительно мертв[1187].

Первые новости о событиях в Англии достигли французского двора через фламандских и итальянских купцов. Затем, в октябре и ноябре 1399 года, дама де Куси прибыла в Париж со своей свитой из Уоллингфорда, за ней последовал поток других французских беженцев, служивших при английском королевском дворе и дворах знатных особ. Они привезли с собой более полные отчеты, приправленные приукрашиваниями друзей и сторонников Ричарда II. Многие вернулись с рассказами о ненависти английского населения к Франции и ее народу. "Я бы не хотел иметь все богатства Англии, если бы мне пришлось провести там всю свою жизнь, так сильно они ненавидят французов", — сказал один из них, работавший клерком в доме Болингброка. Некоторые из вернувшихся изгнанников написали, опираясь на свое видение вопроса, риторические истории переворота, явно призванные вызвать симпатию к Ричарду II. Французский камердинер графа Солсбери Жан Кретон, ставший свидетелем драматических событий в замке Конвей, превозносил Ричарда II как человека, который "всем сердцем любил французский народ". Вернувшись во Францию, он написал длинное повествование в стихах о мученической смерти Ричарда II. Другой француз, служивший в семье друга Ричарда II Джона Холланда, герцога Эксетера, написал тенденциозный рассказ о последних двух годах правления Ричарда II под названием The Betrayal and Death of Richard II (Предательство и смерть Ричарда II). Эти истории широко распространились за пределами Англии, и им почти все верили. Они подпитывали общую враждебность к Англии и ее народу, которая нашла свое отражение на последних страницах хроники Фруассара и в стихах Эсташа Дешана[1188].

Чувство шока, ощутимое во французских рассказах, отчасти было вызвано возмущением идеей низложения помазанного короля, что англичане делали уже дважды в прошлом веке, но о чем французы никогда не задумывались даже на самом критическом этапе судьбы своего безумного короля. "Отвратительное деяние", — восклицал официальный хронист Сен-Дени. Но еще более важным фактором в сознании французов было широко распространенное заблуждение, что Ричард II  был свергнут из-за его поддержки мира с Францией. Обвинения, выдвинутые против Ричарда II в Парламенте, на самом деле не содержали никаких утверждений относительно его внешней политики, но во Франции люди были убеждены, что его обвиняют в том, что он оставил Брест и Шербур их прежним владельцам и заключил двадцативосьмилетнее перемирие без согласия своих подданных. Министры Карла VI в течение многих лет считали Ричарда II единственным барьером против усиления английской франкофобии. Они были одержимы спором английского короля с герцогом Глостером, который получил широкую огласку в их стране. Они предполагали, что сторонники Болингброка должны были ненавидеть Ричарда II по тем же причинам, что и Глостер. В течение многих лет на континенте было принято считать, что низложение Ричарда II было объявлением войны. Поэтому, когда известие о коронации Генриха IV подтвердилось, министры французского короля сразу же усилили гарнизоны на границах Кале и Аквитании. Герцог Бургундский послал своему брату герцогу Беррийскому сводку последних сообщений из-за Ла-Манша. Он нашел их настолько тревожными, что настоял на том, чтобы герцог Беррийский сжег их сразу же после прочтения. "По правде говоря, мой дорогой брат, — ответил герцог Беррийский, — это большая трагедия и большое несчастье для нашей страны. Ведь, как вы хорошо знаете, Ланкастер управляет страной по воле английского народа, а английский народ не любит ничего лучше войны"[1189].

Примечание о деньгах

В большинстве западноевропейских стран необходимо различать счетные деньги, которые были просто условной мерой стоимости, и платежные деньги, то есть монеты, в которых фактически производились платежи.

В Англии использовался серебряный стандарт. Счетной единицей был фунт стерлингов (£), равный полутора маркам серебра. Фунт делился на двадцать шиллингов (s), каждый из которых состоял из 12 пенсов (d). В обращении находилось множество серебряных монет, самой значительной из которых был серебряный гроут, стоивший четыре пенса. Существовала также золотая монета, нобль, которая условно стоила 6 шиллингов 8 пенсов, но использовалась редко. Английская монета сохраняла стабильное содержание драгоценного металла на протяжении всего этого периода.

Франция также использовала серебряный стандарт. Французскими расчетными единицами были турский ливр (l.t.), или турский фунт, и парижский ливр (l.p.), или парижский фунт. Как и фунт стерлингов, они соответствовали условному весу серебра. Фунт стерлингов стоил пять турских ливра и четыре парижских ливра. Обе эти расчетные единицы, как и английские, делились на двадцать су (шиллингов), каждый из которых состоял из двенадцати денье (пенсов). На протяжении большей части этого периода основными французскими монетами в обращении были серебряный грош и, для крупных сделок, золотой франк. В период с 1365 по 1385 год эти монеты сохраняли стабильную стоимость в качестве расчетных денег. Франк номинально стоил один турский ливр, но на самом деле немного меньше. Английские государственные финансисты пересчитывали франки в стерлинги по курсу шесть за фунт. В 1385 году была выпущена новая монета. Золотой франк был заменен на экю (или корона, по изображению на лицевой стороне), а грош — на серебряный блан, который оставался стандартной серебряной монетой Франции до XVI века. Они стоили меньше, чем их предшественники, и плавное обесценивание продолжалось в 1380-х и 1390-х годах.

В герцогстве Аквитания счета английской администрации велись в бордоских ливрах (l.b.) или бордоских фунтах, но эта единица редко использовалась для каких-либо других целей. Традиционно  бордоский фунт стоил столько же, сколько турский фунт, то есть 4 шиллинга, но примерно в 1370 году он был обесценен до 2 шиллингов 8 пенсов.

В Кастилии расчетной единицей был мараведи, стоимость которого в серебре равнялась серебряному динару старых альморавидских правителей Андалусии и Марокко, последний раз выпущенному в 1170 году. Мараведи делился на десять  динеро (пенсов). Один фунт стерлингов стоил около 230 мараведи. Стандартной серебряной монетой Кастилии был риал, но крупные сделки обычно рассчитывались золотыми добла. Содержание металла в добла было относительно стабильным в этот период, и монета обычно стоила около 4 шиллингов.

Флорентийский золотой флорин широко обращался по всей Западной Европе. Эта знаменитая монета, впервые отчеканенная в 1252 году, была наиболее близка к международному стандарту стоимости в Европе XIV века, но она была дискредитирована подделками и имитациями. Подлинная монета стоила 2 шиллинга 10 пенсов.

В тексте, как правило, приводятся стерлинговые эквиваленты сумм, исчисляемых во французской, кастильской или итальянской валюте. Покупательная способность средневековых денег, как известно, трудно определима, а современные эквиваленты — тем более. Серебро стало дефицитом по всей Европе, в результате чего в странах, где действовал серебряный стандарт, стоимость расчетной единицы имела тенденцию к росту. В Англии галлон красного гасконского вина стоил 8 пенсов. Строительный мастер, который в 1350-х годах зарабатывал 3 или 4 пенса в день, к концу века мог рассчитывать на 5 или 6 пенсов, что примерно соответствовало заработку лучника. Обычный боевой конь в 1370-х годах стоил около 10 фунтов стерлингов, а ломовую лошадь можно было приобрести за 1 фунт стерлингов, примерно столько же, сколько стоило пол-акра хорошей сельскохозяйственной земли.

Генеалогические таблицы

Королевский дом Англии

(не полностью)

Королевские дома Кастилии и Португалии

(не полностью)

Карты

II. Аквитания

III. Париж

IV. Бретань и Котантен

V. Фландрия и Нидерланды

VI. Шотландская граница

VII. Кастилия, Наварра и Португалия

Список сокращений

AC ― Archives Communales

ACA ― Archivo de la Corona de Aragon (Barcelona)

AD ― Archives Départmentales

AHG ― Archives historiques … de la Gironde

AHP ― Archives historiques du Poitou

AHSA ― Archives historiques de la Saintonge

AHVF ― Atlas historique des villes de France

AN ― Archives Nationales (Paris)

ASFDB ― European State Finance Database

BEC ― Bibliothèque de l'École des Chartes

BL ― British Library (London)

BN ― Bibliothèque Nationale (Paris)

CCR ― Calendar of Close Rolls

CFR ― Calendar of Fine Rolls

CPR ― Calendar of Patent Rolls

EHR ― English Historical Review

GEC ― Complete Peerage

ODNB ― Oxford Dictionary of National Biography

PPC ― Proceedings and Ordinances of the Privy Council

PRO ― Public Record Office (London) [The National Archives]

RISS^1 ― Rerum Italicarum scriptores

RISS^2 ― Rerum Italicarum Scriptores (new edition)

VCH ― Victoria History of the Counties of England

Библиография

Манускрипты

Barcelona: Archivo de la Corona de Aragon

Real Cancillería

Registros: 916, 1261–92, 1674–5, 1746–57

Cahors: Archives Départementales du Lot

Archives communales de Cajarc

CC6, fols. 77–156vo: Accounts [1369–70]

CC10–16: Accounts [1368–9, 1373–4, 1376–8, 1379–81]

Archives communales de Martel

BB 6–7: Consuls and councillors, proceedings [1379–83, 1389]

CC1, 1bis: Finance (correspondence)

CC 5–6: Accounts [1371–4, 1377–8, 1382–3]

EE 1: War (correspondence)

Cambridge: University Library

Dd. III.53, fols. 1–94: Privy Seal office formulary (early 15th century)

Dijon: Archives Départementales de la Côte-d'Or

Série B: Chambre des Comptes de Bourgogne

1430–1554: Treasurers, Receivers-General and household [1367–1408]

4418–21: Bailliage of Dijon [1370–5]

11736–8, 11748–68, 11875–6: War (indentures, musters, miscellaneous)

Edinburgh: University Library

MS 183: Privy Seal and Signet Office formulary, compiled for John Prophet, ca. 1410

London: British Library

Additional Charters

1–208: Collection Courcelles

232–505, 1397–1516, 2028–4578: Collection Joursanvault

Additional Manuscript 37494: Account of Adam Hartingdon (controller's roll)

Cotton Charters

Cotton MSS:

Julius B.VI Diplomatic documents, Brittany

Caligula D.III War; diplomatic documents, Gascony

Vespasian F.VII Diplomatic documents, Scotland

Harley Charters

Harley MSS 3988, fols. 28–67: Treatise on letter-writing, ca. 1400.

London: Public Record Office [The National Archives]

Chancery

C47 Chancery miscellanea

C49 Council and parliamentary proceedings

C61/82–106 Gascon rolls [1369–99]

C76/52–83 Treaty (formerly French) rolls [1369–99]

C81 Chancery warrants

C81/414–582: Writs of Privy Seal [1369–99]

C81/923–1084: Bills of Privy Seal [1369–99]

C81/1339–55: Signet warrants [1377–99]

Exchequer

E30 Diplomatic documents

E36 Treasury Books

E36/79–80: English possessions in France [1361–72]

E36/188: Transcripts of treaties [1419]

E101 Accounts various

E101/29/25–101/42/26, 101/531/25, 28–31, 40: Army, navy and ordnance [1369–99]

E101/68/4–101/69/1: Indentures of war [1351–99]

E101/89/26B–101/90/14: Channel Islands [1372–77]

E101/178/14–101/184/7: English possessions in France [1369–99]

E101/315/33–101/320/19: Nuncii [messengers and diplomatic agents] [1369–99]

E101/396/9–101/403/31: Wardrobe and household [1368–99]

E159/145–175 Memoranda rolls [1368–99]

E361/4–5 Enrolled accounts, wardrobe and household [1350–99]

E364/3–36 Enrolled accounts, foreign [1369–1402]

E401/495–615 Receipt rolls [1369–99]

E403/436–562 Issue rolls [1368–99]

E404/9–14 Warrants for issue [1368–99]

Palatinate of Chester

CHES 2/57–73 Exchequer of Chester, Enrolments [1386–99]

CHES 25/24 Indictment roll [1353–99]

CHES 30/11–16 Plea Rolls [1368–1399]

Duchy of Lancaster

DL28/1/9–10 Henry of Lancaster, Duke of Hereford, Household accounts [1396–8]

DL28/3/1–3 John, Duke of Lancaster, Receiver general's accounts [1376–7, 1392–3, 1397–9]

DL34 Letters and diplomatic documents

Special Collections

SC1 Ancient correspondence

Montpellier: Archives Départmentales de l'Hérault

A5–7 Registers of the Seneschalsies of Toulouse and Beaucaire [1352–1407]

Oxford: Corpus Christi College

Ms. 495: Warrants of John, Duke of Lancaster [1365–70]

Paris: Archives Nationales

Série J Trésor des Chartes, Layettes

186: Berry

382: Jean, duc de Berry

400: Forteresses

592: Aragon

603: Castille

642–4: Angleterre

677: Écosse

Série JJ Trésor des Chartes, Régistres

JJ99–154 [1369–1400]

Série K Monuments historiques, Cartons

Série KK Monuments historiques, Régistres (comptes)

30: Charles VI, Chambre aux deniers (Hôtel)

242: Louis, duc d'Anjou (Trésorerie)

251–54: Jean, duc de Berry (Chambre aux deniers, Hôtel)

322: Haute Auvergne (évacuation de Carlat, Murat, et autres lieux)

326: Charles de Navarre (Hôtel)

327: Taille (vicomté de Pont-Authou)

350: Aides (diocèse de Bayeux)

Série P Chambre des Comptes

1334: House of Anjou

2295–7: Mémoriaux D, E, F [1359–1412]

Série X Parlement de Paris

X1a: Parlement civil

22–32: Jugés, lettres et arrêts

1469–77: Plaidoiries et Conseil [1364–95]

9182–6: Grands Jours [1367–98]

X2a: Parlement criminel

8–13: Registers [1367–1400]

Paris: Bibliothèque de l'Arsenal

Ms. 4522: War Treasurers' accounts, various, extracts (transcriptions)

Paris: Bibliothèque Nationale

Collection de Bourgogne:

21, 23–5: Chambre des Comptes de Dijon, analyses of documents

52–3: Chambre des Comptes de Dijon (accounts, transcribed extracts)

Collection Clairambault:

1–227: Titres scellés

841: Armées du roi Charles VI (états de paiements, etc.)

Collection Doat (Languedoc):

1–6: Inventair

49: Narbonn

87: Montauba

110: Albi

125: Figeac

131: Moissac

146: Najac, St.-Antonin

193–207: Foix, Armagnac and Albret

241–4: Périgord

Collection Dupuy

306: Recueil de pièces concernant les relations politiques de la France et de l'Angleterre

aux XIVe et XVe siècles

Collection de Languedoc (Bénédictins):

86: Miscellaneous transcriptions 159: Accounts

Collection Moreau, 625–733: Collection de Bréquigny

Collection du Périgord:

9–10: Counts of Périgord

46–7: Towns

Collection de Touraine, 8

Manuscrits français

4482: War Treasurers' accounts, Arnoul Boucher [1390–2]

4493: War Treasurers' accounts, Guillaume d'Orgemont [1395–6]

7858: War Treasurers' accounts, various (transcriptions) [1340–1495]

9501: War Treasurers' accounts, various, extracts (transcriptions) [XIII–XVI cent.]

10237–8: Miscellaneous correspondence [XIV–XVI cent.]

15515, fols. 281–351: proceedings against Charles of Artois, count of Pézenas [1375] 20366–426: Collection de Gaignières (pièces originales, maisons royales de France)

20586–7: Collection de Gaignières (pièces historiques)

20692, fols. 140–147: War Treasurers' accounts, various, extracts [1380–4]

25705–7: Chartes royales [royal warrants and orders,1380–1402]

25764–6: Musters and reviews [1347–1422]

26008–30: Quittances et pièces diverses

26485–9545: Pièces originales [cited as PO, 1–3061]

31884–976: Trésor généalogique de Dom Villevieille

32510: Chambre des Comptes, war accounts and musters, extracts (transcriptions)

n. a. 3653–5: Chambre des Comptes, Inventaire Aubron

n. a. 7414: War Treasurers' accounts, various, extracts (transcriptions) [1360–1515]

n. a. 7615–21: Portefeuilles de Fontanieu (transcriptions) [1368–99]

n. a. 8603–4: Cabinet des Titres, musters and reviews [1295–1399]

n. a. 20026–8: Chambre des Comptes [1346–1464]

n. a. 20528, pp. 25–118: War Treasurers' accounts, Jean le Flament [1377–83]

Manuscrits latins 9175–6: Languedoc, taxation (transcriptions) [1360–99]

Pièces originales: see MS Fr. 26485–29545

Pau: Archives Départementales des Pyrennées-Atlantiques

Série E (Titres de famille)

13–236: Albret

288–367: Béarn

800–81: Périgord, Limousin

882: Rouergue

Périgueux: Archives Départmentales de la Dordogne

Archives Communales de la ville de Périgueux

BB13: Régistres mémoriaux, Livre Noir [1360–1449]

Rodez: Archives Départmentales de l'Aveyron

C1886–7: Estates of Rouergue, war subsidy accounts [1371–80]

2E 178 (8): Najac, Accounts [1350–83]

Источники

Actes royaux des Archives de l'Hérault, i, 1151–1422, ed. A. Caramel (1980)

Acts of the Parliaments of Scotland, ed. T. Thomson and C. Innes, 12 vols (1814–75)

'Anglo-French negotiations at Bruges, 1374–1377', ed. E. Perroy, Camden Miscellany, xix (Camden Third Series, lxxx) (1952)

Ancient Petitions relating to Northumberland, ed. C.M. Fraser (1966)

Anglo-Norman Letters and Petitions, ed. M.D. Legge (1941)

'Annales Avignonaises de 1382 à 1410, extraites des archives de Datini', ed. R. Brun, Méms. Inst. Historique Provence, xii (1935), 17–142, xiii (1936), 58–105, xiv (1937), 5–57, xv (1938), 21–52, xvi (1939), 154–92

Antient Kalendars and Inventories of the Treasury of His Majesty's Exchequer, ed. F. Palgrave, 3 vols (1836)

Archives administratives de la ville de Reims, ed. P. Varin, 3 vols in 5 (1839–48)

Archives anciennes de la ville de Saint-Quentin, ed. E. Lemaire, 2 vols (1888–1910)

Archives historiques du Département de la Gironde, 59 vols (1859–1936)

Archives historiques du Poitou, 64 vols (1872–2005)

Archives historiques de la Saintonge et de l'Aunis, 50 vols (1874–1967)

Archives municipales de Bordeaux, i, Livre des Bouillons (1867); v, Livre des Coutumes, ed. H. Barckhausen (1890)

Archives de la ville de Montpellier, ed. J. Berthelé and M. Oudot de Dainville, 13 vols (1895–1984)

Archivio di Stato in Lucca. Regesti, ed. L. Fumi and G. degli Azzi Vitelleschi, 4 vols (1903–33)

Artières, J. (ed.), 'Nouveaux documents relatifs à l'occupation anglaise (1369)', Mémoires de la Société des Lettres, Sciences et Arts de l'Aveyron, xvi (1900)

Auctarium chartularii Universitatis Parisiensis, ed. H. Denifle, E. Chatelain, et al., 6 vols (1894–1964)

Ausgaben der apostolischen Kammer unter den Päpsten Urban V und Gregor XI, ed. K.H. Schäfer (1914)

Beaurepaire, F. de (ed.), 'Les sources de l'histoire du moyen age à la Bibliothèque de la Ville de Rouen', Cahiers Léopold Delisle, xiii (1964), fasc. 2

Black Book of the Admiralty, ed. T. Twiss, 4 vols (1871–6)

Broome, D.M. (ed.), 'The Ransom of John II, King of France', Camden Miscellany, xiv (Royal Historical Society, Camden Third Series, xxxvii) (1926)

Calendar of Close Rolls, 45 vols (1892–1954)

'Calendar of Diplomatic Documents, formerly in the Treasury of the Receipt of the Exchequer, Chapter House, Westminster', Forty-fifth Report of the Deputy Keeper of the Public Records (1885), Appendix I, 283–380; Forty-eighth Report of the Deputy Keeper of the Public Records (1887), Appendix I, 561–619

Calendar of Documents relating to Scotland, ed. J. Bain, 5 vols (1881–1988)

Calendar of Entries in the Papal Registers relating to Great Britain and Ireland. Papal Letters, ed. W.H. Bliss, C. Johnson et al., 19 vols (1894–1998)

Calendar of Entries in the Papal Registers relating to Great Britain and Ireland. Petitions to the Pope, i (1342–1419), ed. W.H. Bliss (1896) [all published]

Calendar of Fine Rolls, 22 vols (1911–63)

Calendar of Inquisitions Miscellaneous, 8 vols (1916–2003)

Calendar of Inquisitions Post Mortem, 23 vols (1904–2004)

Calendar of Letter Books of the City of London, ed. R.R. Sharpe, 11 vols (1899–1912)

Calendar of Patent Rolls, 70 vols (1891–1982)

Calendar of Plea and Memoranda Rolls preserved among the archives of the Corporation of the City of London at the Guildhall, ed. A.H. Thomas and P.E. Jones, 7 vols (1924–61)

Calendar of the Register of Henry Wakefield, Bishop of Worcester, ed. W.P. Marett (1972)

Calendar of State Papers and Manuscripts existing in the Archives and Collections of Milan, ed. A.B. Hinds, i (1912) [all published]

Calendar of State Papers and Manuscripts relating to English affairs existing in the Archives and Collections of Venice and in other Libraries of Northern Italy, ed. R. Brown et al., 38 vols (1864–1947)

Cartulaire historique et généalogique des Artevelde, ed. N. de Pauw (1920)

Carus-Wilson, E.M., and Coleman, O. (ed.), England's Export Trade (1963)

Catálogo del Archivo General de Navarra, Catalogo de la Sección de Comptos, ed. J. Ramón Castro and F. Idoate, 52 vols (1952–74)

Catálogo de los cartularios reales del Archivo General de Navarra, Años 1007–1384, ed. F. Idoate (1974)

Catálogo documental del Archivo Municipal de Burgos: Sección histórica, ed. J.A. Bonachia Hernando and J.A. Pardos Martines (1983)

Catalogue analytique des archives de M. le baron de Joursanvault, 2 vols (1838)

Catalogue des rolles Gascons, Normans et François conservés dans les archives de la Tour de Londres, ed. T. Carte, 2 vols (1743)

Chaplais, P. (ed.), 'Some documents regarding the fulfilment and interpretation of the treaty of Brétigny (1361–1369)', Camden Miscellany, xix (Royal Historical Society, Camden Third Series, lxxx) (1952)

Chaplais, P. (ed.), English Medieval Diplomatic Practice, i: Documents and Interpretation (1982)

Chartrier de Pons, ed. G. Musset, 2 vols, AHSA, ix, xxi (1881–92)

Chartularium Universitatis Parisiensis, ed. H. Denifle and E. Chatelain, 4 vols (1889–97)

Chaucer Life-Records, ed. M.M. Crow and C.C. Olson (1966)

Choix de pièces inédites relatives au règne de Charles VI, ed. L. Douët d'Arcq, 2 vols (1853–4)

Colección de cédulas, cartas-patentes, provisiones, reales órdenes y otros documentos concernientes a las provincias vascongadas, ed. T. González, 6 vols (1829–33)

Colección de documentos para la historia del reino de Murcia, viii, Documentos de Enrique II, ed. L. Pascual Martínez (1983); xi, Documentos de Juan I, ed. J.M. Diez Martinez (2001)

'Compte du Clos des Galées de Rouen au xive siècle (1382–1384)', ed. C. Bréard, Société de l'Histoire de Normandie, Mélanges. Documents, 2e série (1893), 51–154

'Compte inédit de Bertrand du Guesclin', ed. J. Marchand, BEC, lxxxviii (1927), 260–5

Compte des recettes et dépenses du roi de Navarre en France et en Normandie de 1367 à 1370, ed. E. Izarn (1885)

Compte de William Gunthorp, Trésorier de Calais, 1371–1372, ed. E. Perroy (1959)

Comptes de l'archevêché de Bordeaux, ed. L. Drouyn, 2 vols, AHG, xxi, xxii (1871–2)

Comptes de l'argenterie des rois de France au xive siècle, ed. L. Douët d'Arcq (1851)

Comptes consulaires de la Cité et du Bourg de Rodez, 1ere partie: Cité, ed. H. Bousquet, 2 vols (1926–43)

Comptes de l'Écurie du Roi Charles VI, ed. G-M. Leproux, 2 vols (1995–6)

Comptes de l'hôtel des rois de France, ed. L. Douët d'Arcq (1865)

Comptes du Trésor, ed. R. Fawtier (1930)

Concilia Magnae Britanniae et Hiberniae, ed. D. Wilkins, 4 vols (1737)

Controversy between Sir Richard Scrope and Sir Robert Grosvenor in the Court of Chivalry, 2 vols, ed. N.H. Nicolas (1832)

Cortes de los antiguos reinos de León y de Castilla, 5 vols (1861–84)

Cotton manuscrit Galba B.1, ed. L. Gilliodts-van Severen (1896)

David II, The Acts of David II, King of Scots, ed. B. Webster (1982)

'Délibérations du conseil communal d'Albi de 1372 à 1388', ed. A. Vidal, Revue des langues romanes, xlvi (1903), 33–73; xlvii (1904), 75–90, 348–73, 535–64; xlviii (1905), 240–79, 420–70

Delpit, J., Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre (1847)

Diplomatic correspondence of Richard II, ed. E. Perroy (Royal Historical Society, Camden Third Series, xlviii) (1933)

'Dispacci di Cristoforo da Piacenza, procuratore mantovano alla corte pontificia (1371–83)', ed. A. Segre, Archivio Storico Italiano, 5th series, xliii (1909), 27–95, xliv (1909), 253–326

Documents on the Affairs of Ireland before the King's Council, ed. G.O. Sayles (1979)

Documents historiques rélatifs à la vicomté de Carlat, ed. G. Saige and Cte. de Dienne, 2 vols (1900)

Documents inédits concernant la ville et le siège du baillage d'Amiens extraits des régistres du Parlement de Paris et du Trésor des Chartes, i, xive siècle (1296–1412), ed. E. Maugis (1908)

'Documents inédits sur Saint-Antonin pendant la guerre de cent ans', ed. C. Dumas de Rauly, Bull. Archéol. et Hist. de la Soc. Archéol. de Tarn-et-Garonne, viii (1880), 273–301

Documents inédits pour servir à l'histoire de l'Agenais, ed. P. Tamizey de Larroque (1874)

Documents inédits pour servir à l'histoire du Maine au xive siècle, ed. B. de Broussillon (1905)

'Documents inédits sur la ville de Millau'[1], ed. J. Artières, Mémoires de la Société des Lettres, Sciences et Arts de l'Aveyron, xv (1894–9), 317–65, xxi (1921), 552–91.

Documents inédits sur la ville de Millau [2], ed. J. Artières (1930)

Documents sur la maison de Durfort, ed. N. de la Peña (1977)

Documents normands du règne de Charles V… conservés au départment des Manuscrits de la Bibliothèque Nationale de France, ed. M. Nortier (2000)

Documents relatifs au clos des galées de Rouen et aux armées de la mer des rois de France de 1293 à 1418, ed. A. Chazelas, 2 vols (1977–8)

Documents relatifs à l'histoire municipale des deux villes de Limoges, ed. L. Guibert, 2 vols (1897–1902)

Dokumente zur Geschichte des grossen abendländischen Schismas (1385–1395), ed. S. Steinherz (1932)

Douze comptes consulaires d'Albi du xive siècle, ed. A. Vidal, 2 vols (1906–11)

Ehrle, F. (ed.), 'Aus den Acten des Afterconcils von Perpignan 1408', Archiv für Literatur-und Kirchengeschichte des Mittelalters, v (1889), 387–492

Ehrle, F. (ed.), 'Neue Materialen zur Geschichte Peters von Luna (Benedicts XIII)', Archiv für Literatur-und Kirchengeschichte des Mittelalters, vi (1892), 139–308, vii (1900), 1–310

Excerpta Historica or Illustrations of English History, ed. S. Bentley (1833)

Exchequer Rolls of Scotland, ed. J. Stuart et al., 23 vols (1878–1908)

Expeditions to Prussia and the Holy Land made by Henry, Earl of Derby, ed. L. Toulmin Smith (1894)

'Extraits des archives historiques de la ville de Fontenay-le-Comte', ed. B. Fillon, AHP, i, 117–42

'Extraits de journaux du Trésor (1345–1419)', ed. H. Moranvillé, BEC, xlix (1888), 149–214, 368–452

Facsimiles of the National Manuscripts of Scotland, ed. W.G. Craig, 3 vols (1867–73)

Fenwick, C.N. (ed.), The Poll Taxes of 1377, 1379 and 1381, 2 vols (1998–2001)

Foedera, conventiones, literae et acta publica, ed. T. Rymer, 7 vols (1816–69) [references to vols 3 and 4 are to this edition]; 20 vols (1727–9) [references to vols 7 and 8 are to this edition]; and Supplement in Appendices to the Report on Rymer's Foedera, Section E, Chronological Catalogue of Materials Transcribed for the New Edition of the Foedera, 2 vols (1869).

Gallia Christiana, 16 vols, ed. D. de Sainte-Marthe, F. Hodin, et al. (1716–1865)

Gallia Regia, ou état des officiers royaux des baillages et des sénéchaussés de 1328 à 1515, ed. G. Dupont-Ferrier, 7 vols (1942–65)

Gascogne dans les régistres du Trésor des Chartes, ed. C. Samaran (1966)

Gayet, L. (ed.), Le Grand Schisme d'Occident, d'après les documents contemporains déposés aux archives secrètes du Vatican, 2 vols (1889)

Gedenkwaardigheden uit de Geschiedenis van Gelderland, ed. I.A. Nijhoff, 7 vols (1830–75)

Gregory XI, Lettres secrètes et curiales du Pape Grégoire XI (1370–1378) intéressant les pays autres que la France, ed. G. Mollat, 3 fascs. (1962–5)

Gregory XI, Lettres secrètes et curiales du Pape Grégoire XI (1370–1378) relatives à la France, ed. L. Mirot, H. Jassemin et al. (1935–57)

Handelingen van de Leden en van de Staten van Vlaanderen (1384–1405), ed. W. Prevenier (1959)

Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage von 1256–1430, ed. K. Koppmann, 8 vols (1870–97)

Histoire généalogique de la maison de Harcourt, ed. G.-A. de La Roque, 4 vols (1662)

Historical Papers and Letters from the Northern Registers, ed. J. Raine (1873)

'Indentures of retinue with John of Gaunt, Duke of Lancaster, enrolled in Chancery', ed. N.B. Lewis, Camden Miscellany (Royal Historical Society, Camden Fourth Series, i) (1964), 77–112

Inventaire analytique des chartes et documents appartenant aux Archives de la Ville de Gand, ed. P. van Duyse and E. de Busscher (1847)

Inventaire analytique et chronologique des chartes et documents appartenant aux archives de la ville d'Ypres, 7 vols, ed. I.L.A. Diegerick (1853–68)

Inventaire des archives communales de la ville d'Aurillac antérieures à 1790, ed. G. Esquier, 2 vols (1906–11)

Inventaire des archives de la ville de Bruges. Inventaire des Chartes, ed. L. Gilliodts-van Severen, 9 vols (1871–82)

Inventaire chronologique des documents relatifs a l'histoire d'Ecosse conservés aux Archives du Royaume à Paris, ed. A. Teulet (1839)

'Inventaire des lettres des rois d'Aragon à Charles VI et à la cour de France, conservées aux Archives de la Couronne d'Aragon à Barcelone', ed. J. Vielliard and L. Mirot, BEC, ciii (1942), 99–150

'Inventaire de meubles et de titres trouvés au Château de Josselin à la mort du Connétable de Clisson', BEC, lxvi (1905), 193–245

Inventaire du mobilier de Charles V, Roi de France, ed. J. Labarte (1879)

'Inventaire raisonné et analytique des archives municipales de Cahors. 2e partie, XIVe siècle', ed. E. Albe, Bull. Soc. Études du Lot, xli.2 (1920), 1–48; xliii.2 (1922), 1–28; xlv.2 (1924), 29–99.

Inventaire des sceaux de la Collection Clairambault à la Bibliothèque Nationale, ed. G. Deмая, 2 vols (1885–6)

Inventaire des sceaux de la Collection des Pièces Originales du Cabinet des Titres à la Bibliothèque Nationale, ed. J. Roman, i (1909)

Inventaire du trésor de la maison du consulat de Périgueux (1598 et additions), ed. J. Roux (1934)

Inventaires mobiliers et extraits des comptes des ducs de Bourgogne de la Maison de Valois (1363–1477), ed. B. and H. Prost, 2 vols (1902–13).

Inventaire-sommaire des Archives Communales antérieures à 1790.

Ville de Clermont-Ferrand. Fonds de Montferrand, ed. E. Teilhard de Chardin, 2 vols (1922)

Ville de Narbonne. Série AA, ed. G. Mouynès (1877), and Annexes (1871)

Ville de Périgueux, ed. M. Hardy (1897)

Ville de Riom, ed. F. Boyer (1892)

Ville de Rodez. ed. H. Affre (1877)

Ville de Toulouse, i, ed. E. Roschach (1891)

Inventaire-sommaire des Archives Départementales antérieures à 1790.

Basses-Pyrennées, ed. P. Raymond, 6 vols (1863–76)

Côte d'Or. Archives civiles. Série B: Chambre des Comptes de Bourgogne, ed. C. Rossignol and J. Garnier, 5 vols (1863–78)

Nord. Archives civiles, Série B: Chambre des Comptes de Lille, ed. Dehaisnes, J. Finot, A. Desplanque, et al., 9 vols (1899–1913)

Pas-de-Calais. Archives civiles, Série A, 2 vols, ed. J.-M. Richard (1878–87)

Issue Roll of Thomas de Brantingham, bishop of Exeter, Lord High Treasurer of England…, A.D. 1370, ed. F. Devon (1835)

Issues of the Exchequer, ed. F. Devon (1837)

Itinéraires de Philippe le Hardi et de Jean sans Peur, ed. E. Petit (1888)

Itinerários de el-rei dom João, ed. H. Baquero Moreno (1988)

Jeanne de Penthièvre, Recueil des Actes de Charles de Blois et Jeanne de Penthièvre, duc et duchesse de Bretagne (1341–1364), suivi des Actes de Jeanne de Penthièvre (1364–1384), ed. M. Jones (1996)

John IV, Duke of Brittany, Recueil des actes de Jean IV, duc de Bretagne, ed. M. Jones (1980–3)

John of Gaunt's Register, i, 1372–1376, ed. S. Armitage-Smith (1911); ii, 1379–1383, ed. E.C. Lodge and R. Somerville (1937)

Jurades de la ville de Bergerac, 14 vols, ed. G. Charrier (1892–1941)

Languedoc et le Rouergue dans le Trésor des Chartes, ed. Y. Dossat, A.-M. Lemasson and P. Wolff (1983)

Larson, A., 'English Embassies during the Hundred Years War', EHR, lv (1940), 423–3

Le Bis, I. (ed.), 'Pratique de la diplomatie. Un dossier d'ambassadeurs français sous Charles VI (1400–1403)', Ann-Bull. Soc. Hist. France (1985–6), 97–214

Le Fèvre, Jean, bishop of Chartres, Journal de Jean le Fèvre, ed. H. Moranvillé (1887)

Lettere di mercatanti toscani scritte nel secolo xivo non mai fin qui stampate, ed. P. Ferrato (1869)

Letters, Orders and Musters of Bertrand du Guesclin, 1357–1380, ed. M. Jones (2004)

'Lettres originales de Charles VI, conservées aux Archives de la Couronne d'Aragon à Barcelone', ed. J. Vielliard and Robert Avezou, BEC, xcvii (1936), 317–73

Lettres de rois, reines et autres personnages des cours de France et d'Angleterre, ed. L-A. Champollion-Figeac, 2 vols (1839–43)

Literae Cantuarienses, ed. J.B. Sheppard, 3 vols (1887–9)

Livre de vie, ed. E. Labroue, op. cit., 405–25

Livre Noir et les établissements de Dax, ed. F. Abadie, AHG, xxxvii (1902)

Mandements et actes divers de Charles V (1364–1380), ed. L. Delisle (1874)

'Medieval Treatise on Letter-writing, with Examples, from the Rylands Latin MS. 394', ed. W.A. Pantin, Bull. J. Rylands Lib., xiii (1929), 326–82

'Mémoire de Pierre de Craon', ed. J. Pichon, Mélanges de littérature et d'histoire recueillis et publiés par la Société des Bibliophiles français, i (1856), 92–119

Memorials of London and London Life in the XIIIth, XIVth and XVth centuries, ed. H.T. Riley (1868)

Memorieboek der Stad Ghent, ed. P.C. van der Meersch, 4 vols (1852–61)

Mirot, L. and Deprez, E., 'Les ambassades anglaises pendant la guerre de cent ans. Catalogue chronologique (1327–1450)', BEC, lix (1898), 530–77, lx (1899), 177–214, lxi (1900), 20–58 [for corrections, see Larson, A.]

Monuments historiques. Cartons des rois, ed. J. Tardif (1866)

Monuments du procès de canonisation du bienheureux Charles de Blois duc de Bretagne, 1320–64, ed. F. Plaine (1921)

Morice, P.-H., Mémoires pour servir de preuves à l'histoire ecclésiastique et civile de Bretagne, 3 vols (1742–6)

'Morley vs. Montagu (1399): A case in the Court of Chivalry', ed. M.H. Keen and M. Warner, Camden Miscellany, xxxiv (Royal Historical Society, Camden Fifth Series, x) (1997)

Northern Petitions illustrative of Life in Berwick, Cumbria and Durham in the Fourteenth Century, ed. C.M. Fraser (1981)

Notices et extraits de quelques manuscrits de la Bibliothèque Nationale, ed. J.B. Hauréau, 6 vols (1890–3)

Oorkonden in de Archives Nationales te Parijs aangaande de betrekkingen der Geldersche vorsten tot Frankeich, ed. A. Hulshof (1912)

Ordonnances des rois de France de la troisième race, ed. D. Secousse et al., 21 vols (1729–1849)

Papal Letters to Scotland of Clement VII of Avignon, 1378–1394, ed. C. Burns (1976)

Parliamentary Records of Scotland in the General Register House, Edinburgh, i, ed. W. Robertson (1804)

Parliament Rolls of Medieval England, ed. C. Given-Wilson et al., 16 vols (2005)

Parliaments and Councils of Mediaeval Ireland, ed. H.G. Richardson and G.O Sayles, i (1947)

Pays de la Loire moyenne dans le Trésor des chartes. Berry, Blésois, Chartrain, Orléanais, Touraine, 1350–1502 (Archives nationales, JJ 80–235), ed. B. Chevalier (1993)

Pièces rélatives à la vie de Louis I, Duc d'Orléans et de Valentine Visconti, sa femme, ed. F.M. Graves (1913)

Preuves de la maison de Polignac. Recueil de documents pour servir à l'histoire des anciennes provinces de Velay, Auvergne, Gévaudan, Vivarais, Forez, etc., ixe-xviiie siècle, ed. A. Jacotin, 5 vols (1898–1906)

'Private indentures for life service in peace and war, 1278–1476', ed. M. Jones and S. Walker, Camden Miscellany, xxxii (Royal Historical Society, Camden Fifth Series, iii) (1994)

'Privilèges de la Cité de Limoges', ed. E. Ruben, Bull. Soc. Archéol. Limousin, xvii (1867), 116–22.

Proceedings and Ordinances of the Privy Council of England, ed. N.H. Nicolas, 7 vols (1834–7)

'Procès-verbal de délivrance à Jean Chandos commissaire du roi d'Angleterre des places françaises abandonnées par le traité de Brétigny', ed. A. Bardonnet, Mems. Soc. stat. sci. et arts dep. Deux-Sèvres, 2e série, vi (1866), 2e partie, 119–282

Provas da história da casa real portuguesa, ed. A. Caetano de Sousa, 6 vols (1739–48)

Quadro elementar dar relações politicas e diplomaticas de Portugal, ed. Barros e Sousa de Mesquita, visconde de Santarém, 18 vols (1842–60)

Rechnungen über Heinrich von Derby's Preussenfahrten, 1390–91 und 1392, ed. H. Prutz (1893)

Records of Convocation, ed. G. Bray, 20 vols (2005–6)

Recueil de documents concernant la commune et la ville de Poitiers, 2 vols, ed. E. Audouin, AHP, xliv, xlvi (1926–8)

Recueil des documents concernant le Poitou contenus dans les registres de la Chancellerie de France, ed. P. Guerin and L. Célier, 14 vols, AHP, xi, xiii, xvii, xix, xxi, xxiv, xxvi, xxix, xxxii, xxxv, xxxviii, xli, l, lvi (1881–1958)

Recueil des Ordonnances des Pays-Bas. Ordonnances de Philippe le Hardi, de Marguerite de Mâle et de Jean sans Peur, 1381–1419, ed. J. Bartier and A. van Nieuwenhuysen, 2 vols (in progress) (1965–74)

Recueil de pièces servant de preuves au Mémoires sur les troubles excités par Charles II, dit le Mauvais, roi de Navarre et comte d'Evreux, ed. D. Secousse (1755)

Recueil de titres et autres pièces justificatives employées dans le Mémoire sur la constitution politique de la ville de Périgueux (1775)

Register of Edward the Black Prince, 4 vols (1930–33)

Register of John Gilbert, Bishop of Hereford (AD 1375–1389), ed. J.H. Parry (1913)

Register of Thomas Appleby, Bishop of Carlisle, 1363–1395, ed. R.L. Storey (2006)

'Registre de Barthélemi de Noces, officier du duc de Berri (1374–77)', ed. E. Teilhard de Chardin, BEC, lii (1891), 220–58, 517–72

Régistre criminel du Châtelet de Paris, 2 vols (1861–4)

Régistres des comptes municipaux de la ville de Tours, ed. J. Delaville le Roulx, 2 vols (1878–81)

Régistres consulaires de Saint-Flour, ed. M. Boudet (1898)

Régistres de l'échevinage de Saint-Jean d'Angély, 3 vols, ed. D. d'Aussy, AHSA, xxiv, xxvi, xxxii (1895–1902)

Rekeningen der Baljuws van Vlaenderen, ed. N. de Pauw, Jehan Froissart's Cronyke van Vlaenderen, ii (1900–6)

Rekeningen der stad Gent. Tijdvak van Philips van Artevelde (1376–1389), ed. J. Vuylsteke (1893)

Reports from the Lords Committees… touching the Dignity of a Peer, 5 vols (1820–9)

Rotuli Parliamentorum, ed. J. Strachey et al., 7 vols (1767–1832)

Rotuli Scotiae, ed. D. Macpherson et al., 2 vols (1814)

Royal and Noble Wills. A Collection of all the Wills… of the Kings and Queens of England, Princes and Princesses of Wales and every Branch of the Blood Royal, ed. J. Nichols (1780)

Runyan, T. (ed.), 'The Constabulary of Bordeaux: the accounts of John Ludham (1372–73) and Robert de Wykford (1373–75)', Pontifical Institute of Mediaeval Studies, Mediaeval Studies, xxxvi (1974), 215–58, xxxvii (1975), 42–84

Salutati, Coluccio, Epistolario, ed. F. Novati, 4 vols (1891–1911)

Secousse, D.: see Recueil de pièces

'Séjours de Charles V (1364–1380)', ed. E. Petit, Bull. Philol. et Hist. du Com. des Travaux Hist. et Sci. (1887), 197–226

'Séjours de Charles VI (1380–1400)', ed. E. Petit, Bull. Philol. et Hist. du Com. des Travaux Hist. et Sci. (1893), 405–92

Select Cases in the Court of King's Bench, ed. G.O. Sayles, 7 vols (1936–71)

Spicilegium Brivatense. Recueil de documents historiques relatifs au Brivadois et à l'Auvergne, ed. A. Chassaing (1886)

Statutes of the Realm, ed. A. Luders, T.E. Tomlins, et al., 11 vols (1810–28)

Thesaurus novus anecdotorum, ed. E. Martène and U. Durand, 5 vols (1717)

Timbal, P.-C. (ed.), La guerre de cent ans vue à travers les régistres du Parlement de Paris (1961)

Titres de la maison ducale de Bourbon, ed. A. Huillard-Bréholles, 2 vols (1867–74)

Treaty of Bayonne (1388) with Preliminary Treaties of Trancoso (1387), ed. J. Palmer and B. Powell (1988)

Trésor des Chartes d'Albret, i, Les archives de Vayres, ed. J. Marquette (1973)

'Trésor des Chartes. Titres originaux, Anjou et Craon. Table analytique', ed. P. Marchegay, Archives de l'Anjou, ii (1853), 153–243

Urban V, Lettres secrètes et curiales du pape Urbain V (1362–1370) se rapportant à la France, ed. P. Lecacheux and G. Mollat (1902–55)

Urkundenbuch der Stadt Strassburg, ed. W. Wiegand, H. Witte, G. Wolfram, 7 vols (1869–1900)

Veterum scriptorum et monumentorum historicorum, dogmaticorum moralium amplissima collectio, ed. E. Martène and U. Durand, 9 vols (1724–33)

Vote de soustraction d'obédience en 1398, ed. H. Millet and E. Poulle, i (1988) [all published]

'Voyage de Nicolas de Bosc, Éveque de Bayeux, pour négocier la paix entre les couronnes de France et d'Angleterre', ed. E. Martène and D. Durand, Voyage littéraire de deux réligieux Bénédictins, ii (1724), 307–60

Voyage paléographique dans le département de l'Aube, ed. H. Arbois de Jubainville (1855)

Wrottesley, G., Crécy and Calais from the Original Records in the Public Record Office (1898)

Wykeham's Register, ed. T.F. Kirby, 2 vols (1896–9)

Нарративные и литературные источники

* Звездочками отмечены произведения, имеющие важные документальные приложения

Alpartil, Martin de, Chronica Actitatorum temporibus Benedicti XIII, ed. F. Ehrle (1906)

Annales manuscrites de Limoges dites Manuscrit de 1638, ed. E. Ruben, F. Achard and P. Ducourtieux (1872)

Anonimalle chronicle, 1333–1381, ed. V.H. Galbraith (1927)

Arras, Jean d', Mélusine, ou La noble histoire de Lusignan, ed. J.-J. Vincensini (2003)

*Ayala, Pedro Lopez de, Crónicas de los reyes de Castilla. Don Pedro, Don Enrique II, Don Juan I, Don Enrique III, ed. E. de Llaguno Amirola, 2 vols (1779–80)

Bel, Jean le, Chroniques, ed. J. Viard and E. Déprez, 2 vols (1904–5)

Bernis, Michel de, 'Chronique des comtes de Foix', ed. H. Biu, 'Du panegyrique à l'histoire: l'archiviste Michel de Bernis, chroniqueur des comtes de Foix (1445)', BEC, clx (2002), 385–473

Birchington, Stephen, 'Historia de Vitis Archiepiscoporum Cantuariensium', ed. H. Wharton, Anglia Sacra (1691), i, 1–48

Bonet, Honoré, L'apparicion Maistre Jehan de Meun et le Somnium super Materia Scismatis, ed. I. Arnold (1926)

Bonet, Honoré, The Tree of Battles of Honoré Bonet, ed. G.W. Coopland (1949)

Bouchart, Alain, Grandes chroniques de Bretagne, ed. M.-L. Auger and G. Jeanneau, 3 vols (1986–8)

Bower, Walter, Scotichronicon, ed. D.E.R. Watt, 9 vols (1989–98)

Brandon, Jean, 'Chronique', ed. Kervyn de Lettonhove, Chroniques relatives à l'histoire de la Belgique sous la domination des ducs de Bourgogne, i (1870), 1–166

'Breve chronicon Flandriae', Corpus Chronicorum Flandriae, iii, 1–30

Brinton, Thomas, The Sermons of Thomas Brinton, Bishop of Rochester, ed. M.A. Devlin, 2 vols (1954)

Brut, or the Chronicles of England, ed. F.W.D. Brie (1906–8)

Cent Ballades (Les). Poème du XIVe siècle composé par Jean le Séneschal avec la collaboration de Philippe d'Artois, Comte d'Eu, de Boucicaut le Jeune et de Jean de Crésecque, ed. G. Raynaud (1905)

Chandos Herald, La vie du Prince Noir, ed. D.B. Tyson (1975)

Charny, Geoffroy de, The Book of Chivalry, ed. R.W. Kaeuper (1995)

Chaucer, Geoffrey, The Complete Works, ed. R.W. Skeat, 7 vols (1894)

Chauliac, Guy de, La Grande Chirurgie, ed. E. Nicaise (1890)

Chronicles of London, ed. C.L. Kingsford (1905)

'Chronicon Briocense', ed. P.-H. Morice, Preuves, i, 7–102

'Chronicon Britannicum', ed. P.-H. Morice, Preuves, i, 1–7, 102–17

'Chronicon Comitum Flandrensium', Corpus Chronicorum Flandriae, i, 34–257

Chronik der Stadt Zurich, ed. J. Dirauer (1900)

Chronique Liégeoise de 1402, ed. E. Bacha (1900)

Chronique du bon duc Loys de Bourbon, ed. A.-M. Chazaud (1876)

'Chronique du doyen de S. Thiébaut de Metz', in Calmet, Hist. de Lorraine, v, pp.vi — cxvii

'Chronique française', ed. D. Secousse, Preuves, 636–55

Chronique du Mont-Saint-Michel (1443–1468), ed. S. Luce, 2 vols (1879–1883)

*Chronique normande du xive siècle, ed. A. and E. Molinier (1882)

'Chronique des Pays-Bas, de France, d'Angleterre et de Tournai', Corpus Chronicorum Flandriae, iii, 110–569

Chronique des quatre premiers Valois (1327–1393), ed. S. Luce (1862)

Chronique du réligieux de Saint-Denis, ed. L. Bellaguet, 6 vols (1839–52)

*Chronique rimée des troubles de Flandre à la fin du xive siècle, ed. E. Le Glay (1842) [references to the documentary appendix are to this edition]

Chronique rimée des troubles de Flandre en 1379–1380, ed. H. Pirenne (1902) [references to the text are to this edition]

Chronique de la traïson et mort de Richard Deux Roy Dengleterre, ed. B. Williams (1846)

'Chronique d'Uzerche (1320–1373)', ed. G. de Manteyer, Mélanges Paul Fabre (1902), 403–15

Chronographia regum Francorum, ed. H. Moranvillé, 3 vols (1891–7)

Cochon, Pierre, Chronique Normande, ed. C. Robillard de Beaurepaire (1870)

Coronica do Condestabre. Estoria de Dom Alvarez Pereyra, ed. A. de Almeida Calado (1991)

Corpus chronicorum Bononiensium, ed. A. Sorbelli, 4 vols RISS2, xviii.1 (1905)

Corpus chronicorum Flandriae, ed. J.J. de Smet, 4 vols (1837–65)

Cramaud, Simon de, De substraccione obedience, ed. H. Kaminsky (1984)

Creton, Jean, 'A metrical history of the deposition of Richard the Second', ed. J. Webb, Archaeologia, xx (1824), 1–441

Cronica volgare di Anonomo Fiorentino, ed. E. Bellondi, RISS2, xxvii.2 (1915)

Cronicon siculum incerti authoris ab anno 340 ad annum 1396, ed. J. de Blasiis (1887)

Croniques de Franche, d'Engleterre, de Flandres, de Lile et espécialment de Tournay, ed. A. Hocquet (1938)

*Cuvelier, Chronique de Bertrand du Guesclin, ed. E. Charrière, 2 vols (1839) [all references to the documentary appendix are to this edition]

Cuvelier, La chanson de Bertrand du Guesclin, ed. J.-C. Faucon, 3 vols (1990–1) [all references to the text are to this edition]

Deschamps, Eustache, Oeuvres complètes, ed. Queux de Saint-Hilaire, 11 vols (1878–1903)

'Diario d'anonimo fiorentino', ed. A. Gherardi, Cronache dei secoli XIII e XIV (1876), 207–588

Diurnali del Duca di Monteleone, ed. M. Manfredi, RISS2, xxi.5 (1958)

Dixmude, Olivier van, Merkwaerdige gebeurtenissen vooral in Vlaenderen en Brabant van 1377 tot 1443, ed. J.-J. Lambin (1835)

Dynter, Edmond de, Chronique des ducs de Brabant, ed. P.F.X. de Ram, 3 vols (1854–60)

English Chronicle of the Reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI, ed. J.S. Davies (Camden Soc., lxiv) (1856)

Esquerrier et Miègeville, Arnaud, Chroniques romanes des comtes de Foix composées au xvesiècle, ed. H. Courteault and F. Pasquier (1893)

Eulogium historiarum, ed. F.S. Haydon, 3 vols (1858–63)

Favent, Thomas, 'Historia Mirabilis Parliamenti (1386)', ed. M. McKisack, Camden Miscellany, xiv (Royal Historical Society, Camden Third Series, xxxvii) (1926)

Fontes Rerum Bernensium, 11 vols (1877–1956)

Fordun, John, Chronica gentis Scotorum, ed. W.F. Skene (1871)

Fragments d'une chronique inédite relatifs aux événements militaires arrivés en Basse-Normandie, de 1353 à 1389, ed. L. Delisle (1895)

*Froissart, Jean, Oeuvres de Froissart. Chroniques, ed. Kervyn de Lettenhove, 25 vols (1867–77) [cited as Froissart, Chron. (KL)]

*Froissart, Jean, Chroniques de J. Froissart, ed. S. Luce, G. Raynaud, L. and A. Mirot, 15 vols (1869–in progress) [cited as Froissart, Chron. (SHF)]

Gerson, Jean, Oeuvres complètes, ed. P. Glorieux, 10 vols (1960–73)

Gobelinus Persona, Cosmidromius, ed. M. Jansen (1900)

Gower, John, Complete Works, ed. G.C. Macaulay, 4 vols (1899–1902)

*Grandes chroniques de France. Chronique des règnes de Jean II et de Charles V, ed. R. Delachenal, 4 vols (1910–20)

Gray, Sir Thomas of Heton, Scalacronica, 1272–1363, ed. A. King (2005)

Great Chronicle of London, ed. A.H. Thomas and I.D. Thornley (1938)

Hardyng, John, Chronicle, ed. H. Ellis (1812)

Higden, Ranulph, Polychronicon, Continuations (i) 1340–77, ed. T. Hearne, in Hemingford, De rebus gestis Edwardi I, II, & III, ii (1731), 421–52; (ii) 1337–81, ed. T. Hog, in Murimuth, Adam, Chronica (1846), 171–243; (iii) 1352–1376, ed. J.R. Lumby, Higden, Ranulph, Polychronicon (Appendix), viii (1882), 407–28; (iv) 1348–1381, by John of Malvern, ed. J.R. Lumby, ibid., 355–406; (v) 1355–77, ed. J. Taylor, 'A Wigmore Chronicle, 1355–1377', English Historical Literature in the Fourteenth Century (1987), 284–300

Historia Gelriae auctore anonymo, ed. J.G.C. Joosting (1902)

Historia Vitae et Regni Ricardi Secundi, ed. G.B. Stow (1977)

Istore et croniques de Flandres, ed. Kervyn de Lettenhove, 2 vols (1879–80)

'Joutes de Saint-Inglebert, 1389–1390. Poème contemporain', ed. J. Pichon, Partie inédite des chroniques de Saint-Denis (1863), 59–78

Justinger, Conrad, Die Berner-Chronik, ed. G. Studer (1871)

Juvénal des Ursins, Jean, Histoire de Charles VI, roi de France, ed. D. Godefroy (1653)

Kirkstall Abbey Chronicles, ed. J. Taylor (1952)

'Kleine Basler Annalen, 1308–1415', ed. A. Bernoulli, Basler Chroniken, v (1895), 49–71

Knighton, Henry, Chronicle, 1337–1376, ed. G.H. Martin (1995)

Königshofen, Jacob Twinger von, Chronik, ed. K. Hegel, Chroniken der deutsche Stadte, viii — ix, Die Chroniken der oberrheinischen Stadte (1870–1)

Lancaster, Henry of, Le Livre de Seyntz Medicines, ed. A.J. Arnould (1940)

Langland, William, The Vision of William concerning Piers the Plowman, 2 vols (1886)

Leland, John, The Itinerary of John Leland in or about the years 1535–1543, ed. L. Toulmin Smith, 5 vols (1906–10)

Limburger Chronik, ed. A. Wyss, Monumenta Germaniae Historica, Deutsche Chroniken, iv.1 (1883)

Livre du chevalier de La Tour Landry, ed. A. de Montaiglon (1854)

Livre des fais du bon messire Jehan le Maingre, dit Bouciquaut, ed. D. Lalande (1985)

Livre des miracles de Sainte-Catherine-de-Fierbois (1375–1470), ed. Y. Chauvin, AHP, lx (1976)

Lopes, Fernão, Crónica de D. Fernando, ed. G. Macchi (1975)

Lopes, Fernão, Crónica de D. Pedro, ed. G. Macchi (1966)

Lopes, Fernão, Crónica del Rei dom João I da boa memória, ed. A.B. Freire and W.J. Entwhistle, 2 vols (1915–77)

Malvern, John of: see Higden, Continuation (iv)

Mascaro, Jacme, 'Libre de Memorias', ed. C. Barbier, Revue des Langues Romanes, 4e série, iv (1890), 36–100

Menagier de Paris, ed. G.E. Brereton and J.M. Ferrier (1981)

Meyer, P. (ed.), 'L'entrevue d'Ardres', Ann.-Bull. Soc. Hist Fr., xviii (1881), 209–24

Mézières, Philippe de, 'Épistre lamentable et consolatoire sue le fait de la desconfiture lacrimable… devant la ville de Nicopoli', ed. Kervyn de Lettenhove in Froissart, Chroniques, xvi, 444–523

Mézières, Philippe de, Le songe du vieil pélerin, ed. G.W. Coopland, 2 vols (1969)

Mézières, Philippe de, Letter to King Richard II. A Plea made in 1395 for Peace between England and France, ed. G.W. Coopland (1975)

Miracula S. Martialis anno 1388 patrata, ed. V.V.F. Arbellot, Analecta Bollandiana, i (1882), 411–45

Monstrelet, Enguerrand de, Chronique, ed. L. Douet d'Arcq, 6 vols (1857–62)

Niem, Dietrich von, De Scismate, ed. G. Erler (1890)

Noyal, Jean de, 'Fragments inédits de la chronique de Jean de Noyal', Bull. Soc. Hist. Fr. (1883), 246–75

Outremeuse, Jean d', 'Geste de Liège', ed. A. Borgnet, Corps des Chroniques liégeoises. Ly myreur des histors (1864–87), v, 583–694, vi, 639–710

Penne, Guillaume de la, 'Gesta Britonum in Italia', Martène and Durand, Thesaurus, iii, 1457–1502

Peter IV, King of Aragon, Chronique Catalane, 406.

Petit Thalamus de Montpellier, La chronique romane, ed. F. Pegat, E. Thomas, and E. Alicot (1840)

'Petite chronique de Guyenne jusqu'à l'an 1442', ed. G. Lefèvre-Pontalis, BEC, xlvii (1886), 53–79

Pisan, Christine de, The Book of Fayttes of Armes and of Chivalrye, tr. William Caxton, ed. A.T.P. Byles (1932)

Pisan, Christine de, Le livre de l'advision Cristine, ed. C. Reno and L. Dulac (2001)

Pisan, Christine de, Le livre du corps de policie, ed. A.J. Kennedy (1998)

Pisan, Christine de, Le livre des fais et bonnes meurs du sage roy Charles V, ed. S. Solente, 2 vols (1936–40)

Pisan, Christine, The 'Livre de la paix' of Christine de Pisan, ed. C.C. Willard (1958)

Pitti, Buonaccorso, Cronica, ed. A. Bacchi de la Lega (1905)

Political Poems and Songs, ed. T. Wright, 2 vols (1859–61)

Rerum Italicarum Scriptores, ed. L.A. Muratori, 25 vols (1723–51)

Rerum Italicarum Scriptores, ed. L.A. Muratori, n.e., 34 vols (1900–79)

Saint-André, Guillaume de, Le Libvre du bon Jehan, ed. J.-M. Cauneau and D. Philippe (2005)

Salmon, Pierre, 'Les lamentacions et épistres de Pierre Salmon', ed. G.-A. Crapelet, Les demandes faites par le Roi Charles VI… avec les réponses de Pierre Salmon (1833), 41–167

*Sayles, G.O. (ed.), 'The deposition of Richard II: three Lancastrian narratives', Bull. Inst. Hist. Research, liv (1981), 257–70

Songe du vergier, ed. M. Schnerb-Lièvre, 2 vols (1982)

Stavelot, Jean de, 'Chronique latine', ed. S. Balau, Chronique Liégeoises (1913–31), i, 69–143

Stella, Giorgio, Annales Genuenses, ed. G.P. Balbi (1975)

Thorne, William, De Rebus Gestis Abbatum Sancti Augustini Cantuariae, ed. R. Twysden (1652), cols. 1753–2202

Usk, Adam, The Chronicle of Adam Usk, 1377–1421, ed. C. Given-Wilson (1997)

Villani, Matteo and Filippo, Historia universalis, ed. L.A. Muratori, RISS1, xiv (1729), 1–770

*Vitae paparum Avenionensium, ed. E. Baluze, n.e., G. Mollat, 4 vols (1916–22)

Vlaamsche kroniek van Vlaanderen, ed. N. de Pauw, Jehan Froissart's Cronyke van Vlaenderen, iii (1909)

[Walsingham, Thomas], Annales Ricardi Secundi et Henrici Quarti Regum Angliae, ed. H.T. Riley, in Trokelow (J. de), Chronica et Annales (1866), 155–420

Walsingham, Thomas, Historia Anglicana, ed. H.T. Riley, 2 vols (1863–4)

Walsingham, Thomas, The St. Albans Chronicle. The Chronica Maiora of Thomas Walsingham, i, 1376–1394, ed. J. Taylor, W.R. Childs and L. Watkiss (2003)

Westminster Chronicle, 1381–1394, ed. L.C. Hector and B.F. Harvey (1982)

Wigmore Chronicle: see Higden, Continuation (v)

Wyntoun, Andrew of, Orygynale Cronykil of Scotland, ed. D. Laing, 3 vols (1872–9)

Избранные работы

* Звездочками отмечены произведения, имеющие важные документальные приложения

Ainsworth, P.F., Jean Froissart and the Fabric of History. Truth, Myth and Fiction in the Chroniques (1990)

Alauzier, L. d', 'Comptes consulaires de Cajarc (Lot) au XIVe siècle', Bull. Philol. et Hist. du Com. des Trav. Hist. (1957)[1], 89–103

Alauzier, L. d', 'Trois prises de Fons par les Anglais au xive siècle', Bull. Soc. Études du Lot, lxxviii (1957)[2], 168–74

Alban, J.R., and Allmand, C.T., 'Spies and Spying in the Fourteenth Century', War, Literature and Politics in the Late Middle Ages, ed. C.T. Allmand (1976), 73–101

Allmand, C., The Hundred Years War. England and France at War, c.1300–c.1450 (1988)

Anselme, Le P., Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France, 3rd edn., 9 vols (1726–33)

Armitage-Smith, S., John of Gaunt (1904)

Artonne, A., 'Froissart historien. Le siège et la prise de la Roche-Vendeix', BEC, cx (1953), 89–107

Arvanigian, M., 'A Lancastrian polity? John of Gaunt, John Neville and the war with France', Fourteenth Century England, ed. W.M. Ormrod (2004), 121–42

Aston, M., 'The impeachment of Bishop Despenser', Bull. Inst. Hist. Research, xxxviii (1965), 127–48

*Atiya, A.S., The Crusade of Nicopolis (1934)

Atlas historique des villes de France (1982–in progress)

Autrand, F., Naissance d'un grand corps de l'état. Les gens du Parlement de Paris (1981)

Autrand, F., Charles VI. La folie du Roi (1986)

Avout, J. d', La querelle des Armagnacs et des Bourguignons (1943)

Ayton, A., Knights and warhorses. Military service and the English aristocracy under Edward III (1994)

Ayton, A., 'Knights, esquires and military service. The evidence of the armorial cases before the Court of Chivalry', The Medieval Military Revolution, ed. A. Ayton and J.L. Price (1995), 81–104

*Balasque, J. and Dulaurens, E., Études historiques sur la ville de Bayonne, 3 vols (1862–75)

*Baldwin, J.F., The King's Council in England during the Middle Ages (1913)

Barber, M., 'John Norbury (c. 1350–1414): an Esquire of Henry IV', EHR, lxviii (1953), 66–76

Barber, R., Edward Prince of Wales and Aquitaine (1978)

Barbot, A., Histoire de la Rochelle, ed. D. d'Aussy, 3 vols, AHSA xiv, xvii, xviii (1886–90)

Bardon, A., Histoire de la ville d'Alais de 1341 à 1461 (1896)

Barker, J.R.V., The tournament in England, 1100–1400 (1986)

Barnie, J., War in Medieval English Society. Social Values in the Hundred Years War, 1377–99 (1974)

*Barroux, M., Les fêtes royales de Saint-Denis en mai 1389 (1930)

Batlle, C., 'La fecha de la batalla de Trancoso', Anuario de Estudios Medievales, iii (1966), 525–32

*Baudouin, A., 'Commencements de la querelle du comte de Foix et du duc de Berry en 1380 et 1381', Mems. Acad. Sci. Inscr. et B-L de Toulouse, 7e série, iii (1871), 360–78

Bayley, C.C., 'The Campaign of 1375 and the Good Parliament', EHR, liii (1940), 370–83

Beauchet-Filleau, H., P. and J., Dictionnaire historique et généalogique des familles du Poitou, 2nd ed., 7 vols (1891– in progress)

Beardwood, A., Alien Merchants in England, 1350–1377 (1931)

Bell, A.R., War and the Soldier in the Fourteenth Century (2004)

Bellamy, J.G., 'The Northern Rebellions in the Later Years of Richard II', Bull. J. Rylands Lib., xlvii (1964–5), 254–74

Bellamy, J.G., 'Sir John de Annesley and the Chandos inheritance', Nottingham Mediaeval Studies, x (1966), 94–105

Beltz, G.F., Memorials of the Order of the Garter (1841)

Bennett, M.J., Community, Class and Careerism. Cheshire and Lancashire Society in the age of Sir Gawain and the Green Knight (1983)

*Bennett, M.J., 'Edward III's entail and the succession to the Crown, 1376–1471', EHR, cxiii (1998), 580–609

Bériac, F., 'Une principauté sans chambre des comptes ni Échiquier: l'Aquitaine (1362–1370)', La France des principautés. Les Chambres des Comptes, XIVe et XVe siècles (1996), 105–22

Berty, A., Topographie historique du vieux Paris. Région du Louvre et des Tuileries (1866)

Billot, C., Chartres à la fin du moyen age (1987)

Bird, R.R., The Turbulent London of Richard II (1949)

Blair, C., European Armour (1958)

*Blanc, A., 'Le rappel du duc d'Anjou et l'ordonnance du 25 avril 1380', Bull. Philol. et Hist. du Com. des Trav. Hist. (1899), 191–212

Boffa, S., Warfare in Medieval Brabant, 1356–1406 (2004)

Bois, G., Crise du feodalisme (1976)

Boardman, S., The Early Stewart Kings. Robert II and Robert III, 1371–1406 (1996)

Boardman, S., 'Coronations, Kings and Guardians: Politics, Parliaments and General Councils, 1371–1406', The History of the Scottish Parliament, i, Parliament and Politics in Scotland, 1235–1560, ed. K.M. Brown and R.J. Tanner (2004)

Booth, P.H.W., The Financial Administration of the Lordship and County of Chester, 1272–1377 (1981)

Borderie, A. le Moyne de la, Histoire de Bretagne, 6 vols (1905–14)

Borrelli de Serres, L.-L. de, Recherches sur divers services publics du xiiie au xviie siècle, 3 vols (1895–1909)

*Bouard, M. de, Les origines des guerres d'Italie. La France et l'Italie au temps du grand schisme d'occident (1936)

Boudet, M., 'Assauts, sièges et blocus de Saint-Flour par les Anglais pendant la guerre de cent Ans (1356–1391)', Revue d'Auvergne, x (1893), 337–67

Boudet, M., La Jacquerie des Tuchins (1363–1384) (1895)

Boulay, F.R.H. du, 'Henry of Derby's expeditions to Prussia, 1390–1 and 1392', The Reign of Richard II. Essays in Honour of мая McKisack, ed. F.R.H. du Boulay and C. Barron (1971), 153–72

Bournon, F., 'L'hôtel royale de Saint-Pol', Mems. Soc. Hist. Paris, vi (1880), 55–179

Bournon, F., La Bastille (1893)

Bouton, A., Le Maine. Histoire économique et sociale, XIVe, XVe et XVIe siècles (1970)

Boutruche, R., La crise d'une société. Seigneurs et paysans du Bordelais pendant la guerre de cent ans (1963)

Brachet, A., Pathologie mentale des rois de France (1903)

*Bréard, C., Le Crotoy et les armements maritimes des xive et xve siècles (1902)

Breuils, A., 'Jean I, Comte d'Armagnac et le mouvement national dans le midi au temps du Prince Noir', Revue des Questions Historiques, lix (1896), 44–102

British Atlas of Historic Towns, iii, The City of London from Prehistoric Times to c. 1520, ed. M.C. Lobel (1989)

Brooks, N., 'The organisation and achievements of the peasants of Kent and Essex in 1381', Studies in Medieval History presented to R.H.C. Davis, ed. H. маяr-Harting and R.I. Moore (1985), 247–70

*Broussillon, B. de, La Maison de Craon, 1050–1480. Étude historique accompagné du cartulaire de Craon, 2 vols (1893)

Brown, M., The Black Douglases. War and Lordship in Late Medieval Scotland, 1300–1455 (1998)

Brown, R.A., Colvin, H.M., and Taylor, A.J., The History of the King's Works, i — ii, The Middle Ages (1963)

*Brun, R., 'Notes sur le commerce des armes à Avignon au xive siècle', BEC, cix (1951), 209–31

*Bueno de Mesquita, D.M., 'The foreign policy of Richard II in 1397: some Italian letters', EHR, lvi (1941), 628–37

*Cabié, E., Événements relatifs à l'Albigeois pendant la querelle du comte de Foix et du duc de Berry de 1380 à 1382 (1879) [extr. Revue du Tarn (1879)]

*Cabié, E., 'Notes et documents sur les différends des comtes de Foix et d'Armagnac en 1381', Annales du Midi, Année 13 (1901)[1], 500–29

Cabié, E., 'Campagne de Gaucher de Passac contre les routiers du sud-ouest de la France, 1384–1385' Rev. Hist. du Tarn, xviii (1901)[2], 61–71, 168–79

Caferro, W., John Hawkwood. An Englush Mercenary in Fourteenth-century Italy (2006)

*Calmet, A., Histoire ecclésiastique et civile de Lorraine, 7 vols (1745–57)

Campbell, J., 'Scotland and the Hundred Years War in the 14th century', Europe in the Late Middle Ages, ed. J. Hale, R. Highfield and B. Smalley (1965), 184–216

*Carbonnières, L. de, La procédure devant la chambre criminelle du Parlement de Paris au xive siècle (2004)

Carr, A.D., 'Welshmen and the Hundred Years War', Welsh History Review, iv (1968), 21–46

Carr, A.D., 'Rhys ap Robert', Denbighshire Historical Society, Transactions, xxiv (1975), 155–70

Carr, A.D., Owen of Wales. The End of the House of Gwynedd (1991)

*Cartellieri, O., Philipp der Kühne, Herzog von Burgund (1910)

*Cascales, F., Discursos historicos de la muy noble y muy leal ciudad de Murcia (1775)

Catalina Garcia, J., Castilla y León durante los reinados de Pedro I, Enrique II, Juan I y Enrique III, 2 vols (1891–3)

Cazelles, R., Nouvelle histoire de Paris de la fin du règne de Philippe Auguste à la mort de Charles V, 1223–1380 (1972)

Cazelles, R., Société politique, noblesse et couronne sous Jean le Bon et Charles V (1982)

*Champollion-Figeac, L.-A., Louis et Charles, ducs d'Orléans. Leur influence sur les arts, la littérature et l'esprit de leur siècle (1844)

Chaplais, P., 'The Chancery of Guyenne, 1289–1453', Studies presented to Sir Hilary Jenkinson, ed. J. Conway Davies (1957), 61–95

Chaplais, P., 'The Court of Sovereignty of Guyenne (Edward III — Henry VI) and its antecedents', Documenting the Past. Essays in Medieval History Presented to George Peddy Cuttino, ed. J.S. Hamilton and P.J. Bradley (1989), 137–53

Charon, P., 'Relations entre les cours de France et de Navarre en 1376–1377', BEC, cl (1992), 85–108

*Chavanon, J., 'Renaud VI de Pons, Vicomte de Turenne et de Carlat', AHSA, xxxi (1902), 1–202

Chénon, E., 'Date exacte de l'occupation de Saint-Sévère par les anglais sous Charles V', Mems. Soc. Antiq. Centre, xxxvii (1914–16), 48–51

Chéruel, A., Histoire de Rouen pendant l'époque communale, 1150–1382, 2 vols (1844)

Chotzen, T.M., Recherches sur la poésie de Dafydd ab Gwilym, barde gallois du xive siècle (1927)

Chotzen, T.M., 'Yvain de Galles in Alsace-Lorraine and in Switzerland', Bull. Board of Celtic Studies, iv (1927–9), 231–40

*Clarke, M.V., 'The deposition of Richard II', Bull. J. Rylands Lib. xiv (1930),125–81

Clément-Simon, G., La rupture du traité de Brétigny et ses conséquences en Limousin (1898)

Cokayne, G.E., The Complete Peerage, ed. V. Gibbs et al., 12 vols (1910–59)

*Compayré, C., Études historiques et documents inédits sur l'Albigeois, le Castrais et l'ancien diocèse de Lavaur (1841)

Contamine, P., 'The French nobility and the war', The Hundred Years War, ed. K. Fowler (1971), 135–62

Contamine, P., Guerre, état et société à la fin du moyen age. Étude sur les armées des rois de France, 1337–1494 (1972)

Contamine, P., L'Oriflamme de St.-Denis aux xive et xve siècles (1975)

Contamine, P., La vie quotidienne pendant la guerre de cent ans (1976)

Contamine, P., 'Les fortifications urbaines en France à la fin du moyen age: aspects financiers et économiques', Revue historique, cclx (1978), 23–47

Contamine, P., La guerre au moyen age (1980)

Contamine, P., La noblesse au royaume de France de Philippe le Bel à Louis XII. Essai de synthèse (1997)

Contamine, P., 'Froissart: art militaire, pratique et conception de la guerre', in Pages d'histoire militaire (xive — xve siècles) (2005), 249–65

*Cordey, J., Les comtes de Savoie et les rois de France pendant la guerre de cent ans (1911)

Costa Gomes, R., A corte dos reis de Portugal do final da idade média (1995)

Coulborn, A.P.R., 'The Economic and Political Preliminaries of the Crusade of 1383', Bull. Inst. Hist. Res., x (1932–3), 40–4

*Courteault, H., 'La fuite et les aventures de Pierre de Craon en Espagne, d'après des documents inédits des archives d'Aragon', BEC, lii (1891), 430–48

*Coussemaker, E. de, 'Analectes historiques sur la Flandre maritime', Bull. Com. flamande de France, vi (1872–5), 36–48, 66–89

*Coville, A., Les états de Normandie. Leurs origines et leur developpement au xive siècle (1894)

Coville, A., Jean Petit. La question du tyrannicide au commencement du xve siècle (1932)

Coville, A., Gontier et Pierre Col et l'humanisme en France au temps de Charles VI (1934)

Curry, A., 'Sir Thomas Erpingham. A life in arms', Agincourt, 1415. Henry V, Sir Thomas Erpingham and the triumph of the English archers ed. A. Curry (2000), 53–77

Cuttler, S.H., The Law of Treason and Treason Trials in Later Medieval France (1981)

*Daumet, G., Étude sur l'alliance de la France et la Castille au xive et au xve siècles (1898)

David, H., Philippe le Hardi, duc de Bourgogne et co-régent de France de 1392 à 1404. Le train somptuaire d'un grand Valois (1947)

Davies, R.R., 'Richard II and the Principality of Chester, 1397–9', The Reign of Richard II. Essays in Honour of мая McKisack, ed. F.R.H. du Boulay and C. Barron (1971), 256–79

Davis, R.H.C., The Medieval Warhorse (1989)

*Delachenal, R., Histoire de Charles V, 5 vols (1909–31)

Delaruelle, E., Labande, E.-R., and Ourliac, P., L'église au temps du Grand Schisme et de la crise conciliaire (1378–1449) (1962)

Delaville le Roulx, J., La France en Orient au xive siècle. Les expéditions du Maréchal Boucicaut, 2 vols (1886)

*Delisle, L., Histoire du château et des sires de Saint-Sauveur-le-Vicomte (1867)

*Denifle, H., La guerre de cent ans et les désolations des églises, monastères et hôpitaux en France, 2 vols (1897–9)

Déprez, E., Hugo Aubriot, Praepositus parisiensis et urbanis praetor (1367–1381) (1902)

Desobry, J., 'Pour des queues d'hermine. L'abbaye du Mont-Saint-Quentin et la chevauchée de Buckingham (1380)', La guerre, la violence et les gens au moyen age, ed. P. Contamine and O. Guyotjeannin (1996), ii, 119–26

Dessalles, L., Périgueux et les deux derniers comtes de Périgord (1847)

Dessalles, L., Histoire du Périgord, 3 vols (1883–5)

Devals, J.-U., Histoire de Montauban sous la domination anglaise (1843)

*Dias Arnaut, S., A crise nacional dos fins do século XIV. A sucessão de D. Fernando (1960)

Dieudonné, A., 'La monnaie royale depuis le réforme de Charles V jusqu'à la restauration monétaire par Charles VII, spécialement dans ses rapports avec l'histoire politique', BEC, lxxii (1911), 473–99, lxxiii (1912), 263–82

Dognon, P., Les institutions politiques et administratives du pays de Languedoc du XIIIe siècle aux guerres de religion (1895)

Drouyn, L., La Guyenne militaire, 3 vols (1865)

Duchesne, A., Histoire généalogique des maisons de Guines, d'Ardres, de Gand et de Coucy, 2 vols (1631)

*Duмая, G., 'Guy de Pontailler, sire de Talмая, gouverneur et maréchal de Bourgogne (1364–1392)', Mems. Soc. Bourguignonne de Géographie et d'Histoire, xxiii (1907), 1–222

Dunn, A., 'Richard II and the Mortimer Inheritance', Fourteenth Century England, ii, ed. C. Given-Wilson (2002), 159–70

Dunn, A., The Politics of Magnate Power in England and Wales (2003)

Duro, C.F., 'Una escuadra de galeras de Castilla del siglo XIV', Bol. R. Acad. Hist., xii (1888), 243

Durrieu, P., 'La prise d'Arezzo par Enguerrand VII, sire de Coucy en 1384', BEC, xli (1880)[1], 161–94

Durrieu, P., Le royaume d'Adria (1880)[2]

Durrieu, P., Les Gascons en Italie (1885)

Eiden, H., 'Norfolk, 1382: A sequel to the Peasants' Revolt', EHR, cxiv (1999), 370–7

Emden, A.B., A Biographical Register of the University of Oxford to A.D. 1500, 3 vols (1957)

Entwistle, W.J., 'The English archers at Aljubarrota, 1385', Revista de Historia, xvi (1928), 197–205

Favier, J., Les finances pontificales à l'époque du grand schisme d'occident, 1378–1409 (1966)

Favier, J., Paris au XVe siècle (1974)

Favreau, R., La ville de Poitiers à la fin du moyen age (1978)

Favreau, R., La commanderie du Breuil-du-Pas et la guerre de cent ans dans la Saintonge méridionale (1986)

Fino, J.-F., Forteresses de la France médiévale, 3e edn. (1977)

Finot, J., Recherches sur les incursions des anglais et des grandes compagnies dans le duché et le comté de Bourgogne à la fin du XIVe siècle (1874)

Finot, J., 'La dernière ordonnance de Charles V', BEC, l (1889), 164–7

Finot, J., Étude historique sur les relations commerciales entre la Flandre et l'Espagne au moyen age (1899)

Flandin-Bléty, P., 'Trahison ou pacification? À propos d'une rémission de 1389', La "France Anglaise" au moyen age. Actes du IIIe congrès nationale des sociétés savantes (Poitiers, 1986), Section d'histoire médiévale et de philologie, i (1988), 285–313

Fournier, G., Le château dans la France médiévale (1978)

Fowler, K., 'Les finances et la discipline dans les armées anglaises en France au xive siècle', Actes du Colloque internationale de Cocherel, 16, 17 et 18 mai 1964, Les Cahiers Vernonnais, no. 4 (1964), 55–84

Fowler, K., 'Truces', The Hundred Years War, ed. K. Fowler (1971), 184–215

Fowler, K., 'L'emploi des mercenaires par les pouvoirs ibériques et l'intervention militaire anglaise en Espagne (vers 1361–vers 1379)', Realidad e imagenes del poder. España a fines de la edad media, ed. A. Rucquoi (1988), 23–55

Fowler, K., Medieval Mercenaries, i, The Great Companies (2001)

Fréville, E. de, 'Des Grandes Compagnies au quatorzième siècle', BEC, iii (1841–2), 258–81, v (1843–4), 232–53

Friel, I., 'Winds of Change? Ships and the Hundred Years War', Arms, Armies and Fortifications in the Hundred Years War, ed. A. Curry and M. Hughes (1994), 183–93

Gaier, C., L'industrie et le commerce des armes dans les anciens principautés belges du XIIIme à la fin du XVme siècle (1973)

*Galbraith, V.H., 'Articles laid before the Parliament of 1371', EHR, xxxiv (1919), 579–82

Gardelles, J., Les châteaux du moyen age dans la France du sud-ouest (1972)

*Garnier, J., L'artillerie des ducs de Bourgogne d'après les documents conservés aux archives de la Côte d'Or (1895)

Gauvard, 'De grace especial'. Crime, état et société en France à la fin du moyen age (1991)

Geremek, B., Les marginaux parisiens aux xive et xve siècles (1976)

Germain, A., Une émeute à Montpellier au XIVe siècle (1847)

*Germain, A. Histoire de la commune de Montpellier, 3 vols (1851)

Germain, R., Les campagnes bourbonnaises à la fin du moyen age (1984)

Gillespie, J.L., 'Richard II's Cheshire Archers', Trans. Hist. Soc. Lancashire & Cheshire, cxxv (1974), 1–39

Gillespie, J.L., 'Richard II's Archers of the Crown', Journal of British Studies, xviii (1979), 14–29

Given-Wilson, C., 'The ransom of Olivier du Guesclin', Bull. Inst. Hist. Research, liv (1981), 17–28

Given-Wilson, C., The Royal Household and the King's Affinity. Service, Politics and Finance in England, 1360–1413 (1986)

Given-Wilson, C., 'Wealth and credit, public and private: the Earls of Arundel, 1306–1397', EHR, cvi (1991), 1–26

Given-Wilson, C., Chronicles of the Revolution, 1397–1400 (1993)

Given-Wilson, C., 'Richard II, Edward II and the Lancastrian Inheritance', EHR, cix (1994), 553–71

Given-Wilson, C., 'Edward III's prisoners of war: the battle of Poitiers and its context', EHR, cxvi (2001), 802–33

Glamorgan County History, iii, The Middle Ages, ed. T.B. Pugh (1971)

*Goñi Gaztambide, J., 'La embajada de Simon de Cramaud a Castilla en 1396', Hispania Sacra, xv (1962), 165–76

Goodman, A., The Loyal Conspiracy. The Lords Appellant under Richard II (1971)

Goodman, A., 'The military subcontracts of Sir Hugh Hastings', EHR, xcv (1980), 114–20

Goodman, A., 'John of Gaunt', England in the Fourteenth Century. Proceedings of the 1985 Harlaxton Symposium, ed. W.M. Ormrod (1986)

Goodman, A., John of Gaunt (1992)

Goodman, A. and Tuck, A. (ed.), War and Border Societies in the Middle Ages (1992)

Gordon, D., Making & Meaning. The Wilton Diptych (1993)

Green, D., 'The later retinue of Edward the Black Prince', Nottingham Mediaeval Studies, xliv (2000), 141–51

Green, D., 'Edward the Black Prince and East Anglia: an unlikely association', Fourteenth Century England, ed. W.M. Ormrod (2004), 83–98

Gresser, P., La Franche-Comté au temps de la guerre de cent ans (1989)

*Guichenon, S., Histoire généalogique de la maison de Savoie, n.e., 4 vols (1778–80)

Guenée, B., Un roi et son historien. Vingt études sur le règne de Charles VI et la Chronique du Réligieux de Saint-Denis (1999)

Guenée, B., L'opinion publique à la fin du moyen age (2002)

Guenée, B., La folie de Charles VI, Roi Bien-Aimé (2004)

Guillemain, B., La cour pontificale d'Avignon, 1309–1376 (1966)

Gutiérrez de Velasco, A., 'Los ingleses en España', Estudios de Edad Media de la Corona de Aragon, iv (1950), 215–319

Haegeman, M., De Anglofilie in het Graafschap Vlaanderen tussen 1379 en 1435. Politieke en economische aspecten (1988)

Harriss, G.L., King, Parliament and Public Finance in Medieval England, to 1369 (1975)

Harriss, G.L., Shaping the Nation. England 1360–1461 (2005)

*Hay du Chastelet, P., Histoire de Bertrand du Guesclin, Connestable de France (1666)

Hébert, M., 'L'armée provençale en 1374', Annales du Midi, xci (1979), 5–27

Henneman, J.B., Royal Taxation in Fourteenth Century France. The Captivity and Ransom of John II, 1356–1370 (1976)

Henneman, J.B., Olivier de Clisson and Political Society in France under Charles V and Charles VI (1996)

Hewitt, J., The Organisation of War under Edward III (1966)

*Higounet, Le comté de Comminges de ses origines à son annexion à la couronne (1949)

Higounet-Nadal, A., Périgueux aux xive et xve siècles. Étude de démographie historique (1978)

Histoire générale de Languedoc: see Vic, C. de and Vaissète, J.

History of Northumberland, issued under the direction of the Northumberland County History Committee, 15 vols (1893–1940)

History of Parliament. The House of Commons, 1386–1421, ed. J.S Roskell, L. Clark and C. Rawcliffe, 4 vols (1992)

Holmes, G.A., The Estates of the Higher Nobility in Fourteenth Century England (1957)

Holmes, G.A., The Good Parliament (1975)

*Hunger, V., 'Les seigneurs de Maisy du XIe au XVIIIe siècle', Bull. Soc. Antiq. Normandie, xxxi (1916), 65–181.

James, M.K., Studies in the Medieval Wine Trade (1971)

*Jarry, E., La vie politique de Louis de France, Duc d'Orléans (1889)

Jarry, E., 'La "voie de fait" et l'alliance franco-milanaise (1386–1395)', BEC, liii (1892), 213–53, 504–70

*Jarry, E., Les origines de la domination française à Génes (1392–1402) (1896)

*Jarry, E., 'Instructions secrètes pour l'adoption de Louis I d'Anjou par Jeanne de Naples (janvier 1380)', BEC, lxvii (1906), 234–54

Jones, M., Ducal Brittany, 1364–1399 (1970)

Jones, M., 'The ransom of Jean de Bretagne, Count of Penthièvre: an aspect of English foreign policy, 1386–1388', Bull. Inst. Hist. Res., xlv (1972), 7–26

Jones, M., '"Mon Pais et ma Nation": Breton Identity in the Fourteenth Century', War, Literature and Politics in the Late Middle Ages, ed. C.T. Allmand (1976), 144–68

*Jones, M., 'The Diplomatic Evidence for Franco-Breton Relations, c. 1370–1372', EHR, xciii (1978), 300–19

Jones, M., 'The finances of John IV, Duke of Brittany', The Crown and Local Communities in England and France in the Fifteenth Century, ed. J.R.L. Highfield and R. Jeffs (1981)[1], 51–71

Jones, M., 'The defence of medieval Brittany', Archaeological Journal, cxxxviii (1981)[2], 149–204

Jones, M., 'La mort de Walter Huet (1373)', Bull. Soc. d'études et de recherches historiques du pays de Retz, iv (1984), 28–34

Jones, M., 'Les capitaines anglo-bretons et les marches entre la Bretagne et le Poitou de 1342 à 1373', La "France Anglaise" au moyen age. Actes du IIIe congrès nationale des sociétés savantes (Poitiers, 1986), Section d'histoire médiévale et de philologie, i (1988), 357–75

Jones, M., 'The Breton nobility and their masters from the civil war of 1341–64 to the late fifteenth century', in M. Jones, The Creation of Brittany. A late Medieval State (1988), 219–37

Jones, M., 'Fortunes et malheurs de guerre. Autour de la rançon du chevalier anglais Jean Bourchier', La guerre, la violence et les gens au moyen age, ed. P. Contamine and O. Guyotjeannin (1996), i, 189–208

Jorga, N., Philippe de Mézières, 1327–1405, et la croisade au xive siècle (1896)

Jurkowski, M., Smith, C.L., and Crook, D., Lay taxes in England and Wales, 1188–1688 (1998)

*Justel, C., Histoire généalogique de la maison de Turenne (1645)

Kaminsky, H., Simon de Cramaud and the Great Schism (1983)

Kerhervé, J., L'État Breton aux 14e et xve siècles. Les ducs, l'argent et les hommes, 2 vols (1987)

Keen, M.H., The Laws of War in the Late Middle Ages (1965)

Keen, M.H., 'Chivalry, nobility and the man-at-arms', War, Literature and Politics in the Late Middle Ages, ed. C.T. Allmand (1976), 32–45

Keen, M.H., Chivalry (1984)

Keen, M.H., 'The jurisdiction and origins of the Constable's Court', War and Government in the Middle Ages. Essays in Honour of J.O. Prestwich, ed. J. Gillingham and J.C. Holt (1984), 159–69

Keen, M.H., 'English Military Experience and the Court of Chivalry: the Case of Grey v. Hastings', Guerre et société en France, en Angleterre et en Bourgogne, xive — xve siècle, ed. P. Contamine, C. Giry-Deloison and M. Keen (1991), 123–42

Keen, M.H., 'Richard II's ordinances of war of 1385', Rulers and Ruled in Late Medieval England. Essays Presented to Gerald Harriss, ed. R.E. Archer and S. Walker (1995), 33–48

Kenyon, J.R., 'Coastal Artillery Fortification in England in the Late Fourteenth and Early Fifteenth Centuries', Arms, Armies and Fortifications in the Hundred Years War, ed. A. Curry and M. Hughes (1994), 145–9

King, D.J.C., Castellarium Anglicanum, 2 vols (1983)

Kirby, J.L., 'The keeping of Carlisle Castle before 1381', Trans. Cumberland and Westmoreland Arch. and Ant. Soc., liv (1955), 131–9

Labande, E.-R., Rinaldo Orsini, Comte de Tagliacozzo (1939)

*Labroue, E., Livre de vie. Les seigneurs et les capitaines du Périgord Blanc au XIVe siècle (1891)

Labroue, E., Bergerac sous les anglais. Essai sur le consulat et la communauté de Bergerac au moyen age (1893)

*Lacabane, L., 'De la poudre à canon et de son introduction en France', BEC, vi (1844), 28–57

*Lacabane, L., 'Mémoire sur les deux prétendues délivrances de Condom en 1369 et 1374', BEC, 3e série, ii (1851), 97–130

Lacaille, H., 'Enguerrand de Coucy au service de Grégoire XI, 1372–1374', Ann.-Bull. Hist. France, xxxii (1895), 185–206

Lacoste, G., Histoire générale de la province de Quercy, ed. L. Combarieu and F. Cangardel, 4 vols (1883–6)

Lacour, R., Le gouvernement de l'apanage de Jean, duc de Berry, 1360–1416 (1934)

Ladero Quesada, M.A., 'Castile in the Middle Ages', The Rise of the Fiscal State in Europe, ed. R. Bonney (1999), 177–99

Lalande, D., Jean II le Meingre dit Boucicaut (1366–1421). Étude d'une biographie héroique (1988)

Lang, S.J., 'John Bradmore and his book Philomena', Social History of Medicine, v (1992),

121–30.

Lapierre, A., La guerre de cent ans dans l'Argonne et le Rethélois (1900)

Lartigaut, J., Puy-l'Évêque au moyen age (1991)

Laurent, H. and Quicke, F., Les origines de l'état bourguignon. L'accession de la Maison de Bourgogne aux duchés de Brabant et de Limbourg, i, jusqu'à l'acquisition du duché de Limbourg et des terres d'Outre-Meuse (1383–1396) (1939)

Laurent, R., Les ports de la Côte et du Zwin (1986)

Lebeuf, J., Histoire de la ville et de tout le diocèse de Paris, ed. F. Bournon, 7 vols (1883–93)

Le Breton, C., L'Avranchin pendant la guerre de cent ans (1879)

*Lecoy de la Marche, Les relations politiques de la France avec le royaume de majorque, 2 vols (1892)

*Lefranc, A., Olivier de Clisson, Connétable de France (1898)

Leguai, A., De la seigneurie à l'état. Le Bourbonnais pendant la guerre de cent ans (1969)

Leguay, J.-P., Un réseau urbain au moyen age: les villes du duché de Bretagne aux xive et xve siècles (1981)

*Lehoux, F., Jean de France, duc de Berri. Sa vie, son action politique, 4 vols (1966–8)

*Lemoine, J., 'Du Guesclin à Jersey', Rev. Hist., lxi (1896), 45–61

Lennel, F., Histoire de Calais, 3 vols (1908–1913)

Léonard, E.-G., Les Angevins de Naples (1947)

Leroux, A., 'Le sac de la cité de Limoges et son relèvement, 1379–1464', Bul. Soc. Archéol. Hist. Limousin, lvi (1906), 155–233

Le Roux de Lincy, A., 'Hughes Aubriot, Prévot de Paris, sous Charles V', BEC, xxiii (1862), 173–213

Lewis, N.B., 'Article VII of the Impeachment of Michael de la Pole in 1386', EHR, xlii (1927), 402–7

Lewis, N.B., 'The Organisation of Indentured Retinues in Fourteenth Century England', Trans. Roy. Hist. Soc., 4th series, xxvii (1945), 29–39

Lewis, N.B., 'The Last Medieval Summons of the English Feudal Levy, 13 июня 1385', EHR, lxxiii (1958), 1–26

Lloyd, T.H., The Movement of Wool Prices in Medieval England (1973)

Lloyd, T.H., The English Wool Trade in the Middle Ages (1977)

*Lobineau, G.A., Histoire de Bretagne, 2 vols (1707)

Loirette, G., 'Arnaud Amanieu, sire d'Albret et ses rapports avec la monarchie française pendant le règne de Charles V (1364–1380)', Annales du Midi, Année xliii (1931), 5–39

*López de Meneses, A., 'El canciller Pero López de Ayala y los reyes de Aragón,' Estudios de Edad Media de la Corona de Aragón, viii (1967), 189–264

Luce, S., La France pendant la guerre de cent ans, 2 vols (1890)

*Luce, S., 'Louis, duc d'Anjou, s'est-il approprié, après la mort de Charles V, du trésor laissé par le roi son frère?', BEC, xxxvi (1875), 299–303

Lunt, W.E., Financial Relations of the Papacy with England, 2 vols (1939–62)

Martin, H., 'Engerrand d'Eudin, Capitaine Royale de Loches, Sénéchal de Beaucaire, Gouverneur de Dauphiné (13..–1391), Bull. Soc. Archéol. Touraine, xxxii (1957), 131–59

Mancest-Batiffol, L., 'La prévoté des marchands de Paris à la fin du XIVe siècle', BEC, lii (1891), 269–84

Masson d'Autume, M. de, Cherbourg pendant la guerre de cent ans (1948)

Matthew, D., The Norman Monasteries and their English Possessions (1962)

Maubourguet, J.-M., Le Périgord méridional des origines à l'an 1370. Étude d'histoire politique et religieuse (1926)

McFarlane, K.B., Lancastrian Kings and Lollard Knights (1972)

McFarlane, K.B., The Nobility of Later Medieval England (1973)

McHardy, A.K., 'Some reflections on Edward III's use of propaganda', The Age of Edward III, ed. J.S. Bothwell (2001), 171–92

*Menard, L., Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes, 7 vols (1744–58)

*Menard, V., Histoire réligieuse, civile et militaire de Saint-James de Beuvron (1897)

Merlet, L., 'Biographie de Jean de Montagu, Grand Maître de France (1350–1409)', BEC, xiii (1852), 248–84

Mesqui, J., Châteaux et enceintes de la France médiévale, 2 vols (1991–3)

Mesqui, J., Châteaux forts et fortifications en France (1997)

Miller, E., War in the North. The Anglo-Scottish Wars of the Middle Ages (1960)

Miquel, J., L'architecture militaire dans le Rouerge au moyen âge et l'organisation de la défense, 2 vols (1981)

Mirot, L., 'Sylvester Budes (13??–1380) et les Bretons en Italie', BEC, lviii (1897), 579–614; lix (1898), 262–303

Mirot, L., La politique pontificale et le retour du saint-siège à Rome (1899)

*Mirot, L., 'Un trousseau royal à la fin du xive siècle', Mems. Soc. H. Paris, xxix (1902), 125–58

Mirot, L., Les insurrections urbaines au début du règne de Charles VI (1380–1383) (1905)[1]

Mirot, L., 'Isabelle de France, reine d'Angleterre, comtesse d'Angoulême, duchesse d'Orléans, 1389–1409', Revue d'histoire diplomatique, xviii (1904), 544–73, xix (1905)[2], 60–95, 161–91, 481–522

Mirot, L., 'Une tentative d'invasion en Angleterre pendant la guerre de cent ans (1385–1386)', Revue des Études Historiques, lxxxi (1915), 249–87, 417–66

Mirot, L., 'Dom Bévy et les comptes des trésoriers des guerres. Essai de restitution d'un fonds disparu de la Chambre des Comptes', BEC, lxxxvi (1925), 245–379

*Mirot, L., 'La politique française en Italie sous le règne de Charles VI (1380–1422)', Rev. des Études Hist., c (1933), 493–542

*Molinier, A., 'Description de deux manuscrits contenant le règle de la Militia Passionis Jhesu Christi de Philippe de Mézières', Archives de l'Orient Latin, i (1881), 335–64

*Molinier, E., Étude sur la vie d'Arnoul d'Audrehem, maréchal de France, 130.–1370, Mems. Acad. Inscr. et Belles-Lettres, 2e sér., vi, 1ere partie (1883)

*Monicat, J., Les Grandes Compagnies en Velay, 1358–1392, 2e ed. (1928)

*Moranvillé, H., 'Description de deux manuscrits contenant la règle de la Militia Passionis Jhesu Christi de Philippe de Mézières', Archives de l'Orient Latin, i (1881), 335–64

*Moranvillé, H., Étude sur la vie de Jean le Mercier (1888)

*Moranvillé, H., 'Conférences entre la France et l'Angleterre (1388–1393)', BEC, l (1889), 355–80

*Moranvillé, H., 'La fin de Mérigot Marchès', BEC, liii (1892), 76–87

Moranvillé, H., 'L'inventaire de l'orfèvrerie et des joyaux de Louis Ier duc d'Anjou', BEC, lxii (1901), 181–222

*Moranvillé, H., 'Charles d'Artois', BEC, lxviii (1907), 433–80

Morel-Fatio, A., 'La donation du duché de Molina à Bertrand du Guesclin', BEC, lx (1899), 145–77

Morgan, P., 'Cheshire and the Defence of the Principality of Aquitaine', Trans. Hist. Soc. Lancs and Cheshire, cxxviii (1978), 139–60

Morgan, P., War and Society in Medieval Cheshire, 1277–1403 (1987)

Mortimer, I., The Fears of Henry IV (2007)

Murray, J.M., Bruges, Cradle of Capitalism, 1280–1390 (2005)

Myers, A.R., 'The wealth of Richard Lyons', Essays in Medieval History presented to Bertie Wilkinson, ed. T.A. Sandquist and M.R. Powicke (1969), 301–29

Myers, A.R., London in the Age of Chaucer (1972)

Myres, J.N.L., 'The Campaign of Radcot Bridge in December 1387', EHR, xlii (1927), 20–33

Neville, C.J., Violence, Custom and Law. The Anglo-Scottish Border Lands in the Later Middle Ages (1998)

Nicholas, D., Town and Countryside. Social, Economic and Political Tensions in Fourteenth Century Flanders (1971)

Nicholas, D., 'The English trade at Bruges in the last years of Edward III', J. Med. Hist., v (1979), 23–61

Nicholas, D., The Metamorphosis of a Medieval City. Ghent in the age of the van Arteveldes, 1302–1390 (1987)

Nicholas, D., The van Arteveldes of Ghent. The Varieties of Vendetta and the Hero in History (1988)

Nicholson, R., Scotland. The Later Middle Ages (1974)

*Nicolas, N.H., A History of the Royal Navy, 2 vols (1847)

Nieuwenhuysen, A. van, Les finances du duc de Bourgogne Philippe le Hardi (1384–1404), i, Le montant des ressources (1983); ii, Économie et politique (1984)

Nightingale, P., A Medieval Mercantile Community. The Grocers' Company and the Politics and Trade of London, 1000–1485 (1995)

Nordberg, M., Les ducs et la royauté. Études sur la rivalité des ducs d'Orléans et de Bourgogne, 1392–1407 (1964)

Oman, C., The Great Revolt of 1381, n.e. (1969)

O'Neill, B.H. St. J., Castles and Cannon. A study of Early Artillery Fortifications in England (1960)

Orgeval, Le Barrois d', La justice militaire sous l'ancien régime. Le tribunal de la Connétablie de France du xive siècle à 1790 (1918)

Ormrod, W.M., 'An Experiment in Taxation: The English Parish Subsidy of 1371', Speculum, lxiii (1988), 58–82

Ormrod, W.M., The Reign of Edward III. Crown and Political Society in England, 1327–1377 (1990)

Ormrod, W.M., 'The Domestic Response to the Hundred Years War', Arms, Armies and Fortifications in the Hundred Years War, ed. A. Curry and M. Hughes (1994), 83–101

Ormrod, W.M., 'The Western European Monarchies in the Later Middle Ages', Economic Systems and State Finance, ed. R. Bonney (1995), 123–60

Ormrod, W.M., 'Finance and Trade under Richard II', Richard II. The Art of Kingship, ed. A. Goodman and J. Gillespie (1999), 155–86

Owen, E., 'Owen Lawgoch — Yeuain de Galles: some facts and suggestions', Trans. Hon. Soc. Cymmrodorion (1899–1900), 6–105

Oxford Dictionary of National Biography, 60 vols (2004)

Paço, A. do, 'Système de fortifications de campagne découvert sur le champ de bataille d'Aljubarrota (14 août 1385)', Bull. Études Portuguaises, n.s., xxiv (1963), 11–24

Palmer, J.J.N., 'The Anglo-French Peace Negotiations, 1390–1396', Trans. Roy. Hist. Soc., 5th ser., v (1966)[1], 81–94

*Palmer, J.J.N., 'Articles for a Final Peace between England and France, 16 июня 1393', Bull. J. Rylands Lib., xxxix (1966)[2], 180–5

Palmer, J.J.N., 'England and the Great Western Schism, 1388–1399', EHR, lxxxiii (1968)[1], 516–22

Palmer, J.J.N., 'The Last Summons of the Feudal Army in England (1385)', EHR, lxxxiii (1968)[2], 771–5

Palmer, J.J.N., 'Prêts à la couronne', BEC, cxxvi (1968)[3], 419–25

Palmer, J.J.N., 'The impeachment of Michael de la Pole in 1386', Bull. Inst. Hist. Res., xlii (1969), 96–101

Palmer, J.J.N., 'English foreign policy, 1388–99', The Reign of Richard II. Essays in Honour of мая McKisack, ed. F.R.H. du Boulay and C. Barron (1971)[1],75–107

Palmer, J.J.N., 'The Background to Richard II's Marriage to Isabel of France (1396)', Bull. Inst. Hist. Res., xliv (1971)[2], 1–17

Palmer, J.J.N., 'The Parliament of 1385 and the Constitutional Crisis of 1386', Speculum, xlvi (1971)[3], 477–90

Palmer, J.J.N., England, France and Christendom, 1377–99 (1972)

Palmer, J.J.N., 'The Authorship, Date and Historical Value of the French Chronicles on the Lancastrian Revolution', Bull. J. Rylands Lib., lxi (1978–9), 145–81, 398–421

Palmer, J.J.N., 'Book I (1325–1378) and its sources', Froissart, Historian, ed. J.J.N. Palmer (1981), 7–24.

Patourel, J. Le, 'L'occupation anglaise de Calais', Revue du Nord, xxxiii (1951), 228–41

Patourel, J. Le, 'The King and the Princes in Fourteenth Century France', Europe in the Late Middle Ages, ed. J. Hale, R. Highfield and B. Smalley (1965), 155–83

Paviot, J., La politique navale des ducs de Bourgogne, 1384–1482 (1995)[1]

Paviot, J., Portugal et Bourgogne au XVe siècle (1995)[2]

Paviot, J., Les ducs de Bourgogne, la croisade et l'orient (fin xive — xve siècle) (2003)

*Pépin, G., 'Towards a new assessment of the Black Prince's principality of Aquitaine: a study of the last years (1369–1372)', Nottingham Medieval Studies, l (2006), 59–114

Perroy, E., 'Un évêque urbaniste protégé par l'Angleterre: Guillaume de Coudenberghe, évêque de Tournai et de Bâle', Revue d'Histoire Ecclésiastique, xxvi (1930), 103–9

*Perroy, E., L'Angleterre et le grand schisme d'occident. Étude sur la politique religieuse de l'Angleterre sous Richard II (1378–1399) (1933)

Perroy, E., The Hundred Years War, tr. W.B. Wells (1945)

Perroy, E., 'Louis de Male et les négotiations de paix franco-anglaises, 1371–1377', Revue Belge de Philiologie et d'Histoire (1949), 138–50

Perroy, E., 'L'administration de Calais en 1371–1372', Rev. du Nord, xxxiii (1951)[1], 218–27

Perroy, E., 'Gras profits et rançons pendant la guerre de cent ans: l'affaire du comte de Denia', Mélanges d'histoire du moyen age dédiés à la mémoire de Louis Halphen (1951)[2], 573–80

*Petit, E., Ducs de Bourgogne de la Maison de Valois, i, Philippe le Hardi, 1ère partie (1909)

Phillpotts, C., 'The fate of the truce of Paris, 1396–1415', J. Med. Hist., xxiv (1998), 61–80

Pirenne, H., Histoire de Belgique, 4th edn, 6 vols (1947)

*Plaine, F., Jeanne de Penthièvre (1883)

*Plancher, U., Histoire générale et particulière de Bourgogne, 4 vols (1739–81)

Platt, C., Medieval Southampton (1973)

Platt, C., The Castle in Medieval England and Wales (1982)

Pocquet du Haut-Jussé, B.A., 'Les faux États de Bretagne de 1315 et les premiers États de Bretagne', BEC, lxxxvi (1925), 388–406

Pocquet du Haut-Jussé, B.A., Les papes et les ducs de Bretagne, 2 vols (1928)

Pocquet du Haut-Jussé, B.A., 'Les dons du roi aux ducs de Bourgogne Philippe le Hardi et Jean sans Peur, 1363–1419. Le dons des aides', Annales de Bourgogne, x (1938), 261–89.

Pocquet du Haut-Jussé, B.A., 'Les aides en Bourgogne sous Philippe le Hardi et Jean sans Peur, 1363–1419', Revue historique de droit français et étranger (1939)[1], 388–422

Pocquet du Haut-Jussé, B.A., 'Les dons du roi aux ducs de Bourgogne Philippe le Hardi et Jean sans Peur, 1363–1419. Les dons ordinaires', Méms Soc. pour l'Hist. du Droit et des Institutions des Anciens Pays Bourguignons, vi (1939)[2], 113–44

Pocquet du Haut-Jussé, B.A., 'Les dons du roi aux ducs de Bourgogne Philippe le Hardi et Jean sans Peur, 1363–1419. Les dons extraordinaires', Méms. Soc. pour l'Hist. du Droit et des Institutions des Anciens Pays Bourguignons, vii (1940–1), 95–129

Pocquet du Haut-Jussé, B.A., 'La dernière phase de la vie de Du Guesclin. L'affaire de Bretagne', BEC, cxxv (1967), 142–89

Port, C., Dictionnaire historique, géographique et biographique de Maine et Loire et de l'ancienne province d'Anjou, n.e., 4 vols (1965–96)

Poulle-Drieux, Y., 'L'Hippiatrie dans l'Occident Latin, du xiiie au xve siècle', Médecine humaine et vétérinaire à la fin du moyen age, ed. G. Baeujouan et al. (1966), 11–168.

Powell, E., The Rising of 1381 in East Anglia (1896)

Powicke, M., Military Obligation in Medieval England. A Study in Liberty and Duty (1962)

Prestwich, M., 'An estimate by the Commons of royal revenue in England under Richard II', Parliamentary History, iii (1984), 147–55

Prestwich, M., Armies and Warfare in the Middle Ages. The English Experience (1996)

*Prevenier, W., De Leden en de Staten van Vlaanderen (1384–1405) (1961)

Prevenier, W., 'Les perturbations dans les relations commerciales anglo-flamandes entre 1379 et 1407. Causes de désaccord et raisons d'une réconciliation', Économies et sociétés au moyen age. Mélanges offerts à Edouard Perroy (1973), 477–97

Prince, A.E., 'The Strength of English Armies in the Reign of Edward III', EHR, xlvi (1931), 353–71

Prince, A.E., 'The Indenture System under Edward III', Historical Essays in Honour of James Tait (1933), 283–97

Prince, A.E., 'The payment of army wages in Edward III's reign', Speculum, xix (1944), 137–60.

*Prou, M., 'Compte de Raoul de Louppy, gouverneur du Dauphiné de 1361 à 1369', BEC, xlvii (1886), 567–73

*Prou, M., Étude sur les relations politiques du pape Urbain V avec les rois de France Jean II et Charles V (1887)

*Puiseux, L., Étude sur une grande ville de bois construite en Normandie pour une expédition en Angleterre en 1386 (1864)

Quicke, F., Les Pays-Bas à la veille de la période bourguignonne, 1356–1384 (1947)

Ramsay, J.H., A History of the Revenues of the Kings of England, 1066–1399, 2 vols (1925)

Rawcliffe, C., Medicine and Society in Later Medieval England (1999)

Reid, R.R., 'The office of Warden of the Marches; its origin and early history', EHR, xxxii (1917), 479–96

Renouard, Y., Bordeaux sous les rois d'Angleterre (1965)

Réville, A., Le soulèvement des travailleurs d'Angleterre en 1381 (1898)

Rey, M., 'Les émissions d'écus à la couronne à l'Hôtel des Monnaies de Paris vers la fin du xive siècle et dans les premières années du xve (1385–1413)', Mélanges d'histoire du moyen age dédiés à la mémoire de Louis Halphen (1951), 595–603

Rey, M., i, Le domaine du roi et les finances extraordinaires sous Charles VI, 1388–1413; ii, Les finances royales sous Charles VI. Les causes du déficit, 1388–1413 (1965)

Rey, M., 'Aux origines de l'impôt: les premiers comptes des aides dans l'élection de Langres', Économies et sociétés au moyen age. Mélanges offerts à Édouard Perroy (1973), 498–517

Rigaudière, A., 'Le financement des fortifications urbaines en France du milieu du xive siècle à la fin du xve siècle', Revue historique, cclxxiii (1985), 19–95

Rigaudière, A., Saint-Flour. Ville d'Auvergne au bas moyen age (1982)

*Romano, G., Niccolo Spinelli di Giovinezza, diplomatico del secolo XIV (1902)

Roncière, C. de la, Histoire de la marine française, 6 vols (1899–1932)

Roosbroeck, R. van, Weerd, H. van de, Maeyer, R. de, Essen, L. van der et al. (eds.), Geschiedenis van Vlaanderen, 6 vols (1936–49)

Roskell, J.S., The Impeachment of Michael de la Pole, Earl of Suffolk, in 1386, in the context of the reign of Richard II (1954)

Roskell, J.S., The Commons and their Speakers in English Parliaments, 1376–1523 (1965)

Roskell, J.S., Parliament and Politics in Late Medieval England, 3 vols (1981–3)

*Rouquette, J., Le Rouergue sous les Anglais (1887)

Rupin, E., Roc-Amador. Étude historique et archéologique (1904)

Russell, P.E., The English Intervention in Spain and Portugal in the Time of Edward III and Richard II (1955)

*Sandoval, X. de, Batalla de Aljubarrota. Monografía histórica y estudio crítico-militar (1872)

Saul, N., Knights and Esquires. The Gloucester Gentry in the Fourteenth Century (1981)

Saul, N., Scenes from provincial Life. Knightly Families in Sussex, 1280–1400 (1986)

Saul, N., Richard II (1997)

Saul, N., 'A farewell to arms? Criticism of warfare in late fourteenth-century England', Fourteenth Century England, ii, ed. C. Given-Wilson (2002), 131–45

Sauval, H., Histoire et recherche des antiquités de la ville de Paris, 3 vols (1724)

*Savaron, J., Les origines de la ville de Clairmont, ed. P. Durands (1662)

Scattergood, V.J., 'Chaucer and the French war: Sir Thopas and Melibee', Court and Poet. Selected Proceedings of the Third Congress of the International Courtly Literature Society (Liverpool, 1980), ed. G.S. Burgess (1981), 287–96

Schoos, J., Der Machtkampf zwischen Burguns und Orléans unter den Herzögen Philipp dem Kühnen, Johann ohne Furcht und Ludwig von Orléans (1956)

Scots Peerage (The), ed. J. Balfour Paul, 9 vols (1904–14)

Servais, V., Annales historiques du Barrois de 1352 à 1411, 2 vols (1865–7)

Shears, F.S., Froissart, Chronicler and Poet (1930)

Sherborne, J., 'Indentured retinues and English expeditions to France, 1369–80', EHR, lxxix (1964), 718–46

Sherborne, J., 'The English navy: shipping and manpower, 1369–89', Past and Present, xxxvii (1967), 163–75

Sherborne, J., 'The battle of La Rochelle and the war at sea, 1372–75', Bull. Inst. Hist. Res., xlii (1969), 17–29

Sherborne, J., 'The cost of warfare with France in the later fourteenth century', Bull. Inst. Hist. Res., l (1977)[1], 135–50

Sherborne, J., 'English barges and balingers of the late fourteenth century', Mariner's Mirror, lxiii (1977)[2], 109–14

Sherborne, J., 'Charles VI and Richard II', Froissart: Historian, ed. J.J.N. Palmer (1981), 50–63

Sherborne, J., 'John of Gaunt, Edward III's retinue and the French campaign of 1369', Kings and Nobles in the Later Middle Ages, ed. R.A. Griffiths and J. Sherborne (1986), 41–61

Sherborne, J., 'The defence of the realm and the impeachment of Michael de la Pole in 1386', Politics and Crisis in Fourteenth Century England, ed. J. Taylor and W. Childs (1990), 97–116

*Söchting, W., 'Die Beziehungen zwischen Flandern und England am Ende des Vierzehnten Jahrhunderts', Historische Vierteljahrschrift, xxiv (1927–9), 182–98

Steel, A., The Receipt of the Exchequer, 1377–1485 (1954)

Steel, A., Richard II (1962)

Storey, R.L., 'The Wardens of the Marches of England towards Scotland, 1377–1489', EHR, lxxii (1957), 593–615

*Storey-Challenger, S., L'administration anglaise du Ponthieu après le traité de Brétigny, 1361–1369 (1975)

Stow, G.B., 'Chronicles versus records: the character of Richard II', Documenting the Past. Essays in Medieval History presented to George Peddy Cuttino, ed. J.S. Hamilton and P.J. Bradley (1989), 155–76

Strickland, M., and Hardy, R., From Hastings to the Mary Rose. The Great Warbow (2005)

Sturler, J. de, Les relations politiques et les échanges commerciaux entre le duché de Brabant et l'Angleterre au moyen age (1936)

*Suarez Fernandez, L., 'Política internacional de Enrique II', Hispania, xvi (1956), 16–129.

*Suarez Fernandez, L., Navegación y comercio en el Golfo de Vizcaya. Un estudio sobre la politica marinera de la casa de Trastámara (1959)

Suarez Fernandez, L., Historia del Reinado de Juan I de Castilla, 2 vols (1977–82)

Sumption, J., The Hundred Years War, i, Trial by Battle (1990), ii, Trial by Fire (1999)

Tait, J., 'Did Richard II murder the Duke of Gloucester?', Historical Essays first publihed in 1902 in commemoration of the Jubilee of the Owens College, Manchester, ed. T.F. Tout and J. Tait (1907)

Taylor, J., English Historical Literature in the Fourteenth Century (1987)

*Temple-Leader, J., and Marcotti, G.O., Sir John Hawkwood (l'Acuto). Story of a Condottiere, tr. L. Scott (1889)

*Terrier de Loray, H.-P.-A., Jean de Vienne, Admiral de France (1877)

Thibault, M., Isabeau de Bavière, reine de France. La jeunesse, 1370–1405 (1903)

*Thomas, A., 'Un exploit inconnu de Mérigot Marchès', Annales du Midi, v (1893), 381–5

Tinniswood, J.T., 'English galleys, 1272–1377', Mariner's Mirror, xxxv (1949), 276–315

Touchard, H., Le commerce maritime Breton à la fin du moyen age (1967)

Tout, T.F., Chapters in the Administrative History of Medieval England, 6 vols (1920–37)

Tout, T.F., 'The English Parliament and public opinion', Collected Papers, ii (1934)[1], 173–90

Tout, T.F., 'Firearms in England in the Fourteenth Century', Collected Papers, ii (1934)[2], 233–75

Towson, K., '"Hearts warped by passion": the Percy-Gaunt dispute of 1381', Fourteenth Century England, ed. W.M. Ormrod (2004), 143–53

Tranchant, M., Le commerce maritime de La Rochelle à la fin du moyen age (2003)

*Trautz, F., Die Könige von England und das Reich, 1272–1377 (1961)

Troubat, O., La Guerre de Cent Ans et le Prince Chevalier. Le "Bon Duc" Louis II de Bourbon, 1337–41, 2 vols (2001)

*Tucoo-Chala, P., Gaston Fébus et la vicomté de Béarn (1959)

*Tucoo-Chala, P., La vicomté de Béarn et le problème de la souveraineté (1961)

Tuck, A., 'Richard II and the border magnates', Northern History, iii (1968), 27–52

Tuck, A., 'The Cambridge Parliament, 1388', EHR, lxxxiv (1969), 225–43

Tuck, A., Richard II and the English Nobility (1973)

Tuck, A., 'War and the Medieval North', Northern History, xxi (1985), 33–52

Tuck, A., 'Richard II and the Hundred Years War', Politics and Crisis in Fourteenth Century England, ed. J. Taylor and W. Childs (1990), 117–49

Tuck, A., 'Richard II and the House of Luxemburg', Richard II. The Art of Kingship, ed. A. Goodman and J. Gillespie (1999), 205–29

Turner, H.L., Town Defences in England and Wales (1971)

Valdeon Baruque, J., Enrique II de Castilla: La guerra civil y la consolidación del regimen (1366–1371) (1966)

Valois, N., Le conseil du Roi aux xive, xve et xvie siècles (1888)

*Valois, N., 'Discours prononcé le 14 juillet 1380 en présence de Charles V par Martin, évêque de Lisbonne, ambassadeur du roi de Portugal', BEC, lii (1891), 485–516

Valois, N., La France et le grand schisme d'occident, 4 vols (1896–1902)

*Vandenpeereboom, A., Ypriana. Notices, études, notes et documents sur Ypres, 7 vols (1876–83)

*Varenbergh, E., Histoire des relations diplomatiques entre le comté de Flandre et l'Angleterre au moyen age (1874)

Vaughan, R., Philip the Bold (1962)

Vaultier, R., Le folklore pendant la guerre de cent ans d'après les lettres de rémission du Trésor des Chartes (1965)

*Vernier, J.-J., 'Philippe le Hardi, duc de Bourgogne. Son marriage avec Marguerite de Flandre en 1369', Bull. Com. Hist. Département du Nord, xxi (1900), 89–133

*Vic, C. de and Vaissète, J., Histoire générale de Languedoc, n.e., 16 vols (1874–1905)

Victoria History of the Counties of England (1899–in progress)

Vries, K. de, 'The reasons for the Bishop of Norwich's attack on Flanders in 1383', Fourteenth Century England, ed. W.M. Ormrod (2004), 155–65

Vuitry, A., Études sur le régime financier de la France avant la Révolution de 1789, n.s., 2 vols (1878–83)

Walker, S., 'Profit and Loss in the Hundred Years War: the Subcontracts of Sir John Strother', Bull. Inst. Hist. Res., lviii (1985), 100–106

Walker, S., The Lancastrian Affinity, 1361–1399 (1990)[1]

Walker, S., 'Sir Richard Abberbury (c. 1330–1399) and his kinsmen: the rise and fall of a gentry family', Nottingham Medieval Studies, xxxiv (1990)[2], 113–40

*Walker, S., 'Letters to the Dukes of Lancaster in 1381 and 1399', EHR, cvi (1991), 68–79

Walker, S., 'Richard II's views on kingship', Rulers and Ruled in Late Medieval England. Essays Presented to Gerald Harriss, ed. R.E. Archer and S. Walker (1995), 49–63

Walker, S., 'Janico Dartasso: Chivalry, Nationality and the Man-at-Arms', History, n.s. lxxxiv (1999), 31–51

Wathey, A., 'John of Gaunt, John Pycard and the Amiens Negotiations of 1392', England and the Low Countries in the Late Middle Ages, ed. C. Barron and N. Saul (1995), 29–42

Watt, D.E.R., A Biographical Dictionary of Scottish Graduates to A.D. 1410 (1977)

Weske, D.B., Convocation of the Clergy (1937)

Wilkinson, B., 'The Peasants' Revolt of 1381', Speculum, xv (1940), 12–35

Wolff, P., Commerces et marchands de Toulouse (vers 1350–vers 1450) (1954)

Wright, N., Knights and Peasants. The Hundred Years War in the French Countryside (1998)

Yanguas y Miranda, J., Diccionario de antiguedades del reino de Navarra, 4 vols (1840–3)

Zink, M., Froissart et le temps (1998)

Zurita, J., Anales de Aragón, ed. A. Canellas Lopez, 9 vols (1967–78)

Электронная база данных

Европейская база данных по государственным финансам

http://www.le.ac.uk/hi/bon/ESFDB

Примечания

1

Дже́фри Чо́сер (англ. Geoffrey Chaucer; ок. 1340/1345–1400) — средневековый английский поэт, "отец английской поэзии". Один из основоположников английской национальной литературы и литературного английского языка, первым начал писать сочинения не на латыни, а на родном языке

2

Джон Гауэр (англ. John Gower; 1330–1408) — известный в свое время английский поэт, современник и личный друг Чосера. Известен как автор трех выдающихся работ (Mirour de l'Omme, Vox Clamantis, и Confessio Amantis), которые соответственно написаны на французском, английском, латинском языках.

3

Эста́ш Деша́н (фр. Eustache Deschamps; 1346–1406) — французский поэт и стиховед XIV века. Носил прозвище Морель (фр. Morel), или Мавр, предположительно из-за темного цвета лица и иссиня-черных волос

4

Кристина Пизанская (фр. Christine de Pizan; 1364/1365–1430) — французская средневековая писательница итальянского происхождения. Одна из первых профессиональных писательниц, поэтесса и автор ряда философских трактатов о роли женщины в семье и обществе.

5

Mézières, Songe, i, 395–8.

6

Филипп де Мезьер (ок. 1327–1405), французский военачальник и писатель. Принимал участие в феодальных войнах, был советником короля Карла V и воспитателем его детей. В 1380 принял монашеский сан. Написал несколько аллегорических поэм в том числе: Видение старого пилигрима (Le songe du vieil pèlerin, 1389), Слезное и утешительное послание (L'épître lamentable et consolatoire, 1396), а также трактаты дидактического содержания.

7

Уайкхем: Anonimalle, 97. Latimer: GEC, vii, 470–2; Jones (1970), 17–18, 50–2; CPR 1367–70, 187.

8

Томас Уолсингем (англ. Thomas Walsingham, ок. 1340–1422) — английский хронист и историк, монах-бенедиктинец из аббатства Св. Альбана (Сент-Олбанс). Один из хронистов Столетней войны и восстания Уота Тайлера.

9

McFarlane (1972), 14; McFarlane (1973), 134–5; Goodman (1992), 341–9.

10

Chaplais (1957), 85–9; Chaplais (1989), 147–50; Bériac; cf. list of officers in Chandos Herald, Prince Noir, ll. 4189–4252.

11

Силы гарнизонов: 1,132 in 1371–2 (Compte Gunthorp, 20–5); 1,162 in 1373 (PRO E101/179/12, mm. 4–5vo); 1,220 in 1375–6 (E101/180/4, mm. 4vo–8vo). Горожане: Parl. Rolls, v, 381 (209). Экономика: Holmes (1975), 81; Lloyd (1973), 240–1. Французские войска: Rey (1965), ii, 375–7. Deschamps, Oeuvres, iii, 93–5.

12

Storey-Challenger, 169–87, 196–9, *275–83, *288–307; PRO C36/79, pp. 547–52.

13

Foed., iii, 491; CPR 1358–61, 329. Defences: Mesqui (1997), 336. Снабжение: e.g., PRO E101/31/6 (февраля 1370), C76/56, m. 14 (июля 1373); *Delisle, ii, 263–4. Великая компания: Sumption, ii, 566–7; Gr. chron., ii, 134.

14

GEC, x, 823–4; Froissart, Chron. (SHF), viii, 125. Morice, Preuves, ii, 34; *Lobineau, ii, 580.

15

Гарнизоны: CPR 1367–70, 123; Parl. Rolls, v, 302–3, 304–6 (21, 27); Morice, Preuves, ii, 34; Morice, Preuves, ii, 36–7; Jean IV, Actes, no. 152. Суды: Jones (1970), 17–18, 39–51. Ричмонд: Jones (1970), 174–6.

16

Rot. Scot., i, 811–14, 894–5; Acts Parl. Scot., i, 518–21, xii, 12–13. Дипломатия: Exch. R. Scotland, ii, 328, 348; Foed., iii, 862–3, 873, 878; Cal. Doc. Scot., iv, no. 154; David II, Acts, no. 441.

17

Rot. Scot., i, 955, 965; Foed., iii, 3–4, 20; Parl. Rolls, v, 369 (177).

18

Neville, Ch. 3 (ценная работа).

19

Parls. & Councils, i, 19–22. 1369: PRO E101/30/1, 2, E101/31/25.

20

*Vernier, 130–1 ('Flamens'); Froissart, Chron. (KL), xv, 185, *xviii, 491.

21

Christine de Pisan, Livre des fais, i, 44, 80, 118, 132–3, 185, ii, 50–2. Креси: Mézières, Songe, ii, 382. Портрет: Inv. mobilier Charles V, no. 2217.

22

Cazelles (1982), 308–9, 366, 402–10, 424, 461–2, 473–5, 482, 545–7; Notices et extraits BN, i, 344.

23

Mandements, nos. 495, 507; Anselme, vi, 205; Chron. premiers Valois, 201; Arch. St.-Quentin, ii, no. 713; Froissart, Chron. (SHF), vii, 157–8; Chron. Bourbon, 72–3; AN JJ102/240.

24

Anglo-Norman Letters, 198–9; Ord., v, 699–702; *Hist. gen. Lang., x, 1453–4; Doc. Millau [2], nos. 318, 325–6, 328–9 332, 336, 359–60.

25

PRO E403/436, mm. 24, 25, 26 (26, 31 января, 3 февраля); E403/438, m. 25 (14 июня); Delpit, Coll. doc., 132–68, 175 (no. 28); Parl. Rolls, v, 258 (7, 8).

26

Anglo-Norman Letters, 200. Felton: Reg. Black Prince, iv, 99, 161, 207, 246; Cal. Pap. R. Petitions, i, 452; Chandos Herald, Prince Noir, ll. 1910–14, 1936–8, 4201–2. Калвли: ACA reg. 916, fol. 36. Чандос: Sumption, ii, 569, 571; Compte r. Navarre, 219; Froissart, Chron. (SHF), vii, 104.

27

Калвли: Froissart, Chron. (SHF), vii, 117–18; *Gr. Chron., iii, 146. Reinforcements: Foed., iii, 861–2.

28

Froissart, Chron. (SHF), vii, 120, 122, 339; Anglo-Norman Letters, 198; Chandos Herald, Prince Noir, ll. 3933–4; Douze comptes d'Albi, i, 94 (no. 1666); cf. BN Doat 131, fols. 21–22. Бертука: Rouquette, 178; Comptes Rodez, ii, 69, 70; AC Martel EE1/23; Lacoste, iii, 206n1; *Boudet (1893), 345 (Овернь).

29

Froissart, Chron. (SHF), vii, 143–5; BN Doat 131, fols. 21–22 (Сен-Николя). Цитадель: J.-U. Devals, Monuments historiques de Montauban (1841), 49–50.

30

AN JJ 102/91; Anglo-Norman Letters, 199–200. О французских гарнизонах см., e.g., Cahors (BEC, xv, 199) и Figeac (BN Fr. 20586/32). Армии: Anglo-Norman Letters. 201; Froissart, Chron. (SHF), vii, 114, 123–4, 335, 341; *Moranvillé (1888), 221–4. Cf. Mandements, nos. 510, 525; Douze comptes d'Albi, i, 94 (nos. 1657, 1662, 1664); copy musters and receipts at AD Lot F45–8.

31

Чандос: Douze comptes d'Albi, i, 96 (no. 1688); Froissart, Chron. (SHF), vii, 143, 339–40; Hist. gén. Lang., ix, 808. Реальвиль: AN JJ 100/242–3, 102/305; Froissart, Chron. (SHF), vii, 123–4, 135, 341. Уолкефар: Reg. Black Prince, iv, 308, 334, 388; Froissart, Chron. (SHF), vii, 123, 340–1; AN JJ 108/183, J642/2 (его имя). 13 апреля французы осаждали Реалвиль и Коссад: BN Doat 241, fol. 661.

32

Froissart, Chron. (SHF), vii, 139–46, 356–7; Artières, 'Nouveaux docs', 280–1; Chron. Bourbon, 74. Cf. Doc. Millau [2], no. 313; Petit Thalamus, 383–4; BN Coll. Languedoc 159, fol. 127vo. Даты: Comptes Rodez, ii, 70. Топография: Lartigaut, 176.

33

Froissart, Chron. (SHF), vii, 142–9, 357–61; Lacoste, iii, 208–9; AC Cajarc CC6, fol. 147; Anglo-Norman Letters, 200 (Domme is 'H'); Ord., xv, 443; BN PO 1009 De Dome/8; *Rupin, 368–9; *Hist. gén. Lang., x, 1489–90.

34

'Inv. Arch. Cahors', nos. 507–9; AC Cajarc CC6, fols. 147vo, 148, 148vo; Froissart, Chron. (SHF), vii, 146–7, 358–9.

35

PRO E101/29/24, E101/315/35; Froissart, Chron. (SHF), vii, 116; Knighton, Chron. 196. Последние принятые меры защиты 28 февраля: Foed., iii, 857, 859, 862.

36

Froissart, Chron. (SHF), vii, 116–17, 118, подтверждается актом Роберта Беверли (PRO E101/315/35) и оправдания Иоанна IV в январе 1372 г. (Morice, Preuves, ii, 34). Солидор: Gregory XI, Lettres (Франция), no. 775.

37

Перебежчиками до апреля 1369 г. были сеньоры Кастельно, Бирон, Бадефол и Монферран: AN J655/18 (утрачен: см. сводку за XVII век MS inventory of Dupuy and Godefroy). О этих семьях: Maubourguet, 310–11, 324–6. Граф: AN JJ 100/778, 102/305; BN Doat 241, fol. 661; BN Doat 244, fols. 29–38; BN Fr. 22382, fol. 5; Mandements, no. 686; Rec. titres Périgueux, 374–8. Raid, Brantôme: AC Périgueux BB13, fol. 47; Chandos Herald, Prince Noir, ll. 3927–30; Froissart, Chron. (SHF), vii, 118–19, 150–3, 362–4.

38

Rec. doc. Poitou, iv, pp. x–xii. Service with Чандос: Froissart, Chron. (SHF), vii, 122, 137 (сеньоры Шательро, Англе, Партене).

39

Mandements, no. 535; Rec. doc. Poitou, iii, 389–91; Froissart, Chron. (SHF), vii, 114, 120, 136. О де Бюи: Mandements, no. 510; *Moranvillé (1888), 219; Froissart, Chron. (SHF), vii, 120. O Керлуэ: Mon. proc. canonisation Ch. de Blois, 108, 109. Засада: Chron. norm., 192; Froissart, Chron. (SHF), vii, 120–2; Rec. doc. Poitou, iv, 406.

40

Froissart, Chron. (SHF), vii, 137–8, 160; *Delisle, ii, 169. Audley: BN Doat 197, fol. 51.

41

Controversy Scrope Grosvenor, i, 261, 262, 271, 275, 286, 286–7, 319, 322; AN JJ100/292, JJ105/374; Rec. doc. Poitou, iii, 376–7, 413–14, iv, 113; Froissart, Chron. (SHF), vii, 137, 138–9, 349–51.

42

Froissart, Chron. (SHF), vii, 160–2; Controversy Scrope Grosvenor, i, 261, 262, 269, 271, 275, 286, 299, 302, 316, 319, 322; Mandements, no. 544, 559, 568–70, 661; *Moranvillé (1888), 215, 232–3, 242n; BN Clair. 73, p. 5735; Froissart, Chron. (SHF), vii, 162; Rec. doc. Poitou, iii, 387–8, iv, 53–4; AN KK242, fols. 4vo, 19. О правовом статусе Ла-Рош-сюр-Йон: AN JJ102/4.

43

Гарнизон Шато-Гонтье: Mandements, no. 570; Frag. chron. norm., 9; Morice, Preuves, i, 1632–3. Атака на Сен-Совер: Mandements, no. 661; Morice, Preuves, i, 1633–4; Frag. chron. norm., 9; Gr. chron., ii, 134; Chron. premiers Valois, 203–4.

44

Froissart, Chron. (SHF), vii, 190, 386–7.

45

Froissart, Chron. (SHF), vii, 155–6, 366–8; Froissart, Chron. (KL), xvii, 480; Chron. Bourbon, 23, 74–5. Даты: Titres Bourbon, i, nos. 3120, 3123; *Petit, 263n1. О Бернаре де Ла Салле: Sumption, ii, 563; 'Ciquot de la Saigue' is another name for him, see Froissart, Chron. (SHF), vii, 398. О его товарищах: Durrieu (1885), 110–11. O Деверо: Chandos Herald, Prince Noir, ll. 1983–93; AN JJ112/345, 11/177; Rec. doc. Poitou, iv, 113–14; Chron. Bourbon, 23, 26. Ла-Сутеррен был оккупирован по крайней мере с 1361 года: AN JJ112/345.

46

Devals, 28–30, *70; *Hist. gén. Lang., x, 1411–12, 1427; BN PO 268 Belfort/12; BN Doat 87, fols. 239–253; Ord., xii, 113–15; PRO C47/25/5 (16), C61/91, m. 1 (пенсии изгнанникам). Судьба рутьеров: Livre Tannée fol. 92 in AC Cahors (Этой информацией я обязан г-ну Гильему Пепену). Муассак: BN PO 2615 de la Salle à Toulouse/3. Уолкефар: Froissart, Chron. (SHF), vii, 104; BN Clair. 137/40; BN Coll. Languedoc 159, fol. 137vo.

47

Rouquette, 198; BN Doat 197, fols. 42–44; Doc. Millau [2], no. 332–4, 339, 359; *Hist. gén. Lang., x, 1426–7; Douze comptes d'Albi, i, 121, 136, 140, 143–4 (nos. 259, 276, 572, 728, 813); *Moranvillé (1888), 223. O Кемпере: Ord., v, 236–7; Doc. Millau (2), no. 240; Miquel, i, 149, ii, 169.

48

AN JJ100/460; *Storey-Challenger, 195–9, 310–12; PRO E36/79, pp. 485, 543, 547–51, 552, 563; E403/438, m. 14 (2 мая). Chronographia, ii, 337–9; Froissart, Chron. (SHF), vii, 111–12. Гасконь: Foed., iii, 864–5.

49

Кале: Anonimalle, 59, 60; Froissart, Chron. (SHF), vii, 133–4, 347–8; Foed., iii, 866; PRO C61/82, m. 12; E403/438, mm. 14, 17–18, 21 (2, 5, 7, 8, 18 мая); E101/396/13; E101/396/13 (71); Cal. Letter Books G, 242–3. Гасконь: PRO E403/438, m. 19 (16 мая). Экспедиционные силы: PRO E403/438, mm. 21, 25 (18 мая, 16 июня); E101/68/4 (87); Foed., iii, 871 (первые контракты заключены 5 мая: PRO E101/29/35, 36). Роль короля: Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fols. 76vo–77; Reg. Appleby, no. 179.

50

Parl. Rolls, v, 221 (2), 223 (8).

51

Doc. Clos des Galées, i, 662–6, 668–72; PRO E403/438, mm. 24, 29 (13 июня, 7 июля); E364/3, m. 4d (atte Wood); E101/29/36; E101/36/14; E101/396/13; Foed., iii, 874–5, 876; Chron. premiers Valois, 202; AN JJ100/240; Doc. Clos des Galées, i, no. 685.

52

Doc. Clos des Galées, i, nos. 659–70, 673–4, 677, 683–4, 687, 690–1, 697–8, 708, 710–12, 865; Mandements, no. 507; Anselme, vii, 758. Clisson: Froissart, Chron. (SHF), vii, 158.

53

Монако: Anselme, iv, 490; compare Doc. Clos des Galées, ii, no XXXII (84). Галеры Гримальди служили с 1370 г.: ibid., i, nos. 780, 791, 810, 816, 819. Кастилия: Foed., iii, 850–2, 869–70; Ayala, Crón., ii, 14–17; Lopes, Crón. D. Fernando, 137–9, 143. Визиты: Mandements, nos. 562 (p. 278).

54

Mandements, no. 549–50, 553–4, 557–8; Itin. Ph. le Hardi, 57; 'Séjours', 222; Gr. Chron., ii, 132–3; Itin. Ph. le Hardi, 57; *Moranvillé (1888), 224–32; Chron. premiers Valois, 202; Chron. Bourbon, 72–3; Anonimalle, 59–60; Froissart, Chron. (SHF), vii, 348.

55

Chron. premiers Valois, 202–3; BN Clair. 12, p. 747, 56, p. 4303, 74, p. 5819, 100, p. 7757, 109, p. 8521, etc.; Mandements, nos. 566–7; Chron. Bourbon, 73; Froissart, Chron. (SHF), vii, 164–5; 'Chron. Pays-Bas', 247–8; Itin. Ph. le Hardi, 58.

56

Anonimalle, 60–1; Itin. Ph. le Hardi, 58; Gr. Chron., ii, 133; Chron. Bourbon, 73; Froissart, Chron. (SHF), vii, 166–7, 183–5, 374–5, 385–6; Chron. norm., 190; Chron. premiers Valois, 205; Walsingham, Hist. Angl., i, 308. Оруженосец Филиппа: AD Côted'Or B1430, fol. 168.

57

PRO E101/29/40; E403/438, mm. 35, 36 (14 августа, 1 сентября); Foed., iii, 878. Шпионы: Issue R. Brantingham, 493.

58

PRO E403/438, mm. 37–8 (12, 15 сентября), and cf. Sherborne (1964), 720–3; Anonimalle, 61; Eulogium, iii, 336; Walsingham, Hist. Angl., i, 308; Gr. Chron., ii, 135; Itin. Ph. le Hardi, 59.

59

Главные капитаны были наняты в другом месте примерно после 12 сентября: *Moranvillé (1888), 234, 235. Герцог Бургундский уехал из Эдена в Париж 13 сентября: Itin. Ph. le Hardi, 59. Флот: Chron. Bourbon, 73; 'Séjours', 222.

60

PRO E403/438, mm. 37–8 (15 сентября); E403/460, m. 26 (23 сентября); E101/36/14; Cochon, Chron., 123. Немцы: Froissart, Chron. (SHF), vii, 126–9.

61

Froissart, Chron. (SHF), vii, 192–3, 388; Chron. premiers Valois, 205–6; Gr. Chron., ii, 136; Cochon, Chron., 123; Mandements, no. 642 (note), 747.

62

Froissart, Chron. (SHF), vii, 192–3; Chron. premiers Valois, 205–6; Gr. Chron., ii, 136; Mandements, nos. 598, 642 (примечание); Doc. Clos des Galées, i, nos. 715; Walsingham, Hist. Angl., i, 308.

63

Anonimalle, 62; Froissart, Chron. (SHF), vii, 193–5, viii, 182; Issue R. Brantingham, 5, 368, 376, 445, 450, 466. Cf. Gr. Chron., ii, 136; Chron. norm., 191; Cal. Inq. P.M., xii, 307.

64

Christine de Pisan, Livre des fais, i, 204; Gr. chron., ii, 137. Военнопленные: см., e.g., CPR 1381–5, 381. O Oуэне: Froissart, Chron. (SHF), ix, 76–7; Record of Caernarvon, ed. H. Ellis (1838), 133; CFR, vii, 319; Cal. Inq. Misc., iii, no. 712. O Уине: Oxford, Corpus Christi Coll., Ms 495, fol. 16 (на службе у Гонта); Froissart, Chron. (SHF), vii, 115; Gr. chron., ii, 137.

65

BN Fr. 26008/793; PO 1186 (de Fontaines en Normandie, 18, 19); 656 de Chambly/3; BN Clair. 13, p. 819, 17/6879; BN Clair. 13, p. 819; 17, p. 6879; Cron. Tournay, 166–7; 'Chron. Pays-Bas', 249–50; Doc. Clos des Galées, i, nos. 721–2, 727–30; Gr. chron., ii, 139–40; Foed., iii, 883.

66

Doc. Millau [2], nos. 336–7, 341, 343–4, 346, 348, 351–6, 361; Rouquette, 223, 230, *467–9, *477–9; Chaplais, 'Some documents', 58–78; Comptes Rodez, ii, 115–17.

67

Chron. norm., 191; *Hay du Chastelet, 434–6; Rec. doc. Poitou, v, 113; Froissart, Chron., vii, 136, 181, 190–1.

68

Froissart, Chron. (SHF), vii, 167–8, 170–81; Chron. norm., 191–2.

69

Chron. norm., 194–5; Froissart, Chron. (SHF), vii, 196–207, 389–95; Walsingham, Hist. Angl., i, 312.

70

Froissart, Chron. (SHF), vii, 213–14; Chron. Bourbon, 75–8. Cf. Moranvillé (1888), 235–7; BN Clair. 7, p. 335; 13, p. 873; 16, p. 1087; 45, p. 3375; 71, p. 5525; 99/15, 100/9, 102/121, 103/164, 115/33, etc.

71

Froissart, Chron. (SHF), 372; Chron. Bourbon, 77–8.

72

Froissart, Chron. (SHF), vii, 215–20, 401–3; Chron. Bourbon, 78–86 (путает Кембриджа с Томасом Вудстоком, позже графом Бекингемом); *Petit, 262; Chron. norm., 192–3; AC Martel EE1/23. Кембридж был в Лиможе 2 февраля: PRO C61/84, m. 3. Чтобы узнать об арбалете Шантель, см. Rabelais's Pantagruel, Lib. II, cap. 5. Освобождение герцогини: Titres Bourbon, nos. 3222, 3227, 4780.

73

BN PO 1258 Fumel/19, 21, 22, 23; 1050 Emerat/2; 1936 du Merle/34; BN Doat 197, fols. 78–79vo; Ord., v, 310–14, xv, 637–8; AHG, xxxiv, 197–207; AN JJ102/104; Petit Thalamus, 388. К весне 1370 г. в Эгийоне находился английский гарнизон: *Hist. gén. Lang., x, 1431–3. Порт-Сент-Мари продержался до 1372 года: Petit Thalamus, 388.

74

BN PO 1065 Espagne/33, 35; 2507 de la Roche/24, 25; Rec. titres Périgueux, 369–71, 379–84; Inv. AC Périgueux, 231–2; Inv. Trés. Périgueux, nos. 34–5; *Denifle, 545n6.

75

AHG, i, 158–9; Petite chron. Guyenne, para. 61; BN PO 24 Albret (doss. 603)/18, 23; 3057 Ysalguier/15; AN JJ100/889.

76

Delpit, Coll. doc., 136 (nos. 49–57), 148–9 (no. 355), 164–8; James, 33 (App. I).

77

BN Doat 125, fols. 97–99vo; Comptes Rodez, ii, 99–100, 101–2; Lacoste, iii, 214–16; *Denifle, 545n6.

78

Contamine (1972), 138; Cuvelier, Chanson, i, 360 (l. 18296).

79

Ord., iii, 433–9, v, 17 (Art. 9); Rey (1973), 502–3.

80

Broome, 'Ransom', 37; Henneman (1976), 180, 188, 209–10, 216, 239–40. Towns' sixth: e.g. Mandements, nos. 181, 183, 196, 208, 222, 223, 225, 234, 243, 258, 271, 370, 388, 415, 417, 424, 437, 459, 482, 487, 492, 543, 548, etc.; Inv. AC Montferrand, i, 395; Arch. St.-Quentin, ii, 695; Arch. admin. Reims, iii, 317. Прочие субсидии: ibid., nos. 163, 166, 169, 173, 174, 192, 212.

81

Mandements, no. 562 (p. 277); Arch. admin. Reims, iii, 273–6; Ord., iii, 436–7. Henneman (1976), 119–20, 209, 228–9, 236, 278–80, 291–2; Rey (1965), i, 70–3, 178–80; Rey (1973); Autrand (1981), 213–14, 220–1; C. Hirschauer, Les états d'Artois (1923), i, 16–23. Апанажи: Mandements, no. 537, *Rey (1965), i, 371–2; for Burgundy, see *Plancher, iii, PJ nos. 14, 16; for Berry, Mandements, no. 376, 486. Резерв: Rey (1965), ii, 446–7; Cazelles (1882), 531–4.

82

Rey (1965), ii, 447–8. Источники поступлений военного казначея: *Moranvillé (1888), 211–13.

83

Mandements, nos. 562–3, 609 (p. 312); Chron. premiers Valois, 202; 'Chron. Pays-Bas', 248.

84

AN X1a 1469, fol. 388; Gr. Chron., ii, 138–9; Mandements, nos. 609, 625, 637, 679 (p. 342); BN PO 674 de la Chapelle/19.

85

Налог с продаж: AN J655/40; AHG, i, 159. Габель: Dognon, 606–14. Fouage: ibid., 621, 624–9. Субсидии: *Hist. gén. Lang., x, 1380–2, 1396–7, 1403–4, 1408, 1413; Douze comptes d'Albi, i, 67, 69–70 (nos. 917, 938–9, 944, 950) (ссылка на 2½ франка относится к вынужденной ссуде, предоставленной в счет субсидии в то же время); *E. Molinier, 328–9.

86

Douze comptes d'Albi, i, 132, 133, 139 (nos. 494, 518, 702, 704); BN Lat. 9175, fols. 130–149, esp. fols. 135vo–136; Arch. Montpellier, ii, no. 923; *Hist. gén. Lang., x, 1415–17; Arch. Montpellier, i, no. 3920; Henneman (1976), 261–4.

87

*Rey (1965), i, 371–7 и Ord., v, 541 (Arts. 18–22), проанализированы в Rey, op. cit., i, 36–9.

88

Из расчетных налоговых поступлений Лангедойля в 1372 г. в округленных цифрах 631.000 турских ливров (38%) предназначалось для гарнизонов, офицеров и операций, 83.000 турских ливров (5%) было предоставлено городам-крепостям, как правило, для обороны, и 350.000 (21%) для погашения долга, большая часть которого, должно быть, представляла собой прошлые военные расходы: Rey (1965), i, 37–7, *370–7. Household: Gr. chron., ii, 138; cf. Mandements, no. 669. Английские расходы: Sherborne (1977)[1], 140.

89

Froissart, Chron. (SHF), vii, 320–1.

90

Parl. Rolls, v, 151–2 (35), 181 (9), 209 (9), 223 (10).

91

Таможня: Ormrod (1990), 207 (Table 4). Основные сборы: Parl. Rolls, v, 300–2, 304–5 (17–18, 27); Holmes (1975), 79–81, 83, 110–11. Владения и прерогативы: Ormrod (1995), 147 (fig. 23) (полные цифры на ESFDB/orm/engd030); Harriss (1975), 489. В 1371–1372 годах (когда цифры не искажены авансом) иностранные монастыри приносили 3.061 фунтов стерлингов,  13 шиллингов, 8 пенсов.: PRO E401/506, 508. Накладные расходы: Harriss (1975), 487.

92

Ormrod (1990), 204 (Table 1), 205 (Table 2); Ramsay, ii, 294 (Table V).

93

Wykeham, Register, ii, 82–8; Walsingham, Hist. Angl., i, 309.

94

PRO E401/495 (14 ноября, 16 декабря, 31 января, 3, 24 февраля, 5, 6 марта); E401/499 (5, 7, 12, 17, 29 мая; 14 июня, 4 августа). Непредвиденное: Harriss (1975), 489–94, 499; о части Виоланты Висконти см. PRO E401/495 (24 февраля, 5, 6 марта). Расходы из резерва: PRO E403/436, mm. 24, 25, 26 (26, 31 января, 3 февраля); E403/438, m. 25 (14 июня); E361/4, mm. 21–22 (Уэйкфилд) (не считая авансов войскам, за которые еще не отчитались); E364/5, m. 6d. (Кале, платежи за 22 месяца, 1369–1371 гг., в годовом исчислении); PRO E101/30/1 (Ирландия). Chaucer, Works, iv, 231.

95

Cat. Arch. Navarra, vii, nos. 744–56; Compte r. Navarre, 63, 136, 361.

96

Secousse, Preuves, 380–1 (исповедь Жака де Рю), 412, 428–9 (исповедь Пьера дю Тертра); Compte r. Navarre, 374.

97

Secousse, Preuves, 301–4; Gr. chron., ii, 133–4, 140–1, 379, 433–4 (исповедь Пьера дю Тертра); Chron. premiers Valois, 204; John IV, Actes, no. 145; Morice, Preuves, i, 1637–8. Карл V находился в Жюмьеже 16 и 24 августа: 'Séjours', 222.

98

Compte r. Navarre, 39–40, 302–3, 361; PRO E101/29/28; E101/315/34; E403/438, m. 35 (28 августа); Foed., iii, 879. St.-Sauveur: Cal. Inq. P.M., xiv, no. 116; Foed., iii, 993; Compte r. Navarre, 39; Secousse, Preuves, 428 (исповедь Пьера дю Тертра); BN Fr. 26008/771; *Delisle, ii, 200–1. Работы: Frag. chron. norm., 9; Compte r. Navarre, 224; Foed., iii, 903; Mandements, no. 699. Присутствие Хилтона в Шато-Гонтье: *Borderie, iv, 113. Эмиссары: Issue R. Brantingham, 371, 374, 382, 406, 421, 422.

99

Anonimalle, 62 (в тексте сказано 6.000 лучников, но это, должно быть, ошибка переписчика насчет 2.000; см. соотношение латников и лучников в контракте Ноллиса: PRO E101/68/4 (90)); Issue R. Brantingham, 382, 406, 421, 430; Secousse, Preuves, 427 (исповедь Пьера дю Тертра). Английские приготовления: PRO C76/53, m. 28; E101/30/6; E101/31/6. Ноллис: Froissart, Chron. (SHF), vii, 220; E101/68/4 (90); Foed., iii, 894–5.

100

PRO E101/68/4 (90); E101/30/25; Foed., iii, 894–5, 896, 897–8; CPR 1367–70, 397–8, 411–17, 430–55 passim; CFR 1369–77, 167; Anonimalle, 63; PRO E101/30/25; cf. распоряжения Ноллиса для кампании, BL Cotton Caligula D.III, fols. 115–115vo. Баксхалл: CFR 1369–77, 321; Foed., iii, 963. Буршье: PRO C61/67, m. 2; C61/77, m.4; Chandos Herald, Prince Noir, l. 2335. Грандисон: Froissart, Chron. (SHF), v, 261, 401, vii, 40; Beltz, 177. Минстерворт: Cal. Inq. Misc., iii, no. 885. Caun: Chron. norm., 121–2; Chron. premiers Valois, 81, 107. Редмэйн: Hist. Parl., iv, 183–4. Клэнвоу, Аттели: Controversy Scrope Grosvenor, i, 172, 184–5.

101

Foed., iii, 886, 888, 894; Issue R. Brantingham, 99, 445, 446; 452, 459, 482, 119–20, 130, 141, 142. Услуги Хьюитта стоили 5.856 фунтов стерлингов, ibid., 452, 459, 482, 119–20, 130, 141, 142; за его кредиты (2.680 фунтов стерлингов): PRO E401/500 (18, 20 февраля), E401/501 (21 мая); перед отъездом было возвращено 1.000 фунтов стерлингов., Issue R. Brantingham, 139; Дата решения: Oxford, Corpus Christi Coll., Ms. 495, fol. 15 (ордера на экспедицию от 18 апреля 1370 г.).

102

Ноллис: PRO E403/441, m. 5 (4 нояб.); Issue R. Brantingham, 267–8. Гасконь: ibid., 212, 231, 271, 445, 446, 452, 459, 482, 119–20, 130, 141, 142; PRO E364/5, m. 5d (Ланкастер). Морские патрули: PRO E101/30/13, m. 2; E101/396/13 (6); E364/4, m. 4d (Wodeburgh); E364/3, m. 6d (Brian); E101/30/21, 29, 36. Таможня: Ormrod (1990), 207 (Table 4). Субсидии: Rec. Convoc., iii, 300–3; Concilia, iii, 85.

103

PRO E401/500 (22 января et seq.); E401/501, passim; Issue R. Brantingham, 146, 169–70, 173–9, 184–91, 194, 214, 216, 221, 228, 251; Cal. Letter Books G, 263; Antient Kalendars, i, 221 (no. 11), 226–7 (no. 16); CPR 1367–70, 451; CCR 1369–74, 149–50; E403/444, m. 9 (14 ноября); Concilia, iii, 87–8; Reg. Appleby, nos. 249, 251–3; Anonimalle, 63; Walsingham, Hist. Angl., i, 309; Parl. Rolls, vi, 129 (42). Кредиты Арундела: McFarlane (1973), 88–91; Given-Wilson (1991), 1–2, 5–17, 18–22.

104

Gr. chron., ii, 140–2; Issue R. Brantingham, 442; Secousse, 307–11.

105

PRO E101/29/36; E101/30/6, 20, 25; E101/30/34; C76/53, m. 28; E364/3, m. 6 (Шатонеф); E364/4, m. 2 (Стокс); Issue R. Brantingham, 115–16, 151–6; 149, 154, 183, 267–8; Secousse, Preuves, 427 (исповедь Пьера дю Тертра). Транспортные суда: Foed., iii, 890; PRO E101/30/6.

106

Compte r. Navarre, 39, 152, 281–3, 299, 302–3; Frag. chron. norm., 9; Secousse, Preuves, 427 (исповедь Пьера дю Тертра); Issue R. Brantingham, 166–7, 167.

107

Secousse, Preuves, 427–8 (исповедь Пьера дю Тертра); Issue R. Brantingham, 167, 186, 191–2, 202–3, 225, 263; Anonimalle, 66; Walsingham, Hist. Angl., i, 309; PRO E101/29/36, 39; E101/30/13, m. 4.

108

PRO E101/29/39; E101/30/22; E101/30/29, mm. 3–6; E364/3, m. 6 (Châteauneuf); E403/441, m. 4 (26 октября); Higden, Polychron., viii, 375; Foed., iii, 899–900; Anonimalle, 66; Walsingham, Hist. Angl., i, 312; Walsingham, Chron. Maj., i, 22–4; Anglo-Norman Letters, 267; Issue R. Brantingham, 244, 248, 268–70, 273–4, 275–6, 277; Secousse, Preuves, 428 (исповедь Пьера дю Тертра). Карл вернулся в Шербур к 24 августа, когда граф Саффолк, один из заложников, уехал: E101/315/39.

109

Froissart, Chron. (SHF), vii, 220–1, 403–4; Chandos Herald, Prince Noir, ll. 4001–18; Chron. premiers Valois, 206; Anselme, vi, 757. Cf. Delachenal, iv, 254; Lehoux, i, 226–7.

110

Christine de Pisan, Livre des fais, i, 185, ii, 208–9 (App. 17); Froissart, Chron. (SHF), vii, 221, 255; Chronographia, ii, 390.

111

AN KK251, fols. 26, 28, 38vo; Froissart, Chron., vii, 212; Cuvelier, Chanson, i, 412–14; *Hay du Chastelet, 330–1;*Moranvillé (1888), 247; Rec. doc. Poitou, iv, 121–3; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 277.

112

Col. doc. Murcia, viii, no. 55; Ayala, Chron., ii, 12–13; Letters B. du Guesclin, nos. 335–6, 344; Petit Thalamus, 384; Froissart, Chron. (SHF), vii, 227; BN Coll. Languedoc 86, fol. 131; BN PO 2615, de la Salle à Toulouse/3. Действия герцога Анжуйского: AD Hérault A5/64; AN JJ102/243, 156/260. Бертран был в Муассаке 26 июля и в Тулузе 27 июля: Letters B. du Guesclin, nos. 346–7. 8 августа оба были в Ажене: BN PO 1015, Doria/6; AN JJ102/116. Силы: Hist. gén. Lang., ix, 818; *L. Menard, iii, 3; *Delachenal, iv, 264n2,3, 265n1,2; BN PO 1015, Doria/5, 6, 7. Кастильские вассалы: Morice, Preuves, i, 1650–1, 1654–5. Бейнак: BN Doat 197, fols. 55–58vo. Sarlat: Ord., v, 339–42; J.-J. Escande, Histoire de Sarlat (1912), 73–4. Лимёй: AN JJ102/319.

113

AN JJ101/139 (Сарла); AC Périgueux CC13/1; BN Doat 241, fol. 488vo; BN PO 1407, Gresignac/4; Chronographia, ii, 390; Cuvelier, Chanson, ii, 361; Froissart, Chron. (SHF), vii, 227–8, 230–1.

114

Delpit, Coll. doc., 152–3 (nos. 402–6); Jeanne de Penthièvre, Actes, no. 308–9, 320; *Plaine, 44–6; Clément-Simon, 18–21. Рошешуар: Froissart, Chron. (SHF), vii, 164; *Moranvillé (1888), 219; Mandements, nos. 613, 615, 659. Распределение земель виконта: AN JJ81/773; Anselme, ii, 858E; Froissart, Chron. (SHF), vii, 169, 170–1. Шалюссе: AN J400/63; Mandements, nos. 619, 692; *Moranvillé (1888), 239.

115

Froissart, Chron. (SHF), vii, 228, 339, 358, 397, 411; AN J242/16 (8); AN KK251, fols. 5vo, 26vo, 39, 45vo. Дворяне в армии: например сеньор Пьер-Бюфьер и дядя Раймона де Марея, сеньор де Мальваль: Froissart, Chron. (SHF), vii, 209, 228, 339, 358, 397, 411; AN J242/16 (13). Агенты герцога Беррийского: AN KK251, fol. 26vo, 27.

116

AN KK251, fols. 23vo, 24, 39vo; *Moranvillé (1888), 246, 247; *La Roque, iv, 1568; Doc. Limoges, i, 68.

117

AN KK251, fol. 27; Froissart, Chron. (SHF), vii, 228–9, 241–2; Higden, Polychron, Cont. (iv), 374; 'Privilèges de Limoges', 116–22.

118

Froissart, Chron. (SHF), vii, 241. Действия герцога Анжуйского: BN PO 1407, Gresignac/4; *L. Menard, iii, 3. Финансы герцога Беррийского: *Moranvillé (1888), 245–7; AN KK251, fols. 3vo; Lehoux, i, 248–50. Финансы герцога Анжуйского: AHG, i, 157–9; BN PO 2130, Noyers/16; *E. Molinier, 339–42. Действия Дю Геклена: Letters B. du Guesclin, no. 351–2; BN PO 2202, Partenay/5; AN KK251, fols. 31vo. Действия герцога Беррийского: AN KK251, fol. 24, 27, 40–40vo; BN Clair. 85/89.

119

Chron. premiers Valois, 208; Froissart, Chron. (SHF), vii, 239–40, 243–4; Walsingham, Hist. Angl., i, 311.

120

Petit Thalamus, 385; Chron. norm., 195; Cron. Tournay, 173; Chron. premiers Valois, 209–10; Ann. Limoges de 1638, 271–2; Froissart, Chron. (SHF), vii, 244–5, 249–50; Walsingham, Hist. Angl., i, 311–12; Vitae paparum, i, 376. Гарнизоны: Chron. norm., 195; *Moranvillé (1888), 245; * Hay du Chastelet, 330–1.

121

Froissart, Chron. (SHF), vii, 250, 252; Chroniques de Saint-Martial de Limoges, ed. H. Duplès-Agier (1874), 154. Законы войны: Keen (1965), 120–4.

122

Froissart, Chron. (SHF), vii, 250–1, 251–2; Chron. premiers Valois, 210; Chandos Herald, Prince Noir, ll. 4043–52; Ann. Limoges de 1638, 273–4; Vitae paparum, i, 376; Doc. Limoges, i, 71–4. Судьба пленных: Gall. Christ., ii, 534; BN Coll. Languedoc 159, fol. 138; Ausgaben apost. Kammer, 381; Rec. doc. Poitou, iv, 41n; Foed… iii, 923, 1034.

123

Gr. chron., ii, 144–5; Chron. norm., 195; Anonimalle, 63–4; Chron. premiers Valois, 207; Froissart, Chron. (SHF), vii, 232–9, 245.

124

Cazelles (1972), 346–7; Berty, 124–5; Christine de Pisan, Livre des fais, ii, 37, 40, 114; Bournon (1880), 93–4; Sauval, i, 448; Gr. chron., ii, 143; F. de Fossa, Le Château Historique de Vincennes, ii (1908), 5–17.

125

Gr. chron., ii, 145–6; Chronographia, ii, 342; Froissart, Chron. (SHF), vii, 245–8; BN Fr. 26009/1054 (Sées); Comptes Tours, ii, no. 332–3.

126

Gr. chron., ii, 147–8; Mandements, nos. 1967; cf. nos. 728–34, 737, 1968; AN X1a 1469, fol. 445vo.

127

Gr. chron., ii, 141–2; PRO E30/260; Anglo-Norman Letters, 266–7. Французская охранная грамота: Cat. Arch. Navarra (Comptos), viii, nos. 297; Letters B. du Guesclin, no. 359.

128

Comptes Tours, ii, nos. 332–5, 348, 514; AN JJ109/15; *Moranvillé (1888), 249; Gr. chron., ii, 147–8; Froissart, Chron. (SHF), viii, 1–2; Gr. chron., ii, 147–8; AN 103/214 (Ваас, Рилле); Chron. norm., 196–7 (Ваас, Рилле, Луру); Walsingham, Hist. Angl., i, 310.

129

Mandements, nos. 704, 714, 743; *Coville (1894), 387–8; Letters B. du Guesclin, no. 393; Morice, Preuves, i, 1643–5; Chronographia, ii, 343, 390. Армия Сансера: AN JJ109/15; Comptes Tours, ii, no. 514; Chron. Bourbon, 25. Его силы: Mandements, no. 718; *Moranvillé (1888), 247–9. Сбор с 21 сентября по 2 октября в BN PO и BN Clair.: BN PO 1936, du Merle/36; 1947, Mesnil-en-Normandie/44; 2014, Montenay/9; 2182, Painel/32; 2272, La Pierre/2; 2339, de Porcon/15; 2753, St.-Germain/75; 1004, Dinan-en-Bretagne/3, 4; BN Clair. 176, p. 6027; etc.

130

Froissart, Chron. (SHF), viii, 2–3; PRO E101/30/38, 39; Doc. hist. Maine, no. 238; Foed., iii, 903.

131

Walsingham, Hist. Angl., i, 310; 'Trésor des Chartes, Anjou et Craon', 224–5 and Chron. norm., 196–7 (Ваас, Рилле, Луру); Froissart, Chron. (SHF), xiv, 5 (Бофор).

132

Walsingham, Hist. Angl., i, 310; Anonimalle, 64; Cuvelier, Chanson, i, 377 (ll. 19193–19207); Chron. norm., 196–7; Chron. premiers Valois, 208; Chronographia, ii, 343, 390. Даты: Morice, Preuves, i, 1644–5; Letters B. du Guesclin, no. 364. Позиция Фицуолтера: Chron. norm., 198; Chron. Bourbon, 25.

133

Letters B. du Guesclin, no. 370; Chron. Bourbon, 25–6; Chron. norm., 198–9; Gr. chron., ii, 148.

134

Anonimalle, 64–5; Walsingham, Chron. Maj., i, 106; PRO E101/30/38, 39 (Сен-Совер); Froissart, Chron. (SHF), viii, 7–8, xiv, 5–7; John of G. Reg. (1372–6), no. 981; Chron. Bourbon, 26–7; Gr. chron., ii, 148–9; Chron. norm., 198–9, 199n1; Letters B. du Guesclin, no. 364; *Hay du Chastelet, 336; *Moranvillé (1888), 247.

135

Walsingham, Hist. Angl., i, 310; Chron. norm., 198; Gr. chron., ii, 150; Anonimalle, 64–5 (замешательство); Chron. premiers Valois, 208; Chronographia, ii, 344; Parl. Rolls, v, 344 (129). Грандисон: GEC, vi, 66–7. Фицуолтер: PRO C76/54, m. 10, C76/56, m. 13. Долги: CPR 1374–7, 191; CCR 1374–77, 71, 267, 274–6, 276–7, 457. Уорксли: Walker (1990)[1], 75.

136

Chron. Bourbon, 28–9; Comptes Tours, ii, no. 498; Chron. norm., 199, 199n1; Letters B. du Guesclin, no. 371; Froissart, Chron. (SHF), xiv, 8.

137

Walsingham, Hist. Angl., i, 310–11; Walsingham, Chron. Maj., i, 16, 106–8, 984–6; Froissart, Chron. (SHF), viii, 24; CCR 1369–74, 394; CPR 1370–74, 394, 420–1; CPR 1374–77, 20–1; Foed., iii, 963–4; Cal. Inq. Misc., iii, no. 885; CFR 1369–77, 232.

138

Secousse, Preuves, 375 (исповедь Жака де Рю), 390–400, 428; Anglo-Norman Letters, 266–7; PRO C76/53, m. 9; Foed., iii, 903, 907–8, 993. Лучники: Froissart, Chron. (SHF), viii, 256.

139

PRO E101/30/38; PRO E101/31/19 (15 февраля – июня 1371); Mandements, no. 860. Встреча в Верноне: Gr. chron., ii, 153–5; Secousse, Preuves, 316, 324–5.

140

Froissart, Chron. (SHF), vii, 252, viii, 9–10, 260–3; John of G. Reg. (1372–6), no. 9 (pp. 6–7); Anonimalle, 67; Walsingham, Hist. Angl., i, 312; Mems. London, 352. Принц был в Коньяке 8 октября: John of G. Reg. (1372–6), nos. 773–4. Пембрук был в Англии в феврале: Parl. Rolls, v, 236 (4).

141

Назначения: Chandos Herald, Prince Noir, ll. 4216–18; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 146; L.-V.-L. de Rochechouart, Histoire de la maison de Rochechouart (1859), i, 143. O Эббербери: PRO E101/29/24; C61/81, m. 3. Рошешуар: BN Fr. 8604/1; BN Fr. 31928, fol. 121. Пьер-Буфьер: Froissart, Chron. (SHF), viii, 6. Хьюитт осадил Монконтур ок. июля 1371 г.: Froissart, Chron. (SHF), viii, 21. Лимож: Ann. Limoges de 1638, 276–7.

142

Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 229, 550–2; Ann. Limoges de 1638, 276–7; *Troubat, i, 231; Froissart, Chron. (SHF), viii, 22; Inv. arch. Aurillac, ii, 12–15; Mandements, no. 844. O Перро: Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 687, 689.

143

Chron. norm., 200; Chron. premiers Valois, 208–9; Petit Thalamus, 385; Froissart, Chron. (SHF), viii, 12–15, 263–6. O Будесе: Inv. AC Périgueux, 84, 85; BN PO 548, Budes/2, 3.

144

Chron. norm., 200; Chron. premiers Valois, 209; Morice, Preuves, i, 1647; *Hay du Chastelet, 337–9; Arch. Montpellier, i, nos. 3924–5; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 17; *Itin. Ph. le Hardi, 484. Финансы: *L. Menard, iii, 3; BN Fr. 26010/1131; Douze comptes d'Albi, i, 182 (1297), cf. 184 (1340, 1361), 185 (1386), 188 (1453), 193 (1549); Arch. Montpellier, i, nos. 683–4, 3924–5.

145

Chron. premiers Valois, 210; Chron. norm., 200; Petit Thalamus, 385; Froissart, Chron. (SHF), viii, 15–17, 267–8, 270–1. Передвижения: Morice, Preuves, i, 1645–7; *Hay du Chastelet, 337–41, 343–6; AN KK251, fols. 31, 43; Itin. Ph. le Hardi, 65; Inv. AC Montferrand, i, 384–5; BN Fr. 26010/1136; N.a fr. 8604/15–16.

146

Itin. Ph. le Hardi, 65; Petit, 274–5; Mon. proc. canonisation Ch. de Blois, 281–2; Chron. norm., 201; Chron. premiers Valois, 210; Cuvelier, Chanson, i, 415 (ll. 21155–7); Inv. AC Montferrand, i, 385, 386; *Troubat, i, 231; Froissart, Chron. (SHF), viii, 23–4. Реоккупация: Reg. St.-Flour, 113. Герцог Анжуйский отправился в Лавур ок. 22 или 23 февраля: *L. Menard, iii, 4.

147

Parl. Rolls, v, 235 (1), 237 (6), 247 (40), 240–1; Anonimalle, 67; *Galbraith, 580; Higden, Polychronicon, Cont. (iv), viii, 378; Walsingham, Hist. Angl., i, 312–15; CCR 1369–74, 287; CPR 1370–74, 61; Rec. Convoc., iii, 309–12, xiii, 167–70; Songe du vergier, i, 39–40.

148

Ранульф Хигден (англ. Ranulf Higden, ок. 1280–1364) — английский хронист, монах-бенедиктинец, автор Всемирной хроники, описывающей исторические события от сотворения мира до 1342 года.

149

Parl. Rolls, v, 237–8 (6, 10–11); CFR, viii, 110–12, 124–5; Higden, Polychronicon, ii, 90; Ormrod (1988), 67, 80.

150

AN X1a 1469, fol. 448vo (salaries); Mandements, nos. 806, 861, 809; BN Clair. 94, p. 7321; Chron. Bourbon, 87.

151

Doc. norm., no. 467, 597, 667; BN PO 2320, Pollehay/3. O Рифларе де Полле: Compte r. Navarre, 170–1; BN PO 245, Beaumanoir/3; Mon. hist., no. 1493; BN Fr. 26011/1282; Chron. premiers Valois, 212–13.

152

Chron. premiers Valois, 212–13; Chron. norm., 201, 203; Christine de Pisan, Livre des fais, i, 87–8. Конш: BN PO 526, Brun/4; PO 1646, de Lannoy/15; 1699, de Lestandard/11, etc.; BN Clair. 32, p. 2416; 36, p. 2725; 45, p. 3337; 46, p. 3413; 47, p. 3491; 55, p. 4197; 63, p. 4899; 69, pp. 4537, 5359, etc.; *Hay du Chastelet, 359–61; Letters B. du Guesclin, no. 441–2. Бретей: BN Fr. 26010/1240, 1275; 2342, du Port/3, 4, 5. Артиллерия: Mandements, no. 797; BN PO 1726, de Lions/11, 13, 14, 15.

153

Morice, Preuves, ii, 36–7.

154

Urban V, Lettres (Франция), nos. 2843; Mon. proc. canonisation, 2–4; Morice, Preuves, i, 1667–8, 1676–8; *Hay du Chastelet, 304; Jean IV, Actes, nos. 196, 211 (pp. 221–3); Jones (1970), 53–4; Froissart, Chron. (SHF), viii, 289.

155

Foed., iii, 431, 465–6; CCR 1354–60, 481; Froissart, Chron. (SHF), vi, 165; Chandos Herald, Prince Noir, ll. 2124–30, 2327; Secousse, Preuves, 380–1 (исповедь Жака де Рю).

156

Jeanne de Penthièvre, Actes, no. 322; Mandements, no. 702, 712, 814; Morice, Preuves, i, 1640, ii, 70–3; Letters B. du Guesclin, no. 357; Jean IV, Actes, no. 170–3; *Gr. chron., iii, 216–17; Songe du vergier, i, 266.

157

Jean IV, Actes, nos. 195 (p. 210), 196 (p. 211), 211 (p. 222–4); Jones (1970), 54n1.

158

Morice, Preuves, i, 1356–7, 1654–7, 1662–3; Istore, ii, 116; Anonimalle, 68; Chron. premiers Valois, 214–15; Istore, ii, 116; Rot. Parl., ii, 324–5 (22, 23); Letters B. du Guesclin, nos. 421; 425; *Hay du Chastelet, 362–7.

159

PRO E364/5, m. 5d (Ланкастер); John of G. Reg. (1372–6), nos. 9, 1038; *Lacour, 60–1.

160

Froissart, Chron. (SHF), viii, 17–18, 20–1; Chron. premiers Valois, 220–1; Chron. norm., 202; Mandements, nos. 813–15; *Moranvillé (1888), 255–6; Morice, Preuves, i, 1666–7; BN PO 789, Clisson/7, 40. Сборы перед маршалами в Туре, 5–7 сентября: BN Clair. 167/155, 156, 177/94, etc.; BN PO 47, Amboise/18; 398, de Blainville/31; 423, du Boschet/6; 1522, Heuse/29; 1699, de Lestandart/6; 1831, Macquerel/8, 10; 1917, Melun/247; etc. Крессвелл: BN PO 2881, Cressovalle/2.

161

PRO E364/5, m. 5d (Ланкастер); Froissart, Chron. (SHF), viii, 21, 32; John of G. Reg. (1372–76), no. 5; BN PO 2881, Cressovalle/2 (Крессвелл в Монконтуре).

162

Ann. Limoges de 1638, 277; Arch. hist. Limousin, xii, 23–4; *Moranvillé (1888), 256–7; Doc. Limoges, i, 338–45; Arch. hist. Limousin, iii, 313–15. Замки вокруг Лиможа: Mandements, no. 844, 846; BN Fr. n.a. 8604/32; BN PO 2209, Passac/3, 4; BN Fr. n.a. 8604/32; Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 550–2, 602; Arch. hist. Limousin, iii, 314.

163

Benoit XII (Benedict XII), Lettres closes et patentes intéressant les pays autres que la France, ed. J.-M. Vidal and G. Mollat (1950), no. 2871.

164

Vitae paparum, i, 375–6, 413; Salutati, Ep., i (1891), 141–2; Walsingham, Hist. Angl., i, 313; Mandements, nos. 741, 763, 935; *Prou (1887), 170–1.

165

Salutati, Ep., i, 143. Тюренн: Higounet, 523–6; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 338; PRO C61/84, m. 4; *Justel, 111–12. Лимёй: AN JJ102/319. Отношения с Францией: Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 1, 23, 183; Gr. Chron., ii. 149–50; BN PO 1689, Lesant/3; 1774, Luisant/2; Hist. gén. Lang., ix, 862; Ausgaben apost. Kammer, 385.

166

CPR Letters, iv, 93; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 8. O Лэнгхеме: Eulogium, iii, 334; Birchington, 'Vitae Archiep. Cant.', i, 47–8. O Дормане: Gr. chron., ii, 74.

167

CPR Letters, iv, 93–4; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 152.

168

Ausgaben apost. Kammer, 363; Reg. Appleby, no. 265; Gr. chron., ii, 156–7; 'Dispacci di C. da Piacenza', 37; Anonimalle, 69–70; Foed., iii, 929; Reg. (Франция), no. 454–5; Chron. premiers Valois, 214; 'Anglo-French negotiations', 70–1 (7); Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 454–61, 604–5.

169

Russell, 68, 173–4.

170

Прованс: Foed., iii, 830; Gregory XI, Lettres (Autres Pays), no. 91. Гутьеррес: Russell, 167–8, 183–4. Брак: Anonimalle, 69; Froissart, Chron. (SHF), viii, 30.

171

Французы в Кастилии: *Hay du Chastelet, 316–17; Valdeon Baruque, 280–1. Emperogilados: Cortes Castilla, ii, 213–14 (28); Col. doc. Murcia, viii, nos. 97–8; Ayala, Crón., ii, 36; Col. doc. Murcia, viii, no. 103; Lopes, Crón. D. Fernando, 242.

172

Lopes, Crón. D. Fernando, 5, 6; Lopes, Crón. D. Pedro, 150, 195; Ayala, Crón., i, 275.

173

Ферна́н Ло́пеш (порт. Fernão Lopes) (ок. 1385 — после 1459) — отец португальской историографии, центральная фигура португальской литературы XV века, один из крупнейших хронистов Португалии периода раннего этапа португальских географических открытий. Автор труда История Португалии, дошедшего до нашего времени лишь во фрагментах.

174

Jean IV, Actes, 57; PRO E403/444, m. 10 (22 ноября). Их представительства: Cal. Plea & Mem. R. 1364–81, 123.

175

Foed., iii, 926, 927–8; PRO E364/5, m. 3d (Невилл); E403/441, m. 9 (17 ноября); E403/446, m. 3 (23 апреля). O Невилле: Given-Wilson (1986), 148; Tout (1920–37), iii, 379, 386n4; Morice, Preuves, i, 1603, 1606. O Барри: Issue R. Brantingham, 154, 182–3, 196, 371, 374, 406, 421; Secousse, Preuves, 428; Compte r. Navarre, 150, 224, 225; PRO E403/441, m. 11 (28 ноября).

176

PRO E364/5, m. 5d (Ланкастер); Froissart, Chron. (SHF), viii, 32: AHG, iii, 275–6. On Andeiro, Lopes, Crón. D. Fernando, 417–18.

177

AHG, iii, 275–6; Froissart, Chron. (SHF), viii, 34–5, 288–9. Об отношениях герцога  Анжуйского с сеньором д'Альбре и его союзником Арманьяком в этот период: *Hist. gén. Lang., x, 1476–82; BN Doat 197, fols. 201–2, 266–171.

178

AHG, iii, 275–6; PRO E403/444, mm. 17, 21 (12 декабря, 20 января). Армия для Бретани: PRO E403/444, mm. 23, 28 (31 января, 4 февраля, 6 марта); Foed., iii, 933; Reg. Appleby, no. 301. Армия для Гаскони: PRO E101/68/5 (103, 109); C61/85, m. 8; E403/446, mm. 3 (20, 29 апреля); Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fols. 90, 90–90vo (клятва хранить тайну). В марте и апреле были выплачены авансы 2.355 военнослужащих: PRO E403/444, mm. 28, 29 (6, 8, 13, 17, 23, 30 марта), E403/446, m. 3 (22, 24 апреля). Сравнение с сохранившимися контрактами предполагает, что авансы изначально выплачивались двум третям нанятых по контракту солдат большинства свит: PRO E101/68/4 (92–4), 101/68/5 (95–102). Это предполагает в общей сложности около 7.000 человек, из которых 1.000 должны были составить часть отдельного отряда под командованием Джона Гонта: John of G. Reg. (1372–6), no. 51.

179

Anonimalle, 69. Армия для Кастилии: John of G. Reg. (1372–6), no. 51, 1000; PRO E159/153 (сводки, адресованные баронам), Mich., m. 5; Easter, m. 13d; E403/446, m. 25 (14 июля). Переговоры с Арагоном и Наваррой: Russell, 190, *557–61 (Договор Гонта с Португалией от 10 июля 1373 г., предположительно отражавший указания его послов, назначенных 1 марта.); Foed., iii, 939–40. Португалия: Lopes, Crón. D. Fernando, 417–18; PRO E159/154 (сводки, адресованные баронам), Hilary, m. 9; *Russell, 560–1.

180

Russell, 176–85. Процессия: Anonimalle, 69.

181

Cortes Castilla, ii, 202–43; Col. doc. Murcia, viii, nos. 84–9; Ladero Quesada, 182; Ormrod (1995), 144–5 and fig. 21 (compare fig. 23).

182

Ayala, Crón., i, 275, ii, 17.

183

Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 260, 383; Mandements, no. 791, 803; AN J497/14; Col. doc. Murcia, viii, nos. 84 (p. 117), 86 (p. 124); Froissart, Chron. (SHF), viii, 30–1.

184

Doc. Clos des Galées, i, nos. 716, 723–4, 749, 753, 756, 760, 770, 772, 780, 782, 791, 810, 816, 819, 834–5, 847–8, 854, 881. Галеры: Anselme, vii, 758; вероятно, это те, за которые сохранились счета за ремонт с 1370 по 1371 год: Doc. Clos des Galées, i, nos. 847–8, 881.

185

1369: Foed., iii, 880; Hist. gén. Lang., ix, 813–14; Doc. Clos des Galées, i, nos. 765, 767, 868. 1370: ibid., i, nos. 778–80, 783–4, 786–94, 804, 828, 832, 863; PRO E101/29/40 (Госпорт); Foed., iii, 909. 1371: CCR 1369–74, 220–1; CPR 1370–74, 107–8.

186

Chron. Bourbon, 29–32, 86–7; AN 185A/22, 185B/50.

187

Inv. AC Toulouse, 470; *Hist. gén. Lang., x, 1462–4 (Art. I). Повышение (июня 1372): *L. Menard, iii, 4, 5; Dognon, 612.

188

Acts. Parl. Scot., i, 559–60; Parl. Recs. Scot., 122–3; Foed., iii, 925–6.

189

Russell, 186; *Hay du Chastelet, 316–17. Оуэн собирал свой отряд в Париже в конце января 1372 года: BN Clair. 114/69. О его деятельности с 1369 г.: Carr (1975), 163–5; Carr (1991), 60, 61–2; *J. François and N. Tabouillot, Histoire de Metz, iv (1775), 270–5; *Calmet, iii, 391; Chron. premiers Valois, 230.

190

Mandements, nos. 854–8, 905; Froissart, Chron. (SHF), viii, 36.

191

*Hay du Chastelet, 316–17. O Жане де Рье: H.-P.-A. Terrier de Loray, 'Jean de Rye', Méms. Acad. Sci. de Besançon, cxxxvii (1889–90), 150–69; G. Daumet, 'Jean de Rye au siège d'Algesiras', Bull. Hispan. Fac. Lettres Bordeaux, xii (1910), 265–74; Foed., iii, 851.

192

'Anglo-French negotiations', 69–74; PRO E364/5, mm. 3 (Скроуп), 3d (Brian), 5–5d (Savage); Chron. premiers Valois, 224–6; Anonimalle, 70.

193

Jean IV, Actes, nos. 195, 196, 211; Morice, Preuves, ii, 34–7; BL Cotton Julius B.VI, fols. 10vo–13vo (вероятно, проекты статей соглашения, упомянутые в инструкциях Иоанна IV от 25 февраля Томасу Мельбурну: Foed., iii, 936); PRO E364/5, m. 3d (Невилл); E403/446, m. 3 (23 апреля).

194

Sumption, i, 398–9, 403, 455, ii, 154. Армия 1346 г.: A. Ayton and P. Preston, The Battle of Crécy, 1346 (2005), 167–8, 181–6, 189, 242–51.

195

Parl. Rolls, v, 261 (20). Флот 1347 г.: Lettres de rois, ii, 86–92. 255 Английские купеческие суда были реквизированы в 1369 г. (PRO E101/36/14); 218 в 1373 (BL Add. Mss. 37494, fols. 17–20vo, 35vo–37vo); и 194 зимой 1374–1375 гг. (PRO E101/33/27, 31). Эти цифры не включают королевские или иностранные корабли. Тоннаж (1369): PRO 101/36/14.

196

Wardrobe Book of William de Norwell, ed. M. Lyon et al. (1983), 386–92 for 1338–40; PRO E101/393/11, fols. 79–116vo for 1359–60. Более щедрые пособия для рыцарей, баннеретов и графов были отменены после 1369 г., например, в армии Ноллиса из 2.000 лучников и 2.000 латников в 1370 г., у которой было место для перевозки 8.000 лошадей: PRO E101/30/22; Issue R. Brantingham, 244, 248, 268–70. В 1378 году Джон Невилл из Раби привел 280 латников и 280 лучников в Гасконь, для которых ему было выделено место для перевозки 1.114 лошадей.: PRO E403/468, m. 15 (28 мая); E364/23, m. 3d (Тривет); E101/38/19.

197

До 1360 года: Sumption, i, 178 (двенадцать человек на корпус, не считая пажей и варлетов). В апреле 1375 г. 194 корабля доставили в Бретань около 2.000 латников и 2.000 лучников с лошадьми: см. PRO E101/33/27, 31; E403/454, m. 23 (20 сентября). Если предположить, что у каждого латника был один паж или варлет, это предполагает среднюю грузоподъемность 30,9 всадника на судно. Данные о тоннаже для этой экспедиции не указаны. Вместимость была ниже на более длинном пути в Гасконь. В 1370 году 80 кораблей вместимостью 6.344 тонны доставили Джона Гонта в Гасконь с 300 латниками и 500 лучниками, все с лошадьми: PRO E364/5, m. 5d (Ланкастер) и PRO E101/30/29, mm. 4–6. Это соответствует 0,17 всадника на тонну грузоподъемности. Соответствующие цифры для сил, возглавляемых Уолтером Хьюитом в Гаскони в том же году, таковы: 14,3 контрактных солдата (скажем, 20 всадников) на судно или 0,25 всадников на тонну: Issue R. Brantingham, 119–20, 482, PRO E101/30/29, mm. 3–4. Войска Гонта, набранные из людей более высокого ранга, путешествовали с большим комфортом и, возможно, имели больше слуг и клерков. В августе 1378 г. 34 корабля, в том числе 12 больших голландских судов, доставили в Гасконь 280 латников и 280 лучников, в среднем 16,5 контрактных солдат на судно, скажем, 24,7 всадников, включая пажей и варлетов: см. PRO E101/38/19 (корабли) and E364/15, m. 4d (Невилл), E364/23, m. 3d (Тривет) (войска). Все эти расчеты осложняются неопределенностью в отношении количества пажей и варлетов (которые не фигурируют в платежных ведомостях), сомнительной точностью средневековых цифр тоннажа, пропуском цифр тоннажа для транспортных судов и использованием некоторых кораблей в качестве эскорта, а не транспорта. Предполагается, что суда с незарегистрированным или неопределенным тоннажем соответствуют среднему значению. Невозможно рассчитать пропускную способность на коротком переходе в Кале из-за неопределенности количества переходов, выполненных каждым судном.

198

Во время экспедиции Джона Гонта в Сен-Мало (1378 г.) 102 корабля и транспортные суда перевозили 4.980 контрактных солдат (всего, скажем, 7.500 человек) с небольшим количеством лошадей, если они вообще были, в среднем 48,8 контрактных солдата (всего, скажем, 73,2 всадника) на судно: PRO E403/465, m. 20 (5 апреля), E403/468, m. 15 (28 мая); E101/37/25. Цифры тоннажа не могут быть рассчитаны из-за большого количества используемых барж, тоннаж которых не регистрировался. В июле 1381 г. 41 большой корабль общей вместимостью 4.800 тонн (считая вместимость двух барж по 100 тонн каждая) перевез в Португалию 2.997 контрактных солдат без лошадей (всего около 4.500 человек), в среднем 73,1 контрактный солдат (скажем, всего 110 человек) на судно или 0,94 человека на тонну, включая пажей и варлетов: PRO E101/39/17.

199

Коэффициенты экипажей: PRO E101/36/14 (1369); E101/30/29 (1370); E101/32/22 (1372); BL Add. Mss. 37494, fols. 17–20vo (1373); PRO E101/37/25 (1378); E101/38/19 (1378–9); E101/39/2, mm. 1–2 (1380); E101/39/17, m. 2 (1381); E101/40/19 (Portugal, 1386); E101/40/21 (Thames, окт., ноября 1386); E101/40/40 (1388). Число экипажей 1347 г.: Lettres de rois, ii, 86–92.

200

Parl. Rolls, v, 245 (32), 261 (20), 284–5 (28–9); vi, 133 (50), 179 (47), 200 (33). Pay: PRO E403/444, mm. 23, 24 (31 января, 10 февраля); E403/446, m. 38 (29 сентября). Реквизиции 1372 г.: PRO E101/32/22; PRO E403/444, m. 24 (10 февраля); E403/446, m. 38 (30 сентября); Foed., iii, 938. В Уэльс и на северо-запад также были отправлены реквизиторы: см. PRO E403/444, m. 23 (4 февраля); но никаких записей об их работе не сохранилось.

201

CPR 1370–74, 68; PRO E403/441, m. 22 (5 февраля); E30/264; E364/19, m. 4 (Eyrmin). Переворот: Stella, Ann. Gen., 164, 165–6.

202

Береговая оборона: PRO C76/55, m. 40; Foed., iii, 940; PRO D364/6, m. 3 (Tiddescombe); E403/446, mm. 9, 11 (15, 29 мая); CCR 1369–74, 436. Совет: PRO E403/446, m. 10 (15 мая). Пембрук: PRO E403/446, mm. 4, 12 (29 апреля, 29 мая). Португалия: PRO E403/446, m. 20 (18 июня); E364/11, m. 5 (Грин). Невилл: PRO E101/68/5 (111); cf. E403/446, m. 9 (15 мая); PRO E101/32/22. Другие корабли: PRO C76/55, m. 41; E403/446, mm. 9, 25 (14, 15 мая, 15 июля). Июньская посадка: PRO E403/446, mm. 9, 10 (15 мая).

203

Froissart, Chron. (KL), viii, 435–6; *Moranvillé (1888), 264; Gr. chron., iii, 165; BN Clair. 9, p. 84; 95, p. 7379; Doc. Clos des Galées, i, no. 907.

204

Chron. premiers Valois, 230–1; 'Chron. Pays-Bas', 259; Froissart, Chron. (SHF), viii, 45–6. Даты: Doc. Clos des Galées, i, 916. Оборона островов: PRO E364/14, m. 6 (Appelby); C47/10/9 (20); E364/17, m. 1 (Роуз); Issue R. Brantingham, 138.

205

Mandements, nos. 819, 872, 878, 880; 'Compte inédit de B. du Guesclin', 263; AD Côte d'Or B11749; Letters B. du Guesclin, no. 456, 467; Chron. Bourbon, 87–8; Chron. premiers Valois, 229–30; Froissart, Chron. (SHF), viii, 51, 60–1; AN KK 251, fols. 75, 96vo; BN Fr. 7615, fols. 449–451 (сентября 1371).

206

Chron. Bourbon, 87–9; Froissart, Chron. (SHF), viii, 51–3; 'Chron. Pays-Bas', 261.

207

PRO E403/446, mm. 3, 4, 12 (20, 29 апреля, 29 мая); PRO C61/85, m. 8; Froissart, Chron. (SHF), viii, 294.

208

Chron. premiers Valois, 232–4; Froissart, Chron. (SHF), viii, 37–43, 293–300, 303; 'Chron. Pays-Bas', 259; Ayala, Crón., ii, 31–2; Gr. chron., ii, 164–5; Walsingham, Hist. Angl., i, 314.

209

Froissart, Chron. (SHF), viii, 43–4, 300.

210

Chron. premiers Valois, 235; Froissart, Chron. (SHF), viii, 47–9; Ayala, Crón., ii, 32; Anonimalle, 71. Даты: BN Clair. 9, p. 511; 95, p. 7379. Флоримон: PRO C61/100, m. 6; E101/179/14, m. 13. Пембрук: Ayala, Crón., ii, 32, 66; Inv. Arch. Bruges, ii, 240–7; Letters B. du Guesclin, nos. 633, 635, 660, 725, 921; Col. doc. Murcia, viii, no. 117; *Hay du Chastelet, 454, 456–57; Walsingham, Hist. Angl., i, 319–20; Higden, Polychron., viii, 383; Royal Wills, 95. Гишар: Froissart, Chron. (SHF), viii, 165–6; Anselme, viii, 9–10. Харпеден: Anonimalle, 115–16. Моряки: Cal. Inq. Misc., iv, no. 126.

211

Froissart, Chron. (SHF), viii, 50, 53, 54, 56; Rec. doc. Poitou, iv, 185–6, 185n1; Letters B. du Guesclin, no. 474. Anjou: *L. Menard, iii, 4; Petit Thalamus, 388.

212

Foed., iii, 942, 944, 947, 947–8, 953; PRO E403/446, m. 20 (17 июня), m. 21 (22 июня); John of G. Reg. (1372–76), no. 253; CPR 1370–74, 238.

213

PRO E101/31/33 (письмо от 22 июня); John of G. Reg. (1372–6), no. 63; Reg. Appleby, no. 301; Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fols. 47, 54vo; PRO E101/31/33; E101/32/21; E159/153 (сводки, адресованные баронам), Mich., mm. 2, 5, 15d, Easter, m. 13d; E403/446, m. 25 (14 июля); C76/55, m. 28; Tout (1934)[2], ii, 265. Ср. авансы, выплаченные за службу на море компаниям, ранее предназначенным для Франции: PRO E403/446, mm. 22, 23, 25, 28, 29 (29 июня, 3, 14, 15 июля, 2, 5 августа). Небольшой отряд, ожидавший в Плимуте перехода в Португалию, вместо этого присоединился к королевскому флоту: PRO E364/11, m. 5 (Грин).

214

John of G. Reg. (1372–6), no. 955; Lopes, Crón. D. Fernando, 197–204, 209–21, 227–30, 235. Альянс: *Russell, 557–61.

215

Бешерель: Anonimalle Chron., 68, 70; Froissart, Chron. (SHF), viii, 177–8 (ошибочно датируя это событие 1374 годом). Королевская армия: PRO E101/30/13, m. 7 (выдача снаряжения на корабли для экспедиции короля в Бешерель); C76/55, m. 27 (набор каменщиков); E403/446, m. 27 (24 июля) (набор рудокопов); E403/446, mm. 27,33 (24 июля, 16 августа); E364/19, m. 4 (Eyrmin, 2nd account); Lettres de rois, ii, 180. Договор: Foed., iii, 9 53–6. Армия Невилла: Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fol. 47, 47–47vo; PRO E403/446, m. 27 (24 июля); C76/55, mm. 30, 24; E403/446, m. 21, 25, 33, 34, 38 (21 июня, 15 июля, 16, 29 августа).

216

Chron. Bourbon, 32–5, 87–8; Istore, ii, 119; 'Chron. Pays-Bas', 261; Cuvelier, Chanson, i, 419–31; Froissart, Chron. (SHF), xii, 106 (воспоминания о Баскоте де Молеоне). Собственный рассказ Фруассара, ibid., viii, 54–60, ненадежен. Даты: AN KK 251, fol. 89vo. Verse: Cuvelier, Chanson, i, 416 (ll. 21193–5). Ла-Сутеррен: Istore, ii, 120.

217

Froissart, Chron., (SHF), viii, 56–7; Chron. Bourbon, 35–6; AN KK 251, fols. 97, fol. 97vo; Chronographia, ii, 391; Chron. premiers Valois, 237; Istore, ii, 120.

218

Rec. doc. Poitou, v, 416–17; Froissart, Chron. (SHF), viii, 60–2; Istore, ii, 119–20; Chron. premiers Valois, 237–8; Gr. Chron., i, 166; Chron. Bourbon, 36, 89–90; Cuvelier, Chanson, i, 443–7. Рено: Rec. doc. Poitiers, iv, 233–4, 237–8. Даты: Cuvelier, Chanson, i, 446 (l. 22765); AN KK251, fol. 89vo.

219

Froissart, Chron. (SHF), viii, 62–5; Istore, ii, 121; Chron. premiers Valois, 241.

220

BN Clair. 9, p. 511; 95, p. 7379; Ayala, Crón., ii, 34, 36–8; Lopes, Crón. D. Fernando, 231–3; Mandements, no. 905; Chron. premiers Valois, 235.

221

*Gr. chron., iii, 165; Istore, ii, 122–3; Froissart, Chron. (SHF), viii, 65; Chron. premiers Valois, 238–9; Chron. Bourbon, 36, 90.

222

Chron. premiers Valois, 238–41; Istore, ii, 123–5; Froissart, Chron. (SHF), viii, 66–71; *Froissart, Chron. (KL), xviii, 506; Col. doc. Murcia., viii, no. 103.

223

Rec. doc. Poitou, v, 416–17; Ord., v, 565–7; Chron. premiers Valois, 241–2; Itin. Ph. le Hardi, 85; AD Côte d'Or B11749. Герцог Анжуйский: BN PO 2556, Roucy/7; 2776, de St.-Rion/4; 1910, Geneve/1; 1836, Marcenac/5, 6; 1896, Mauny/8; PO 548, Budes/4; etc.; *Hay du Chastelet, 378; Morice, Preuves, ii, 49–50. Герцог Анжуйский был в Ле Мас д'Ажене 7 сентября: BN PO 2037, Montpezat/11.

224

Королевская армия: PRO E403/446, mm. 28 (2 августа), 29 (5, 11 августа), 31–3 (16 августа); E101/30/13, m. 7; E101/31/33–5, 37, 39–40, 32/12–21, 26, 30 (mm. 2, 6); E364/9, mm. 13 (Уорик), 14 (Херефорд); E364/12, m. 9 (Зуш); E101/397/5, fols. 52vo–54; 'Dispacci di C. da Piacenza', 42; Walsingham, Hist. Angl., i, 315; Eulogium, iii, 339; Foed., iii, 960, 962; Parl. Rolls, v, 258 (9). Армия Невилла: Parl. Rolls, v, 312 (34); PRO C76/55, m. 16; E403/446, m. 38 (29 сентября).

225

Itin. Ph. le Hardi, 86; AN KK 251, fols. 90, 98; Froissart, Chron., viii, *pp. clv–clix, 75–80, 86–8, 97; Istore, ii, 126–7; Chron. Bourbon, 91–2; Gr. Chron., ii, 166; Mandements, no. 918; AN JJ 104/156; Letters B. du Guesclin, no. 520.

226

Saintonge: Itin. Ph. le Hardi, 86; Froissart, Chron. (SHF), viii, 72–5; Istore, ii, 125. Ангумуа: AN JJ104/2; Gr. chron., ii, 167, 178; Froissart, Chron. (SHF), viii, 7, 75; 'Reg. B. de Noces', 543–4. Ажене: BN PO 2037, Montpezat/10–12; BN Fr. 26011/1333; BN Coll. Languedoc 159, fol. 142; Petit Thalamus, 388; *L. Menard, iii, 5.

227

Cal. Letter Books G, 297; PRO E101/31/35–9, 32/12–19, 21; PRO E101/397/5, fol. 57vo; PRO E403/447 (6 окт.); CCR 1369–74, 463–5. Стоимость: PRO E403/444, 446 и счета капитанов в E101/31/33–5, 37, 39–40, 32/12–21, 26, 30 (mm. 2, 6) и E364/9, mm. 13 (Уорик), 14 (Херефорд); E364/12, m. 9 (Зуш). Принц: Parl. Rolls, v, 258 (8). Дата: PRO E101/179/7. О Бриане: Given-Wilson (1986), 156–7.

228

Невилл: PRO E403/446, m. 36 (28 сентября); E364/19, m. 4 (Эрмин). Дата: PRO E101/179/13; E403/446, m. 38. (29 сентября); Froissart, Chron. (SHF), viii, 106; *Gr. chron., iii, 179. Бешерель: Istore, ii, 116; Chron. premiers Valois, 215. Французское вторжение: Froissart, Chron. (SHF), viii, 106–7; Itin. Ph. le Hardi, 87; Chron. Bourbon, 37–9.

229

*Gr. chron., iii, 179–80; Jean IV, Actes, no. 208; Foed., iii, 964; Chron. Bourbon, 39–40; Anonimalle, 71.

230

Ayala, Crón., ii, 37–9, 40–1; Lopes, Crón. D. Fernando, 231–3, 243, 245–7, 249, 251–2, 265–6; Foed., iii, 966.

231

Gr. chron., ii, 167–8; Froissart, Chron. (SHF), viii, 96–101; Istore, ii, 128; Itin. Ph. le Hardi, 89; 'Chron. française', 651; AN X1a, fol. 6.

232

'Compte inédit', 264–5; Froissart, Chron. (SHF), viii, 101–3, 107–8; Chronographia, ii, 391; John of G. Reg. (1372–6), no. 42. Дю Геклен был в Пуатье к 17 февраля 1373 г.: AN JJ104/87.

233

Мортань: Froissart, Chron. (SHF), viii, 101–3; AHP, viii, 417–18, 424–6. Шизе: Chronographia, ii, 391–2; Chron. Bourbon, 40–1; Froissart, Chron. (SHF), viii, 107–15; Istore, ii, 133–4; *Itin. Ph. le Hardi, 497; AN KK251, fol. 93vo. Ла-Рош-сюр-Йон: AN KK251, fol. 94vo, 127; Froissart, Chron. (SHF), viii, 131, 139 (ошибочно приписывая осаду герцогу Анжуйскому). Люзиньян: Jean d'Arras, Mélusine, 215, 263–5, 813–15; John of G. Reg. (1372–6), no. 42; Rec. doc. Poitiers, ii, 256–7; AN KK251, fols. 127–9; AN KK252, fol. 21, 31; 'Reg. B. de Noces', 220, 246–8; Istore, ii, 130–1; Walsingham, Hist. Angl., i, 317; *Rec. doc. Poitou, iv, pp. lxvii–lxviii. Генсай: Rec. doc. Poitiers, ii, 256, 259; Rec. doc. Poitou, iv, 364–7, 402–4.

234

Rec. doc. Poitou, iii, 380–4, iv, 67–71, 129–32, iv, 4–7, 41–8, 57–60, 63–5, 77–80, 117–20, 134–43, 157–9, 163–5, 354–8, 364–7, 402–5. О Спридлингтоне: 'Procès-verbal Chandos', 250; в протекционных грамотах 1371 года он назван сквайром (PRO C61/84, m. 2).

235

Istore, ii, 133 (Пуатевинцы в Шизе); Rec. doc. Poitou, iv, 217–21, 319, 388–90, v, 181–5. Гишар и его семья: Deschamps, Oeuvres, iii, 320–1, iv, 120; Froissart, Chron. (SHF), viii, 115–17; Rec. doc. Poitou, iv, 312–16, v, 342; CCR 1377–81, 395; Testamenta Vetusta, ed. N.H. Nicolas, i (1826), 109. Харпеден и его семья: Anselme, vi, 203; PRO C61/98, m. 3; Rec. doc. Poitou, v, 203–7; Inv. AC Périgueux, 27. Иоанн Младший при французском дворе: Chron. r. St.-Denis, i, 646–8; *Froissart, Chron. (KL), xiii, 352–4; Cal. Inq. P.M., xvii, no. 289; CFR, xi, 240, 241. Берли: Rec. doc. Poitou, iii, 381n1. Радегонда Беше и Катрин Сенешаль: Froissart, Chron. (SHF), viii, 88; Itin. Ph. le Hardi, 87; Rec. doc. Poitou, iv, 366, 402–5, vi, 17–21, 291–2; PRO C61/96, m. 2; C61/97, m. 1; C76/89, m. 12; *Pépin, 114; cf. CPR 1399–1401, 22; CCR 1405–9, 307. Форже: Rec. doc. Poitou, iv, 159–62, 282–6.

236

Oxford, Bodley MS Ashmole 865, fol. 423 (статуты Ордена Страстей), цитируется Keen (1976), 43.

237

Бертука: BN Doat 125, fol. 97–97vo; ср. его собственную оценку в 1375 году, согласно которой в 1368 году численность его компании составляла 500 человек, BN Fr. 15515, fol. 294. Его гарнизоны в Керси и Руэрге: BN Doat 125/97–99vo (Фижак, Кайсор, Сен-Эспен, Сен-Сере-де-Лагард, Малеморт); Inv. arch. Aurillac, ii, 13 (Сайнс, Англарс); AC Martel CC1bis/3 (Монтальзат); AC Martel CC5, fol. 40vo, 6, 11, 11vo, 15vo (Белькастель, Надайяк, Ламот-Фенелон); Rouquette, 265 (Эспалион). Другие: Inv. arch. Aurillac, ii, 12–15.

238

BN Doat 125, fols. 42–45vo, 97–101; *Denifle, 839; Petit Thalamus, 386; Lacoste, iii, 223–4, 227, 229–33; AC Martel CC1bis; CC5, fols. 1–30 passim, esp. fols. 1, 1vo, 2vo, 15vo, 16; *Denifle, 839.

239

AD Aveyron C1886, fols. 3, 26, 30–30vo, 31, 34vo, 35vo, 36, 39, 39vo, 40, 40vo, 41; AC Martel CC1bis/3; CC5, fols. 3vo, 10, 12, 12vo; EE1/40; Rouquette, 266–9; Lacoste, iii, 235; BN Doat 125, fols. 46vo–54, 61–71vo, 101, 113–17; Petit Thalamus, 386; *Denifle, 826; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 1294.

240

Ла Салль: *L. Menard, iii, 317, 318. Бертука: BN Doat 87, fols. 239–253; BN PO 1577, Jean/12; Rouquette, 270; BN Fr. 15515, fol. 293vo. О войнах Филиппа де Жана см. Lacoste, iii, 229, 233, 236–7. О нем сообщается в Комиаке (Керси) в январе 1377 года.: Reg. St.-Flour, 35–6.

241

Bonet, Tree, 153–4 (cf. Keen (1965), Ch. 5); Froissart, Chron. (SHF), xiv, 200 (Бонн-Ланс); BN Fr. 15515, fol. 291, AN JJ108/104 (Карл из Артуа); Reg. crim. Châtelet, ii, 177–213 (Мериго).

242

Субсидии: PRO E101/179/7, fol. 13vo (выплаты Бертуке, 1372–73); John of G. Reg. (1372–6), no. 42 and Antient Kalendars, i, 243 (платежи за Люзиньян, 1374 год). Назначения: 'Anglo-French negotiations', 24; Foed., iv, 153. Инструкции: Anglo-Norman Letters, 266–7; Foed., iii, 903; Secousse, Preuves, 428 (исповедь Пьера дю Тертра); Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 898, 1243.

243

Parl. Rolls, v, 258 (7–9); CCR 1369–74, 475–7.

244

Runyan, 'Constabulary', 228–9; PRO E101/179/7; E364/15, m. 2 (Ротур); CPR 1374–7, 93. Поставки зерна: PRO C61/86, mm. 2, 1; C61/87, mm. 6, 5, 3; C61/88, mm. 7, 6, 5, 4, 3, 1; C61/89, mm. 8, 7; etc.

245

Canterbury Tales, Prologue ll. 276–7 (Works, iv, 9). Конвои: PRO E403/446, m. 35 (27 сентября); E101/4–11, 28, 32; E364/19, m. 4 (Эрмин); Parl. Rolls, v, 259–60 (15); James, 25–6. Фламандская война: PRO E30/1271, 1275; CCR 1369–74, 169; Foed., iii, 917.

246

1340 год: Sumption, i, 320–1. Береговая охрана: Parl. Rolls, v, 268 (44).

247

BL Add. Mss. 37494, fols. 13, 25vo–27: PRO E101/30/15; Tinniswood, 284; Sherborne (1977)[2], 111. Четыре королевские баланжье зарегистрированы в 1370 году: PRO E101/29/39. Только две "старые" баланжье зарегистрированы в 1373 году: BL Add. Mss. 37494, fols. 25–25vo, 26vo. Новые баланжье: PRO E403/447 (22 ноября); E364/12, m. 3; C76/56, mm. 33, 30, 29, 8; Cal. Letter Books G, 302; Mems. London, 368–71; BL Add. Mss. 37494, fols. 27–8; CPR 1370–4, 219; Foed., iii, 976. Галеры: PRO E403/454, m. 4 (8 мая); E101/30/13, m. 9; BL Add. Mss., 37494, fols. 13, 34–34vo.

248

Foed., iii, 931, 965, 966, 971; BL Add. Mss. 37494, fols. 9, 10vo–13, 29; PRO E403/447 (10 декабря). Дориа во Франции: BN PO 1015, Doria/5–7; Mandements, no. 770. Солсбери: Foed., iii, 971; PRO E101/30/36; E101/32/30, mm. 2, 6.

249

Место назначения прямо не указано, но из этого можно сделать вывод. Уолтеру Лестеру было поручено реквизировать корабли для кампании Гонта: BL Add. Mss. 37494, fol. 15. В этот период он был главным агентом по связям Англии с Иоанном IV: PRO E403/446, m. 38 (29 сентября); E101/179/13; PRO E403/447, m. 30 (4 марта). 21 марта 1373 года для сопровождения Гонта был назначен приемщик, чтобы завладеть добычей и выкупом "в соответствии с законами Франции, Бретани и Аквитании": PRO C76/56, m. 28. Планируемая дата посадки на корабли: PRO C76/56, m. 33.

250

Parl. Rolls, v, 258–9 (10–12); Ormrod (1990), 204, 207. Бюджет Франции: Ord., v, 538–41 (18–19); *Rey (1965), i, 371–7.

251

Walsingham, St. Alban's Chron., i, 30 (Стэри).

252

Myers (1969), 301–4; Holmes (1975), 77–8, 87–8; CFR, viii, 197–8, 227, 231, 273; CPR 1370–4, 382, 383, 384–5; Parl. Rolls, v, 300–1 (17), 305–6 (27).

253

Walsingham, St. Alban's Chron., i, 42–6; Parl. Rolls, vi, 26–30 (41–3); Anonimalle, 87; Brinton, Sermons, ii, 321; Gower, Mirrour de l'Homme, ll. 22814–15 (Works, i, 251). Также: C. Given-Wilson и A. Curteis, The Royal Bastards of Medieval England (1984), 136–7, 141–2; J. Bothwell, 'The management of position: Alice Perrers, Edward III, and the creation of a landed estate, 1362–1377', J. Med. Hist., xxiv (1998), 31–51; Holmes (1975), 68–9, 87–9.

254

Lopes, Crón. D. Fernando, 243; John of G. Reg. (1372–6), nos. 52, 1143. Тамворт: PRO E101/32/36. О Тамворте: Walker (1990)[1], 29n; Gr. chron., i, 227; *Plancher, iii (Доказательства), no. 300; PRO C76/53, m. 26; Foed., iii, 914.

255

Lopes, Crón. D. Fernando, 251–77; Ayala, Crón., ii, 41–3.

256

Lopes, Crón. D. Fernando, 283–8; Ayala, Crón., ii, 43, 44; 'Dispacci di C. da Piacenza', 49–50 (ошибочное сообщение о том, что мир уже заключен); Gregory XI, Lettres (Другие страны), nos. 1422, 1447–9; *Suarez Fernandez (1956), 64–77.

257

Cat. Arch. Navarra (Comptos), ix, nos. 115, 128, 130, 137; Col. doc. Murcia, viii, no. 118.

258

'Dispacci di C. da Piacenza', 50, 52; AN K1338/51; Ayala, Crón., ii, 58; Lopes, Crón. D. Fernando, 285. Генуя: Stella, Ann. Gen., 165–6.

259

Mandements, nos. 937, 952; Chron. Bourbon, 41; John IV, Actes, no. 218; Froissart, Chron. (SHF), viii, 123–4.

260

Gr. chron., ii, 168–9; Froissart, Chron. (SHF), viii, 122. Флот: PRO E101/30/13, m. 9; Foed., iii, 71; BL Add. Mss. 37494, fols. 10–13, 23vo–24vo, 24–25vo, 26vo–27, 31. Гонт: PRO C76/56, m. 33. John de Montfort and St.-Malo: Jones (1981)[2], 173; Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 1073, 1271, 1273–4.

261

Gr. chron., ii, 169, 170; Froissart, Chron. (SHF), viii, pp. lxxii n1, 123–6; Chron. Bourbon, 42. Герцог Бурбонский покинул Париж после 23 апреля: Titres Bourbon, i, no. 3241. К апрелю Дю Геклен был в Бретани.: AN KK251, fol. 94vo. Монфор под Брестом: PRO E101/179/14, m. 13 (лейтенант); Rot. Parl., iii, 53 (12); Jones (1970), 147n4; 'Chron. Brioc.', col. 46; Istore, ii, 118–19.

262

Gr. chron., ii, 169; Istore, ii, 118–19, 131, 132–3; Chron. Bourbon, 42–4; Froissart, Chron. (SHF), viii, p. *clxii, 126–7, 129–31, 135–6, 139–40; Morice, Preuves, ii, 65; *Hay du Chastelet, 379–81, 382.

263

Chaucer Life-Records, 35–6; John of G. Reg. (1372–6), no. 310. Солсбери, Тамворт: PRO C76/56, m. 14; E101/32/36 (до 18 июня). Договор: Chaplais, English Med. Dipl. Practice, 517–22.

264

BL Add. Mss. 37494, fols. 13vo, 17–23, 30, 35vo–37vo; PRO E403/449, m. 4 (11 мая); John of G. Reg. (1372–6), no. 310; Istore, ii, 136; Froissart, Chron. (SHF), viii, 137, 148–9, 163.

265

PRO 403/449, m. 15 (13 июля); Antient Kalendars, i, 238; CCR 1369–74, 502; CPR 1377–81, 74; CPR 1385–9, 205; Foed., iii, 981. Переведен в армию Гонта: PRO E403/449, m. 15 (13 июля). Солсбери: PRO E101/179/14, m. 13; AHG, xii, 328.

266

Chron. Bourbon, 49; *Froissart, Chron. (SHF), viii, pp. clx–clxiii; *Froissart, Chron. (KL), xviii, 509–10; Rot. Parl., ii, 53 (12).

267

*Lemoine, 55–7, 60–1; Foed., iii, 990; Chron. Bourbon, 45–6.

268

Froissart, Chron. (SHF), viii, p. lxxx n3, 128, 143–6; Gr. chron., ii, 170; AHG, xii, 328; PRO E101/179/14, m. 12, 13; PRO E403/449, m. 20 (26 августа) (Куртене вернулся к 23 августа). Силы помощи: BL Add. Mss. 37494, fols. 10–11, 12–12vo, 23vo–25, 27–28; PRO E403/449, m. 15, 20 (13 июля, 26 августа). Эти цифры предполагают, что Тамворт служил вместе с Солсбери: PRO C76/56, m. 14. Гарнизоны: CCR 1369–74, 517–18. Заложники: John IV, Actes, no. 249; Letters B. du Guesclin, nos. 724, 727, 736, 740–1; Rot. Parl., iii, 53 (12).

269

Parl. Rolls, v, 277 (2). Баланжье: BL Add. Mss. 37494, fols. 14, 27–8, 29, 34–34vo; PRO C76/56, mm. 34, 30, 8; CPR 1370–74, 343–4; CCR 1369–74, 508, 510; Cal. Letter Books G, 310, 311–12.

270

PRO E101/179/14, mm. 12, 13 (угроза); Doc. Clos des Galées, i, nos. 946–9, 954, 957–8, 960, 964–5, 966, 972–3, 976, ii, no. 57 (5); Mandements, no. 1009; CCR 1369–74, 579–80. Кастильцы: BN PO 638, Châlons/2; PRO E403/449, m. 7 (27 мая); Foed., iii, 986, 988; Ayala, Crón., ii, 58. О Санчесе: Valdeon Baruque, 287–8.

271

BL Add. Mss. 37494, fols 2–6, 10–14vo, 23vo–28, 33–37vo; PRO E403/447, 449, 451, passim.

272

John of G. Reg. (1372–6), nos. 111, 157, 195, 318–25, 598, 742, 1357–87, 1749, 1784–5; PRO E403/448, m. 15 (13 июля); C76/56, mm. 12, 11; BL Add. Mss. 37494, fols. 21–23; Gr. chron., ii, 171; 'Chron. Brioc.', col. 47; Noyal, 'Frag. Chron.', 271; Froissart, Chron. (SHF), viii, 148–50, 151–2. Силы: Sherborne (1964), 728 (Table 1.2).

273

*Moranvillé (1888), 266–71, 270–7; Itin. Ph. le Hardi, 96–7.

274

Voyage paléogr., 148–50; *Gr. chron., ii, 171, *iii, 217; John IV, Actes, no. 225; 'Chron. Brioc.', col. 47.

275

Itin. Ph. le Hardi, 97; Arch. admin. Reims, iii, 385–7; *Moranvillé (1888), 277–8; Istore, ii, 137. Жан де Вьенн участвовал в первом рейде Гримальди (Doc. Clos des Galées, i, no. 966), но был с армией в Шампани к 9 сентября (Gr. chron., ii, 171–2).

276

Froissart, Chron. (SHF), viii, 150; Mandements, no. 984; Istore, ii, 135; Chron. premiers Valois, 245; *Moranvillé (1888), 278. Дю Геклен был в Ренне к 20 августа (Morice, Preuves, ii, 77) и близ Рибемона в Шампани в начале сентября (AN JJ105/298). Клиссон был в Шампани к 13 сентября: Itin. Ph. le Hardi, 98. Герцог Анжуйский: BN Doat 198, fols. 55–8; *L. Menard, iii, 6; Mandements, no. 984.

277

Noyal, 'Frag. Chron.', 271; Voyage paléogr., 150–1; Istore, ii, 136–7; Froissart, Chron. (SHF), viii, 157–8, 163; Gr. chron., ii, 171–2; Anonimalle, 74; AN JJ104/207, 105/31 (крестьяне).

278

Chron. premiers Valois, 246; Chronographia, ii, 347; Itin. Ph. le Hardi, 98; AD Côted'Or B1441, fols. 19vo, 20, 62vo. Военный Совет: Froissart, Chron. (SHF), viii, 160–3.

279

Froissart, Chron. (SHF), viii, 167–8; Chron. Bourbon, 53; Gr. chron., ii, 172; Itin. Ph. le Hardi, 98. Ущерб: Voyage paléogr., 151–2; AN JJ106/397.

280

Froissart, Chron. (SHF), viii, 142, 158–60; cf. xii, 36–8; Istore, ii, 137.

281

Gr. chron., ii, 172, *iii, 217; Itin. Ph. le Hardi, 98–9; AD Côte-d'Or B1441, fol. 63vo; Istore, ii, 138. Действия герцога Анжуйского: Titres Bourbon, i, no. 3251; *Hist. gén. Lang., x, 1498; AN KK251, fols. 107vo, 109; AD Côte-d'Or B1441, fol. 63vo. Топография: M. Litaudon, Moulins en 1460 (1947), 84–97.

282

Istore, ii, 138; Itin. Ph. le Hardi, 99; Chron. premiers Valois, 247. Cf. Gr. chron., ii, 173–4; Noyal, 'Frag. Chron.', 271.

283

AC Martel CC5, fols. 26, 27, 27vo; EE1/16, 32; Rouquette, 270; *Clément-Simon, 68–70, 73–4, *101–4, *109–13, *117–18. Бордо: Chron. Bourbon, 55, 56; Istore, ii, 138–9; Gr. chron., ii, 172; Anonimalle, 74; Walsingham, Hist. Angl., i, 315–16; Chron. premiers Valois, 247. Пленные: Parl. Rolls, v, 344 (129). Гонт был в Бержераке к 15 декабря (PRO C61/90, m. 2), и в Бордо к 3 января 1374 года (PRO C61/91, m. 5).

284

Parl. Rolls, v, 277 (2–3); BL Cotton, Caligula D.III, fols. 117vo–118.

285

Cascales, 168–9; Col. doc. Murcia, viii, nos. 128, 130; Secousse, Preuves, 376–7; Cat. Arch. Navarra (Comptos), ix, nos. 334, 859; Ayala, Crón., ii, 59–60, 61; Chron. premiers Valois, 247; 'Dispacci di C. da Piacenza', 54–5.

286

Gregory XI, Lettres (Autres Pays), nos. 2096, 2098, 2343–6, 2371, 2501; Zurita, iv, 629–30, 632. Один из послов, Роже-Бернар, виконт Кастельбон, был в Наварре в марте: Cat. Arch. Navarra (Comptos), ix, no. 187. Двое других, Гарсия Фернандес де Виллодре и Санчо Руис де Кинтана Редонда, сопровождали его, так как они не были включены в пропуск на безопасный проезд, предоставленный остальным членам посольства для возвращения в Бордо: ACA reg. 1240, fol. 148vo.

287

Anonimalle, 74; Delpit, Coll. doc., 190; Gr. chron., ii, 173. Заработная плата: PRO E101/68/5 (120), E101/68/6 (121–7, 131, 133, 135); John of G. Reg. (1372–6), no. 52 (p. 38); BL Cotton, Caligula D.III, fols. 117vo–118 (обещание). Заявления Гонта: PRO E364/10, m. 1 (Ланкастер); E364/5, m. 5d (Ланкастер).

288

BL Cotton, Caligula D.III, fols. 117vo–118; PRO E403/451, mm. 19, 21, 22 (26 января, 7, 16 февраля); Foed., iii, 997; Antient Kalendars, i, 240–1 (no. 10).

289

Денежные поступления: PRO E401/514. Стоимость экспедиции Гонта: выплаты капитанам, отчитавшимся в казначействе, в PRO E364/8, m. 6d (Калвли), m. 10d (Диспенсер); E364/9, m. 1 (Калвли), m. 5 (Перси), m. 12 (Стаффорд), m. 14 (Уиллоуби), m. 14 (Уорик); E364/9, m. 15d (Саффолк); E364/10, m. 1 (Ланкастер), m. 2 (Бассет); E364/13, m. 6 (Бардольф); выплаты другим капитанам (только авансы), в E403/447 (5, 14, 16, 21 марта); E403/449, mm. 4, 11–13, 15, 19 (11 мая, 20–30 июня, 13, 16 июля); стоимость доставки в BL Add. Mss. 37494, fols. 17–23. Субсидии: Parl. Rolls, v, 277 (2–3), 279–80 (12); Rec. Convoc., iii, 328, 329–30; CFR, viii, 241–2. Кале: PRO E364/8, m. 7 (Рамси). Ирландия: PRO E101/33/3, m. 3. Флот: BL Cotton Caligula D.III, fols. 117vo–118; Foed., iii, 997, 998, 999, 1001; PRO C76/57, mm. 19, 18; PRO E101/30/13, m. 10, E101/33/9–18, 25; платежи в E403/451, mm. 20–9, passim.

290

BN Clair. 159/41; Chron. premiers Valois, 247. Перемирие: AN X1a, fol. 110; Gr. chron., ii, 175; Walsingham, Hist. Angl., i, 316; Foed., iii, 1000. Набор персонала во Франции: *L. Menard, iii, 6; Doc. Millau [2], no. 407; Rouquette, 275–6; Chron. Bourbon, 56; Higden, Polychron., Cont. (iv), 381; Inv. mobiliers Bourgogne, i, no. 2004; AD Côte d'Or B1444, fol. 39. Cf. Chron. Bourbon, 56; Troubat, i, 545n12; *Hist. gén. Lang., x, 1503–5. Кастилия: Chron. premiers Valois, 247–8; *Russell, 562.

291

AN X1a, fol. 110.

292

Foed., iii, 1000; BN Coll. Languedoc 159, fol. 147vo; Chron. premiers Valois, 248. Гонт был в Даксе с Гастоном Фебом 19 и 20 марта: *Tucoo-Chala (1959), 403 (nos. 346–7), 353. Присутствие Карла Наваррского: Secousse, Preuves, 376 (исповедь Жака де Рю). О присутствии Кардайяка свидетельствует тот факт, что запечатанный оригинал его полномочий на обсуждение назначенного сражения, выданный в Тулузе 17 марта и предположительно переданный Гонту, находится в английских государственных архивах: PRO E30/1491 (Foed., iii, 1000). Соблюдение перемирия: Gr. chron., ii, 175; John of G. Reg. (1372–6), no. 42.

293

Secousse, Preuves, 376–7 (исповедь Жака де Рю); *Tucoo-Chala (1959), 353; AD Pyr.-Atl. E410. Арагон: Russell, 207–8, *562–5.

294

Russell, 216–17, 216n3; Col. doc. Murcia, viii, nos. 145–6. Передвижения Гонта: John of G. Reg. (1372–6), nos. 724, 1766; PRO E364/10, m. 1 (Ланкастер). Фельтон: PRO C61/87, m. 4, C61/88, mm. 8, 7.

295

Secousse, Preuves, 377; Ayala, Crón., ii, 48–9 (ошибочно датируется 1373 годом), 76; Cat. Arch. Navarra (Comptos), ix, nos. 865–70, 890; Zurita, iv, 635, 639–41; Col. doc. Murcia, viii, nos. 165, 169, 126–30; Documents per l'historia de la cultura catalana mig-eval, ed. A. Rubio i Lluch, i (1908), 263–5.

296

Ayala, Crón., ii, 62; *Russell, 565; BN PO 266, Bel/2, 3, 13, 14.

297

Ayala, Crón., ii, 63; BN Coll. Moreau 654, fols. 255–264vo; Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fols. 44vo–45; Balasque, iii, 359–61; *Russell, 565; PRO E101/179/14, fols. 10, 13, 25. Восстание сеньора де Кастельбон: *Hist. gén. Lang., x, 1482–6.

298

Lecoy, ii, 196–8; *L. Menard, iii, 6; Ayala, Crón., ii, 63–4.

299

Chron. Bourbon, 56–8, 59; Istore, ii, 140; Clément-Simon, 82, *118–21; *L. Menard, iii, 6. Strength: *Hist. gén. Lang. x, 1503–10 (некоторые из перечисленных в этом документе компаний были откомандированы для участия в боевых действиях в Арагоне).

300

Chron. Bourbon, 60; Gr. chron., ii, 175–6; Ord., vi, 105–6. Гарнизоны: PRO E101/179/14, fol. 10; AHG, xii, 337.

301

PRO E101/179/14, fols. 9vo, 10, 24; Foed., iii, 1030; *L. Menard, iii, 6, 321; Arch. Montpellier, i, 198 (no. 2473); Inv. AC Toulouse, i, 540; Chron. Bourbon, 61.

302

Gr. chron., ii, 174; Walsingham, Hist. Angl., i, 316; Higden, Polychron., Cont. (iv), 378–9; Froissart, Chron., viii, 179. Будущее Гаскони: John of G. Reg. (1372–6), no. 42; *Russell, 565–6; PRO C61/88, m. 4; E403/457, m. 8 (4 июня); Brinton, Sermons, ii, 321.

303

AC Martel EE1/67; *Clément-Simon, 102; Rouquette, 271; Reg. St.-Flour, 214.

304

Doc. Carlat, i, 287–8, 330–2, ii, pp. xxxiii, cclxxx, cccxlv–cccxlix; Spic. Briv., 447–8; Reg. St.-Flour, 113–14; AC Cajarc CC11, fols. 45, 47; BN Doat 199, fols. 113–15. Гарси-Арно сопровождал Бернара де Ла Салля в Керси в 1369 году: AC Martel EE1/23. Он записан как капитан Карла в 1375 году: BN Doat 199, fols. 113–15, 124–128vo.

305

Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 1626, 1685, 1725, 1727, 1923–9, 3329, 3502, 3508, 3618; Ann. Limoges de 1638, 283; PRO SC1/56/47; AN JJ112/263; Chron. Bourbon, 96. Charlus-Champagnac: Inv. AC Montferrand, i, 403, 404; Inv. AC Riom, 57. Ла-Сутеррен: Chron. r. St.-Denis, i, 122–4; BN Fr. n.a. 7414, fol. 300 (дата).

306

Chron. Bourbon, 93–105; Christine de Pisan, Livre des fais, i, 155–6; BN N.a.fr. 7414, fol. 221. Чейн: Froissart, Chron. (SHF), vi, 8, 39; Jones (1970), 216; Doc. Millau [2], no. 332. Крэддок командовал компанией в Гаскони в 1379 году: PRO E101/38/27; C61/93, m. 9. Он был капитаном Фронсака в 1383–89 гг. (Foed., iv, 153; vii, 642). Его отец: PRO C61/95, m. 5.

307

Chaucer, The Tale of Melibeus (Works, iv, 203). Предварительная подготовка: *Clément-Simon, 102; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 1486. Тюренн в Авиньоне: Ausgaben apost. Kammer, 450, 452, 548. Его представители на местах: ibid., 381, 445; Reg. (Франция), no. 1294; 'Dispacci di C. da Piacenza', 54.

308

Foed., iii, 1004; Chaplais, English Med. Dipl. Practice, 787; Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 1613, 1662; 'Anglo-French negotiations', 1–2, 4, 75–6. Передвижения Гонта: John of G. Reg. (1372–6), nos. 196–7, 607–8, 611–12, 682–3, 865, 869–70, 1403–4.

309

Pocquet (1967), 152–4; Gr. chron., ii, 173; 'Chron. Brioc.', 48.

310

Rey (1965), i, 233–6; Chron. r. St.-Denis, i, 12. Преемственность: Ord., vi, 26–32, 45–54.

311

Hist. gén. Lang., x, 1509–12; Songe du vergier, i, 266; Itin. Ph. le Hardi, 106–7.

312

'Anglo-French negotiations', 75–6. Пилео покинул Англию около 10 июня: Chaplais, English Med. Dipl. Practice, 787.

313

Дипломатические обмены: 'Anglo-French negotiations', 75–6; PRO E403/454, m. 14 (12 июля); Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fols. 43–43vo. Экспедиция: Foed., iii, 1006; PRO E403/454, m. 20 (23 сентября); E364/10, mm. 4 (Марч), 4d (Диспенсер), 7d (Кембридж). O Диспенсере: GEC, iv, 274–5; Froissart, Chron. (SHF), i, 257.

314

Флоты: PRO E101/33/9–11, 13–15, 25; E403/454, m. 19 (4 августа). Бретань: PRO E403/454, m. 23 (20 сентября). Займы: CPR 1374–7, 5–6; E401/515 (3, 23 августа, 18, 20 сентября); E401/518 (23 декабря); E403/454, mm. 22 (23 августа), 23 (20 сентября); Holmes (1975), 77–8; Parl. Rolls, v, 300–2, 304, 304–6 (17–18, 24, 27); Anonimalle, 86–7, 88–90; Walsingham, Chron. Maj., i, 18.

315

Chron. premiers Valois, 226, 229, 236; *Delisle, i, 181, ii, 208–12; AN KK350, fols. 336vo–338; *Terrier de Loray, PJ no. 22; *Coville (1894), 388–9; AN KK350, fols. 326–55.

316

Mandements, nos. 1009, 1057, 1064; Terrier de Loray, 65; *Delisle, ii, 183, 216–17 (одна треть годового фуажа стоила около 15.000 франков: ibid., ii, 227). On J. de Vienne: Contamine (1972), 591–2. O Мерсье: Chron. premiers Valois, 263.

317

Anonimalle, 77; BN Clair. 44/3253, 56/4295, 4297, 83/6509; *Delisle, ii, 183, 217, 218–19, 222, 234–5; Mandements, no. 1227; Froissart, Chron. (SHF), viii, 190. Замки сеньоров: *Delisle, ii, 288–9; Doc. norm., nos. 789, 1006; *Delisle, ii, 219; cf. Gall. Reg., ii, nos. 7593–4 и Rey (1965), i, 372.

318

Баксхалл: Foed., iii, 917. Каттертон: PRO C76/53, m. 9; *Delisle, ii, 178–80; Compte r. Navarre, 302–3; Walsingham, St. Alban's Chron., i, 356. Тривет: Froissart, Chron. (SHF), vii, 42; PRO E101/30/25; Controversy Scrope Grosvenor, 179. Гарнизоны: см. Anonimalle, 77; Froissart, Chron. (SHF), viii, 193, и имена, приведенные в соглашениях от мая 1375 года (*Delisle, ii, 242–8). Операции: *Delisle, ii, 219, 232, 340, 341; Chron. premiers Valois, 250; AD Côte d'Or B1444, fol. 74; Anonimalle, 77–8.

319

PRO E403/454, m. 18 (2 августа); E403/456, m. 23 (19 апреля); E101/33/31, mm. 2–7.

320

'Anglo-French negotiations', 1–2, 6, 7, 76; PRO E403/454, m. 24 (22 сентября); Foed., iii, 1015.

321

*Delisle, ii, 185–6, 189, 190, 220–1, 223–31, 227, 237–8, 241; BN Clair. 10/575, 33/2490, 44/3253, 58/4413, 83/6511, etc.; *Terrier de Loray, PJ nos. 24, 25.

322

PRO E101/33/27; E101/33/31, mm. 2–7; E101/33/33; E101/34/3, 5; E403/456, mm. 10 (23 декабря); Foed., iii, 1021; Cambridge, UL Ms Dd. III.53, fols. 42–42vo (о дате этого письма, PRO E403/456, m. 16 [2 мар.]); Cal. Letter Books H, 4; PRO E101/34/3, 5; Parl. Rolls, v, 370–1 (180). Ирландия: Parls. & Councils, i, 82–3.

323

*Delisle, ii, 192, 235–7, 292, 301–2; Froissart, Chron. (SHF), viii, 194, 197.

324

Lacabane (1844), 45–6, 49, 52; Tout (1934)[2], ii, 241–4; BN Fr. 9237, p. 781; *P. Horton-Smith Hartley and H.R. Aldridge, Johannes de Mirfield (1936), 90.

325

'Anglo-French negotiations', 9–10, 12, 18; Foed., iii, 1024–5, 1027; PRO E403/456, mm. 15, 20 (24 февраля, 9, 18 апреля); Petit, 301; Inv. mobiliers Bourgogne, i, nos. 2286, 2304; Walsingham, Hist. Angl., i, 317–18; Anonimalle, 79. Латимер: PRO E101/316/38.

326

'Anglo-French negotiations', 10–13, 14, 17–18; 'Dispacci di C. da Piacenza', 73, 75.

327

'Anglo-French negotiations', 15, 18–19; Gr. chron., ii, 176–7. Людовик находился в Париже в течение марта и апреля 1375 года: Hist. gén. Lang., ix, 846n5, *x, 1524.

328

PRO E101/33/27, 31, 33; Chron. premiers Valois, 252, 254; Froissart, Chron. (SHF), viii, 196; Rec. doc. Poitou, iv, 365–7, xxiv, 291–2; AN KK252, fols. 69, 79, 82vo. Cognac: Gr. Chron., ii, 178; BN PO 147, Auterives/3; 975, le Dard/2, 1561, d'Isy/3; 1133, Terron en Bretagne/3.

329

Foed., iii, 1018–19; Chron. premiers Valois, 254; Froissart, Chron. (SHF), viii, 195, 196, 200, 204.

330

'Anglo-French negotiations', 14–20; PRO E403/457, m. 2 (7 мая); Foed., iii, 1029. Jousting: AD Côte d'Or B1444, fols. 79–79vo, 96vo.

331

Chron. premiers Valois, 252; Gr. chron., ii, 178. Соглашение было заключено до 17 мая: AN KK252, fol. 71vo. Сансер: BN PO 2527, Rogerville/3–4; 2063, de la Mote/38; 2919, de la Vallée/2; Hist. généal. Harcourt, iv, 1585–6.

332

Текст перемирия легатов не сохранился, но его исправленная версия с изменениями, внесенными вскоре после 17 июня, была включена в декларацию, составленную Джоном Гонтом и Филиппом Бургундским 27 июня: Foed., iii, 1033. Последующие события показывают, что первоначальный документ не содержал положения, касающегося войск Иоанна IV в Бретани, но содержал положение, касающееся Сен-Совера, которое, по-видимому, упоминается в более поздней декларации легатов: Foed., iii, 1034. Считается, что условия были "уведомлены и вручены" ("avisé et regardé") легатами. Соответствующее значение слова "regarder" во французском языке XIV века означало "выносить решение": F. Godefroy, Dictionnaire de la langue française… du ixe au xve siècle, vi (1889), 734–5.

333

Коньяк: 'Reg. B. de Noces', 557; AN KK252, fols. 72, 83vo; Gr. chron., ii, 178. Сен-Совер: *Delisle, ii, 191–3, 195–6, 284, 341; условия, указанные в ibid., ii, 242–5, 250, 261–2, 263–4, 272–3; Chron. premiers Valois, 253; Froissart, Chron. (SHF), viii, 197, 200.

334

Chron. premiers Valois, 252–4; Gr. chron., ii, 178; *Delisle, ii, 194, 195–6. Цитата: Christine de Pisan, Book of Fayttes of Armes, 128–9.

335

PRO C76/58, m. 18; E403/457, m. 10 (8 июня); E101/34/10; Foed., iii, 1029. Гонт: E101/316/38. Philip: Itin. Ph. le Hardi, 117.

336

PRO E403/457, m. 8 (5 июня); C76/58, m. 14; 'Reg. B. de Noces, 549–50; Hist. généal. Harcourt, iv, 1597.

337

Froissart, Chron. (SHF), viii, 200–9; Walsingham, Hist. Angl., i, 318–19. Часть армии все еще находилась в Сен-Брие на 10 июня: Jean IV, Actes, i, 58n1.

338

Foed., iii, 1033–4; 'Anglo-French negotiations', 21–2.

339

*Delisle, ii, 216–17, 220–4, 226–9, 239–40, 250–7, 281–2, 285–6, 306–8, 319–20; AN KK350, fols. 228vo–232.

340

*Delisle, ii, 185, 263–6, 272–3, 278; Foed., iii, 1034–5; PRO C76/58, m. 15; Froissart, Chron. (SHF), viii, 213–14.

341

Froissart, Chron. (SHF), viii, 209–12; Walsingham, Hist. Angl., i, 319; PRO E101/34/6 (text in Holmes (1975), 45n2); E403/457, mm. 15, 22 (4, 30 сентября); E403/461, m. 34 (23 марта); C76/58, m. 14; Foed., iii, 1034–5. После отмены английского языка: Morice, Preuves, ii, 99; Chron. premiers Valois, 255, 256; 'Anglo-French negotiations', 34. Монфор во Фландрии: Rek. Gent, 43; Froissart, Chron. (SHF), viii, 217–18.

342

Walsingham, Hist. Angl., i, 317–18; Walsingham, Chron. Maj., i, 356–64; Anonimalle, 78–9, 93; Foed., iv, 80–1.

343

Parl. Rolls, v, 351–2 (136); *Nicolas, ii, 510–13; Anonimalle, 77, 79; Chron. premiers Valois, 255; Ayala, Crón., ii, 78; 'Anglo-French negotiations', 36, 79; Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fol. 90vo; *Lecoy, ii, 398–9.

344

Froissart, Chron. (SHF), viii, 214–15; 'Anglo-French negotiations', 35–6.

345

Inv. AC Périgueux, 58, 85, 86; BN Clair. 3/39, 64/4949, 75/5837, 88/6595 BN PO 323, Beslon/4; 384, du Bois 15; 976, le Dard/2; 1906, Gimuchat/4; 2787, de Talaye/5, 8–10; BN Coll. Languedoc 159, fols. 151, 170.

346

'Anglo-French negotiations', 35–6, 46; Inv. AC Périgueux, 57–8, 85–7; Jurades de Bergerac, i, 34–7; PRO SC1/56/47.

347

BN Doat 199, fols. 109–176; *Hist. gén. Lang., x, 1594–6; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 1981–2, 1985; Reg. St.-Flour, 40–1, 44–5.

348

Alauzier (1957)[2], 98–9, 99, 99–100, 100–1; AN KK 252, fol. 28; 'Doc. St.-Antonin', 290; Inv. AC Rodez (Бург), 2; AD Aveyron, 2E 178 (8), fol. 4–4vo; BN Doat 87, fols. 199, fols. 257–261vo, 263–267vo; Inv. AC Rodez (Бург), 2. В конце года Дуа совместно с Карла провел переговоры о приобретении Карла, Кастель-д'Озона и Балагуйера: Inv. AC Rodez (Бург), 2; Doc. Millau [2], no. 424. Финансы: 'Inv. Arch. Cahors', 83n3; BN Doat 199, 218–219vo.

349

Deschamps, Oeuvres, i, 217–18.

350

Избавление от бретонцев: BN PO 548, Budes/10; 798, Coetlogon/2; 1495, de la Haye/3; 1813, Malestroit/3; 2917, Guesclin, 38. Другие: см. BN PO 174, de Balastre/2; 573, de Callar/2; 1346, Godelin/2; 1495, de la Haye/3, 4; etc. Арагон: Froissart, Chron. (SHF), viii, 28, 276; Zurita, iv, 633–4, 637–8; Lecoy, ii, 196–200; Cat. Arch. Navarra (Comptos), ix, no. 859, and l, no. 754; *Tucoo-Chala (1959), 355. Берри и т.д.: Gregory XI, Lettres (Франция), no. 1923. Папское государство: 'Dispacci di C. da Piacenza', 61, 66; Ausgaben apost. Kammer, 518, 568, 570, 571, 572.

351

*Hay du Chastelet, 386; 'Dispacci di C. da Piacenza', 61, 66; Ausgaben apost. Kammer, 571; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 1815.

352

*Duмая, 146–7; Königshofen, Chron., 818; Urkundenbuch Strassburg, v, no. 1225, 1229, 1234; Fontes Rerum Bernensium, ix, no. 972; Froissart, Chron. (SHF), viii, 214–16. Карьера Куси: Froissart, Chron. (SHF), vi, 96, vii, 100, 208–9; Le joli buisson de jonece, ed. A. Fourrier (1975), 56; 'Anglo-French negotiations', 83–4 (25); *Duchesne, ii, 415; CPR 1367–70, 271; CPR 1370–4, 17; CCR 1369–74, 87; Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 911, 2750–2.

353

Ausgaben apost. Kammer, 572, 576, 606; Inv. AD Côte-d'Or B, ii, no. 4421; *Duмая, 146–7; Servais, i, 302–5; Urkundenbuch Strassburg, v, no. 1213, 1218.

354

Urkundenbuch Strassburg, v, no. 1221–3, 1225–7, 1231–4, 1414; Königshofen, Chron., 815–16, 817–19; 'Chron. S. Thiébaut', p. xxvi; *Calmet, iii, col. ccxcv; Limburger Chron., 71; Justinger, Berner-Chron., 142–5; 'Kleine Basler Annalen', 62; Chron. Zurich, 85. Мир в Ваттвиллере: Froissart, Chron. (SHF), viii, p. cxxxvii n2.

355

BN Fr. n.a. 7414, fols. 241vo–245; BN Clair. 18/1, 36/2733, 46/3419, 55/4165, 101/18, etc.; квитанции на оплату военных расходов в Отене, 14–16 марта (BN Clair. 12/739, 17/1181, 92/7145, etc.); Лионе, 2 апреля (BN Clair. 55/4195, 57/4317, etc.); Вьенне, 2 мая (BN Clair. 12/757, 106/88, etc.); Pont-St.-Esprit (BN Clair. 17/1181, etc.); Ausgaben apost. Kammer, 631; *Hist. gén. Lang., x, 1535; Durrieu (1835), 126n2; Mirot (1897), 599n1.

356

Caferro, 145–6, 162–3, 192, 272, 281; Temple-Leader & Marcotti, 84, 87–95, *331–2, *334; Miscellanea fiorentina di stori e erudizione, ed. I. del Badia (1902), ii, 172–3.

357

Ausgaben apost. Kammer, 579, 596, 641, 645–6; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 3759, 3785–9, 3762–3; Corpus chron. Bonon., iv, 300, 301; 'La guerra dei fiorentini con papa Gregorio XI detta la guerra degli otto santi', ed. A. Gherardi, Archivio Storico Italiano, Series III, vii (1), 217–18; 'Dispacci di C. da Piacenza', 86.

358

Mirot (1897), 604–14; (1898), 262–9; Caferro, 189–90; Temple-Leader & Marcotti, 106–8, 118–23; 'Gesta Britonum in Italia', cols. 1468–9.

359

Foed., iii, 1039–40; Lettere di mercatanti, 28–33.

360

Foed., iii, 1034, 1040; Mandements, no. 1174A; 'Anglo-French negotiations', 24–6; Gregory XI, Lettres (Франция), no. 2005; Cotton Manuscrit Galba B.1, 31–3; Gr. chron., ii, 179; Froissart, Chron. (SHF), viii, 191; *Lecoy, ii, 392 (цитата).

361

Lettere di mercatanti, 34–5; Cotton Manuscrit Galba B.1, 31–2; 'Anglo-French negotiations', 26–37. Даты: PRO E364/8, m. 4 (Шеппи).

362

PRO E364/8, m. 4 (Шеппи); 'Anglo-French negotiations', 37–43; Foed., iii, 1048; PRO E101/317/10, 11, 19.

363

Parl. Rolls, v, 295 (1, 2); Anonimalle, 80–3.

364

Froissart, Chron. (KL), xiv, 384.

365

Anonimalle, 81–2. О Лондоне и Добром Парламенте: Nightingale, 243–7; Bird, 17–24; Holmes (1975), 80–4; Lloyd (1977), 218–19, 220, 222–3.

366

Perroy (1933), 28–40; Lunt, ii, 103–7, 351–3, 377–8; Holmes (1975), 11–20, 46–8; Foed., iii, 1049; Brinton, Sermons, ii, 315–21.

367

39 рыцарей были указаны в документах: CCR 1374–7, 428–9. Добавьте: Sir Thomas Hoo (Wrottesley, 171); Sir Thomas Blount (Foed., iii, 857, 888); Sir Thomas Cobham (Foed., iii, 958); Sir John Avenel (Foed., iii, 897); и Sir John Kentwood (CCR 1374–7, 471). Персоны: Controversy Scrope Grosvenor, i, 112, 126–7, 162 (Сэвилл, Хазелриг, Эйнсфорд); Wrottesley, 133, 165, 171 (Марни, Ботеллер, Ху); Foed., Supp., i, 2, 16, 17 (Фитцуолтер, Вингфилд, Блаунт); Reg. Black Prince, iv, 285 (Кентвуд); Foed., iii, 323, 326, 731, 765, 812 (Эпплби, Файтон, Престон, Гиссинг); CPR 1354–8, 559, 560 (Ладлоу, Вуд); Hist. Parl., iii, 517 (Кентвуд). Уолдегрейв: Controversy Scrope Grosvenor, i, 166; Anonimalle, 51–2, 170 (примечание). Calais, 1369: PRO C76/52, m. 15 (Эпплби); Controversy Scrope Grosvenor, i, 77, 117 (Бонвиль, Бойнтон); ibid., i, 166 and Foed., iii, 866 (Ладлоу, Уолдегрейв); Foed., iii, 870 (Бертон); Foed., iii, 871 (Хамли); Foed., iii, 873 (Тейе, Торп, Бюсси). Понваллен: Foed., iii, 897. Флот 1372 года: Foed., iii, 958 (Кобэм). Гонт, 1373 г.: PRO C76/56, mm. 20, 27 (Ботеллер, Сэвилл, Фогг). Бретань, 1375 г.: Foed., iii, 1010 (Гиффард); Foed., iii, 1014, 1018 (Эйлсбери, Ботеллер). Parl. Rolls, vi, 11 (16) ('жаждал участвовать').

368

Walsingham, Chron. Maj., i, 10–12, 34; Higden, Polychronicon, Cont. (iv), 386; Anonimalle, 92, 94. March: PRO E403/446, m. 25 (14 июля); E403/454, m. 23 (19 сентября).

369

Anonimalle, 83–5. О членах комиссии лордов: Holmes (1975), 139–55.

370

Walsingham, Chron. Maj., i, 8–12; Anonimalle, 79, 85–8, 92, 94–5.

371

Anonimalle, 88–90, 93; Walsingham, Chron. Maj., i, 14–18, 356; Parl. Rolls, v, 302, 304, 307–11, 313–14, 324, 424, 426 (21–3, 25, 31–4, 46, 90, 92, 96).

372

Anonimalle, 90–2, 94; Walsingham, Chron. Maj., i, 14, 40–2; Parl. Rolls, v, 298, 307, 314, 326–7 (10, 30, 47); PRO E101/531/28.

373

Anonimalle, 93–4; Walsingham, Chron. Maj., i, 22–8, 28, 46–50; Higden, Polychronicon, Cont. (iv), 385; Cal. Letter Books H, 25, 30; CCR 1374–7, 318, 439–40; Parl. Rolls, v, 300–6, 307–12, 313, 424 (17–28, 31–4, esp. 28, 45, 89).

374

Anonimalle, 94–5; Walsingham, Chron. Maj., i, 32–6; Brinton, Sermons, 354–7; Froissart, Chron. (SHF), viii, 225; Chron. premiers Valois, 257.

375

Parl. Rolls, v, 297–8, 315 (9, 51); CCR 1374–7, 428–9; Anonimalle, 94–5; Walsingham, Chron. Maj., i, 56.

376

Принц: Anonimalle, 95; Royal Wills, 66–9. Участие: PRO E403/460, mm. 23, 25, 26 (31 июля, 22, 23 сентября). Контрпереворот: Walsingham, Chron. Maj., i, 54; Higden, Polychronicon, Cont. (iv), 387; CPR 1374–7, 353–4, 361, 364–5; Holmes (1975), 160n3; PRO E101/397/20.

377

Holmes (1975), 160n1; Walsingham, Chron. Maj., i, 58–62; Anonimalle, 95–100; Foed., iii, 1069; CCR 1374–7, 397.

378

Higden, Polychronicon, Cont. (iv), 386–7.

379

Walsingham, Chron. Maj., i, 38; Parl. Rolls, v, 315 (50), vi 10 (13); Chron. premiers Valois, 259; *Froissart, Chron. (KL), viii, 461.

380

*J. Finot, 'Le train de maison d'une grande dame au xive siècle', Bull. Philol. et Hist. du Com. des Travaux Hist. et Sci. (1888), at 199–200; 'Anglo-French negotiations', 48–9, 53–4.

381

'Anglo-French negotiations', 53–60, 63–6.

382

Cazelles (1982), 537–41; *Troubat, i, 230–1; *Hist. gén. Lang., ix, 855, x, 1512–22, 1534–42; Dognon, 613; Froissart, Chron. (SHF), x, 170–1.

383

Ordonnances, vi, 219–22; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1002, 1008, 1013, 1042; *Terrier de Loray, PJ no. 30; Lopes, Crón. D. Fernando, 330.

384

Walsingham, Chron. Maj., i, 106–8; Anglo-Norman Letters, 164.

385

Froissart, Chron. (SHF), viii, 121, ix, 27–8, 127–8; Mandements, no. 1414; Facs. Nat. MSS. Scot., ii, no. 46.

386

Gr. chron., ii, 183–4. Участие: Itin. Ph. le Hardi, 135; AD Côte d'Or B1451, fol. 18; Lehoux, iii, 454.

387

Anonimalle, 95, 103; 'Anglo-French negotiations', 78; Parl. Rolls, vi, 27–30 (42); Walsingham, Chron. Maj., i, 102.

388

Walsingham, Chron. Maj., i, 68–70; Parl. Rolls, v, 397 (12), 399–400 (18), 424–6 (89–96); Rec. Convoc., iii, 340 (March); CPR 1374–7, 439–40, 444, 448–9, 453, 455. Мобилизация: PRO C76/59, m. 4; C76/60, m. 7; E403/461, m. 30, 34 (19, 20, 23 февраля); Foed., iii, 1066, 1071.

389

Anonimalle, 100–1; Weske, 259; Walsingham, Chron. Maj., i, 72–4; Rec. Convoc., iii, 342, 343, 344, 345.

390

Walsingham, Chron. Maj., i, 80–98, 104; Anonimalle, 103–5, 105–6; Cal. Letter Books H, 59–61. Долги Фицуолтера: CPR 1374–7, 191; CPR 1385–9, 204; CCR 1374–7, 71, 267, 274–6, 276–7, 457.

391

Walsingham, Chron. Maj., i, 68, 980; Parl. Rolls, v, 400 (19); Anonimalle, 101; CFR, viii, 391–2. Северная провинция сопротивлялась до июня: Concilia, iii, 114, 125; CFR, ix, 38.

392

Walsingham, Chron. Maj., i, 100; Select Cas. K.B., vi, 178; Oman, xii n6, xvi–xvii, 164–6; Ormrod (1990), 205 (Table 4); Ormrod (1999), 177 (Fig. 8.7).

393

Минстерворд: Issues Exch., 202, 203; CPR 1374–7, 488–9, 491; Anglo-Norman Letters, 164–5; Walsingham, Chron. Maj., i, 106–8. Бурназо: *Froissart, Chron. (KL), ix, 511–16; Froissart, Chron. (SHF), ix, 127–30.

394

Cal. Doc. Scot., v, nos. 4029–39; CPR 1374–7, 495; PRO E101/34/29; E403/461, m. 34 (21 марта); E403/462, mm. 3–4 (22 апреля); Foed., iii, 1071, 1075, 1076, 1078, 1078–9; Cal. Letter Books H, 64–6. Советы: PRO E403/461, m. 34 (21 марта); E403/462, mm. 1–2, 11 (9 апреля, 16 мая).

395

'Anglo-French negotiations', 66–8; PRO E101/317/12, 23; Walsingham, Chron. Maj., i, 114; Froissart, Chron. (SHF), viii, 225–6; Gr. chron., ii, 180. Montreuil: Foed., iii, 1076; Mandements, no. 1425; Froissart, Chron. (SHF), viii, 223–4, 226, 227; Chaucer Life-Records, 45–9; Gr. chron., ii, 180; 'Anglo-French negotiations', 80–5; PRO 101/317/30–32, E101/318/1–2. Английская делегация поддерживала прямой контакт с Куси во время конференции: PRO E403/462, m. 1 (7 апреля).

396

*Moranvillé (1888), 309–10; Mandements, no. 1392; *Delisle, ii, 312. Прочность судов: Walsingham, Chron. Maj., i, 132; Walsingham, Hist. Angl., i, 142; Thorne, Gesta Abbatum S. Augustini, cols. 2152–3; Gr. chron., ii, 180; Cochon, Chron., 129. Комплектование личным составом: Mandements, p. ix; Chron. premiers Valois, 262; Froissart, Chron. (SHF), viii, 229.

397

PRO E101/34/25; E101/37/15; E403/462, mm. 12, 16–18 (26 мая, 20 июня); E403/463, m. 1 (2 июля). Комплектование личным составом: PRO E403/462, mm. 14, 15, 16, 19 (12, 17, 19, 20 июня). Погрузка: PRO DL28/3/1, m. 7.

398

'Voyage de N. de Bosc', 327; BN Coll. Dupuy 306, fol. 77 (изложение предложения в 1390 году); 'Anglo-French negotiations', 80–5; Gr. chron., ii, 181.

399

Зрелище: Beltz, 11; Anonimalle, 106. Смерть: Walsingham, Chron. Maj., i, 116–22. Отмена: PRO E101/34/23; E101/37/8, 13, 19, 20. Послы: Gr. chron., ii, 181.

400

Chron. premiers Valois, 262–3; Higden, Polychron., Cont. (ii), 229; Walsingham, Chron. Maj., i, 132, 162; Anonimalle Chron., 107; Rot. Parl., iii, 70 (5). O Хамо: CPR 1377–81, 40; Westminster Chron., 34; E. Searle, Lordship and Community. Battle Abbey and its Banlieu, 1066–1538 (1974), 342n14. Стены Рая: CPR 1367–70, 203; CPR 1377–81, 74–5.

401

Walsingham, Chron. Maj., i, 162–4; Chron. Bourbon, 71–2; Froissart, Chron. (SHF), viii, 234–6; CCR 1377–81, 135; Cal. Pap. R. Letters 1362–1404, 396. О замке Льюис: Saul (1986), 29–30, 35–6. О Джон из Шарлье ("де Карилоко"): Heads of Religious Houses. England and Wales, ed. D.M. Smith and V.C.M. London, ii (2001), 222, 235. O Фоули: Goodman (1971), 111, 17. O Чейни: Foed., iv, 122–3.

402

PRO E159/154 (Сводки, адресованные баронам); Anonimalle Chron., 106, 114; Walsingham, Chron. Maj., i, 152. Оборона: Foed., iv, 3–4; cf. PRO E403/463, m. 1 (1 июля).

403

Foed., iv, 10; Tout (1920–37), iii, 326–32, 342–5; iv, 189–95; v, 397–400; Given-Wilson (1986), 161–2.

404

Walsingham, Chron. Maj., i, 124–30, 156, 164–6; Foed., iv, 13–14; Steel (1954), 37; CCR 1377–81, 7; PRO E403/468, m. 10 (5 августа).

405

CPR 1377–81, 4, 6; Foed., iv, 3, 4, 12; PRO E101/37/5; Froissart, Chron. (SHF), viii, 233; PRO E101/36/23; E403/463, m. 1 (29 июня).

406

*Moranvillé (1888), 311; Mandements, no. 1414; Doc. Clos des Galées, i, no. 1028. Саутгемптон: Chron. premiers Valois, 263. Жан де Вьенн был в Париже к 8 августа: *Terrier de Loray, PJ no. 33.

407

Northern Petitions, no. 113; Rot. Scot., ii, 2; Foed., iv, 11; BL Cotton Vespasian F.VII, fol. 17; Walsingham, Chron. Maj., i, 158–60; Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 9–12; Bower, Scotichron., vii, 368–73; Cal. Doc. Scot., iv, nos. 242, 252, 851; PRO E403/463, m. 6 (15 сентября). Герольд: PRO E403/463, mm. 2, 4 (11 июля, 19 августа).

408

PRO E403/463, m. 3 (19 августа); Walsingham, Chron. Maj., i, 160–2; Higden, Polychron., Cont. (ii), 229; Cal. Inq. Misc., iv, nos. 128, 136, 384; CCR 1385–9, 365. O Тирелле: Foed., iii, 1019–20.

409

Froissart, Chron. (SHF), viii, 233–4; Chron. premiers Valois, 263; Walsingham, Chron. Maj., i, 158; PRO E403/463, m. 4 (12 августа); Thorne, Gesta Abbatum S. Augustini, cols. 2152–3; Chron. premiers Valois, 263; Froissart, Chron. (SHF), viii, 237–8. Дуврский гарнизон: PRO E403/463, mm. 1, 3, 4 (2, 23 июля, 7, 19 августа).

410

Rot. Parl., iii, 70 (5); Parl. Rolls, vi, 98 (64). Гонт: Walsingham, Chron. Maj., i, 164–6; PRO DL28/3/1, m. 7.

411

Parl. Rolls, vi, 98 (64); Turner, 148–52, 162, 164, 177; O'Neill, 8–9; Brown, Colvin & Taylor, 237, 394, 623, 789–90, 843–7; Platt (1973), 127–9; Kenyon, 146–7. Бодиам: CPR 1385–9, 42. Скотни: CPR 1377–81, 596. Исследования: PRO E403/468, mm. 9, 12 (9 июля, 12 августа); Foed., iv, 30.

412

Mézières, Songe, ii, 404–6; Christine de Pisan, Livre des fais, i, 241. Шпионы: Parl. Rolls, vi, 38 (58); PRO E403/463, m. 3 (28 июля); E403/471, m. 13 (22 декабря); CPR 1381–5, 190–1; CCR 1385–9, 501.

413

Иностранные монахи: Parl. Rolls, v, 48–50 (91), 128–9 (40), 286 (32); PRO C76/61, m. 11; CCR 1369–74, 63; CFR, viii, 13, 346, ix, 16, 161; PRO E403/462, m. 3 (21 апреля) (Ружекок); Matthew, 110–11, 162–70; Cal. Pap. R. Letters, iv, 239–40. Другие факторы: CCR 1374–77, 139, 416; CCR 1377–81, 201, 514; Cal. Inq. Misc., iv, nos. 54, 152, 346.

414

Itin. Ph. le Hardi, 136; Parl. Rolls, vi, 22 (39); Parl. Rolls, vi, 22 (39); *Garnier, 8–13; Inv. mobiliers Bourgogne, i, no. 3229.

415

PRO E403/462, m. 1 (7 апреля) (сообщение всем крупным гарнизонам); Parl. Rolls, vi, 22–3 (39); Froissart, Chron. (SHF), viii, 237–8. Защита: Brown, Colvin & Taylor, 434–6. Нормальная численность гарнизона составляла около 1.200 человек: PRO E101/179/12, fols. 4–5vo; E101/180/4, fols. 4vo–8vo. Горожане внесли еще 300: Parl. Rolls, v, 381 (209). По меньшей мере 200 человек подкрепления прибыли в июне под командованием сэра Томаса Перси: PRO E403/462, mm. 10–11, 13 (16 мая, 1 июня).

416

Ардр: Compte Gunthorp, 46–7; PRO E101/180/5; PRO E101/68/6 (139); E101/180/4, m. 6vo; Parl. Rolls, vi, 23–6 (40); Froissart, Chron. (SHF), viii, 244–7; Gr. chron., ii, 192; Walsingham, Chron. Maj., i, 166. Гомменьи: Foed., iii, 882, 891, 982, 1016; PRO C76/61, m. 29. Балингем, Ла Планк, Ла Хайе: Gr. chron., ii, 192–3; Froissart, Chron. (SHF), viii, 247–8. Одрюик: Parl. Rolls, vi, 22–3 (39); Froissart, Chron. (SHF), viii, 248–9; Mandements, no. 1456. Обвинения: CCR 1377–81, 20; Parl. Rolls, vi, 21–6 (38–40).

417

Gr. chron., ii, 193; Istore, ii, 143–4; Froissart, Chron. (SHF), viii, 238; Cochon, Chron., 129; *Terrier de Loray, PJ., no. 36.

418

AN KK 242, fols. 61, 65vo, 68; KK252, fols. 137–8; BN Fr. n.a. 7414, fols. 265–265vo; Istore, ii, 146; Gr. chron., ii, 184–6; Chronographia, ii, 392; 'Chron. Pays-Bas', 265; Inv. AC Périgueux, 26, 57; BN PO 2012, Moncontour/3; Rec. titres Périgueux, 439. О Жане IV де Бюэй: Gall. Reg., i, no. 2959; Anselme, viii, 62.

419

Свита сэра Томаса Фелтона (базировавшаяся в Бордо) насчитывала 120 человек: PRO E101/181/1 (24) (предполагая равное количество лучников и латников); Сэр Уильям Элмхэм имел при себе 100 латников в Байонне: PRO E403/460, m. 23 (31 июля). Финансы, Байонна: PRO E403/460, m. 23 (31 июля); E403/461, m. 34 (21 марта); E403/468, m. 11 (5 августа); E403/478, m. 26 (3 сентября). Финансы, Бордо: PRO E403/461, m. 4 (21 марта); E403/472, m. 18 (16 августа). Финансы, Бержерак: PRO DL28/3/1, m. 6. Финансы, другие гарнизоны: PRO E101/180/9, fols. 33vo, 36–36vo, 50vo, 77–80. Субсидия от 1377 года: PRO C61/90, mm. 3, 2; E403/461, m. 34 (21 марта); E403/462, mm. 3, 5 (21, 28 апреля); E364/15, m. 2 (Ротур); E364/25, m. 4d (Лумбард); E101/181/1 (23, 24). Совет: PRO E403/462, mm. 1–2 (9 апреля); C61/90, mm. 3.

420

PRO E101/181/1 (23–5, 45); E101/181/5 (2, 6, 8, 12).

421

Бордо: PRO E101/180/9, fols. 72vo, 74; Froissart, Chron. (SHF), ix, 2–4. Pommiers: AHG, xxvi, 149–63. Грайи: Froissart, Chron., viii, 239–41; Foed., iv, 10. Монто: Anselme, vi, 222; PRO C61/89, mm. 6, 4, 3; E403/460, m. 19 (9 июля); Foed., iii, 1061–2.

422

Rec. titres Périgueux, 439; PRO E101/181/5 (8, 9); E101/181/1 (24); E101/181/4 (18); Chronographia, ii, 392. Хели: John of G. Reg. (1372–6), no. 6; Jurades de Bergerac, i, 34; PRO DL28/3/1, m. 4. Командование Бертрана де Буаде с 1375 года: PRO 101/180/9, fol. 17vo, 36vo; E101/181/5 (6, 8, 9). Топография: AHVF Bergerac.

423

Istore, ii, 147–8; Rec. titres Périgueux, 439–40; Gr. chron., ii, 186–8; Anonimalle Chron., 116; Jurades de Bergerac, i, 54; Froissart, Chron. (SHF), ix, 11–12.

424

Froissart, Chron. (SHF), ix, 13; AD Hérault A6/118 (войска Лангедока); BN Fr. n.a. 7414, fols. 267–8. Куси отказался от своего подданства 26 августа и не стал бы воевать против Ричарда II до этого времени: Foed., iv, 18, 60; CFR, ix, 31; PRO C76/61, m. 31; GEC, ii, 69–70. Погода: Petit Thalamus, 395.

425

PRO E101/180/9, fols. 48, 51, 52, 52vo; E101/181/1 (65, 66).

426

'Petite chronique', para. 72; Froissart, Chron. (SHF), ix, 14–15; Jurades de Bergerac, i, 53–4; Gr. chron., ii, 189; Doc. Durfort, no. 1287; BN PO 2624, Sancerre/29. Дюрас, Мадайян: Gr. chron., ii, 189; PRO 101/180/9, m. 50vo. Берар: PRO E101/180/10 (41); C61/85, m. 10; Trés. Chartes Albret, i, nos. 631–2. Монто: PRO E101/180/9, fol. 52; E101/181/1 (60); Gr. chron., ii, 191. Монто и Блай: PRO C61/70, m. 4; AHG, xii, 340. Бертука: Gr. chron., ii, 188; Chronographia, ii, 392; 'Chron. Pays-Bas', 266.

427

Gr. chron., ii, 188–9; Istore, ii, 148–9; Froissart, Chron. (SHF), ix, 14, 16–17, 19–20; PRO E101/180/9, fol. 51; E101/181/1 (54, 55, 56). Оборона Кастильона: PRO E101/180/9, fol. 79. Осада Сен-Макера продолжалась с 24 сентября по 8 октября: Trés. Chartes Albret, i, nos. 631–2. Герцог Анжуйский находился в Ла-Реоле 8 октября: BN PO 2624, Sancerre/29.

428

Gr. chron., ii, 191; Froissart, Chron. (SHF), ix, 16, 20–4.

429

Gregory XI, Lettres (Франция), no 2060; Gr. chron., ii, 188–92. Зимние гарнизоны: AHG, n.s., i, 3–4 (Дюрас, Марманд, Монсегюр, Лангон, Ландирас, Креон, Сен-Фуа); BN PO 2639, Saulaye/2 and 2690, Ver/9, 14 (Сен-Макер); BN Fr. n.a. 7414, fol. 274 and *Froissart, Chron. (KL), xviii, 551–2 (Кадилак); PRO E101/180/10 (41) (Кубсак); Foed., iv, 131 и Anonimalle, 120 (Сен-Мамбер близ Пойяка и близлежащие места); Froissart, Chron. (SHF), ix, 24–5. Разрушения: Comptes arch. Bordeaux, ii, 288, 298, 300–2, 305, 370; Denifle, i, no. 487, ii, 646–7; PRO C61/98, m. 8 (Судан); Boutruche, 214, 308–9.

430

Parl. Rolls, vi, 279–80 (3). Острова: PRO E101/31/23; E101/89/26B; BL Add. Mss. 37494, fol. 31; C76/56, m. 29; E101/89/27, 28.

431

Ричмонд: CPR 1377–81, 74; CPR 1377–81, 74. Оре: Gr. chron., ii, 183, 192; *Moranvillé (1888), 311. Брест: Foed., iv, 34–5 (условия, согласованные до 13 октября: Parl. Rolls, vi, 20 (34)), 36; Morice, Preuves, i, 417; PRO E403/463, m. 1 (3 июля); E403/465, mm. 2, 10 (7 октября, 12 декабря); Froissart, Chron. (SHF), viii, 252. Английская мобилизация: PRO E403/463, m. 5, 6 (28 августа, 15, 16 сентября); E403/465, mm. 1, 2, 6 (1, 5 октября, 4 ноября); C76/61, mm. 29, 28, 27; E101/37/17; E101/37/16, 23; E101/68/7 (149–153); Foed., iv, 18, 19.

432

Parl. Rolls, vi, 11 (16). Арундел: Goodman (1971), 3–4. Бекингем: PRO C76/61, m. 21; Froissart, Chron. (SHF), x, 34; Goodman (1971), 4–5, 74–104; Walsingham, Hist. Angl., ii, 226 (цитата).

433

Parl. Rolls, vi, 10–11, 12, 13, 21–30 (13–18, 22, 38–43); Walsingham, Chron. Maj., i, 168; CFR, ix, 45; CCR 1377–81, 20; Froissart, Chron. (SHF), viii, 251. Членство: Roskell (1981–3), ii, 10.

434

Parl. Rolls, vi, 15 (27); CPR 1377–81, 24, 25, 99, 327; CFR, ix, 52–3, 61; Foed., iv, 22; Anonimalle, 116; Prestwich (1984); Given-Wilson (1986), 123–4. Ср. субсидию на повседневные расходы: Rec. Convoc., iv, 7–8, 11, 12–13, xiii, 190–3.

435

PRO C76/61, m. 28; CCR 1377–81, 88; Anonimalle, 116–17; Walsingham, Chron. Maj., i, 170–2; Higden, Polychron., Cont. (iv), 395. Дата возвращения: PRO E403/465, mm. 7, 9 (11, 20 нойября, 10 декабря). Корабли: E101/37/23; Anonimalle, 117. Войска, Лондон: PRO E403/465, mm. 1, 1–2, 6 (1, 5 октября, 4 ноября); E101/36/26 (Феррерс); E101/26/27 (Д. Пoул); E101/36/30 (Ноллис); E101/36/31, E101/38/1 (Бекингем); E101/42/13 (Иоанн IV); E364/12, m. 4 (Кобэм); E364/13, m. 2d (Хейлс); E364/15, m. 4d (M. Пoул); E364/17, m. 8 (Tолбот). Войска, запад: E364/12, m. 3d (Д. Арундел); E364/13, m. 1d (Бриан); E364/15, m. 12 (Роше); E364/16, m. 8d (Сэндс); E364/22, m. 7 (Девон). Новые адмиралы: PRO C76/61, m. 9.

436

PRO E403/465, m. 9 (10 декабря). Среди капитанов, зарегистрированных в Бресте в январе, были люди из восточного и западного флотов: см. PRO E403/465, mm. 18, 22; E101/37/27 (66). Кампания: Walsingham, Chron. Maj., i, 212–16; Anonimalle, 117; Foed., iv, 36; PRO E403/468, mm. 16, 20, 21 (28 мая, 12 июня); E364/12, m. 4d (Ноллис); E101/36/30; E364/14, m. 2d (Арместхорп и Филпот). O Лейкенхите: CPR 1367–70, 475; CCR 1369–74, 359. Возврат: PRO E101/36/31, E101/38/1.

437

PRO E364/12, m. 4d (Ноллис). Горожане: Foed., vii, 656. Жертвы: PRO E101/37/1; E403/465, mm. 21 (5 апреля), E403/468, 16, 21 (28 мая, 12 июня); E403/471, m. 13 (23 декабря); E403/475, m. 24 (23 марта). Victualler: PRO C76/62, m. 9; E101/37/27 (67). Оборона: PRO E364/18, m. 5 (Норвич); E101/38/8 (7, 18); C76/62, m. 8; Foed., iv. 32. Стоимость: Jones (1970), 221 (App. E) (в 1381) (цифры не включают расходы на питание, боеприпасы и перевозку); Parl. Rolls, vi, 73–4 (15).

438

Jones (1970), 169 and n3. Аббербери, Голафре: Foed., iv, 37; PRO E101/37/30; E364/13, m. 3 (Аббербери и Голафре); E101/68/7 (171). О них: Hist. Parl., ii, 13, 14–15, iii, 199; CPR 1385–9, 156; VCH Berkshire, iv, 93–4. Калвли, Перси: PRO E101/38/26. Партнерство: PRO E364/18, m. 5 (Норвич); E101/38/26; CCR 1377–81, 411; John IV, Actes, no. 418; Parl. Rolls, vii, 25 (35); Morice, Preuves, ii, 450 at 455; ср. 30.000 франков по оценке 1393 года, PPC, i, 49. Позже капитаны Бреста забирали всю добычу, но плата была снижена до 2.000 – 4.250 марок в год: Jones (1970), 219 (App. C); Foed., iv, 133; E101/68/10 (237).

439

Secousse, Preuves, 378–9 (исповедь Жака де Рю), 411, 412–13, 429–30 (исповедь Пьера дю Тертра); Charon, 87–100.

440

Foed., iii, 1057, 1069, 1070, 1074, 1076; PRO E101/317/33; Secousse, Preuves, 407, 418, 419–22 (исповедь Пьера дю Тертра); Charon, 100–4. О Беркли: Reg. Black Prince, iv, 403, 497; PRO C61/81, m. 5.

441

Secousse, Preuves, 381–2 (исповедь Жака де Рю), 407, 421, 422, 423 (исповедь Пьера дю Тертра); Mandements, nos. 1468–70, 1819; PRO E364/11, m. 7 (Рош), E364/15, m. 13 (Рош). Рош все еще находился в Бристоле 28 ноября 1377 г.: PRO E403/465, m. 8 (28 ноября). Ж. де Рю: Mandements, nos. 1468–70; *Suarez Fernandez (1959), 143. Кастильский язык: Col. doc. Murcia, viii, no. 225.

442

Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, nos. 138, 156, 162; Secousse, Preuves, 379, 382 (исповедь Жака де Рю), 402, 407, 420–1 (исповедь Пьера дю Тертра); Doc. norm., 381–3.

443

Mandements, no. 1819; Secousse, Preuves, 381–2 (исповедь Жака де Рю), 407 (исповедь Пьера дю Тертра); Russell, 259–60.

444

Байонна: Walsingham, Chron. Maj., i, 218; PRO E403/465, mm. 12, 13, 14 (7 19, 23 января, 4, 5 февраля); и еще два судна были добавлены в марте: E403/465, m. 22 (5 апреля); E101/37/27 (36). Первый рейд Арундела: PRO E403/365, m. 20 (5 апреля); E101/68/7 (169); C76/62, m. 24. Служба людей, назначенных в первый рейд, выраженная в платежных ведомостях, в течение месяца до того, как Джон Гонт принял командование над всей армией: PRO E364/13, mm. 1–1d (У. Невилл), 1d (У. Невилл, Кланвоу), 3d (Вер, Девере). 'Great expedition.': PRO C76/62, m. 16; PRO E101/68/7 (162–7); PRO E101/37/25, m. 14.

445

Anonimalle, 119 (речь идет о Большом Совете, который собрался в Лондоне 26 марта: PRO E403/465, m. 17 (19 марта)). Douat, Galard: PRO E403/468, m, 3, 17 (17, 28 мая); E101/37/27 (82, 142). Его деятельность: AC Martel CC5, fol. 32, 33vo; *Denifle, 822; Alauzier (1957/1), 98–100, 101; *Comptes Rodez, ii, 470, 486; 'Doc. St.-Antonin', 290. Marchès: *Thomas, 383–4. Раймон де Кустон, лейтенант Пьера де Кустона, капитана Шарлю-Шампаньяка, был оставлен Невиллом в Англии на 18 мая 1378: PRO E101/180/9, fol. 67; cf. E101/180/10 (56). О Шарлю-Шампаньяк: Inv. AC Montferrand, i, 403, 404; *Troubat, i, 230, 231; Chron. Bourbon, 104.

446

Мобилизация: PRO E403/465, m. 22 (5 апреля); E364/13, m. 1–1d (У. Невилл), m. 1d (У. Невилл и др.), m. 3d (Вер, Девере), m. 6 (Д. Поул); E364/15, m. 10 (Солсбери); E364/15, m. 12 (Арундел); E101/37/25, mm. 11–14. Hakenet: PRO E403/463, mm. 5, 6, 8, 10, 13 (28 августа, 21 сентября, 23 ноября, 12 декабря, 29 января); E403/465, mm. 8, 10, 13 (23 ноября, 12 декабря, 29 января); E403/468, m. 1 (26 апреля). Операции: Walsingham, Chron. Maj., i, 218–28; Foed., iv, 40; Parl. Rolls, vi, 126–7 (37).

447

PRO E364/11, m. 7; AHG, n.s., i, 3–4; Chronographia, ii, 348–9; Gr. chron., ii, 284–5, *iii, 210–11; *Moranvillé (1888), 316–17; Secousse, Preuves, 374–87 (исповедь Жака де Рю).

448

Gr. chron., ii, 305–8, *iii, 211; *Froissart, Chron. (KL), xviii, 549–50. Даты: 'Séjours', 256–7. Награды: Doc. norm., no. 1449; AN KK326, fol. 3vo.

449

AD Côte d'Or B1452, fol. 15vo; Secousse, Preuves, 403 (исповедь Пьера дю Тертра); Gr. chron., ii, 308; Morice, Preuves, ii, 380–1; BN PO 232, de Baveux/8; 621, Caudecotte/3; 765, Cintray/3, 4, 5; 781, de Clere/19; 1064, Esneval/11; 1133, Ferron-en-Bretagne/8; 1280, de Garencières 15; 2040, Monteuil/4; BN Clair. 152/3807, 203/8649. Бретей: Secousse, Preuves, 403 (исповедь Пьера дю Тертра), 440–1; Gr. chron., ii, 309; BN PO 232, de Baveux/8; 765, Cintray/3, 4; 1280, de Garencières/15; 2040, Monteuil/4; BN PO 2076, Moustier/24; BN Clair. 176/8. Эврё: BN PO 1064, Esneval/5; AN JJ113/6–11, 120/155. Бомон: BN PO 621, Caudecotte/3; 765, Cintray/5; 781, de Clere/19; Secousse, Preuves, 440–1. Берне: Secousse, Preuves, 404–5 (исповедь Пьера дю Тертра). Паси: AN JJ114/268, 120/155. Пон-Одеме: *Terrier de Loray, PJ., nos. 39–40; Doc. norm.. no. 1200; BN PO 12, Agneaux/11; 1495, Hay/3; 1377, Gournay/7; 1915, Mellemont/5; 1947, Mesnil-en-Normandie/64; 2647, Sauvigny/3, 4; 2747, etc.; BN Clair. 165/55, 59, 203/101; BN Fr. 26015/2214. Chron. premiers Valois, 267; Chron. Bourbon, 69–70; Secousse, Preuves, 447; Cochon, Chron., 149. Бастиды: BN PO 348, le Bigot/5; Mon. hist., no. 1568. Судьба дю Тертра: Secousse, Preuves, 389, 404–5 (исповедь Пьера дю Тертра); Gr. chron., ii.

450

Morice, Preuves, ii, 381–4. Карантан: Terrier de Loray, 119. Валонье: BN PO 1496, Haye-en-Normandie/31. Авранш: Letters B. du Guesclin, nos. 780, 853; BN PO 2903, d'Urssue/7, 9, 11, 20, 23. Гавре: Letters B. du Guesclin, nos. 778, 782, 784–5, 828; Mandements, no. 1743; *Hay du Chastelet, 403, 463; Chron. premiers Valois, 266–7; Chron. Bourbon, 67–8. Мортен: Mandements, no. 1705; Letters B. du Guesclin, no. 854; Cochon, Chron., 149–50; Chron. premiers Valois, 275; Doc. norm., nos. 1234, 1344; BN Fr. 26015/2422. Шербур: Letters B. du Guesclin, no. 792.

451

Gr. chron., ii, 315–17; Secousse, Preuves, 431–3; Mon. hist., nos. 1572, 1575; Frag. chron. norm., 10. Гарнизоны: BN PO 1117, du Fayel/5; 1560, d'Isque/8; 1561, d'Ivry-en-Normandie/10 2703, Siffrevart/7; 3021, Villiers/25. D'Ayens: Gr. chron., ii, 317, *iii, 224–5; Chron. premiers Valois, 278; BN PO 598, Blainville/56.

452

Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, nos. 219, 253–4, 267, 276–7, 302, 308, 348, 359, 361, 365, 371, 384, 397, 405, 415, 417, 427, 438, 520; xii, 46, 47, 510; Yanguas, i, 67–8; Russell, 259–61.

453

PRO E101/37/27 (64); E101/37/27 (64). Условия в конечном итоге были согласованы в июле: Foed., iv, 47; Anglo-Norman Letters, 204–6. O Шербуре: Masson, 10, 73; Описание XV века в Blondel, Oeuvres, ed. A. Héron, ii (1893), 254.

454

PRO E101/37/27 (68, 118–19, 123–5, 132); E101/68/7 (173); E364/13, m. 8d (Фаррингдон).

455

PRO E403/468, m. 6 (4 июня). Доставка: PRO E403/468, mm. 3, 6, 15, 16, 17 (20, 28 мая, 5 июня); E101/37/25, mm. 1–6, 11–14; E101/37/27 (36); E101/318/10; E364/11, m. 8 (Craling); Foed., iv, 41. Cherbourg: PRO E364/12, mm. 1d (Д. Арундел), 9d (Д. Арундел) (приказы, отданные по 13 июня); E101/37/25, m. 7 (аванс, выплаченный по 12 июня). Войска были готовы в середине июня: PRO C76/62, m. 2; E364/13, m. 8d (Фаррингдон). Ле-Кротуа: PRO E403/468, m. 19 (12 июня); E101/37/27 (137). Невилл: Foed., iv, 45; Dipl. Corr., 1, 181–2; PRO E101/38/19; E101/37/25, mm. 5–6. Цифры: PRO E403/468, m. 15 (28 мая); E364/23, m. 3d (Тривет).

456

PRO E101/36/39; E101/37/25, mm. 1–5; E101/38/17 (13, 15); E403/468, m. 20 (12 июня); Chron. premiers Valois, 272–3; Cochon, Chron., 149; Walsingham, Chron. Maj., i, 228; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, no. 476. Английские подкрепления: PRO E364/12, m. 9d (Д. Арундел); E364/13, m. 8d (Фаррингдон).

457

Doc. Clos des Galées, i, no. 1060; Morice, Preuves, ii, col. 392; Walsingham, Chron. Maj., 220–2; Hist. Vitae, 50; PRO C76/63, m. 8; E101/37/27 (143); E101/38/11 Foed., iv, 46, 47–8; Walsingham, Chron. Maj., i, 234–6; CPR 1377–81, 306; Parl. Rolls, vi, 89–90 (41).

458

Anonimalle, 120; Froissart, Chron. (SHF), ix, 73–4, 93–5; PRO E403/465, m. 20 (5 апреля), E403/468, m. 15 (28 мая). Даты: PRO 101/37/25, m. 6 (клерк для платежей флоту возвратился в Лондон к 12 августа); E364/16, m. 6d (Саффолк) (новые рыцарские звания на 14 августа). Топография: Pocquet (1967), 157–8, 159–60.

459

Walsingham, Chron. Maj., i, 234; Chron. premiers Valois, 274–5; Higden, Polychronicon, Cont. (iv), 397; Froissart, Chron. (SHF), ix, 73–4, 81–5, 92–5. Передвижения коннетабля: Morice, Preuves, ii, 390; AN KK252, fol. 181vo; Letters B. du Guesclin, no. 863. Вывод средств: PRO E364/13, m. 6 (Поул); E364/18, m. 7d (Трассел); E101/37/25, mm. 1–5, 11–14.

460

*Masson, 82–3; Morice, Preuves, ii, 185–7, 390. Оборона: PRO E364/12, m. 9d (Д. Арундел); PRO E101/37/25, mm. 6–9; E101/38/15; E403/468, m. 20 (12 июня); E403/475, m. 20 (10 декабря). Wine fleet: PPC, i, 93 (ошибочно датировано).

461

*Masson, 82–4; Letters B. du Guesclin, nos. 835–6, 840; Doc. norm., nos. 1254, 1257, 1259–1315, 1318–19, 1328, 1330, 1341; Mandements, no. 1786. Стоимость, денежные субсидии: Masson, 23; Mandements, nos. 1802–6.

462

Chron. premiers Valois, 275–8; Froissart, Chron. (SHF), ix, 96–9; Mandements, nos. 1802, 1803. N-D du Voeu: Letters B. du Guesclin, no. 845. Подкрепление: PRO E101/38/15. Валонь: Mandements, no. 1920. Монтебур: Doc. norm., nos. 1335, 1354, 1394, 1412, 1414, 1419–20, 1477; *Moranvillé (1888), 320; Anonimalle, 129–30; Walsingham, Chron. Maj., i, 282–8; Frag. chron. norm., 10; Istore, ii, 160; CPR 1377–81, 495; Masson, 24, 27. Бордес: PRO C76/64, m. 24; E403/487, m. 2 (10 окт.).

463

Гарнизоны: PRO E101/37/27 (134); Foed., iv, 55–7. Горожане: AN JJ 148/167; Masson, 25–6, 76, *86, *85–7, *89–90.

464

PRO E101/37/27 (134); E101/38/17 (8, 24); E101/68/8 (178); E364/12, m. 9d (Д. Арундел); E364/13, m. 8d (Харлстон); E364/29, m. 6–6d (Виндзор); E101/68/9 (222, 225); E101/68/10 (244). Прибыль от войны: претензии короля на долю выкупа были отклонены рыцарским судом в 1378 году, очевидно, на том основании, что Шербур удерживался для Карла Наваррского: Given-Wilson (1981), 18–20. Только Джон Харлстон (апрель — декабрь 1379) согласился отчитаться за трофеи, но на практике от него этого не требовали: PRO E101/68/8 (178); E364/13, m. 8d (Харлстон). Deputies: Parl. Rolls, vii, 25 (35); Walsingham, Chron. Maj., i, 732 (Джон Уолш); *Masson, 89, 90 (Джон Притвелл, Джон Остин).

465

Anonimalle, 120; PRO E403/468, m. 15 (28 мая); E364/23, m. 3d (Тривет); PRO E364/15, m. 2 (Ротур). Гурне в Даксе: PRO E101/37/27 (30); E101/180/9, fol. 50vo. Годовые расходы на административные зарплаты, составлявшие ранее около 6.000 бордосских фунтов (около 800 фунтов стерлингов), снизились до 2.200 бордосских фунтов (около 300 фунтов стерлингов) в 1377-78 гг.: PRO E101/180/9, fols. 10–11vo, 29–31, 46–47vo. Военные расходы: PRO E101/180/9, fols. 50–53. Операции: Anonimalle, 120 (идентифицируемый как Лангон по PRO E364/15, m. 5 (Страттон)); Bernis, 'Chron.', 440; PRO E101/180/9, fol. 79vo.

466

*Hist. gén. Lang., ix, 868, x, 1588; Lecoy, ii, 253–4, *396–400, *416–39, esp. 426, 428–9, 432–3. Кампания: PRO E101/181/1 (70); Hist. gén. Lang., ix, 868–9; BN Coll. Languedoc 159, fols. 158–158vo; Bernis, 'Chron.', 440; Anonimalle, 121.

467

Anonimalle, 120–1; Froissart, Chron. (SHF), ix, 74–5; Foed., iv, 130–1. Уин: BN Fr. n.a. 7414, fol. 278. О Судане: Chron. Bourbon, 222. Английские должности в Сентонже: PRO C61/90, m. 3; Favreau (1986), 31. О Сен-Мамбере: Gardelles, 80n3.

468

Jurades de Bergerac, i, 53–4; PRO E364/15, m. 4d (Невилл); Froissart, Chron. (SHF), ix, 119–20.

469

Issues Exch., 209; Foed., iv, 131; *Owen, 18–19; Froissart, Chron. (SHF), ix, 77–9. Для операций в Уэльсе в 1379 году: Mandements, no. 1830 (p. 896); BN Fr. n.a. 7414, fol. 282vo; Fr. 9501, fol. 273vo. В 1380–81: Rec. doc. Poitou, v, 201. В 1382–84: BN PO 3055, Wyn/3–7; Liv. mirac. Ste.-Catherine, no. 58. В 1384: Rec. doc. Poitou, v, 254. В 1385: ibid., v, 254n1. В 1386: BN Fr. 7858, fol. 274. В 1990–92: ibid., pp. 30, 37–9, 84, 92–3, 96–7, 98–9, 104–7, 108–12, 244–7. В 1394–95: BN Fr. 32510, fol. 330. Их участь: e.g. CPR 1381–5, 235, 381; AN JJ123/74, 85. Воодушевление: Chron. r. St.-Denis, iii, 164.

470

Ayala, Crón., ii, 91–2, 93; ACA reg. 1261, fol. 120vo. Манрике: Secousse, Preuves, 376 (исповедь Жака де Рю); Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, nos. 423, 426, 432–3, 439–40, 525, 529, xii, nos. 99, 113, 160, 208, 248, 325, 530, 578, 586.

471

Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, nos. 420–567 passim, 483, 487–528, 539–815 passim, 820, 868, 941; xii, nos. 82–7, 315, 356, 388, 429, 1051; l, no. 771; Cat. Arch. Navarra (Cart.), nos. 750–1; Yanguas, i, 377, 586–7; ii, 174, 315, 319; iii, 117–18, 370; Ayala, Crón., ii, 92–3; Froissart, Chron. (SHF), ix, 99. Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, nos. 435, 438, 445, 476, 512, 539, и xii, no. 185 зафиксированы выплаты 461 гасконцу и беарнцу, служившему в июле 1378 года, плюс бывший отряд Кастельбона, численность которой не раскрывается. Контракты и авансы записаны еще для 520 человек из гасконских, беарнских и арагонских компаний, которые были задействованы, но, судя по всему, не выполнили свои обязательства: ibid., xi, nos. 267, 276, 383, 581. Гасконский оруженосец Лопе де С. Хулиан командовал в Памплоне до 1 октября. 1378: Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, 504, 643, 786. Лейтенант короля Роже-Бернар, вице-губернатор Каслбона (см. ibid., xi, no. 911, xii, no. 984), и бастард Арманьяк были в Памплоне во время осады: ibid., xi, nos. 806, 808, 879. Лучники: Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, no. 886, cf. 302.

472

Ayala, Crón., ii, 93; M. Berthe, Famines et épidémies dans les campagnes navarraises à la fin du moyen age (1984), 384–91.

473

PRO E101/180/10 (34, 48); PRO E101/37/29; Foed., iv, 131–2; Dipl. Corr., 181–2. Карл в Бордо: Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, nos. 782, 806, 808, 879, xii, no. 742. Арагон: Russell, 269–70.

474

PRO E101/37/29; Foed., iv, 132; Froissart, Chron. (SHF), ix, 108–10.

475

Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, nos. 824, 832, 868–78, 911, 915, 917ff, 920, 940–1, xii, no. 274; Froissart, Chron. (SHF), ix, 110.

476

Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, 911, 915, 920, 940–1, xii, no. 628; Froissart, Chron. (SHF), ix, 110. O Туделе: B. Leroy, 'Tudela en 1381–3 à travers le régistre du notaire Martin Don Costal', Principe de Viana, xlvii (1986), 723–37.

477

Froissart, Chron. (SHF), ix, 110–15; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xi, no. 909, xii, no. 63.

478

Dipl. Corr., 181–2; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xii, nos. 197, 391, 401.

479

Col. doc. Murcia, viii, no. 247; Ayala, Crón., ii, 101–3; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xii, no. 421, 509, 562, 602, 617, 652, 661, 665, 691, 782. О Рамиресе: Cat. Arch. Navarra (Comptos), ii, no. 1074, iii, nos. 1121, 1123; PRO E403/380, mm. 6, 7 (24, 27 мая); Valdeon Baruque, 284; Yanguas, iii, 8–9.

480

Russell, 277–8. Trivet: Cat. Arch. Navarra (Comptos), xii, nos. 767, 902.

481

Ayala, Crón., ii, 103–5; Froissart, Chron. (SHF), xiv, 187–8; Chron. r. St.-Denis, i, 470–2; Secousse, Preuves, 499.

482

Если не указано иное, нижеследующий рассказ о спорных папских выборах основан на материалах Valois (1896–1902), i, Ch. 1 и W. Ullmann, The Origins of the Great Schism (1948).

483

Niem, De Scismate, 9, 85.

484

Gayet, Schisme, ii, 164.

485

Gr. chron., i, 318–22; Valois (1896–1902), i, 90–3, 96–7, 100–1, 101n1.

486

Valois (1896–1902), i, 106–8.

487

Anonimalle Chron., 118–19; Walsingham, Chron. Maj., i, 248–50; CCR 1377–81, 163, 164, 173; Parl. Rolls, vi, 104 (78); Perroy (1933), 103–28.

488

Gr. chron., ii, 320–1; Chart. Univ. Paris., iii, 561; Chron. premiers Valois, 280; Cochon, Chron., 132; Valois (1896–1902), i, 94–6, 114–28, 132–7. 'Заблуждение…': F. Bliemetzrieder, 'Ein Aktenstück zu Beginn des abendländischen Schismas', Studien und Mitteilungen aus dem Benediktinerorden, xxviii (1907), 30–7, at 34.

489

Valois (1896–1902), i, 133 and n4, 262–303; Gr. chron., ii, 344–6.

490

Valois (1896–1902), i, 18 and n3, 71–2, 97–8, 98n4, 149n3, 157–8, 162–3, 166–9; Niem, De Scismate, 30, 38–9. Durrieu (1880)[2], 11–14, 29–31.

491

Valois (1896–1902), i, 169–73;*L. Fumi, 'Un nuovo avviso della battaglia di Marino', Studi e documenti di storia e diritto, vii (1886), 57–8; Urkundenbuch Strassburg, v, no. 1354; Cron. siculum, 35–6; Diurnali Monteleone, 22–3; Chronographia, ii, 374–5; Vitae paparum, i, 476–7. Будес: Mirot (1898), 300; Chron. premiers Valois, 282.

492

Chron. premiers Valois, 282–3; Froissart, Chron. (SHF), ix, 157–8; Donato di Neri, Cron. Senese, ed. A. Lisini et al., RISS2, xv.6 (1937), 679; Labande, 90, 94–5, 104–5, 110–11, 118–21; Mirot (1898), 300; Durrieu (1885), 137–71.

493

Pap. L. Scotland, Clement VII, 27; Valois (1896–1902), i, 196–7, 269–71, 273–93; Chron. premiers Valois, 278–80; Perroy (1933), 133.

494

Gr. chron., ii, 365; N. de Pauw, 'L'adhésion du clergé de Flandre au pape Urbain VI et les évêques urbanistes de Gand (1375–1395)', Bull. Comm. Royale d'Histoire, lxxiii (1904), 692–702.

495

Португалия: J.C. Baptista, 'Portugal e o cisma de occidente', Lusitania Sacra, i (1956), 65–203, at 109, 114; Lopes, Crón. D. Fernando, 409–10; 'Dispacci di C. da Piacenza', 302–3. О дипломатической истории: Valois (1891); Perroy (1933), 215–17; Russell, 296–300; *Valois (1891), 513–15. Кастилия: Ayala, Crón., ii, 140–50; Бикетрский договор между Кастилией и Францией был заключен за месяц до этого, Choix de pièces, i, 14–20. Арагон: Vitae paparum, iv, 302–4. Наварра: J. Zunzunegui, El reino de Navarra y su obispado de Pamplona durante la primera epoca del cisma de occidente (1942), 139–42.

496

Gr. chron., ii, 283; *Froissart, Chron. (KL), xviii, 545–7, 553–4; PRO E101/318/1, 2; Mandements, nos. 1631–3, 1635, 1638; *Lecoy, ii, 450; PRO E364/13, mm. 2d, 3 (Кобэм), 4d (Скирлав), 5, 5d (Сеграв); 'Voyage de N. de Bosc', 307–27.

497

Saint-André, Libvre, 505–6; 'Extr. J. Trésor', 384n2; 'Chron. Brioc.', 49; Gr. chron., ii, 349–53, *iii, 213–19.

498

Pocquet (1967), 152–3; Morice, Preuves, ii, 408.

499

See *Gr. chron., iii, 216–18 and Henneman (1996), 90–2.

500

Chron. premiers Valois, 283–4. Жан де Блуа: PRO E403/447 (4 марта); E403/449, m. 16 (13 июля); E403/461, m. 29 (13 февраля); E403/471, m. 21 (17 марта).

501

Cazelles (1972), 539–40; Cazelles (1982), 560–8; Vuitry, ii, 653–64.

502

Gr. chron., ii, 355, *iii, 215, 218–19; 'Chron. Brioc.', 49–50; Chron. premiers Valois, 283 (цитата); 'Chron. Brioc.', 52. Аргументы Жанны отражены в книге B. d'Argentré, Histoire de Bretagne, 3rd ed. (1618), 588–90; Songe du vergier, i, 261–3.

503

Parl. Rolls, vi, 71, 73–9, 80–1 (9, 15–26, 29), 110–11 (5), 147–9 (10); Walsingham, Chron. Maj., i, 246; Hist. Vitae, 52; Eulogium, iii, 345; Foed., iv, 51. Дата расторжения брака: Tout (1920–37), iii, 342n2.

504

Совет: Parl. Rolls, vi, 110–11 (5). Бервик: Letters N. Reg., 419–20; Anonimalle, 125–6; Walsingham, Chron. Maj., i, 264–6; Fordun, Chron., 382. Кале: Parl. Rolls, vi, 73–4 (15). Шербур: PRO C76/63, m. 10; E101/318/10; Foed., iv, 57–8. Брест: PRO E101/38/28. Гасконь: *Froissart, Chron., xviii, 550–2 (апрель 1380).

505

Doc. Clos des Galées, ii, nos. 1069–96; Foed., iv, 49, 51–2, 56; CPR 1377–81, 168; PRO E101/38/26; E403/472, m. 15 (1 апреля). Финансы: Parl. Rolls, vi, 110–11 (5), 124 (30), 148–9 (10); Foed., iv, 57–9; Cal. Letter Books H, 119–21, 122–3; CPR 1377–81, 635–8, 390; Antient Kalendars, ii, 4 (no. 2); Steel (1954), 18, 39, 40; PRO C76/63, mm. 6, 4, 3; Walsingham, Chron. Maj., i, 270.

506

PRO C76/63, m. 3; E403/471, m. 21 (17 марта); PRO E403/472, m. 16 (1 апреля).

507

'Chron. Brioc.', 49, 52–3; Morice, Preuves, ii, 402–3, 406, 408–9.

508

Gr. chron., ii, 355–61, 363; 'Chron. Brioc.', 52–3, 214–18; Walsingham, Chron. Maj., i, 270; *Hay du Chastelet, 468, 469–70.

509

*Moranvillé (1888), 319–20; 'Chron. Brioc.', 52–3; Morice, Preuves, ii, 402–3, 406, 407, 408, 409.

510

Parl. Rolls, vi, 110–12 (3–7), 113–14 (11–12); 148 (10); Froissart, Chron. (SHF), ix, 138; Morice, Preuves, ii, 220–3.

511

Parl. Rolls, vi, 114–17 (13–18), 148 (10); CFR, ix, 139–40, 145, 158–9.

512

Morice, Preuves, ii, 223–5, 226–7, 392–4, 396–410; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1078, 1082, 1084, 1089, 1094–1117; Gr. chron., ii, 363–4.

513

Steel (1954), 40; Fenwick, Poll Taxes, i, p. xx, xxv–xxvi; CFR, ix, 162–4; Oman, p. xii n6.

514

Walsingham, Chron. Maj., i, 294; Morice, Preuves, ii, 221, 224, 226, 230; PRO E101/39/1; E101/318/21; E364/13, m. 2 (Стенли), 4d (Скирлав). 'Guidance': Foed., iv, 67; и проект договора в книге John IV, Actes, i, no. 307. Первым делом флот направился к Сене: *Hay du Chastelet, 480 (письмо от 28 июля из устья Орна).

515

Walsingham, Chron. Maj., i, 294–304; Morice, Preuves, ii, 225; *Hay du Chastelet, 480; Letters B. du Guesclin, no. 866.

516

Morice, Preuves, ii, 224–5, 396–410; Gr. chron., ii, 362–3; 'Séjours', 262. Герцог Анжуйский был в Монтаржи к 7 августа: Hist. gén. Lang., ix, 870.

517

Переписка Людовика Анжуйского в *Hay du Chastelet, 467–80, Morice, Preuves, ii, 223–31, и Letters B. du Guesclin, nos. 866, 868–9, 875; Walsingham, Chron. Maj., i, 294–304 (по-видимому, на основе письма англичанина); 'Chron. Brioc.', 53–5; маршрут Иоанна IV, Actes, i, 64. Флот вернулся в Саутгемптон к 14 августа: PRO E101/39/1.

518

Letters B. du Guesclin, nos. 866, 868; *Hay du Chastelet, 474–5, 480; BN Fr. 10238/126; John IV, Actes, i, no. 325; Morice, Preuves, ii, 233–6, 394. Дезертиры: Contamine (1972), 169–70. Передвижения герцога Анжуйского: *Hay du Chastelet, 478; BN Clair. 90/3731. Попытка Дю Геклена уйти в отставку: Chron. Bourbon, 112–15; cf. Deschamps, Oeuvres, ii, 331 (ll. 196–212).

519

PRO E101/318/10, 21; E364/25, m. 4 (Hambrugg); E403/472, mm. 17, 18 (6 июня, 16 июля, 1, 6 августа); Foed., iv, 65–6.

520

Foed., iv, 67–8, 69; PRO E364/13, mm. 6–6d (Роус, Брокас, Кодфорд); Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fol. 89 (Верительные грамоты Робесара правителям Фландрии, Брабанта, Эно и Юлиха). Сен-Поль в Англии: Foed., iii, 1024, 1025; Anonimalle, 76–7; Walsingham, Chron. Maj., i, 348–50; Froissart, Chron. (SHF), ix, 135–6.

521

PRO E364/13, mm. 6–6d (Роус, Брокас, Кодфорд); Chronographia, ii, 369; Gr. chron., ii, 370–1; Chron. Tournai, 215; Froissart, Chron. (SHF), ix, 137; Chron. premiers Valois, 281. Служба Куси началась 1 октября: Morice, Preuves, ii, 408. Судьба Сен-Поля: Walsingham, Chron. Maj., i, 348–50; Gr. chron… ii, 370–1; Chron. r. St.-Denis, i, 36.

522

CPR 1377–81, 420–1; Parl. Rolls, vi, 165 (27); PRO E101/38/30, mm. 1–3; Anonimalle, 131–2; Walsingham, Chron. Maj., i, 324–40; Froissart, Chron. (SHF), ix, 209–11. Арундел умер 15 или 16 декабря: Cal. Inq. P.M., xv, 179–89. Корнуолл: PRO E101/38/30, m. 4.

523

Налоговая база: *Hist. gén. Lang., *x, 1440–3; BN Lat. 9176, fols. 121–125vo. Требования герцога Анжуйского: Dognon, 611–14; Mascaro, 'Libre', 71; Hist. gén. Lang., ix, 866–9, *x, 1588–90 (ошибочно датировано), 1602, 1609–12, 1630–2; BN Lat. 9175, fols. 241–53; Arch. Montpellier, i, no. 3928, ii, nos. 82, 85, 90, 841–2; *L. Menard, iii, 14–16, 19; Douze comptes d'Albi, i, 270 (482); Bardon, 107–9. Посланник: BN Coll. Languedoc 159, fol. 157.

524

BN Fr. 10238/126; *Hist. gén. Lang., x, 1443, 1444; A. Germain (1847), 7; *A. Germain (1851), 388–401; Petit Thalamus, 398; Mascaro, 'Libre', 71, 72; Gr. chron., ii, 368–9.

525

L. Menard, iii, 19–26 (esp. 23), 36–45, *64; *Hist. gén. Lang., x, 1432–9, 1605, 1609–12; Arch. Montpellier, i, nos. 683–4 (подоходный налог).

526

Arch. Montpellier, i, no. 2746; Petit Thalamus, 399; Gr. chron., ii, 371–6; Chron. premiers Valois, 281–2; AN JJ119/147, 121/185.

527

Mascaro, 'Libre', 73; *Blanc, 206–8; Gr. chron., ii, 376–7; Chron. r. St.-Denis, i, 92–4, 572; Thes. anecd., i, 1601 (will).

528

Mandements, nos. 1899–1900; Troubat, i, 714–16, 725–31, *229–33; Inv. AC Montferrand, i, 406, 408. Тюшены: Chron. r. St.-Denis, i, 306–8; Reg. St.-Flour, 80–1, 98, 106; Boudet (1895), 20–45.

529

*Troubat, i, 233; Cazelles (1982), 566–7; Ord., vi, 442–9.

530

Parl. Rolls, vi, 147–52 (10–15). Скроуп: Foed., iv, 75; Higden, Polychron., Cont. (iv), 402.

531

*Froissart, Chron., ix, 510–11, xviii, 550–2; PRO E403/472, mm. 19, 20 (9, 23 сентября); PRO E364/15, m. 4d (Невилл), m. 5 (Страттон), m. 6d (Трейли), m. 12 (Рош), m. 12 (Сэнди и Крэддок); E364/16, m. 5d (Лэмб); E364/17, m. 5 (Итон); E364/23, m. 3d (Тривет); Dipl. Corr., 12, 183–4, 194.

532

John IV, Actes, i, no. 326, 333–4; Hanserecesse, ii, 217; *Hay du Chastelet, 479; Foed., iv, 77–8; Morice, Preuves, ii, 241–2; PRO E403/478, mm. 21, 22 (21, 23, 28 мая). Экспедиция Бекингема: Anonimalle, 132; PRO 364/15, mm. 13 (Калвли), 13 (Бассет), 13d (Бекингем), 13d (Колгрев); E364/16, mm. 1d (Перси), 2 (Стасс и Меркерин), 3d (Дрейтон и Фрэнк); E364/19, m. 6 (Гастингс), m. 6 (Венк), m. 8 (Вертейн); и компании Латимер, Ноллис и Харлстон (аудированные счета отсутствуют), которым были выплачены авансы: PRO E403/478, mm. 21, 22, 29 (21, 23, 28, 29 мая).

533

Parl. Rolls, vi, 153–4 (16,17); Foed., iv, 92 ("работать исключительно на конечный результат нашей войны"). On Gildesburgh, Controversy Scrope Grosvenor, i, 217–18; Hist. Parl. 1386–1421, iii, 186–7.

534

Королевский флот: PRO E101/36/14; E101/37/25, m. 1; E101/37/27 (52, 149); E101/38/13, 24; CPR 1377–81, 543–4; PRO E364/20, m. 3 (Линкольн). Балингеры: Foed., iv, 24, 106; PRO E101/37/25, mm. 1–5. 1379; E101/38/30. Нет никаких признаков балингеров отчете (к сожалению, поврежденном) о флоте за 1380 г.: PRO E101/39/2, mm. 1–2, 7–8. Средства: PRO E101/38/24.

535

255 кораблей были реквизированы в 1369 году: PRO E101/36/14. 158 кораблей были реквизированы в разное время в 1377 году: PRO E403/463, mm. 12, 16–18 (26 мая, 20 июня), E101/37/14–20, 24; 188 летом 1378 года, самое большое количество, реквизированное в первые годы правления Ричарда II: PRO E101/37/24, 25; 155 зимой 1378–79 гг.: PRO E101/38/18; ca. 90 осенью 1379 года: PRO E101/38/30, mm. 1–3; 123 летом 1380 года: PRO E101/39/2, mm. 7–8. Тоннаж, рассчитанный по спискам флота 1369 года: PRO E101/36/14; и 1380: PRO E101/39/2.

536

Балингеры: например, флотилии 1378 года (PRO E101/37/25, mm. 1–5) и 1380 (PRO E101/37/25); Canterbury Tales, Prologue, ll. 408–9 (in Works, iv, 13). Каперы: CPR 1377–81, 405; PRO E364/18, m. 3d (Хоули); Parl. Rolls, vi, 274 (15); Foed., iv, 170; PRO C76/68, m. 25; CCR 1381–5, 367–8, 380; Westminster Chron., 40. O Хоули: см. Hist. Parl., iii, 328–31; New Maritime History of Devon, ed. M. Duffy et al., i (1992), 91.

537

Parl. Rolls, vi, 179–80 (47), vii, 23–4 (28), 51 (30). Иностранные хартии: например, в 1373 году, BL Add. Mss. 37494, fols. 21–23; в 1378, PRO E364/11, m. 8 (Крэлинг); E101/318/10. Флот 1380 г.: PRO E101/39/2, mm. 2–5, 7–8.

538

Foed., iv, 82; Walsingham, Chron. Maj., i, 364; Hist. Vitae, 59; PRO C76/64, m. 11; E364/15, m. 13d (Бекингем). Договор: *Terrier de Loray, PJ. no. 67.  22 апреля 1380 года были приняты меры по защите острова Уайт (одной из целей, указанных в договоре) от франко-кастильского галерного флота: CPR 1377–81, 510.

539

Lopes, Crón. D. Fernando, 303–10, 317–24; Ayala, Crón., ii, 125.

540

Жизнь Инес де Кастро – один из величайших средневековых романов. Она была внебрачной дочерью галисийского дворянина, которая приехала в Португалию в качестве фрейлины матери Фернанду I, Констанции Кастильской. Она стала любовницей отца Фернанду I, будущего Педру I, и тайно вышла за него замуж после смерти Констанции. В 1355 году она была убита по приказу отца Педру I, Альфонсо IV, после того как Педру I отказался бросить ее. Нечто от красоты Инес можно увидеть на изысканной известняковой гробнице, которая стоит рядом с гробницей Педру I в церкви цистерцианского монастыря Алкобаса, к северу от Лиссабона.

541

Dias Arnaut, 19–26; Lopes, Crón. D. Fernando, 347–84.

542

Lopes, Crón. D. Fernando, 417–18; *Russell, 566.

543

John of G. Reg. (1379–83), no. 327 (pp. 109–10); Cambridge, UL Ms. Dd. III.53, fol. 33vo; Ayala, Crón., ii, 131; *Dias Arnaut, 296–324.

544

Walsingham, Chron. Maj., i, 408; Foed., iv, 86–7; Cambridge, UL Ms. Dd. III.35, fols. 33vo, 35vo. В 1381 году Португалия имела по меньшей мере 21 галеру и галиот: Lopes, Crón. D. Fernando, 439.

545

Lopes, Crón. D. Fernando, 418–19, 487; Foed., iv, 93–5.

546

Lopes, Crón. D. Fernando, 419–20; Col. doc. Murcia, xi, no. 37; Ayala, Crón., ii, 131–2.

547

Petit Thalamus, 400; Gr. chron., ii, 377–8; Inv. AC Montferrand, i, 411; Chronographia, ii, 393; Chron. Bourbon, 118–19; Froissart, Chron. (SHF), ix, 232–3.

548

*Terrier de Loray, PJ nos. 67 (p. liv), 71 (pp. lxi, lxii); Walsingham, Chron. Maj., i, 368–70 (преувеличено); Mandements, no. 1940; Doc. Clos des Galées, i, no. 1145; PRO E403/481, m. 11 (11 декабря) (отчетность за 25 галер). Бекингем: ibid.

549

*Terrier de Loray, PJ. no. 71 (p. lxii); Walsingham, Chron. Maj., i, 372–4; Hist. Vitae, 60.

550

*Terrier de Loray, PJ. no. 71 (pp. lxii–lxiii); Foed., iv, 97; Higden, Polychron., Cont. (ii), 241; Ayala, Crón., ii, 130; Cal. Letter Books H, 153; Mems. London, 444–5. O Филпоте: Walsingham, Chron. Maj., i, 224–8, 364–6; Steel (1954), 21, 38, 43.

551

Parl. Rolls, vi, 200 (34).

552

*Terrier de Loray, PJ. no. 71; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1078, 1082, 1084, 1089, 1094–1117, 1162, 1134, 1136, 1143.

553

Froissart, Chron. (SHF), ix, 238, 239, 240, 243, 247, 251, 253–4; PRO E364/16, m. 1d (Перси). Даты Фруассара подтверждаются записями. Высадка с кораблей была завершена 22 июля: PRO E403/481, m. 11 (11 декабря). Армия находилась в Эр (38 миль от Кале) 27 или 28 июля: Inv. AD Pas-de-Calais, ii, 121.

554

Mandements, no. 1935, 1937; *Plancher, iii, PJ., no. 69; Petit, 359–60; Gr. chron., ii, 379; Froissart, Chron. (SHF), ix, 242–4, 246–7, 248, 250, 251. Порты: Foed., iv, 86. Куси: BN Clair. 30/2221; cf. 13/847, 14/923, 31/2344, 35/2640, 59/4565, 99/34, etc.

555

Desobry; Froissart, Chron. (SHF), ix, 252–5; Deschamps, Oeuvres, v, 5–7, 17, 42–3.

556

Froissart, Chron. (SHF), ix, 255, 256, 258–68; Chronographia, ii, 393–4; Inv. AC Montferrand, i, 411; Chron. premiers Valois, 286; Walsingham, Chron. Maj., i, 382–4. Даты: Itin. Ph. le Hardi, 148. Knighthoods: PRO E101/39/7.

557

BN PO 549, Bueil/14, 18, 22; 845/Conti 3; 1775, de Lure/7; 1798, Maille/43; BN PO 1868, Martel 32; 2861, Tour d'Aubergne/18; BN Clair. 8/479, 9/543, 12/131, 747, 22/1547, 1605, 30/2191, 32/2385, 35/2609, 36/2677, 70/5461, 71/5557, etc.; Petit, 360–1, 449; Inv. mobiliers Bourgogne, ii, no. 459; Froissart, Chron. (SHF), ix, 277, 284, 286; Comptes Tours, ii, no. 943. Смерть короля: BN Coll. Bourgogne 24, fol. 45vo; Gr. chron., ii, 382.

558

Christine de Pisan, Advision Cristine, 98; Gr. chron., ii, 382; Comptes hôtel, 35, 37, 208, 210; Chron. r. St.-Denis, i, 22–4.

559

Ord., vi, 26–30, 45–54; Charles's will at *Gr. chron., iii, 183–99, 219–24 (esp. 196–7, 199). Cf. P. Dupuy, Traité de la majorité de nos rois et des régences dy royaume (1655), 190–2; O. Martin, Histoire de la coutume de la prévôté et vicomté de Paris, i (1922), 172–3.

560

AN X1a 1471, fol. 382–382vo; Gr. chron., ii, 382–3; Chron. r. St.-Denis, i, 8, 24–6, 30–2, 36–8, 40; *Hist. gén. Lang., x, 1646. Клиссон был назначен коннетаблем 1 октября 1380 г.: AN K57A/17.

561

Герцог Беррийский: Chron. r. St.-Denis, i, 90. Неаполь: Gatari, Cronaca Carrarese; RISS2, xvii. 1, 181–3, 185–6; Niem, De Scismate, 39–42; Jarry (1906).

562

Chron. r. St.-Denis, i, 6–16, 26–8, 40–2, 90–2; AN X1a 1471, fol. 382vo; Ord., vi, 529–32; Froissart, Chron. (SHF), ix, 287–8; Luce (1875).  Деньги в Венсенском замке: Mandements, no. 1956.

563

Notices et extraits BN, i, 342; Ord., vii, 710–11; Finot (1889); Mirot (1905)[1], 5n1.

564

Arch. Montpellier, i, no. 1823; *L. Menard, iii, 32; Inv. AC Montferrand, i, 415; Chron. r. St.-Denis, i, 20–2; Arch. St.-Quentin, ii, no. 754 (p. 349); Choix de pièces, i, 20; Chronographia, ii, 397; Mirot (1905)[1], 21n1; Gr. chron., iii, 1.

565

Chron. premiers Valois, 289; Froissart, Chron. (SHF), x, 1; Chron. r. St.-Denis, i, 14, 16–18, 40; BN Clair. 23/120; Morice, Preuves, ii, 257–62, 291–2; Chron. Bourbon, 120.

566

Froissart, Chron. (SHF), ix, 268–70, 279–80, 287–8, x, 1–3, 18–19; Walsingham, Chron. Maj., i, 388; Chron. r. St.-Denis, i, 56–8; Froissart, Chron. (SHF), x, 18–19.

567

Froissart, Chron. (SHF), x, 4–9; Higden, Polychron., Cont. (iv), 403–4; Morice, Preuves, ii, 294–6.

568

Gr. chron., iii, 1; Chron. r. St.-Denis, i, 28–30; Chron. Bourbon, 119–20; 'Chron. Brioc.', 56; Froissart, Chron. (SHF), x, 9.

569

Chron. Bourbon, 121; Froissart, Chron. (SHF), x, 13, 17–18. Подкрепление: Parl. Rolls, vi, 188 (4); PRO E403/481, mm. 20–1 (28 февраля, 2 марта). CCR 1377–81, 485 предполагает, что призыв Бекингема о подкреплении достиг Англии в начале ноября. Нант, топография: Leguay, 171–2 and plan of the 15th-century city at 262. Париж: Gr. chron., iii, 1; Chron. r. St.-Denis, i, 34; 'Chron. Brioc.', 57; John IV, Actes, no. 354.

570

Gr. chron., iii, 1–2; Chron. premiers Valois, 291.

571

Déprez, 9–29; Geremek, 23–29; Chron. r. St.-Denis, i, 100; Le Roux de Lincy, 180; Gr. chron., ii, 143.

572

Chron. r. St.-Denis, i, 44–56; Gr. chron., iii, 2–3; Chronographia, iii, 2–3; Chron. premiers Valois, 291–2; Ord., vi, 527–8. Даты: AN X1a 1471, fol. 443; Mirot (1905)[1], 36 and n4.

573

*Coville (1894), 390; *Froissart, Chron. (KL), xviii, 558; Chron. premiers Valois, 292–3; Mirot (1905)[1], 41–5. Reports: see Chron. r. St.-Denis, i, 40; Choix de pièces, i, 58–9.

574

Ord., vi, 552–4, 564–6. Grant: Arch. admin. Reims, iii, 512–16; *Hist. gén. Lang., x, 1646; Gr. chron., iii, 11; Chron. premiers Valois, 293–4; Istore, ii, 172; Choix de pièces, i, 9–13; *Coville (1894), 391–5; Mirot (1905)[1], 51–6.

575

Ирландия: Doc. Affairs Ireland, no. 265; PRO E403/475, mm. 18, 22 (12 октября, 23 февраля); Higden, Polychron., Cont. (ii), 241, Cont. (iv), 402–3. Шотландия: Northern Petitions, nos. 115–17; Bower, Scotichron., vii, 380, 396; Hist. Vitae, 59, 60–1; Foed., iv, 96–7, 100; PRO E364/14, m. 7 (Уолтем), m. 8d (Сегрейв и Бошамп), 9d (Скирлав); PRO E403/478, mm. 25, 26, 26–7 (25 июля, 17 августа, 8 сентября).

576

Стоимость армии Бекингема. Военное жалованье за шесть месяцев (60,807 фунтов): PRO E403/475, m. 23 (22 марта); E403/478, mm. 21, 22, 23, 27, 29 (21, 23, 28, 29 мая, 26 июня, 10, 12 сентября). Расходы на доставку (15,639 фунтов): PRO E403/475, m. 23 (17 марта); E403/478, mm. 18, 19, 22, 23, 24, 28 (30 апреля, 1 мая, 2, 18 июня, 6 июля, 12 сентября); E403/481, mm. 1, 11 (1 окт., 11 декабря). Заработная плата: PRO E403/475, mm. 23, 24 (12, 23 марта); E403/478, mm. 18, 22, 28, 29, 30, 31 (30 апреля, 30 мая, 12, 13 сентября). Прочие обязательства: смета предполагает 10.000 фунтов стерлингов на подкрепление Бекингема (PRO E403/481, mm. 20–21, 22, 24 (28 февраля, 2, 13 марта, 1 апреля)) плюс примерно 2.000 фунтов на сопутствующие перевозки; 24.000 фунтов в год на Кале (Parl. Rolls, vi, 73 (15)); 5.500 фунтов стерлингов в год на Брест и 8.000 фунтов стерлингов в год на Шербур, о которых см. выше; 10.000 фунтов стерлингов, причитающихся по договору графа Марча на Ирландию, до февраля 1381 г. (PRO 101/246/13); 6.000 фунтов стерлингов для Шотландии (PRO E403/478, mm. 25, 26–7 (25 июля, 8 сентября)); и около 20.000 фунтов стерлингов для Португалии (PRO E403/481, mm. 20, 24 (23, 26 февраля, 5, 6 апреля), E403/484, m. 1, 2, 12, 13 (23, 30 апреля, 2 августа)). Итого: 278.000 фунтов стерлингов. Доходы: Ormrod (1995), 147 (fig. 23) (полные данные на сайте ESFDB/orm/engd030); Ormrod (1999), 164 (полные данные, за вычетом расходов на инкассацию, в ESFDB/orm/engd007). Парламент: CCR 1377–81, 477–8.

577

Walsingham, Chron. Maj., i, 400; Parl. Rolls, vi, 187–8, 190 (1, 3, 4, 10, 11); Foed., iv, 99.

578

Parl. Rolls, vi, 190–2 (12–16). Оценка: Eulogium, iii, 345. О более ранних оценках см. Oman, p. xii n6.

579

Parl. Rolls, vi, 199 (30); Rec. Convoc., iv, 40–3. Северные провинции ввели аналогичный налог в январе: CFR, ix, 252; Rec. Convoc. xiii, 202.

580

PRO E403/481, mm. 19, 20–1 (14, 23, 26, 28 февраля, 2 марта); E403/484, m. 13 (2 августа); E101/68/8 (200), E101/68/9 (201–12); E364/23, m. 8 (Hannay), E364/30, m. 1d (Welle); Foed., iv, 103–4.

581

Chron. Bourbon, 122–7; Froissart, Chron. (SHF), x, 19–24; Higden, Polychron., Cont. (ii), 240–1; Walsingham, Chron. Maj., i, 390; 'Chron. Britannicum', 114. Французские подкрепления: Morice, Preuves, ii, 297–8. Desertion: CCR 1377–81, 485.

582

Morice, Preuves, ii, 280–1, 298–301; Froissart, Chron. (SHF), x, 42.

583

PRO E101/68/8 (187, 200); E101/68/9 (201–12); E364/21, m. 3 (Veel & Passelew); E364/22, mm. 5d (Роше), 7d (Уэст); E403/481, mm. 20–1 (28 февраля, 2 марта); C76/65, m. 16; cf. Foed., iv, 106, и CPR 1377–81, 607 (вербовка кузнецов). Суда готовились к осаде по крайней мере до 17 марта: PRO E364/16, m. 10 (Оруэлл).

584

PRO E364/15, m. 13d (Бекингем); E364/16, m. 1d (Перси); E364/15, m. 13 (Калвли); John IV, Actes, no. 362; Froissart, Chron. (SHF), x, 25–8, 34–9, 42–3; Chron. Bourbon, 130–5. Бекингем прибыл в Ванн до 27 февраля 1381 г.: CPR 1377–81, 235; Иоанн IV покинул Ванн до 5 марта: Actes, no. 356.

585

PRO E364/15, m. 13 (Бассет); E364/15, m. 13d (Бекингем). Cf. E364/16, m. 1d (Перси), m. 6 (Венк), m. 8 (Вертейн); E364/19, m. 6 (Гастингс); PRO E101/318/32; E364/16, m. 10 (Оруэлл), m. 10d (Оруэлл). College: R. Gough, *The History and Antiquities of Pleshy (1803), 180.

586

Фелтон: PRO E364/21, m. 3 (Veel & Passelew), E364/22, mm. 5d (Роше), 7d (Уэст); John of G. Reg. (1379–83), nos. 522–3, 1095. Кембридж: PRO E403/481, m. 25 (6 апреля); Foed., iv, 118. Гонт: Foed., iv, 110–11; John of G. Reg. (1379–83), nos. 500–1, 1223; PRO E403/484, m. 3 (10 мая); E364/14, m. 11d (Херефорд). Монфор: CFR, ix, 274–5; Cal. Inq. Misc., vi, no. 23; PRO E364/21, m. 3 (Veel & Passelew). Клиссон: Froissart, Chron. (SHF), x, 169; Jones (1972), 13–19. Джоанна: PRO C76/66, m. 30; Morice, Preuves, ii, 380; Foed., vii, 360, 414; PRO C81/481/2881.

587

Deschamps, Oeuvres, i, 113, 203; cf. iii, 131–2.

588

Шаперо́н (фр. chaperon) — средневековый головной убор. Вначале представлял собой капюшон с длинным шлыком (колпаком) и пелериной, затем превратился в пышное и достаточно дорогое сооружение, напоминающее тюрбан, дополнительно украшавшийся фестонами.

В средние века (XII–XIII) шаперон был как мужским, так и женским головным убором. В XIV веке мужчины стали носить шаперон с жестким бортом. Параллельно с этим удлинился шлык, и его стали драпировать над бортом или вокруг головы таким образом, чтоб узкая часть хвоста спускалась на плечо.

Мода на ношение шаперона пришла из Бургундии, в начале XV века она охватила всю Западную Европу, и к концу того же столетия постепенно ушла, и шаперон вернулся к первоначальной, чисто утилитарной роли.

589

Inv. Arch. Bruges, ii, 367–70; 'Chron. Com. Fland.', 235; Nicholas (1987), 240–1; 'Chron. Com. Fland.', 235–6 (ненадежные даты); Froissart, Chron. (SHF), ix, 165–78, 182–6; Rek. Gent, 115; Cron. Tournay, 218–19; Istore, ii, 164, 183, 221–6; Chron. rimée, 12; Memorieboek Ghent, i, 105–8; 'Chron. Pays-Bas', 266. Справочная информация: Nicholas (1971), 138–41; Nicholas (1987), Ch. 9. О ван ден Босше: см. Nicholas (1988), 144–6.

590

Istore, ii, 164, 183–5; Froissart, Chron. (SHF), ix, 192–4, 199; Itin. Ph. le Hardi, 146; Chron. r. St.-Denis, i, 108; Dixmude, Merkw. Geb., 2–3; Cron. Tournay, 219; Chron. rimée, 13–16.

591

Chron. Rimée, 16–23; Froissart, Chron. (SHF), ix, 187–92; Cron. Tournay, 220; Istore, ii, 228; AD Côte-d'Or B11737; BN Coll. Bourgogne 21, fol. 11vo; *Rek. Gent, 441–5.

592

Froissart, Chron. (SHF), ix, 231–2; Istore, ii, 233; 'Chron. Pays-Bas', 268; Itin. Ph. le Hardi, 147.

593

Cron. Tournay, 234–5; Istore, ii, 189, 234; Froissart, Chron. (SHF), ix, 227–8, 230; Chron. rimée, 42–4.

594

Chron. rimée, 42–5, 52–5, 101; Hanserecesse, ii, 234; 'Chron. Com. Fland.', 236–8; Istore, ii, 173–4, 192–3, 236–40; Froissart, Chron. (SHF), x, 52–9; Gr. chron., ii, 380, iii, 3; Cron. Tournay, 237; *Rek. Gent, 449–50.

595

Gower, 'Confessio Amantis', Prol. ll. 499–528 (Works, ii, 18–19); Parl. Rolls, vi, 36–7 (54), 47–8 (88). Справочная информация: R. Faith, 'The "Great Rumour" and peasant ideology', The English Rising of 1381, ed. R.H. Hilton and T.H. Aston (1984), 43–73.

596

Brinton, Sermons, i, 194–200; Walsingham, Chron. Maj., i, 152–4; Parl. Rolls, vi, 275 (17); C. Petit-Dutaillis, 'Les prédications populaires. Les Lollards et le soulèvement des travailleurs anglais en 1381', Études d'histoire du moyen age dédiées à Gabriel Monod (1896), 373–88; G.R. Owst, Literature and Pulpit in Medieval England, 2nd ed. (1961), Ch. VI; Langland, Piers Plowman, i, 13–18 (B Text, Prol.).

597

Oman, 27–9, 164–6 (App. II); CFR, ix, 248–50; Parl. Rolls, vi, 324–5 (6); Anonimalle, 134–5; Brooks, 252, 254–5.

598

Anonimalle, 136–7; Walsingham, Chron. Maj., i, 412; Froissart, Chron. (SHF), x, 98, 100–2, 108.

599

Walsingham, Chron. Maj., i, 412–14; Anonimalle, 136–7; R.H. Hilton, Bond men made free (1973), 180–4; Brooks, 256, 260–7. Хаселден: Parl. Rolls, vi, 233–58 (54); CPR 1381–5, 76. Тривет: Réville, 185, 187.

600

Anonimalle, 137–9; Walsingham, Chron. Maj., i, 544–8; Knighton, Chron., 222–4; Froissart, Chron. (SHF), x, 95–7. О прошлой жизни Болла: CPR 1361–4, 470; Concilia, iii, 64–5, 152–3.

601

Saul (1997), 469; Anonimalle, 139; Froissart, Chron. (SHF), x, 108–10; Knighton, Chron., 210–12.

602

Cal. Letter Books H, 163; Oman, 165 (App. II); Tout (1920–37), iii, 364; B. Putnam, The Enforcement of the Statute of Labourers (1908), 155–6.

603

Anonimalle, 138–9; Walsingham, Chron. Maj., i, 414–16.

604

Anonimalle, 140–3, 144; Walsingham, Chron. Maj., i, 418; Westminster Chron., 4; Knighton, Chron., 214–16; Mems. London, 449–50. Хорн: *Réville, 190–8; Bird, 52–61.

605

Oman, 99–128.

606

John of G. Reg. (1379–83), nos. 530–6, 541, 548–51, 559–61, 563–4, 1096–7, 1186–8; Knighton, Chron., 230, 232–6; PRO C49/F12/11; *Walker (1991), 68–9; Anonimalle, 152–3, 155–6.

607

Anonimalle, 143–50; Froissart, Chron. (SHF), x, 109–10, 116–24; Walsingham, Chron. Maj., i, 422–40; Knighton, Chron., 212, 218–20; Westminster Chron., 4–12; Mems. London, 450–1; Eulogium, iii, 353–4.

608

Anonimalle, 149; Walsingham, Chron. Maj., i, 514–16, 544–6; Westminster Chron., 14–18; PRO E101/531/40; E364/21, m. 3 (Veel & Passelew), E364/22, mm. 5d (Роше), 7d (Уэст); E403/484, m. 8 (25 июня); CPR 1381–5, 18, 23, 69–71. Wraw: *Réville, 175–82.

609

Parl. Rolls, vi, 217–18, 221–2, 225–6 (17, 25–8, 36–7, 40).

610

1380: Foed., iv, 83–4; PRO E101/318/20, 28; 'Voyage de N. de Bosc', 327–8. 1381: Foed., iv, 122; PRO E101/318/36–38, E101/319/3; 'Voyage de N. de Bosc', 309–14, 317–27. 1382: Foed., iv, 141; Le Fèvre, Journal, 26; 'Voyage de N. de Bosc', 326; Russell, 329–30.

611

PRO E101/39/17, mm. 1–2; E101/39/18, 22; Lopes, Crón. D. Fernando, 452–3. О Гурнее: Leland, Itin., i, 159; Cuvelier, Chanson, i, 217–23. O Бошампе: Chandos Herald, Prince Noir, ll. 2250–2; Walker (1990)[1], 264.

612

'Dispacci di C. da Piacenza', 302–3; Col. doc. Murcia, xi, no. 67; Ayala, Crón., ii, 151–2; Lopes, Crón. D. Fernando, 421; Russell, 315, 318; Froissart, Chron. (SHF), x, 164–5; Choix de pièces, i, 14–20; Ayala, Crón., ii, 140–2; Valois (1896–1902), ii, 206 (но его аргументы не убеждают). Оливье  Дю Геклен: AN JJ142/189, JJ143/299; Froissart, Chron. (SHF), x, 165. Карл, инфант Наваррский: ACA reg. 1271, fol. 149; ibid., reg. 1276, fol. 96.

613

Col. doc. Murcia, xi, nos. 69–70, 72–3; Lopes, Crón. D. Fernando, 422–4, 475.

614

Lopes, Crón. D. Fernando, 425–50, 453; Col. doc. Murcia, xi, no. 78; Ayala, Crón., ii, 152–3, 204; ACA reg. 1276, fols. 44vo–46.

615

Lopes, Crón. D. Fernando, 455–6, 459–61; Valois (1896–1902), ii, 207–8; Froissart, Chron. (SHF), x, 157–8; Perroy (1933), 122.

616

Ayala, Crón., ii, 154–5; Lopes, Crón. D. Fernando, 455, 465–7.

617

ACA reg. 1276, fols. 44vo–46; Ayala, Crón., ii, 152, 153–5; Lopes, Crón. D. Fernando, 449, 463–4; Col. doc. Murcia, xi, nos. 79–81, 83, 86, 112.

618

Col. doc. Murcia, xi, nos. 79, 81, 83; Lopes, Crón. D. Fernando, 467, 471–3.

619

Parl. Rolls, vi, 247–8 (66). Сквайр: PRO E404/12/82 (10 декабря); E403/487, m. 14 (18 декабря). Португальские финансовые обязательства: Foed., iv, 94.

620

Westminster Chron., 24; Parl. Rolls, vi, 247–9 (65–70).

621

'Dispacci di C. da Piacenza', 293, 303–4; Niem, De Scismate, 42–3; 'Diario d'anonimo fiorentino', 425; Cron. siculum, 37–8; Diurnali Monteleone, 25; Bouard, 47; Valois (1896–1902), ii, 8–12; Labande, 122–5; Léonard, 462–5. О событиях в Неаполе см. также Diurnali Monteleone, 28–9; Cron. siculum, 38–9; и Gobelinus, Cosm., 89–92.

622

Le Fèvre, Journal, 8–14, 21, 23. Финансовый вклад Климента VII: ibid., 24; Valois (1896–1902), II, 24–9; Favier (1966), 614–15.

623

Le Fèvre, Journal, 3, 44; Gobelinus, Cosm., 93; *Valois (1896–1902), ii, 39 и n2 ("60.000 лошадей"), 444, 445. Компании: Labande, 141–2, 145–7.

624

E.-G. Léonard, 'La captivité et la mort de Jeanne Ire de Naples', Mélanges d'archéologie et d'histoire, xli (1924), 43–77, at *68–9, 75–7; Cron. siculum, 46; Vitae paparum, i, 486–7; 'Diario d'anonimo fiorentino', 446; Diurnali D. de Monteleone, 32–3; 'Dispacci di C. da Piacenza', 317–20. И см. Valois (1896–1902), ii, 41–60; Labande, 148–50. Хоквуд: Caferro, 220–1, 232–6, 237–40; Temple-Leader & Marcotti, 176–82.

625

Mirot (1905)[1], 64–5, 66n1.

626

Chronographia, iii, 7–8; Gr. chron., iii, 11–12; Chron. r. St.-Denis, i, 134; Choix de pièces, i, 24–6; *Coville (1894), 396–8; Mirot (1905)[1], 90–1.

627

Cochon, Chron., 162–6; Chron. premiers Valois, 298–9; *Chéruel, 544–9; Mirot (1905)[1], 98–103. Пинтуан: Chron. r. St.-Denis, i, 134.

628

Chronographia, iii, 22–6; Gr. chron., iii, 12–13; Chron. r. St.-Denis, i, 136–40; Pitti, Cron., 63–4; Mirot (1905), 115–26, 129–34. Анжуйский отель: *ibid., 129n1.

629

Chronographia, iii, 26–30, 28–9; Chron. r. St.-Denis, i, 140, 146–8; Gr. chron., iii, 13–14; Pitti, Cron., 64–5; Mirot (1905)[1], 95–7, 109–10, 127–9. Сбор: *Itin. Ph. le Hardi, 513; Auctarium Chart. Univ. Paris., i, 618. Амьен: Doc. Amiens, i, 225–6.

630

Cochon, Chron., 166–8; Chron. premiers Valois, 299–301; Gr. chron., iii, 14–15; Chron. r. St.-Denis, i, 144; Chronographia, iii, 30–1.

631

Chronographia, iii, 30–1; Chron. r. St.-Denis, i, 148–50; Chron. premiers Valois, 301; Doc. Amiens, i, 225–6.

632

Chronographia, iii, 32–3, 36–7; Chron. r. St.-Denis, i, 152–6; Chron. premiers Valois, 302; Froissart, Chron. (SHF), x, 212; Gr. chron., iii, 17–18; Choix de pièces, i, no. 18.

633

Chron. premiers Valois, 303–4; Cochon, Chron., 168; Mirot (1905)[1], 157n5; *Coville (1894), 398–401.

634

Граммонт: Froissart, Chron. (SHF), x, 142; Istore, ii, 244. Для третьей осады (июня — июля 1381): Cron. Tournay, 237–8, 239–40; Froissart, Chron. (SHF), x, 141, 145; 'Chron. Com. Fland.', 239; Istore, ii, 175, 199–200, 244–5; 'Chron. Pays-Bas', 273. Распространение: Pitti, Cron., 63; Doc. Amiens, i, 225–6.

635

Froissart, Chron. (SHF), x, 145–7, 201–8; Chron. Liégeoise de 1402, 390–1; Quicke, 312–21. Проведение рейдов: Rek. Gent, 257, 283, 284–301; Dixmude, Merkw. Geb., 10–11; Rek. Baljuws, 387. Письма о поддержке: F. Vercauteren, Luttes sociales à Liège (1943), 98.

636

Froissart, Chron. (SHF), x, 80–1, 139–40, 147, 150–1; Rek. Gent, 272–3, *451–2; Rek. Baljuws, 405–6; Vlaamsche kron., 28–33; и еще Nicholas (1988), 123–44, 153–9.

637

Vlaamsche kron., 31, 33; Froissart, Chron. (SHF), x, 140, 202–7; Rek. Baljuws, 137–45, 486.

638

Froissart, Chron. (SHF), x, 84, 260; CPR 1345–8, 9; CPR 1348–50, 568; PRO E403/462, m. 8 (6 мая); E403/493, m. 9 (30 декабря); Palmer (1972), 245–6.

639

Foed., iv, 141; Parl. Rolls, vi, 269–70, 271 (3, 9); Westminster Chron., 24; PRO E364/15, m. 4 (Херефорд); E403/487, m. 18 (10 февраля).

640

*Palmer (1972), 245–6; Parl. Rolls, vi, 269–70, 271 (3, 9); CCR 1381–5, 121–2; Foed., iv, 143; PRO E364/15, m. 7d (Кобэм); Westminster Chron., 24.

641

*Palmer (1972), 246; Froissart, Chron. (SHF), x, 207–11, 215–16; Cron. Tournay, 242; 'Chron. Pays-Bas', 275; Istore, ii, 177; Quicke, 318–19, 321. Шпионы: *Palmer (1972), 245–7.

642

Istore, ii, 204–5, 246–7, 257–8; 'Chron. Com. Fland.', 239–41; Cron. Tournay, 242–3; 'Chron. Pays-Bas', 275; Vlaamsche kron., 34–6; Gr. chron., iii, 15–17; Chron. r. St.-Denis, i, 118, 168–70; Chron. premiers Valois, 302–3; Walsingham, Chron. Maj., i, 604–8 (на основании отчетов английских купцов); Froissart, Chron. (SHF), x, 220–34 (сильно приукрашенный). Английский отряд Людовика: *Chron. rimée, 103.

643

Istore, ii, 177–8, 205–6, 247–8; Cron. Tournay, 244–5; 'Chron. Com. Fland.', 240, 241; Vlaamsche kron., 36–8; *Chron. rimée, 104. Аванпорты: Froissart, Chron. (SHF), x, 236. Ипр: Dixmude, Merkw. Geb., 12.

644

Froissart, Chron. (SHF), x, 244–9, 259–61, 272–3; Istore, ii, 178, 206, 258; Cron. Tournay, 243–4; Chron. r. St.-Denis, i, 170–2.

645

CCR 1381–5, 53; Lopes, Crón. D. Fernando, 559.

646

Парламент: Parl. Rolls, vi, 269–70, 271–2 (1–4, 9–11); CCR 1381–5, 133–4. Финансы: Steel (1954), 46, 436, 455; Foed., iv, 147. Фландрия: PRO E101/319/2. Фогаса: Dipl. Corr., 19, 192; Foed., iv, 149.

647

Chronographia, iii, 34–5; Froissart, Chron. (SHF), x, 238–9, 250–1, 261; Istore, ii, 207, 248–9.

648

Jurades de Bergerac, i, 75 (письмо сенешаля Перигора); *Froissart, Chron. (KL), xviii, 543–5 (ошибочно датированный 1376 год); Foed., iv, 147–8; Le Fèvre, Journal, 37.

649

Конференция: PRO E101/319/4; Walsingham, Chron. Maj., i, 806; Chron. r. St.-Denis, i, 124–6. Посол Карла VI Жан де Рье находился в Кастилии в конце 1381 года: ACA reg. 1271, fol. 174. Гилберт находился в Лондоне с 29 июня по 6 июля: PRO E101/319/4. Решение должно было быть принято в течение этой недели. Гонт выехал из Лондона в центральную Англию до 11 июля и вернулся только в октябре: Goodman (1992), 93. Письмо Ричарда II от 26 августа к Педро IV Арагонскому показывает, что к этому времени правительство решило поддержать планы Гонта: Dipl. Corr., 19. Oudenaarde: PRO E101/318/9; E403/490, m. 9 (11 июля); cf. Rek. Gent, 306. Fogaça: Foed., iv, 149. Перемирие: Chron. r. St.-Denis, i, 124–6.

650

ACA reg. 1274, fol. 27vo; Lopes, Crón. D. Fernando, 475–6.

651

Froissart, Chron. (SHF), x, 159–64; Lopes, Crón. D. Fernando, 466–7, 519–21; Walsingham, Chron. Maj., i, 656.

652

Lopes, Crón. D. Fernando, 471–2, 487–520, 523. О Жуане Ависском: Lopes, Crón. D. Pedro, 93, 275, 277–8.

653

Lopes, Crón. D. Fernando, 470; cf. Ayala, Crón., ii, 157 (давая оценку в 2.000 в июле); Froissart, Chron. (SHF), x, 184–91. Казначейские обязательства: Provas casa r. portuguesa, i, 388.

654

Lopes, Crón. D. Fernando, 559; Ayala, Crón., ii, 156, 204–5.

655

Lopes, Crón. D. Fernando, 523–4; Ayala, Crón., ii, 157. Силы сторон: ibid., и Lopes, Crón. D. Fernando, 470, 531–2. Маршрут Джона: Suarez Fernandez (1977), i, 398.

656

Froissart, Chron. (SHF), x, 192–3; Lopes, Crón. D. Fernando, 531–2.

657

Lopes, Crón. D. Fernando, 523–4, 534–6, 561; Ayala, Crón., ii, 158–60; Suarez Fernandez (1977), i, 97–101.

658

Quadro elementar, i, 248–9; Lopes, Crón. D. Fernando, 541–4. Изгнанники: Russell, 343n1. Саутери: PRO E403/505, m. 12 (24 ноября).

659

PRO E101/319/4; Chron. r. St.-Denis, i, 174–8; Chronographia, iii, 38–9; Chron. premiers Valois, 304–5; Chron. r. St.-Denis, i, 178. Дата проведения Совета в Компьене: 'Séjours', 416; Itin. Ph. le Hardi, 152. Сбор: BN PO 2987, Vienne/52.

660

Foed., iv, 153; Dipl. Corr., 19–20; CCR 1381–5, 210–11.

661

Гонт: Goodman (1992), 93; PRO E403/490, mm. 13, 14, 15 (13 сентября). Фогаса: PRO E403/493, m. 3 (30 окт.); CPR 1381–5, 191, 216. Фландрия: PRO E101/319/2, 6; Rek. Gent, 344; Rek. Gent, 329; Parl. Rolls, vi, 280 (3); Walsinghman, Chron. Maj., i, 624; Foed., iv, 153.

662

Walsingham, Chron. Maj., i, 490–4, 626; Froissart, Chron. (SHF), xi, 91; Dipl. corr., 10–11, 187; Wykeham, Reg., ii, 198–211.

663

Walsingham, Chron. Maj., i, 572, 620–4.

664

Берли: Saul (1997), 113–14. Поул: ODNB, xliv, 709–10; Parl. Rolls, vi, 226 (38).

665

Westminster Chron., 112.

666

'Séjours', 417; Istore, ii, 207; Gr. chron., iii, 18. Хелчин: 'Chron. Pays-Bas', 276; Froissart, Chron. (SHF), x, 249–50. Задержка: BN PO 2987, Vienne/52.

667

Parl. Rolls, vi, 281–4, 289, 296–7 (9–13, 15, 23, 46).

668

Gr. chron., iii, 20–3; *Cron. Tournay, 357–8; Froissart, Chron. (SHF), x, 274–5; Cartul. Artevelde, 364–5, 368–70; Rek. Gent, 330, *462.

669

Gr. chron., iii, 23; Chronographia, iii, 39; *Rek. Gent, 461–3. Войска: BN Clair. 15/996, 19/1303, 36/2740, 58/4427, 60/4623, etc. Даты: 'Séjours', 417; AD Côte d'Or B1460, fols. 143–3vo.

670

PRO E403/493, mm. 3, 4 (25, 31 окт., 4 ноября); C76/67, m. 22; Froissart, Chron. (SHF), x, 264, 267–9, xi, 27–8, 68–9; Westminster Chron., 30.

671

'Séjours', 417; Istore, ii, 209–10; Chronographia, iii, 39. O Карле: Chron. r. St.-Denis, i, 22–4; Comptes Écurie, i, 38; Gr. chron., iii, 23; Istore, ii, 210–11; Froissart, Chron. (SHF), x, 254 (расценки).

672

Gr. chron., iii, 24–5; Pitti, Cron., 60–1; Ayala, Crón., ii, 164; Chronographia, iii, 40–1; Istore, ii, 211. Бургундский контингент: AD Côte d'Or B1460, fols. 144–58. Его финансы: BN Coll. Bourgogne 53, fols. 3vo, 4, 222; Inv. mobiliers Bourgogne, ii, nos. 594–721.

673

*Froissart, Chron. (KL), x, 467–8; *Mirot (1905)[1], 162–4, 166n2, 170–5; *Duмая, 169–70, 170–1; Froissart, Chron. (SHF), xi, 32–3. О прошлом Николя: Gr. chron., i, 221, iii, 43; Chron. r. St.-Denis, i, 240.

674

Froissart, Chron. (SHF), x, 286–8, 291–3. Борьба в Ипре: *Rek. Gent, 454–7; Rek. Baljuws, 275–7.

675

Gr. chron., iii, 25–30; Istore, ii, 211–13, 249–50; Chron. r. St.-Denis, i, 192–202; Froissart, Chron. (SHF), xi, 1–5, 8–26, 28–32, 33–5; Chronographia, iii, 41–2; Chron. Bourbon, 168–9; Dixmude, Merkw. Geb., 14; Cron. Tournay, 248; 'Séjours', 417; Vandenpeerenboom, vii, 395–9.

676

Gr. chron., iii, 27–8; Istore, ii, 213; Chron. Bourbon, 169–70; Liv. mirac. Ste.-Catherine, no. 58.

677

Froissart, Chron. (SHF), xi, 27–8, 38–9, 41–59; Rek. Gent, 331, 335; Istore, ii, 180–1, 214–16, 250–3; Cron. Tournay, 249–52; Chron. Bourbon, 170–4; Chron. premiers Valois, 306–7; Pitti, Cron., 60–2; Ayala, Crón., ii, 164–5; Gr. chron., iii, 30–1; Chron. r. St.-Denis, i, 208–28; Chronographia, iii, 43–6. Телохранители: BN Fr. n.a. 20528, fols. 129, 135. Расчленение на колесе: Rek. Baljuws, 286.

678

Cron. Tournay, 254; Froissart, Chron. (SHF), xi, 59, 61–4; Chron. premiers Valois, 307; Chron. r. St.-Denis, i, 224; Gr. chron., iii, 31–2, 34–5; Pitti, Cron., 62; *Chron. rimée, 106–9; Hanserecesse, ii, 309–10; Cron. Tournay, 252–3; Rek. Baljuws, 104–6, 114, 240, 245, 250, 287–9, 433–4, 489–90, 492, 497–8, 533–4, 536–7, 544.

679

Gr. chron., iii, 33–8; Froissart, Chron. (SHF), xi, 61–2, 66–8, 69–70, 72–3; *Froissart, Chron. (KL), x, 494–6; Chron. r. St.-Denis, i, 228–30; Istore, ii, 181, 217–18, 253; Cron. Tournay, 253, 254; Дешан: Oeuvres, i, 201–2, cf. 92–7. Герцог Бургундский расплатился со своими войсками 20 декабря: AD Côte d'Or B1460, fol. 143vo.

680

*Chron. rimée, 106–9. Cf. *Froissart, Chron. (KL), x, 495; Froissart, Chron. (SHF), xi, 73–4, 112–13; Cron. Tournay, 257; Walsingham, Chron. Maj., i, 672 (Гравелин).

681

Hanserecesse, ii, 309; Walsingham, Chron. Maj., i, 652; Froissart, Chron. (SHF), xi, 83–5; *Lefranc, 440; Rek. Baljuws, 104, 105 (казни). Об английском сообществе: Nicholas (1979). Staple: CCR 1381–5, 185, 188, 265; Groot Charterboek der Graven van Holland en Zeeland, ed. F. van Mieris, iii (1755), 383–4 (ошибочно датировано); Bronnen tot de Geschiedenis van den Handel met Engeland, ed. H.J. Smit, i (1928), 345–7. Общий экспорт шерсти по всем направлениям снизился в 1382–83 годах примерно на четверть: Carus-Wilson & Coleman, 51. Prices: Lloyd (1973), 46.

682

'Ann. Arch. Datini', xii, 32; *Chron. rimée, 107; Gr. chron., iii, 29, 37; Froissart, Chron. (SHF), xi, 73.

683

Gr. chron., iii, 39–53; Chron. r. St.-Denis, i, 230–48; Chronographia, iii, 47–52; Pitti, Cron., 66–7; Chron. premiers Valois, 308–11; Froissart, Chron. (SHF), xi, 74–81; Chron. Bourbon, 175–9; Ord., vi, 685–8; Mirot (1905)[1], 179–95.

684

Chron. r. St.-Denis, i, 242, 246–8; Gr. chron., iii, 44, 48–52; Ord., vii, 746–51.

685

Chron. r. St.-Denis, i, 248–54; Mirot (1905)[1], 196–7, 201; Froissart, Chron. (SHF), xi, 81–2; Hist. gén. Lang., ix, 914, x, 124–5; *Rouquette, 497–8; Inv. AC Toulouse, 474; Dognon, 616–18; Lehoux, ii, 154–6; Rey (1965), i, 166–7, 324–5.

686

CPR 1381–5, 256; Foed., iv, 156; *Perroy (1933), 408; *Dias Arnaut, 336–48; PRO E403/493, m. 14 (13 февраля); Parl. Rolls, vi, 318 (22). В своем завещании от 1398 года Гонт распорядился не выплачивать долги, возникшие в результате кампании: *Armitage-Smith, 422.

687

Walsingham, Chron. Maj., i, 662–4; Knighton, Chron., 324, 330–2; Westminster Chron., 32–6; Eulogium, iii, 356–7; Froissart, Chron. (SHF), xi, 87. Imposters: Foed., iv, 163. Новобранцы: см. письма о защите PRO C76/67, mm. 16–18.

688

Foed., iv, 157–8; Parl. Rolls, vi, 309–10 (3); Istore, ii, 218, 221, 254, 281. Аккерман: Foed., iv, 158–8; PRO E403/493, m. 18 (18 марта), E403/496, mm. 4, 8 (1 мая, 8 июля); Rek. Gent, 345; *Chron. rimée, 110–11. Аарденбург: 'Chron. Com. Fland.', 242; Froissart, Chron. (SHF), xi, 82–3.

689

Parl. Rolls, vi, 309–10, 311–13 (3, 9–11), 316–18 (20–22), 332 (18); Westminster Chron., 32–4, 34–6; Walsingham, Chron. Maj., i, 662; Eulogium, iii, 356.

690

Parl. Rolls, vi, 317–18 (20–1); Walsingham, Chron. Maj., i, 664–6; *Russell, 567. Money: PRO E403/493, m. 17 (17 марта), E403/496, m. 6 (9 мая); Lunt, ii, 543.

691

Lopes, Crón. D. Fernando, 547, 559, 561–80; *Dias Arnaut, 357–95. Cost: Col. doc. Murcia, xi, nos. 124, 133.

692

PRO E403/499, m. 21 (31 марта); Walsingham, Chron. Maj., i, 670–2; Foed., iv, 164, 165; 'Medieval Treatise', 359–60; Walsingham, Chron. Maj., i, 670–2. Оценки в Gr. chron., iii, 53 (8.000 в начале кампании, основываясь на данных французской разведки) и Froissart, Chron. (SHF), xi, 114 (3.000 ожидающих в Англии в начале июня), в целом соответствуют 8.000 лучников и 3.500 латников, о которых сообщал посол Ричарда II к королю Арагона: *Russell, 567.

693

'Medieval Treatise', 360–1; Walsingham, Chron. Maj., i, 672–84; Westminster Chron., 38–40; Hist. Vitae, 77–8; Istore, ii, 282–3, 285–6, 293–4; 'Chron. Com. Fland.', 242; Dixmude, Merkw. Geb., 17–18; Froissart, Chron. (SHF), xi, 95–7, 102–11; Cron. Tournay, 258–9; BN Fr. 25705/44, 45. Фламандская миссия: PRO E403/496, mm. 5, 6, 12, 14 (7, 9 мая, 14, 29 июля); E403/499, mm. 12, 13 (13 декабря, 9 января). Все тринадцать получили выплаты из казначейства на свои расходы до 10 апреля, но только семь после этого. Я делаю вывод, что остальные шесть – это те, кто упоминается как советники Диспенсера по вопросам кампании: см. Froissart, Chron. (SHF), xi, 94 and Parl. Rolls, vi, 333 (19).

694

Istore, ii, 287–8, 294–6, 309, 310–11; Dixmude, Merkw. Geb., 18. Решение: Parl. Rolls, vi, 333 (19); Walsingham, Chron. Maj., i, 686.

695

Istore, ii, 286–7, 288–9, 290, 293–4, 305, 308–9, 309–10; Froissart, Chron. (SHF), xi, 112; Dixmude, Merkw. Geb., 18; Vandenpeereboom, v, 4–8.

696

Istore, ii, 288–9, 296–9, 311–15; Walsingham, Chron. Maj., i, 690–2.

697

Parl. Rolls, vi, 333–4 (19); Walsingham, Chron. Maj., i, 686, 688, 692; Westminster Chron., 44; Mems. London, 479–80.

698

BL Add. Chart. 3345, 6749; BN Fr. 25705/47, 49, 50; BN Fr. 32510, fols. 250–251vo; BN Clair. 67/72; Parl. Rolls, vi, 334 (19, 20); Westminster Chron., 40.

699

Istore, ii, 289–91, 299–301, 316. Предварительное соглашение: *Perroy (1933), 407.

700

Gr. chron., iii, 55; Itin. Ph. le Hardi, 159; Istore, ii, 284, 301–5, 316–20, 332; Chronographia, ii, 57; Walsingham, Chron. Maj., i, 692–4; Knighton, Chron., 326.

701

Parl. Rolls, vi, 334 (19), 336–7 (22); Istore, ii, 291, 305–6, 320; Walsingham, Chron. Maj., i, 694–6; Westminster Chron., 44; Froissart, Chron. (SHF), xi, 122–3.

702

John of G. Reg. (1379–83), no. 909; PRO E403/496, m. 15, 16 (15, 25 сентября); Westminster Chron., 48.

703

Chron. r. St.-Denis, i, 262; Chronographia, ii, 57; Gr. chron., iii, 55–6; Istore., ii, 324–7. Цифры частично подтверждены счетами военных казначеев: BN Fr. 7858, fols. 221–253vo; Fr. 32510, fols. 250–70.

704

Itin. Ph. le Hardi, 159–60; 'Séjours', 420–1; Chronographia, ii, 57–8; Gr. chron., iii, 56–9; Istore, ii, 323–4, 327–8; Pitti, Cron., 69–70; Parl. Rolls, vi, 331 (17).

705

Walsingham, Chron. Maj., i, 702–4; Foed., vii, 408–11; Westminster Chron., 48; Parl. Rolls, vi, 337 (23); PRO C76/68, mm. 21, 20, 19, 18; E403/496, m. 15 (15 сентября); E403/499, m. 17 (3 марта); E101/39/29. Бурбур: Itin. Ph. le Hardi, 160.

706

Pitti, Cron., 70–1; Walsingham, Chron. Maj., i, 696–700; Knighton, Chron., 326–8; Gr. chron., iii, 59–60; Istore, ii, 335; Froissart, Chron. (SHF), xi, 136–8, 145–50; Chron. Bourbon, 186–7; Itin. Ph. le Hardi, 160. Соглашение: John IV, Actes, no. 462. Пленные: Rec. ord. Pays-Bas, ii, no. 372. Оплата: Westminster Chron., 45–6; Parl. Rolls, vi, 338–41 (24–5); Bibl. Arsenal MS 4522, fols. 4–4vo.

707

Parl. Rolls, vi, 328–30 (15), 336–41 (22–5); John IV, Actes, no. 463; Walsingham, Chron. Maj., i, 700–2; Westminster Chron., 46; Gr. chron., iii, 60–1; Istore, ii, 330. Хронология: Morice, Preuves, ii, 471–2 (гонорар за оборону границы в конце кампании); Itin. Ph. le Hardi, 160.

708

Pitti, Cron., 70; Chron. r. St.-Denis, i, 284–94; Froissart, Chron. (SHF), xi, 149–50; Chron. Bourbon, 187. Общая сумма, выплаченная Гийомом д'Энферне, главным казначеем армии, составила 1.550.848 ливров: Bibl. Arsenal MS 4522 (Предпосылки), fol. 10vo. Расходы другого военного казначея, Жана ле Фламента, неизвестны, но они, несомненно, были меньше: см. BN Fr. 32510, fols. 260–270. Займы: см. BN PO 322, de Besames/2; 495, Bray/17; 1090, Eury/4; 1243, Frere/3; 1725, de Linières/15; 2289, Picquet/3; 2957, Venderesse/2.

709

Istore, ii, 329–30; Cron. Tournay, 261–2; 'Chron. Pays-Bas', 280–1; Walsingham, Chron. Maj., i, 710–12; Foed., vii, 412, 417; Parl. Rolls, vi, 337 (23); Westminster Chron., 48–50.

710

Westminster Chron., 522; PRO E403/499, m. 9 (9 окт.); *Russell, 567; Dipl. Corr., 194–5; *Perroy (1933), 407–8; Parl. Rolls, vi, 327 (13), 328–41 (15–25); CCR 1381–5, 350, 351, 351–2, 368–9; CPR 1381–5, 368–9; CFR, x, 33–4.

711

Parl. Rolls, vi, 323–4 (4), 371 (18).

712

John of G. Reg., nos. 564, 643.

713

Каррик: Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 9; Exch. R. Scotland, ii, 554, 587, 621–2; Foed., vii, 403–4; John of G. Reg. (1379–83), no. 1186; Rot. Scot., ii, 38; M. Brown, 69–70. Рейды: Westminster Chron., 40–2, 50; Walsingham, Chron. Maj., i, 706, 714; Foed., vii, 403–4. Орлеанский договор: Foed., iv, 167–8, vii, 406–7; 'Voyage de N. de Bosc', 332–3; Parl. Rec. Scot., 131–2; 'Séjours', 419 (date).

714

Froissart, Chron. (SHF), xii, 6–7; Westminster Chron., 54, 62; Nightingale, 279–81; Ormrod (1999), 161–2.

715

Foed., vii, 412–15, 417–18; Westminster Chron., 48–50, 54–6, 524; Parl. Rolls, vi, 337 (23); Walsingham, Chron. Maj., i, 712–14; PRO E364/18, m. 3 (Монтегю).

716

'Voyage de N. de Bosc', 328–30; BN Fr. 7619, fols. 191–192vo; Westminster Chron., 48–50, 524; Gr. chron., iii, 61; Parl. Rolls, vi, 371 (17); Cron. Tournay, 263; Hist. gén. Lang., x, 1691–2 (предложение сделать Гонта герцогом Аквитанским; cf. Deschamps, Oeuvres, iii, 63); Istore, ii, 331, 336; Froissart, Chron. (SHF), xi, 154–6 (объединяет сессии в январе и августе — сентябре 1384 г.); Foed., vii, 418–22. Даты: PRO E364/17, m. 2 (Бошамп), m. 5 (Епископ Херефордский, Скирлав, Шеппи), m. 5d (Холлад); BN PO 549/Bueil, 97. Лелингем: Chron. r. St.-Denis, i, 343, ii, 74–6.

717

Gr. chron., iii, 62; Plancher, iii, 73–4. Брабант: Laurent & Quicke, 81–6.

718

AD Côte-d'Or B11751; Vandepeereboom, ii, 324–37; Inv. Arch. Bruges, iii, no. 658; Rec. Ord. Pays-Bas, i, no. 27. Groot Kasteel: Inv. mobiliers Bourgogne, ii, nos. 1069, 1071, 1084; Inv. AD Nord, i (2), 352–3; Nieuwenhuysen, ii, 436–41; Paviot (1995)[1], 281–3. Топография: R. Laurent, 135–42. Уденарде: Cron. Tournay, 264; 'Chron. Com. Fland.', 244; Istore, ii, 350, 363; Froissart, Chron. (SHF), xi, 179–81.

719

PRO E364/18, m. 3 (Монтегю, Нортумберленд); E101/40/5; Fordun, Chron., 383; Westminster Chron., 58; Bower, Scotichron., vii, 394–6; Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 18–19; Knighton, Chron., 332–4. O Лохмабене: Cal. Doc. Scot., iv, nos. 223, 231; Northern Petitions, no. 113. Посольство Франции: Foed., vii, 423; BN PO 1246/Fresnel 5, 7; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1191, 1193; 'Voyage de N. de Bosc', 333; Froissart, Chron. (SHF), xi, 165, 166–8, 173. Рейд Гонта: Walsingham, Chron. Maj., i, 718–22; Westminster Chron., 66; Knighton, Chron., 334; Bower, Scotichron., vii, 396, 402; Parl. Rec. Scot., 133, 134. Участие Кембриджа: Parl. Rolls, vi, 365 (9). К 23 апреля англичане отступили в Нортумберленд: Foed., vii, 425.

720

Lopes, Crón. D. Fernando, 591–3, 601–3, 611–12; Ayala, Crón., ii, 175–8, 181–2.

721

Ayala, Crón., ii, 182–3; Lopes, Crón. D. Fernando, 593–7, 602–3, 605–10; Crón. D. João, i, 5, 10–13.

722

Lopes, Crón. D. João, i, 3–40, 46–50, 54–5, 69–72, 104–5; Ayala, Crón., ii, 175, 179–81, 183–4, 187. Хуан I в Гуарда: Suarez Fernandez (1977), i, 169.

723

Lopes, Crón. D. João, i, 50–1, 110–13, 141–2; Ayala, Crón., ii, 176, 187–8, 189, 192–3; Santarém, Quadro elementar, i, 262.

724

Le Fèvre, Journal, 51, 53, 54; Foed., vii, 439–41; Ayala, Crón., ii, 189–90; *Lopes de Meneses, 248; BN PO 2087/Nade 3; BN PO 2030/Montmaur 11. O Монморе: *Gr. chron., iii, 163–76; Doc. Clos des Galées, i, nos. 868, 1344, 1459, 1460, 1483–4, 1501, 1547.

725

Lopes, Crón. D. João, i, 83–4, ii, 181; CCR 1381–5, 358.

726

Ayala, Crón., ii, 189–90, 193–8; Lopes, Crón. D. João, i, 86–91, 116–23, 184–95; Col. doc. Murcia, xi, nos. 143, 146–7.

727

Parl. Rolls, vi, 362–3 (3–4).

728

Parl. Rolls, vi, 365 (9); Westminster Chron., 66–80; Walsingham, Chron. Maj., i, 722–6. Интересы Арундела в области шерсти: Goodman (1971), 109, 114.

729

Parl. Rolls, vi, 365–6, 370–1 (10, 16–18); Westminster Chron., 82–4.

730

Froissart, Chron. (SHF), xi, 166–74, 170–1; Cron. Tournay, 262 ("по разрешению короля"); Walsingham, Chron. Maj., i, 728; Westminster Chron., 86, 100; Rot. Scot., ii, 63; Excerpta Historica, 142–4; PRO SC1/56/96 (сентября). Шарни: Gall. Reg., ii, no. 5871. Блези: *Froissart, Chron. (KL), xx, 329; Hist. gén. Lang., x, 1812, 1814. Джеймс, граф Дуглас: Bower, Scotichron., vii, 402. Перемирие: PRO E403/502, m. 10 (2 июля); Foed., vii, 434–5; Froissart, Chron. (SHF), xi, 169–70, 171–5.

731

Rot. Scot., ii, 66–8; Parl. Rolls, vii, 25 (33). Стоимость (Эдуард III): PRO E101/68/6 (140, 142); E101/73/1 (21); E364/9, m. 14 (Стэплтон); E364/10, m. 5 (Перси); E364/13, m. 5 (Масгрейв); E364/25, m. 3 (Кервен); Kirby, 138. Cost (1384): BL Cotton Chart. 16/64. Стоимость немного снизилась в 1385–86 гг.: PRO E101/68/239, 242; E101/73/2 (29–35); E364/22, m. 5d (Диспенсер и Дрейтон); E364/23, m. 7 (Темпест и Толбот); E364/32, m. 5d (Суинберн); E364/33, m. 3 (Суинберн). Замки: Brown, Colvin & Taylor, 568–9, 599, 819–20.

732

Froissart, Chron. (SHF), xi, 176.

733

'Voyage de N. de Bosc', 331–41; *Hist. gén. Lang., x, 1691–2.

734

Deschamps, Oeuvres, iv, 55, v, 48–9, 79–80. Ср. инструкции для британских военнослужащих во Франции (разработанные Министерством иностранных дел, 1944): «Французы более вежливы, чем большинство из нас. Не забывайте обращаться к ним "месье, мадам, мадемуазель", а не просто "Эй!"».

735

Parl. Rolls, vi, 384–5 (4); Foed., vii, 441–3, 444–5; Westminster Chron., 88, 98; Deschamps, Oeuvres, iii, 62–4; Froissart, Chron. (SHF), xi, 154 (объединяет сессии в январе и августе — сентябре 1384 г.); 'Voyage de N. de Bosc', 342. Об отношении к Кале в проекте договора можно судить по следующим фактам в Parl. Rolls, vi, 371 (17).

736

Foed., vii, 444; Westminster Chron., 98, 104. Большой Совет: PRO E403/502, m. 12 (15 июля); E403/505, m. 1 (4 окт.). Парламент: CCR 1381–5, 586–7, 599–600; Parl. Rolls, vi, 384 (2), 386–7 (10). Субсидия на канцелярский персонал: Rec. Convoc., iv, 82. Ibid., iv, 81 запись о том, что парламент все еще заседал 17 декабря, после того, как Палата Общин согласовала свои расходы.

737

Каррик: Acts Parl. Scot., i, 186. Бервик: Westminster Chron., 104; Walsingham, Chron. Maj., i, 734.

738

Экспорт шерсти в 1384–85 гг. составил 57% от экспорта в предыдущем году и 68% от среднего пятилетнего уровня: Carus-Wilson & Coleman, 51–2. О влиянии на доходы см. Ormrod (1999), 177 (Fig. 8.7).

739

Ayala, Crón., ii, 195–6, 199–200; Lopes, Crón. D. João, i, 220–31, 271–6, 268–71, 288, 290–3; *Sandoval, 58–60; Col. doc. Murcia, xi, nos. 143–4, 148–9, 153; ACA reg. 1289, fol. 28vo–29.

740

Foed., vii, 436; Lopes, Crón. D. João, i, 84; CCR 1381–5, 549–50, 552; CCR 1385–9, 22, 31; CPR 1385–9, 9. Рекруты: Froissart, Chron. (SHF), xii, 138; Lopes, Crón. D. João, i, 84, ii, 11–12; Foed., vii, 453, 455, 472–3. Russell, 369–73, 375–6, 385 недооценивает их количество. PRO C81/1018–1033 и PRO C76/69 запись о 182 охранных грамотах, выданных в период с августа 1384 по март 1385 г. солдатам, набранным для Португалии. Несколько человек не выполнили свои обязательства. За охранными грамотами обычно обращались не безземельные мужчины, да и не все землевладельцы. Не было выдано ни одной охранной грамоты лучникам, которых, несомненно, набирали в значительном количестве.

741

Col. doc. Murcia, xi, nos. 148 (p. 297), 189 ("воинов, которых король Франции, наш брат, присылает нам на помощь"); Froissart, Chron. (SHF), xii, 124–7; Ayala, Crón., ii, 201, 203–4, 232, 237; Chron. r. St.-Denis, i, 438–40; ACA reg. 1749, fols. 100, 142; 'Ann. Arch. Datini', xii, 81.

742

Brandon, 'Chron.', 2–3; 'Chron. Com. Fland.', 244–5; Froissart, Chron. (SHF), xi, 182, 311. Пенсия: PRO E403/499, m. 13 (8 января), E403/505, mm. 12, 16 (24 ноября, 20 декабря). O ван Херцеле: Haegeman, 78.

743

Foed., vii, 448–9; Froissart, Chron. (SHF), xi, 182–3; PRO E403/505, m. 12 (1 декабря), E403/508, m. 18 (15 июля); C76/69, m. 14; Haegeman, 145n120, 146n123; Brandon, 'Chron.', 5.

744

Valois (1896–1902), ii, 81–6, 91–112; Le Fèvre, Journal, 56, 60–7, 73–4, 77, 78–80, 87; Choix de pièces, i, 58–9; Durrieu (1880)[1].

745

Chron. Bourbon, 181–2; *Terrier de Loray, PJ nos. 89–90; *Plancher, ii, PJ no. 112 (относящиеся к субсидии, предоставленной бургундскими Штатами в ноябре 1384 г.: см. ibid., iii, PJ nos. 81, 84 и BN Coll. Bourgogne 53, fol. 34); Froissart, Chron. (SHF), xi, 281 (Цитата из Клиссона); Walsingham, Chron. Maj., i, 764.

746

Rey (1965), i, 261–2, 325–6, 390–404. Талья: *Bréard, PJ. no. 58 (pp. 100–3); Doc. Clos des Galées, i, no. 1198.

747

PRO E403/505, m. 19 (11, 16 февраля); Westminster Chron., 110–12; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 16. '600 транспортных судов': Walsingham, Chron. Maj., i, 752.

748

Hist. Vitae, 85–6; Walsingham, Chron. Maj., i, 750, 754–6; Westminster Chron., 110, 114–16.

749

Chron. r. St.-Denis, i, 348–50. Дата: см. маршруты основных участников, Itin. Ph. le Hardi, 175–6; Lehoux, iii, 467; Troubat, ii, 796; Назначение Жана де Вьенна было официально оформлено 16 марта: *Terrier de Loray, PJ no. 92; а Людовика Бурбонского 17 марта. Армия Вьенна: Terrier de Loray, PJ nos. 90, 92. На 183 кораблях находилось 1.615 всадников, что составляло 8,3 человека на судно: см. Terrier de Loray, PJ., nos. 101, 104, 111, 115, 116. Такое же соотношение для 600 кораблей, выделенных, согласно английским отчетам, для второй армии (Walsingham, Chron. Maj., i, 752) указывает на то, что их численность составляла около 5.300 всадников. Для их назначения, см. Froissart, Chron. (SHF), xi, 240, 281 и Cron. Tournay, 276. Их информация подтверждается отсутствием какого-либо специального оборудования, подобного тому, что было построено в 1386 году, для высадки на вражеское побережье; а также почти полным отсутствием подготовки к обороне английского побережья: см. ниже. Герцог Бурбонский: Titres Bourbon, no. 3602; Chron. Bourbon, 136–7. Фландрия и Гент: Froissart, Chron. (SHF), xi, 199–200; Cron. Tournay, 274–5; Inv. mobiliers Bourgogne, ii, nos. 840–1040.

750

Doc. Clos des Galées, i, nos. 1203–5, 1207, 1209, 1213–29, 1231–51, 1253–5, 1257–85, 1288–93, 1296–1309, 1312–40, 1350–4, 1355–61; *Bréard, PJ. nos. 64, 74, 77; *Terrier de Loray, PJ. no. 98, Mirot (1915), 275–85.

751

Terrier de Loray, PJ no. 115; Walsingham, Chron. Maj., i, 752, 770; Roncière, ii, 71–2; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1237, 1285, 1294, 1306–8, 1310, 1313, 1342–3, 1354, ii, no. 72; Inv. AD Nord, vii, 209; Ayala, Crón., ii, 203–4; Mirot (1915), 272–3.

752

Ord., vii, 123–4, 759; Chron. r. St.-Denis, i, 346–8; Juvénal, Hist., 45; BN Fr. 7619, fols. 229–231vo; *Palmer (1968)[3), 422–5; Chron. r. St.-Denis, i, 350.

753

Laurent & Quicke, 118–36; Vaughan, 86–8. Праздники: Froissart, Chron. (SHF), xi, 193–5; Istore, ii, 384–6; 'Voyage de N. de Bosc', 345.

754

'Voyage de N. de Bosc', 343–7; Itin. Ph. le Hardi, 176–7; Foed., iv, 466, 470. Большой Совет: PRO E403/508, mm. 6, 9 (9, 18 мая).

755

Froissart, Chron. (SHF), xi, 199–202, 218–21; Brandon, 'Chron.', 5–6; Walsingham, Chron. Maj., i, 738. Бирвлит: BN Clair. 48/3561, 79/6221. Лондонская миссия: Brandon, 'Chron.', 6; PRO E403/508, m. 17 (8 июля). O Куденберге: Perroy (1930).

756

PRO E101/40/9; E101/68/10 (240, 241); E364/20, m. 5 (Рэддингтон), m. 7 (Перси); C76/69, mm. 12, 10; E403/510, m. 10 (17 ноября); CPR 1385–9, 73.

757

Hanserecesse, iii, nos. 198, (esp. para. 7), 200, 203–5, 403, 407–8; Chron. r. St.-Denis, i, 360–2; PRO E403/508, m. 7 (12 мая); E364/35, m. 2d (Ханней и Уорблингтон); Walsingham, Chron. Maj., i, 752–4. Топография: R. Laurent, 2–5, 90–6, 136–43.

758

*Terrier de Loray, PJ., nos. 101, 104, 110–11, 115, 116; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1207, 1252, 1264, 1275; Inv. mobiliers Bourgogne, ii, nos. 1178–83; Fordun, Chron., 383; Chron. r. St.-Denis, i, 360–2; Walsingham, Chron. Maj., i, 752–4; Bower, Scotichron., vii, 402–3; Froissart, Chron. (SHF), xi, 213; Cron. Tournay, 273.

759

Westminster Chron., 120; PRO E403/508, m. 2 (19 апреля); Rot. Scot., ii, 70–1, 73; Foed., vii, 473, 474–5. Cf. Richard's itinerary in Saul (1997), 470.

760

Cron. Tournay, 275, 280; Brandon, 'Chron.', 6; PRO C76/70, m. 39; E364/30, m. 4 (Херефорд); E403/508, m. 18 (15 июля).

761

Foed., vii, 471–2, 473, 474–5. Скутагий: PRO E403/508, mm. 12, 18 (15 июня, 11 июля); Parl. Rolls, vii, 26 (40); Lewis (1958); Palmer (1968)[2]; Steel (1954), 51–2.

762

Richard's itinerary in Saul (1997), 470; PRO E403/508, m. 22 (18 сентября); E403/510, mm. 6, 22 (31 окт., 18 сентября); Cal. Letter Books H, 269–71; CCR 1381–5, 551; CCR 1385–9, 6; Foed., vii, 474.

763

Chron. r. St.-Denis, i, 364–6; Acts Parl. Scot., i, 554–5.

764

Froissart, Chron. (SHF), xi, 214–18, 253–4, 275–6; Chron. r. St.-Denis, i, 364. Потерянные лошади: Foed., vii, 485.

765

Chron. r. St.-Denis, i, 366–8; Froissart, Chron. (SHF), xi, 255–8; Bower, Scotichron., vii, 404. Кресты: Acts. Parl. Scot., i, 555. O Уорке: Cal. Inq. P.M., xvi, no. 871; Cal. Doc. Scot., iv, no. 318. Французы были в Эдинбурге 3 августа: *Terrier de Loray, PJ. no. 104.

766

Westminster Chron., 124–6; *Armitage-Smith, 437–8; Foed., vii, 481–4; Knighton, Chron., 336–8; Hist. Vitae, 89; Palmer (1971)[3], 489–90. Маршрут: Saul (1997), 470.

767

Westminster Chron., 126–30; Walsingham, Chron. Maj., i, 760–4; Knighton, Chron., 336–8; Hist. Vitae, 88–9; Fordun, Chron., 383; Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 28–9; Bower, Scotichron., vii, 406, 408. Маршрут: Saul (1997), 470. Шотландцы были в Карлайле 15 августа: Northern Petitions, no. 84. Оборона севера: PRO E403/510, m. 20 (7 января).

768

Northern Petitions, no. 84; Bower, Scotichron., vii, 404, 408–10; Knighton, Chron., 336; Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 29–30; Reg. crim. Châtelet, i, 382–3, 386–7; Froissart, Chron. (SHF), xi, 267–9, 270–1, 274–5. Карлайл: Brown, Colvin & Taylor, 599; Northern Petitions, no. 84; Rot. Parl., iii, 30 (1); CCR 1381–5, 542; CPR 1385–9, 42–3, 110; PRO E159/162 (brev. dir. bar.), Mich., m. 16d. Разрушения: PRO E159/164 (brev. dir. bar.), Mich., m. 11d.; E159/166 (recorda), Mich., m. 20; CPR 1385–9, 25–6; CPR 1385–9, 230.

769

Подготовка: *Puiseux, 22–3; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1228, 1256, 1285, 1348, 1385, ii, no. 72. Дамме: Cron. Tournay, 272; Brandon, 'Chron.', 6; 'Chron. Com. Fland.', 244–5; Froissart, Chron. (SHF), xi, 232–5, 240. Топография: R. Laurent, 111–15.

770

Chronographia, iii, 75–6; Froissart, Chron. (SHF), xi, 237–9, 248; Cron. Tournay, 272, 273–4; *Puiseux, 22–3; 'Séjours', 428; Itin. Ph. le Hardi, 180. Расценки: Chron. Bourbon, 147. Брак: Froissart, Chron. (SHF), xi, 223–32, 235–7; Chron. r. St.-Denis, i, 356–60.

771

PRO E101/40/11; E403/510, m. 6 (31 окт.); C76/70, m. 39; Westminster Chron., 128; Walsingham, Chron. Maj., i, 768.

772

Istore, ii, 386; Chron. r. St.-Denis, i, 372–4; Cron. Tournay, 274–6; Froissart, Chron. (SHF), xi, 239–41, 243; Inv. Arch. Bruges, iii, 18; Doc. Clos des Galées, i, no. 1461; 'Chron. Pays-Bas', 282.

773

Cron. Tournay, 276–8; 'Chron. Com. Fland.', 245–6; Istore, ii, 386; Chron. r. St.-Denis, i, 374–8; Froissart, Chron. (SHF), xi, 243–6, 282–5; Chronographia, iii, 76; Chron. premiers Valois, 312.

774

Chron. premiers Valois, 312; Chron. r. St.-Denis, i, 380–4; Froissart, Chron. (SHF), xi, 246–7; Cron. Tournay, 278; Brandon, 'Chron.', 7, Cochon, Chron., 177–8; Inv. AD Nord, ii, 135 (дамбы).

775

*Puiseux, 22–3; Doc. Clos des Galées, i, no. 1356, ii, nos. 70–1; Froissart, Chron. (SHF), xi, 247–8.

776

Westminster Chron., 134–6; Walsingham, Chron. Maj., i, 768–70 (мой перевод отличается от перевода редактора); Knighton, Chron., 338–40. Подтверждение потери галер: Doc. Clos des Galées, i, no. 1461.

777

Cron. Tournay, 273; Froissart, Chron. (SHF), xi, 276–80. Субсидия: Foed., vii, 484–6; Inv. doc. Écosse, 30.

778

Froissart, Chron. (SHF), xi, 280–1. Перемирие: Rot. Scot., ii, 75, 84, 93; Foed., vii, 526–7; PRO E101/675/56.

779

*Froissart, Chron. (KL), x, 562–3, 571–2; Froissart, Chron. (SHF), xi, 286–9; Istore, ii, 372–5; Brandon, 'Chron.', 7–8.

780

Ayala, Crón., ii, 202, 218, 221; Lopes, Crón. D. João, ii, 11. Налог: Col. doc. Murcia, xi, nos. 154, 167, 175. Армия: ibid., xi, nos. 158, 170, 172; Suarez Fernandez (1977), i, 203. Корабли: ACA reg. 1289, fols. 166, 168; *Suarez Fernandez (1959), 144–9.

781

Ayala, Crón., ii, 213; Lopes, Crón. D. João, i, 341–73, ii, 10–11; 181–3; Foed., vii, 518–19.

782

Ayala, Crón., ii, 214–17, 223; Lopes, Crón. D. João, ii, 12–37. Финансы: Col. doc. Murcia, xi, no. 175.

783

Ayala, Crón., ii, 218–19; Lopes, Crón. D. João, ii, 38–45. Даты: Batlle.

784

Ayala, Crón., ii, 219–22; Col. doc. Murcia, xi, nos. 175–6.

785

Ayala, Crón., ii, 222–5.

786

Lopes, Crón. D. João, ii, 58–60 (nos. 82, 84); Ayala, Crón., ii, 225–6, 436 (дата). Болезнь: ibid., 228; Col. doc. Murcia, xi, no. 178.

787

Ayala, Crón., ii, 227–8; Coron. Condestabre, 112–16; Lopes, Crón. D. João, ii, 60–66, 70–1.

788

Ayala, Crón., ii, 227; Lopes, Crón. D. João, ii, 71, 83–6; Col. doc. Murcia, xi, no. 178. Английский язык: Westminster Chron., 132; Documentos das chancelarias reais anteriores a 1531 relativos a Marrocos, ed. P. de Azevedo, i (1915), 6–7 (гарнизоны). Организация: Lopes, Crón. D. Fernando, 523–4; Ayala, Crón., ii, 157.

789

Col. doc. Murcia, xi, no. 178; Ayala, Crón., ii, 228–36, 237, 238, 240, 241; Coron. Condestabre, 122–3; Lopes, Crón. D. João, ii, 96–9, 103, 108–9, 122–8; Westminster Chron., 132. Полевые укрепления: Paço.

790

Lopes, Crón. D. João, ii, 183–4; PRO E403/508, m. 22 (18 сентября).

791

Parl. Rolls, vii, 4–5, 11–19 (5, 16–17); Walsingham, Chron. Maj., i, 780–2; CPR 1385–9, 123. Берли, Невилл: см. Palmer (1971)[3], 489–90.

792

Parl. Rolls, vii, 6–7, 26–7 (10, 41–3); Westminster Chron., 146; PPC, i, 84–6 (дата: Palmer (1971)[3], 480–1); *Palmer (1969), 100–1.

793

Froissart, Chron. (SHF), xi, 290–3. Аккерман: Cron. Tournay, 280. Переговоры: *Froissart, Chron. (KL), x, 562–3; *Rek. Gent, 487–95.

794

PRO E403/510, mm. 7 (7 ноября); C76/70, m. 32, E403/519, m. 23 (14 сентября); Westminster Chron., 146. Заем: Parl. Rolls, vii, 38 (6); CPR 1385–9, 60, 74.

795

Westminster Chron., 142; Crón. D. João, ii, 184–5. Финансы: Foed., vii, 495, 679–80; Cal. Reg. Wakefield, no. 807; PRO E403/512, m. 26 (26 июля).

796

Rek. Gent, 493–5; Cron. Tournay, 281; Chron. r. St.-Denis, i, 410; Rec. Ord. Pays-Bas, i, nos. 71, 81. Папа: *Froissart, Chron. (KL), x, 572, 573–4; Thes. n. anecd., i, 1625. Экономические последствия: Nicholas (1971), 334–40; Nicholas (1987), 14–16.

797

Дрейтон, Диспенсер: PRO C76/70, m. 32; E101/40/18; E403/510, mm. 7, 8 (7 ноября), E403/519, m. 23 (14 сентября); Foed., vii, 488–9; Westminster Chron., 146–8; Walsingham, Chron. Maj., i, 786–8. Буршье: *Prevenier (1961), 305; Froissart, Chron. (SHF), xi, 294–5, 311–13.

798

Николас Барбо, см.: PRO E403/517, m. 16 (27 июля); E403/521, m. 18 (8 февраля); E403/527, m. 4 (6 ноября); E403/532, m. 9 (10 декабря). Куденберге: Perroy (1930), 273–5. Другие: PRO E403/527, m. 2 (22 октября); E403/530, m. 17 (23 июля). Ван ден Босше: CCR 1385–9, 204; PRO E101/40/29; *Cartellieri, 130; Froissart, Chron. (KL), xx, 364 and Chron. (SHF), xi, 312–13, xiii, 7, 9, 140, 141. Аккерман: Froissart, Chron. (SHF), xiii, 7–11; Istore, ii, 383.

799

Cortes Castilla, ii, 315–19, 329–35; Col. doc. Murcia, xi, nos. 183, 185, 187–8. Даты: ibid., nos. 180–1. Посольство: Ayala, Crón., ii, 241, 242.

800

Westminster Chron., 154; Chron. r. St.-Denis, i, 418–26; Foed., vii, 491–4, 497; CPR 1385–9, 503. O Льве VI: Jorga, 462–3; Paviot (2003), 18–19.

801

'Voyage de N. de Bosc', 349–55, 359. Передвижения Карла VI: 'Séjours de Charles VI', 430–1; Chron. r. St.-Denis, i, 428–9.

802

Westminster Chron., 164–5; Foed., vii, 490–1, 499–504; PRO C76/20, mm. 29, 22, 20; E101/40/13, E101/42/18; E101/319/23–4; E403/510, m. 23 (25 марта); C76/20, mm. 29, 22; Foed., vii, 501–2. Парр: PRO C81/1031/13; Lopes, Crón. D. João, ii, 156–7. Большой Совет: PRO E403/510, m. 23 (31 января). Конференция: 'Voyage de N. de Bosc', 352–5, 359. Передвижения Карла VI: 'Séjours', 430–1; Chron. r. St.-Denis, i, 428–9.

803

Foed., vii, 515–18, 521–3; Lopes, Crón. D. João, ii, 185–6, 187.

804

Chron. r. St.-Denis, i, 428–30; Terrier de Loray, PJ. no 119; *Palmer (1972), 249; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 4–5; Walsingham, Chron. Maj., i, 794–6; Knighton, Chron., 348; *Puiseux, 18–19, 25; Doc. Clos des Galées, i, no. 1372. Карл VI писал 21 сентября, что количество войск, собранных на сегодняшний день (9.000), превысило запланированное: см. AN K53B/57. В действительности присутствовало от 3.000 до 4.000 лучников (см. ниже), что, вероятно, примерно соответствовало заявленному количеству. Финансы: Terrier de Loray, PJ. no 119 ("парижский турнир"); Rey (1965), i, 392, 404.

805

Froissart, Chron. (SHF), xii, 299–302, xiii, 44–5; Chron. r. St.-Denis, i, 440–2; Ayala, Crón., ii, 243–5; *Daumet, 176–7; Col. doc. Murcia, xi, no. 195 (pp. 380, 381). В итоге Пьер де Вильнев остался во Франции: BN Fr. 7858, fol. 256vo.

806

Шпионские корабли: PRO E101/40/21, m. 12; E403/512, m. 23 (17 сентября); E403/515, m. 8, 10, 11 (5, 23, 28 ноября). Эннекен: Reg. crim. Châtelet, i, 379–93, esp. at 382–5, 386–9.

807

CCR 1385–9, 60, 77; CPR 1385–9, 175, 180; PRO C76/70, m. 18; E403/510, mm. 29–30 (9, 12, 14 апреля); E403/512, mm. 1–2 (4, 5, 7, 9 мая); E101/40/24–9; Walsingham, Chron. Maj., i, 790–2. Eulogium, iii, 358–9; Thorne, Gesta Abbatum S. Augustini, cols. 2182–3.

808

PRO C76/70, m. 25; E101/40/19, 21, 22; E364/24, m. 1 (Дарси); E403/524, m. 21 (28 августа); BL Harley Charters, 49 D.3; Knighton, Chron., 346; Walsingham, Chron. Maj., i, 792–4; PRO E403/512, m. 14 (7 июля); E403/524, m. 21 (28 августа); Dipl. Corr., 41, 199–200; *Baldwin, 507–10 (оценки). Темза: Foed., vii, 507.

809

AD Côte d'Or B1465, fol. 108; Inv. AD Nord, iv, 1; Haegeman, 175–9; Mirot (1915), 442. Галеры: Lopes, Crón. D. João, ii, 188, 199.

810

Chron. r. St.-Denis, i, 430. Шербур: PRO E101/40/13; C76/70, m. 18; BN Clair. 9/487, 16/1077, 22/1585, 25/1805, 26/5971, 44/3257, 46/3423, etc. Брест: Knighton, Chron., 342; Chron. r. St.-Denis, i, 430–4; Morice, Preuves, ii, col. 526. Фландрия: BN Fr. 32510, fols. 278vo–279; BN Clair. 6/239, 19/1283, 41/3045, 65/5047, 91/3865, 92/3907, 102/152, etc. Palmer (1972), 73, менее правдоподобно объясняет задержку болезнью герцога Бургундского в начале года.

811

PRO E101/40/19; Westminster Chron., 164; Knighton, Chron., 340–4; Walsingham, Chron. Maj., i, 788; Lopes, Crón. D. João, ii, 187–8; 'Chron. Brioc.', 58; Chron. r. St.-Denis, i, 434–6. Цифра Лопеса для лучников в 3.000 человек, вероятно, слишком высока. Цифры Айялы для обеих категорий ниже: Crón., ii, 249. Расчет Рассела (at p. 418), основанный на сравнении с тоннажем на человека во флоте графа Кембриджа в 1381 году, недостаточно учитывает наличие лошадей в 1386 году.

812

Terrier de Loray, PJ., no. 120; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1375–7, 1379, 1385–6, 1395, 1405, 1415, 1390–3, 1396–1402, 1437–40. Талья: Rey (1965), i, 392 и n4. Арьер-бан: AD Côte d'Or B1465, fol. 109vo; BN Fr. 20590/78. Английские меры: PRO E101/40, 24, 26; E403/512, m. 17 (28 июля); Walsingham, Chron. Maj., i, 792.

813

Большой Совет: PRO E403/512, m. 12 (2 июля); Reports Dignity Peer, iv, 721–4; cf. Richard's itinerary in Saul (1997), 471. Финансы: PRO E403/512, m. 3 (10, 12 мая), m. 23 (18 сентября), mm. 25, 26 (19 мая, 19 июня, 26 июля); Ormrod (1999), 162 (Table 8.3); ESFDB/orm/engd030; Steel (1954), 54–6. Флот: PRO E101/40/21, mm. 3–4, 6–7; E403/512, mm. 19, 20, 21 (2, 25 августа, 6 сентября). Планы Ричарда II: Reports Dignity Peer, iv, 721–4; Parl. Rolls, vii, 35 (1).

814

BN Fr. 7858, fols. 255–295; AN K53B/57; Cron. Tournay, 286 (городские контингенты); BN Fr. 32510, fols. 276–80 (гарнизоны). Доставка: Cron. Tournay, 285, 290; 'Cronaca prima d'anonimo', RISS2, xviii.3, 102 (сообщения корреспондентов, дошедшие до Флоренции на 25 октября); Chron. r. St.-Denis, i, 450 (900 кораблей). Задержка: 'Ann. Arch. Datini', xii, 93; CCR 1385–9, 214; Mézières, Songe, ii, 437; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1395, 1423, 1429, 1430, 1434, 1435, 1437.

815

Шпионские корабли: PRO E403/512, mm. 21, 23 (6, 17 сентября); E403/515, mm. 1, 3, 8, 10, 11 (2, 17 октября, 5, 23, 28 ноября); E101/40/21, m. 12. Оборона: PRO E403/512, m. 21, 22 (6, 15 сентября); CPR 1385–9, 190, 214, 259; CCR 1385–9, 169, 190; *Cron. Tournay, 360. Форт: Knighton, Chron., 348; Walsingham, Chron. Maj., i, 796. Налоги: PRO E403/512, m. 21 (6 сентября).

816

PRO E403/512, m. 21 (6 сентября); C76/71, m. 19; CCR 1385–9, 264–5; CPR 1385–9, 216, 217, 242; Foed., vii, 545–6. Лондон: Cal. Letter Books H, 285–6; Walsingham, Chron. Maj., i, 792; Westminster Abbey Muniments, cited by Saul (1997), 155n26.

817

Knighton, Chron., 354. Loans: Foed., vii, 543–5; PRO E403/512, m. 21 (6 сентября); PRO E401/564 (15 сентября). Корабли: PRO E101/40/21, mm. 5–6. Войска: CCR 1385–9, 187; PRO E403/515, m. 1 (2 октября); Knighton, Chron., 348–50; Walsingham, Chron. Maj., i, 796–8. PRO E403/515, mm. 1–9, 11, 12, 14, 16, 26 (2 октября – 1 апреля) показывает выплаты для 4.637 человек, более 70% из которых – лучники; плюс десять отрядов, численность которых не указана. Комиссарам призыва было поручено нанять около 6.120 лучников, но на самом деле их количество было меньше: CCR 1395–9, 217, 242, 315, 322.

818

Север: PRO E364/23, m. 7 (Темпест и Толбот); E364/32, m. 5d (Суинбурн). Расходы Уильяма Скроупа в качестве сенешаля Аквитании с 1382 по 1385 год финансировались из английской казны: PRO E364/18, m. 7 (Скроуп). Его преемник, сэр Джон Харпеден, был вынужден полностью полагаться на местные доходы: PRO E364/21, m. 3 (Страттон); E364/27, m. 7d (Генди). Шербур: PRO E364/20, m. 1d (Холланд); E364/23, m. 6 (Скроуп). Брест: Jones (1970), 219 (App. C); PRO E101/68/10 (237, 238); Parl. Rolls, vii, 39 (7). Кале: PRO E364/22, m. 6 (де Бург); E364/25, m. 5 (Уолден).

819

Walsingham, Chron. Maj., i, 794, 798–800, 878; Thorne, Gesta Abbatum S. Augustini, 2181–3; Parl. Rolls, vii, 37–46 (6–17); Knighton, Chron., 352–4; Eulogium, iii, 359–60. Cf. Somers Tracts, ed. W. Scott (1809), i, 15, повествование XVII века, вероятно, основанное на утраченном рассказе современника: см. Taylor, 272–3.

820

Knighton, Chron., 352–4; Eulogium, iii, 359–60; Walsingham, Chron. Maj., i, 798–800.

821

Cron. Tournay, 283–4; CCR 1385–9, 190, 322; CCR 1385–9, 193–4; Knighton, Chron., 348–50; Walsingham, Chron. Maj., i, 796–8.

822

Walsingham, Chron. Maj., i, 798; Knighton, Chron., 354–68; Eulogium, iii, 359–60; Foed., vii, 548; Parl. Rolls, vii, 37–46 (6–17). Скирлоу, Фордхэм: CPR 1385–9, 232; Tout (1920–37), vi, 24, 53.

823

Cron. Tournay, 284–5, 286–7, *359; Chron. r. St.-Denis, i, 458; Knighton, Chron., 348; Inv. Arch. Bruges, iii, 102–3; Memorieboek Ghent, i, 119; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 75, 83, 94–7.

824

Cron. Tournay, 285–8, 290, 296, *359, *360; Dipl. Corr., 42–3; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 75; Deschamps, Oeuvres, i, no. 26, ii, no. 211, v, nos. 835, 836, 845; Pitti, Cron., 71–2; Chron. r. St.-Denis, i, 450.

825

Cron. Tournay, 288–92, 296; Chron. r. St.-Denis, i, 452–4, 460, 480; Pitti, Cron., 72; 'Ann. Arch. Datini', 94; Cochon, Chron., 180–1.

826

Вторжение: PRO E403/515, m. 11 (28 ноября); Walsingham, Chron. Maj., i, 804. Корабли собранные в Темзе были распущены 24 ноября: PRO E101/40/21, mm. 5–6. Переворот: Parl. Rolls, vii, 345–7 (11). Франция: Parl. Rolls, vii, 46–7, 48, 53 (18, 20, 35); Statutes, ii, 44–6; Rec. Convoc., iv, 107–8.

827

Лев VI: Walsingham, Chron. Maj., i, 804; Foed., vii, 549; Dipl. Corr., 42–3. Новое вторжение: Cron. Tournay, 285, 294, 295–6; PRO C76/71, m. 16. Арундел: PRO C76/71, m. 18; E364/21, m. 6d (Арундел); E403/515, mm. 11, 18, 20, 25 (26, 28 ноября, 4 февраля, 19 марта).

828

Ayala, Crón., ii, 249, 252; Lopes, Crón. D. João, ii, 188–9, 199; *Russell, 570; Col. doc. Murcia, xi, no. 196; Knighton, Chron., 344–6; PRO E403/512, m. 19 (2 августа); E101/40/19. Нехватка припасов: El libro becerro de la catedral de Oviedo, ed. P. Floriano Llorente (1963), 101–7, 174–5.

829

Cortes Castilla, ii, 349–50.

830

Lopes, Crón. D. João, ii, 198–9, 200, 202; Ayala, Crón., ii, 250, 303.

831

Lopes, Crón. D. João, ii, 198–9, 200, 202; Ayala, Crón., ii, 250, 253, 303; Froissart, Chron. (SHF), xii, 314–19, xiii, 18, 56, 57, 58, 59, 65, 66, 67; Cron. Tournay, 283; Knighton, Chron., 344. Даты: CPR 1396–9, 489.

832

Ayala, Crón., ii, 249–50; Froissart, Chron. (SHF), xii, 309–10, 319–20, xiii, 18, 53–72; Lopes, Crón. D. João, ii, 198. О капитуляции Корунны было сообщено Хуану I между 4 и 7 сентября: Col. doc. Murcia, xi, no. 193–5. Шестимесячные контракты: PRO E101/169/10 (250B).

833

Lopes, Crón. D. João, ii, 180–1; *Russell, 569–71; Col. doc. Murcia, xi, nos. 193, 195; ACA reg. 1674, fols. 108vo, 111; 'Ann. Arch. Datini', xii, 92; BN Coll. Doat, 203, fols. 50–61. Нехватка кавалерии: Ayala, Crón., ii, 252; ср. обзор военных обязательств в 1390 году, ibid., ii, 306–14. Финансы: Col. doc. Murcia, xi, nos. 189–90, 193–4.

834

Ayala, Crón., ii, 253–61, esp. at 255, 261; Choix de pièces, i, 74–6; *Russell, 570; Col. doc. Murcia, xi, nos. 193–5; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 44–5.

835

Col. doc. Murcia, xi, no. 195; Ayala, Crón., ii, 252–3; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 44–5, 72–4. Военная деятельность: *Catalina Garcia, ii, 330n1.

836

Lopes, Crón. D. João, ii, 202–6.

837

Cortes Castilla, ii, 336, 349–59. Финансы: Col. doc. Murcia, xi, nos. 199, 200; Ormrod (1995), 145 (fig. 21), на основе расчетов Ladero Quesada на сайте ESFDB/orm/casd001.

838

Choix de pièces, i, 74–6; Cron. Tournay, 283.

839

Le Fèvre, Journal, 326–33; Rec. ord. Pays-Bas, i, no. 136; Chron. r. St.-Denis, i, 452, 458, 480; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 84–5, 92–3, 96–101; Juvénal des Ursins, Hist., 58, 61; AD Côte d'Or B1465, fol. 95 (Бургундская поддержка).

840

Le Fèvre, Journal, 331–3; BN Fr. 25705/149; Juvénal des Ursins, Hist., 61; BN Fr. 25705/149; BL Add. Chart. 3358; Choix de pièces, i, 76–8 (цитата). Cf. Chron. Bourbon, 188–91 (неточность в деталях). O Нильяке и Пассате: Troubat, 732–3, 735; Contamine (1972), 583–4.

841

Chron. r. St.-Denis, i, 480; Juvénal des Ursins, Hist., 61. В конце января Клиссон уехал из Парижа в Бретань, чтобы начать набирать войска для вторжения в Англию: Juvénal, loc. cit.; Le Fèvre, Journal, 333. Финансы: BN Fr. 25705/149; Chronographia, iii, 85; Le Fèvre, Journal, 337; Rey (1965), i, 404. Обязательства перед Кастилией были ограничены 100.000 ливров.

842

AD Nord B584/16591bis (цитируется в Paviot (1995)[1], 36n9); BN Fr. 32510, fol. 309vo; Cron. Tournay, 311.

843

PRO E403/515, m. 25 (11 марта) (пленные, высаженные в Сандвиче); BN Fr. 26022/996 (наблюдение); Cron. Tournay, 310–11. Флот Арундела: PRO E364/21, m. 6d (Арундел); E101/40/33, 34, 35; Walsingham, Chron. Maj., i, 808.

844

Westminster Chron., 180–4; Cron. Tournay, 311–15; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 136–46; Walsingham, Chron. Maj., i, 808–12; Knighton, Chron., 388–90. Ср. о блокаде Слейса: Rek. Gent, 377; Hanserecesse, iii, 207; Inv. Arch. Bruges, iii, 100–1; *Haegeman, 157n17. Судьба Бука: CCR 1385–9, 329; CPR 1388–92, 146.

845

Westminster Chron., 184; Walsingham, Chron. Maj., i, 812; Knighton, Chron., 390; Chron. r. St.-Denis, i, 476–8; PRO E101/40/35, 36; Terrier de Loray, PJ., no. 124.

846

Walsingham, Chron. Maj., i, 808–10, 812. Гонорар: PRO E364/21, m. 6d (Арундел). Слейс: Handelingen, no. 34; BN PO 326/Bethune 54; BN Clair. 56/182, 59/4479, 60/4269, 86/6773, 87/6869, etc. Ла-Рошель: Doc. Clos des Galées, i, nos. 1459–60, 1462–4, 1467; ii, nos. 73, 75. Галеры: Duro. 12 июня: PRO E101/40/35, 36.

847

Lopes, Crón. D. João, ii, 205, 207–8, 212–13, 251–63; *Russell, 571–3.

848

Lopes, Crón. D. João, ii, 214, 223; Froissart, Chron. (SHF), xiv, 84–6; Ayala, Crón., ii, 251, 263; Col. doc. Murcia, xi, no. 210; Walsingham, Chron. Maj., i, 892. Импорт: PRO C76/71, mm. 11, 13. Первой зарегистрированной жертвой чумы стал лорд Фицуолтер, который умер 26 сентября 1386 года: Cal. Inq. P.M., xvi, nos. 377–93.

849

Lopes, Crón. D. João, ii, 213–15; Itin. D. João, 31.

850

Ayala, Crón., ii, 252–3, 263–4; Lopes, Crón. D. João, ii, 215–17, 228, 229. O Бракемоне: Anselme, vii, 816–17; Froissart, Chron. (SHF), xii, 312, xiv, 85–6, 89. O Вильяльпандо: Russell, 477n1.

851

Lopes, Crón. D. João, ii, 215; Ayala, Crón., ii, 263–4.

852

Lopes, Crón. D. João, ii, 216–20; Ayala, Crón., ii, 263–4.

853

Lopes, Crón. D. João, ii, 223, 230, 231, 233; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 196, xiv, 88, xv, 7, 22.

854

Froissart, Chron. (SHF), xiv, 133. Геклен: Cat. doc. Burgos, nos. 267, 269, 271–3, 276–8, 280–2. Бракемон: Anselme, vii, 816–17. 10 Апрель: Itin. D. João, 31.

855

Ayala, Crón., ii, 264; Col. doc. Murcia, xi, no. 210. Нильяк, Пасссат: BN Fr. n.a. 8604/76, 84; BN Fr. 26022/1008–9; 'Ann. Arch. Datini', xii, 97, 98; AN J916/3. Передвижения Хуана I: Suarez Fernandez (1977), i, 408–9. Эмиссар Гонта: см. John of G. Reg. (1379–83), no. 1234.

856

Lopes, Crón. D. João, ii, 220; Ayala, Crón., ii, 264.

857

Lopes, Crón. D. João, ii, 221–4; Col. cédulas, v, 395–413; Ayala, Crón., ii, 264. Даты: Itin. D. João, 32.

858

Lopes, Crón. D. João, ii, 224–8. Даты: Itin. D. João, 32.

859

Ayala, Crón., ii, 264–5; Lopes, Crón. D. João, ii, 224, 230; Westminster Chron., 190; Walsingham, Chron. Maj., i, 892; Froissart, Chron. (SHF), xiv, 98–102, 114–16. Оплата: Goodman (1992), 122–3. O Холланде: Knighton, Chron., 338, 340, 342; Westminster Chron., 122, 144, 192.

860

Lopes, Crón. D. João, ii, 229–30; Froissart, Chron. (SHF), xiv, 103–4.

861

Lopes, Crón. D. João, ii, 232, 233–4. Рье: ACA reg. 1675, fol. 100vo; John of G. Reg. (1379–83), no. 1233. Даты: Itin. D. João, 32.

862

Walsingham, Chron. Maj., i, 892; Froissart, Chron. (SHF), xiv, 105–12. Смерти: ibid., xiv, 111–12; Ayala, Crón., ii, 265; Westminster Chron., 190; Cal. Inq. P.M., xvi, nos. 514–15, 610–23. О Морье: John of G. Reg. (1379–83), nos. 543, 558; Controversy Scrope Grosvenor, i, 56. O Берли: см. Political Poems, i, 109; Walker (1990)[1], 266; Reg. Gilbert, 109.

863

Lopes, Crón. D. João, ii, 233–6.

864

Lopes, Crón. D. João, ii, 233–6; Ayala, Crón., ii, 265–6; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xvi, nos. 1057, 1106, 1108. Даты: Itin. D. João, 32.

865

Neilhac, Passat: ACA reg. 1751, fols. 17, 42vo, 51vo; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xvi, nos. 902, 905, 914, 939, 959, 967, 974; Ayala, Crón., ii, 266. Герцог Бурбонский: 'Ann. Arch. Datini', 99; Petit Thalamus, 411; ACA reg. 1751, fol. 74.

866

Ayala, Crón., ii, 268–9; Lopes, Crón. D. João, ii, 237–8; Treaty of Bayonne, 3–15. Поправки: ibid., 25–47 (см. пункт xxiiii на странице 46 в отношении субсидии на D. Constanza).

867

Col. doc. Murcia, xi, no. 213; Ayala, Crón., ii, 266–7; Froissart, Chron. (SHF), xiv, 123–4; Lopes, Crón. D. João, ii, 238; Eulogium, iii, 367; Treaty of Bayonne, 15–18, 19, 19–47 (примечания xxv и xxvi).

868

'Ann. Arch. Datini', 101; Chron. Bourbon, 195–9; Ayala, Crón., ii, 266–8. Саагун: Froissart, Chron. (SHF), xiv, 126–32. Геклен: ibid., xiv, 125; Cat. doc. Burgos, nos. 282. Вычеты: ibid., no. 273. Герцог Бурбонский в Наварре: Cat. Arch. Navarra (Comptos), xvi, nos. 1147, 1149–50, 1234, 1264–5, 1301, 1308, 1319, 1326.

869

*Terrier de Loray, PJ nos. 126–7; Froissart, Chron. (SHF), xv, 200–2, 216–19. Португалия: BN Fr. 32510, fol. 305; BN PO 2030 Montmaur/24–26. О командире (Гонсалесе де Тенрейро): Crón. D. João, i, 62, 317, 337–8, ii, 150.

870

John of G. Reg. (1379–83), nos. 1235–9; Ayala, Crón., ii, 269, 270; Lopes, Crón. D. João, ii, 244–5.

871

Ayala, Crón., ii, 271–2, 278–81; Cortes Castilla, ii, 395–6, 399–412; Col. doc. Murcia, xi, no. 254; Colección de documentos ineditos para la historia de España, li (1867), 39–46; Suarez Fernandez (1977), 286–8, 296. Окончательный договор: Treaty of Bayonne, 49–66. О короне: Knighton, Chron., 340.

872

Froissart, Chron. (SHF), xiii, 229–32, xiv, 4; 'Chron. Brioc.', 59; Chronographia, iii, 86; Morice, Preuves, ii, col. 552; Le Fèvre, Journal, 365, 368; Chron. r. St.-Denis, i, 480–2. Экспедиция: Chron. Tournai, 317–18; Froissart, Chron. (SHF), xiii, 220–1, 228; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1459–60, 1462–4, 1467, 1518; ii, nos. 73, 75; BN PO 789/Clisson 10, 11; 1499/Hazay 6, 17; 2291/Pise 3, 4, 5; BN Fr. 26022/1045, 1047, 1047, 1048; BN Fr. 32510, fols. 299–299vo.

873

Lefranc, 267–8, 270n1, 273–9, *438–9; Ord., vii, 123. О залогах, долговых расписках, наличных деньгах и посуде, находившихся в его собственности на момент смерти в 1407 году: 'Inv. meubles Clisson'; Palmer (1968)[3], 422.

874

*Lefranc, 445–50; Choix de pièces, i, 51–2.

875

Гранты: Nieuwenhuysen, i, 157–8, 194, ii, 373–4; Vaughan, 34, 57–8, 95, 229–31; Lehoux, ii, 26–7, 162. Арпедан: *Froissart, Chron. (KL), xiii, 352–4.

876

John IV, Actes, no. 521; Le Fèvre, Journal, 56, 58, 72.

877

Foed., vii, 454; Morice, Preuves, ii, 482–3; John IV, Actes, no. 551 (p. 401); Le Fèvre, Journal, 96.

878

Cal. Inq. Misc., iv, no. 296; PRO C76/69, mm. 3, 1; C76/70, mm. 32, 26, 24, 7; C76/71, m. 24; Foed., vii, 503; CPR 1385–9, 132; Le Fèvre, Journal, 312.

879

Le Fèvre, Journal, 331, 332, 333; Foed., vii, 553; PRO C76/71, m. 6; John IV, Actes, no. 613, 620–1; PPC, i, 48; AD Côte d'Or B1467, fol. 30vo; B1469, fol. 33.

880

Froissart, Chron. (SHF), xiii, 228, 233–40, 246, 247–8, 282; Chron. r. St.-Denis, i, 480; Morice, Preuves, ii, 540–2, 552–5; John IV, Actes, no. 646 (p. 439).

881

'Séjours', 436; Itin. Ph. le Hardi, 189; Chron. r. St.-Denis, i, 484; Juvénal des Ursins, Hist., 62; Froissart, Chron., xiii, 250–1, xiv, 1–2; *Lefranc, 445–50; Choix de pièces, i, 80; AD Côte d'Or B1467, fol. 240vo.

882

Jones (1972), 18, 19; Morice, Preuves, ii, 528–9; Chron. r. St.-Denis, i, 498; John IV, Actes, p. 68 и nos. 639–43, 646–51.

883

Itin. Ph. le Hardi, 190; *John IV, Actes, p. 439n1 и nos. 646–7; 'Chron. Brioc.', 60–1; Chron. r. St.-Denis, i, 489–91. On Bernard, Gall. Christ., iv, 625.

884

PRO E101/68/11 (253).

885

Dipl. Corr., no. 78 and p. 206; Edinburgh Univ. Lib., Ms. 183, fols. 66vo, 66Avo, 84vo–85 (организация встречи на высшем уровне); BN Coll. Dupuy 306, fol. 77vo (Французский меморандум, 1390 г.); Parl. Rolls, vii, 95–6 (Art. XXXI); 'Inv. lettres rois d'Aragon', no. 10; CPR 1385–9, 503; Westminster Chron., 204; Walsingham, Chron. Maj., i, 846.

886

Parl. Rolls, vii, 89–90, 91–3 (Arts. XVII, XXV), 105–9. Секретность: Westminster Chron., 202; Favent, 'Hist.', 7.

887

Walsingham, Chron. Maj., i, 826–8; Westminster Chron., 186, 206; Favent, 'Hist.', 4–6, 8; Parl. Rolls, vii, 90, 91, 95, 96 (Arts. XIX, XXII, XXIV, XXIX, XXXII, XXXIII), 115, 116 (Arts. XIV, XVI); Cal. Letter Books H, 314–15, 317; Knighton, Chron., 404–6, 426–8.

888

Parl. Rolls, vii, 94 (Art. XXXVI); Favent, 'Hist.', 6, 8; Walsingham, Chron. Maj., i, 828–30; Westminster Chron., 210.

889

Westminster Chron., 206–10; Favent, 'Hist.', 9; Knighton, Chron., 400–4, 406, 408–12; Walsingham, Chron. Maj., i, 824, 828–30. Массив: Cal. Letter Books H, 321.

890

Westminster Chron., 208–10, 212; Walsingham, Chron. Maj., i, 830–2.

891

Westminster Chron., 210–14; Favent, 'Hist.', 10; Walsingham, Chron. Maj., i, 832–6; Knighton, Chron., 412–14.

892

Parl. Rolls, vii, 97–8 (Art. XXXVIII), 114 (Art. XI); Westminster Chron., 214–16; Walsingham, Chron. Maj., i, 836, 840–2; Knighton, Chron., 416–18; Favent, 'Hist.', 11; Cal. Letter Books H, 321. Ричард II был в Шине 22 ноября: Saul (1997), 471. О версии, выдвинутой апеллянтами, что Поул пытался бежать через Кале: Palmer (1972), 109–12. Чешир: Morgan (1987), 188; Walker (1990)[1], 167–71.

893

Westminster Chron., 218–20; Parl. Rolls, vii, 408 (Art. VII). O Болингброке: McFarlane (1972), ch. 1–2; Morgan (1987), 191–2; Walker (1990)[1], 167–71. O Моубрее: Goodman (1971), 158–63.

894

Morgan (1987), 188, 190–1; Goodman (1971), 34–41; Cal. Reg. Wakefield, no. 824; Westminster Chron., 220–4; Walsingham, Chron. Maj., i, 838–40, 842; Knighton, Chron., 418–24; Favent, 'Hist.', 11.

895

Westminster Chron., 214, 220–6, 320, 342–4, 492; Walsingham, Chron. Maj., i, 842–6; Knighton, Chron., 416, 424–6; Issues Exch., 234; Favent, 'Hist.', 12–13, 17.

896

Westminster Chron., 226–8; Walsingham, Chron. Maj., i, 842, 846–8; Knighton, Chron., 426; *Clarke, 157 (Chronicle of Whalley Abbey); Parl. Rolls, vii, 414 (Признание Глостера, 1397 год).

897

Westminster Chron., 228–32, 306–8; Walsingham, Chron. Maj., 848–50; Favent, 'Hist.', 13–14; CCR 1385–9, 583, 593–5; Knighton, Chron., 426–8, 430.

898

Parl. Rolls, vii, 63 (1), 84–98 (esp. Arts. VIII, XV, XXIII, XXVIII–XXXII); Favent, 'Hist.', 14–15, 21.

899

Knighton, Chron., 414, 432; Parl. Rolls, vii, 99–104; Favent, 'Hist.', 17–18; Westminster Chron., 280–4, 308–14.

900

Parl. Rolls, vii, 106–12, 117–18; Favent, 'Hist.', 19–20, 23; Westminster Chron., 286–8, 314–18.

901

Parl. Rolls, vii, 112–17, 408 (6), 414, 416 (8); Westminster Chron., 328, 330, 330–32, 338, 340; Favent, 'Hist.', 21–2, 23, 24; Walsingham, St. Albans Chron., i, 852.

902

CCR 1385–9, 388; CPR 1385–9, 427, 503, 522; PRO C76/72, m. 5, C76/74, m. 13; Parl. Rolls, vii, 95–6.

903

Parl. Rolls, vii, 66 (11); Westminster Chron., 286, 314, 316–18.

904

Knighton, Chron., 442–50. Даты: Palmer (1972), 237–8. Совет, роспуск: Parl. Rolls, vii, 68–9 (23), 82 (52); Westminster Chron., 332.

905

John IV, Actes, nos. 613, 673; PRO E101/319/33; E403/518, m. 18 (26 января); Foed., vii, 586–7; 'Séjours', 439; Itin. Ph. le Hardi, 192; Chron. r. St.-Denis, i, 507–9. Маршрут Джона: Actes, 68. O Фотерингее: ibid., nos. 277, 279, 727; CPR 1381–5, 402; CPR 1385–9, 259.

906

Бретань: PRO E101/68/11 (257, 258); C76/72, m. 13; E403/518, m. 26 (11 марта). Гасконь: PRO E159/166 (Trinity, brev. dir. bar.), m. 16; C61/100, m. 5; Westminster Chron., 322 (Холланд, следует читать Перси), 345. Доставка: PRO C76/72, m. 13, 3, 2; E403/518, m. 26 (11 марта); E403/521, mm. 6–7, 15, 16, 17 (30 ноября, 14 декабря, 30 января, 3 февраля); E101/40/40. Первоначально Арундел планировал собрать флот из 62 судов: PRO E101/68/11 (257).

907

Laurent & Quicke, 138–64; Gedenk. Gesch. Gelderland, iii, no. 122; Choix de pièces, i, 78–9; *Cartellieri, 128–9; Laurent & Quicke, 200n2.

908

Froissart, Chron. (SHF), xiv, 180–3, 192–6; Dynter, Chron., iii, 120–3, 126–7; Itin. Ph. le Hardi, 190–3. Привлеченные войска: BN Fr. 32510, fols. 299vo–300; BN PO 2878, La Trémoille/4, 6, 8, 10, 13; Clair. 32/79, 103/120, 112/150; Plancher, iii, 570.

909

Гасконь: Choix de pièces, i, 83–6; Mon. hist., no. 1687; Arch. Montpellier, ii, 104–5; BN Fr. 20416/6, 26022/1138, 1140–3, 1152–4; BN Fr. 32510, fols. 303–303vo. Канал: BN Fr. 32510, fol. 305; BN PO 2030 Montmaur/24–26; *Daumet, 176–7; Doc. Clos des Galées, i, no. 1526. Флот: Doc. Clos des Galées, i, nos. 1491, 1505, 1511–17, 1526; BN Fr. 26023/1224, 1229; BN Fr. 32510, fol. 305vo. Разведка: Ord., vii, 188; BN Fr. 25706/176.

910

Переговоры в Кале: Foed., vii, 581–2; PRO E364/22, m. 2d (Beaupyne), E364/22, m. 8 (Rouhale); Handelingen, no. 56; Rec. Ord. Pays-Bas, i, no. 184. Перемирие в Гаскони: PRO E101/184/1, fol. 36vo, 37; Foed., vii, 595–6. Брабант: Laurent & Quicke, 211–12. Совет: Froissart, Chron. (SHF), xv, 10–16, 28–31; Chron. r. St.-Denis, i, 524–8; 'Chron. Pays-Bas', 283; Ord., vii, 186–9. Участие, даты: Le Fèvre, Journal, 523–4; Itin. Ph. le Hardi, 192; Lehoux, iii, 472; Troubat, 800. Талья: Ord., vii, 186–9.

911

Chron. r. St.-Denis, i, 508–12; 'Chron. Brioc.', 61; Itin. Ph. le Hardi, 193–4; Froissart, Chron. (SHF), xv, 52–9. Musters (13–20 августа 1388 г.): BN PO 1089, Estouteville/12; 1783, Lyons/2; 1814, Malet/28; 1925, Menon/4; Clair. 138/61; etc. Награда: Morice, Preuves, ii, 552–5; 'Chron. Brioc.', 62.

912

Westminster Chron., 340; Westminster Chron., 350–2; Froissart, Chron. (SHF), xv, 16–18, 20–1, 62–3. Войска: PRO E101/41/5; E403/519, mm. 8, 11 (14 мая, 2 июня); E403/521, mm. 6–7 (30 ноября); PRO E101/319/33. Власть: Foed., vii, 586–7. Брест: PRO E101/41/8. Нуармутье: Rec. doc. Poitou, xxiv, 88–90. Посвящение в рыцари в Батце, записанные вестминстерским хронистом, произошли 28 июня: PRO E101/40/33, mm. 1d, 3, 4, 10, 11d. Высадка в Они, вероятно, послужила поводом для посвящения в рыцари 16 июля: PRO E101/41/5, m. 14. Байонна: Frag. chron. norm., 11 (подтверждается присутствием Перси с Джоном Гонтом в августе: PRO E101/184/1, fol. 37). Топография: Tranchant, 17–31.

913

Westminster Chron., 352; Froissart, Chron. (SHF), xv, 63–76.

914

Foed., vii, 572–3, 583; Cal. Doc. Scot., iv, no. 387; PRO E101/319/30, 35. Перси: Cal. Doc. Scot., iv, no. 377; Storey, 596–600, 611–12. Каррик: Boardman (2004), 107–8; Boardman (1996), 142, 157n64; Froissart, Chron. (SHF), xv, 120–1 (ошибочно указал место проведения как Абердин).

915

CPR 1385–9, 456, 475, 502–3. Финансы: Steel (1954), 59–60. Форт Кале (Пуа): Westminster Chron., 320–2; CPR 1385–9, 495, 522.

916

Шотландия: Westminster Chron., 344; Bower, Scotichron., vii, 412–14; Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 32–4; CCR 1385–9, 603–4. Гельдерн: PRO E403/519, mm. 19 (17 июля). Отзыв Арундела: PRO E403/519, mm. 19, 20 (17, 18 июля).

917

Westminster Chron., 344; Frag. chron. norm., 11; CPR 1385–9, 547.

918

Edinburgh UL, Ms. 183, fol. 94–94vo; Knighton, Chron., 504, 504–6; Westminster Chron., 346–52; Hist. Vitae, 119; Bower, Scotichron., vii, 414–18 и запутанная латинская поэма Томаса Барри, в ibid., 420–62; Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 35–9; Froissart, Chron. (SHF), xv, 120–74 (много вышивки); Walsingham, Chron. Maj., i, 854–6. Топография: A.H. Burne, More English Battlefields (1952), ch. 12.

919

Westminster Chron., 400; Bower, Scotichron., vii, 418. Сэр Филипп Сидни: The Defence of Poesie in Prose Works, ed. A Feuillerat, iii (1912), 24.

920

Westminster Chron., 352; Froissart, Chron. (SHF), xv, 193–6; PRO E101/41/4. Посвящения в рыцари, упоминаемые вестминстерским хронистом в связи с этим вызовом, были записаны в списках 27 июля: см. PRO E101/40/33, mm. 10, 15. Кастилия: Treaty of Bayonne, 49, 62–4. Мортаньское перемирие: Foed., vii, 595–8; PRO E101/184/1, fols. 36vo, 37. Позже было продлено до 31 июля: *Chavanon, 109.

921

Westminster Chron., 354; Westminster Chron., 368–70. Арундел: PRO E403/519, mm. 2, 7, 8, 11–12, 23 (13 апреля, 11, 14 мая, 2 июня, 14 сентября), E403/521, mm. 6–7, 15, 16, 17 (30 ноября, 14 декабря, 30 января, 3 февраля); E159/167 (Mich., brev. dir. bar.), m. 51. Вознаграждения апеллянтов: PRO E403/519, m. 21 (11 сентября); Parl. Rolls, vii, 67 (16); PRO E364/24, m. 5 (Арундел); E364/27, m. 4d (Арундел). Members: Tuck (1969), 226–7.

922

Планы: Concilia, iii, 205; Rec. Convoc., iv, 125. Субсидия: Knighton, Chron., 508. Конференция: Foed., vii, 608. Кастилия: Ayala, Crón., ii, 286. Упомянутая власть, вероятно, была передана сэру Ричарду Эббербери, одному из офицеров Гонта, который находился в Англии для консультаций в октябре и вернулся в Байонну в ноябре: PRO E101/184/1, fol. 37; E403/521, mm. 1, 6 (19 октября, 28 ноября).

923

Chronographia, iii, 94–5; Cron. Tournai, 324–5; Froissart, Chron. (SHF), xv, 99–100, 105–6; Laurent & Quicke, 221–5. Даты: 'Séjours', 441; Itin. Ph. le Hardi, 198.

924

Itin. Ph. le Hardi, 198–201; 'Séjours', 441; Cron. Tournai, 325–31 ('ne jocqua pas' at 329); Hist. Gelriae, 87–99; Froissart, Chron. (SHF), xv, 174–92, 197–8 (quotation at 187); Chron. r. St.-Denis, i, 528–54; Juvénal, Hist., 67; Stavelot, 'Chron.', 92–3; Outremeuse, Myreur, vi, 709; Deschamps, Oeuvres, i, 123–4, iii, 25, v, 121. Договоры: Rec. Ord. Pays-Bas, i, nos. 192, 196; Oorkonden, no. 24; Gedenkwaardigheden, iii, no. 132. Обоз: AD Côte d'Or B1469, 1475.

925

Chron. r. St.-Denis, i, 555–62; Juvénal, Hist., 68–9; Froissart, Chron. (SHF), xv, 179; *Moranvillé (1888), 358–9. O Айселине: Cazelles (1982), 478; Valois (1888), 75, 88.

926

*Froissart, Chron. (KL), xiii, 352–4.

927

Chron. r. St.-Denis, i, 562–6, 568; Mézières, Songe, ii, 212–14, 318–19; 'Ann. Arch. Datini', xii, 118.

928

Chron. r. St.-Denis, i, 568, 570, ii, 10; Juvénal, Hist., 69–70; Valois (1888), 94–6. Роль герцога Бурбонского: Troubat, ii, 277–92. Ранняя карьера Монтегю: Borrelli de Serres, iii, 325–6. O Жювенале: R. Delachenal, Histoire des avocats au Parlement de Paris (1885), 358–9; Favier (1974), 141–2.

929

Livre fais Bouciquaut, 34; Chron. r. St.-Denis, i, 584–604; Deschamps, Oeuvres, iii, 255–6 (цитата); Де Вер: *Barroux, 45 (no. 99); BN PO 1633, Lancastre/2.

930

Chron. r. St.-Denis, i, 566–72. Субсидии: Pocquet (1940–1), 115; Nieuwenhuysen, ii, 374, 378; AN J187B/35 (10.000 золотых франков, выданных герцогу Беррийскому, сентябрь 1389). Административная реформа: Ord., vii, 224–5, xii, 162–6; Autrand (1981), 23, 24, 127–8, 279n24. Управление финансами: Rey (1965), ii, 95–104, 175–6, 438–40, 449–54, 472–6, 573–4; Ord., vii, 256–64, 228–30, 236–43, 245–9, 768–70, xii, 167–8, 170–6; Juvénal, Hist., 74–5. Талья: Ord., vii, 284, 768; Rey (1965), ii, 392, 404.

931

Foed., vii, 608.

932

Mézières, Songe, i, 394–403; ii, 373–7. Даты: Jorga, 467–8.

933

Westminster Chron., 390–2; Knighton, Chron., 528–30; Walsingham, Chron. Maj., i, 864–6; Foed., vii, 618–19; Tout (1920–37), iii, 454–9.

934

Westminster Chron., 392, 404, 492, 510; Foed., vii, 641. Холланд: Saul (1997), 243–4. Ратленд: Parl. Rolls, vii, 145–7 (23); Creton, Met. Hist., 309. Совет: PPC, i, 11, 12, 17.

935

Foed., vii, 620–1.

936

PRO E364/22, m. 6d (Rouhale), m. 8 (Clanvowe); E364/23, m. 1 (Bp. Durham), m. 8 (Dagworth); Westminster Chron., 374–6; Walsingham, Chron. Maj., i, 862; Foed., vii, 608, 610–12. Брюгге: PRO E364/13, m. 4d (Скирлоу); Mandements, nos. 1631, 1633, 1635.

937

Westminster Chron., 376–8, 382–4, 394–6; Knighton, Chron., 526–8; Walsingham, Chron. Maj., i, 862; CPR 1388–92, 60, 203; Northern Petitions, nos. 118–19. Предоплата: Rot. Scot., ii, 96. Бомонту платили 8.600 фунтов стерлингов в год за опеку над Западным участком границы: PRO E403/521, mm. 18, 20, 24 (11, 22 февраля, 31 марта). Ральф, лорд Невилл, и Джон, лорд Роос, получали по 6.000 фунтов стерлингов в год за ту же службу с июля 1389 года: PRO E403/524, m. 14 (17 июля). Во время войны Моубрей получал 12.000 фунтов стерлингов в год за опеку над Восточным участком границы: PRO E364/30, m. 4 (Ноттингем). PRO E403/524, m. 14 (17 июля).

938

PRO C76/73, m. 3; E101/319/39; Dipl. Corr., no. 99; Foed., vii, 622–30. Моубрей: Cal. Doc. Scot., v, no. 4426.

939

Westminster Chron., 396; Walsingham, Chron. Maj., i, 862, 868; Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 40–1; Bower, Scotichron., vii, 442–4.

940

Walsingham, Chron. Maj., i, 868–70; Wyntoun, Oryg. Cron., iii, 41–3; Bower, Scotichron., vii, 444; Westminster Chron., 398. Даты: PRO E364/30, m. 4 (Ноттингем); E101/319/38. O Френеле: Chart. Univ. Paris., iii, 264; 'Voyage de N. de Bosc', 332–3 (договор, 1383); BN PO 1246, Fresnel/5, 7, Foed., vii, 423 (посольство, 1384); BN PO 1913, Meilhac/2 (посольство, 1387); Foed., vii, 631 (посольство, 1389).

941

PRO E403/521, m. 11 (8 декабря) (консультация); Ayala, Crón., ii, 288–9. Перемирие было провозглашено в Кастилии 27 июля: Suarez Fernandez, i, 306. Campo Maior: Lopes, Crón. D. João, ii, 280–2. Tui: ibid., ii, 287–9; Itin. D. João, 41; Ayala, Crón., ii, 289–90, 303.

942

Ayala, Crón., ii, 290–1, 303–4, 307; PRO E30/1589.

943

*Hist. gén. Lang., x, 1770–74.

944

Убийство: Froissart, Chron. (SHF), xii, 81–9; Tucoo-Chala (1959), 316–21. Территория: см. Tucoo-Chala (1959), 41, maps I, VII (end). Финансовая деятельность: Tucoo-Chala (1959), 88–92, 136–48, 270, 283–300, 306.

945

Bernis, 'Chron.', paras. 97–105; Higounet, 548–53, *650–8; Tucoo-Chala (1959), 307–11.

946

*Hist. gén. Lang., x, 1619–24; Tucoo-Chala (1959), 311–15 и карта VII (end); Bernis, 'Chron.', para. 108; Froissart, Chron. (SHF), xii, 31.

947

Карла: *Reg. St.-Flour, 71–3; Gr. chron., ii, 183; BN Coll. Doat 194, fols. 167–8; AN X1a 1471, fol. 53. Попытки выкупа (1377–78): Inv. AC Montferrand, i, 391, 406; Comptes Rodez, ii, 159, 160, 167–8; Doc. Millau, no. 424. Цифры: Mézières, Songe, ii, 407. Урон: Reg. St.-Flour, 65; *Troubat, i, 233.

948

Капитаны Арманьяка (Бастард де Ландор, Перро де Беарн): 'Délibérations Albi', xlvii, 360, 364–5. Канталь: *Reg. St.-Flour, 71–3; Hist. gén. Lang., ix, 871. Керси: BN Coll. Doat 200, fols. 253–258vo. Роль Арманьяка: Preuves Polignac, ii, 70–4; BN Coll. Doat 87, fols. 239–53; BN Coll. Doat 200, fols. 253–258vo.

949

BN Coll. Doat 87, fols. 239–53; Comptes Rodez, ii, 184–5; 'Délibérations Albi', xlvii, 544. Нижний Лангедок: Hist. gén. Lang., ix, 871; Mascaro, 'Libre', 73; BN Coll. Languedoc 159, fol. 165; Petit Thalamus, 400; Inv. AC Montferrand, i, 409–10; Reg. St.-Flour, 77, 79, 80, 80–1, 82. Записанные участники этого предприятия (Бертука, Бенуа Шаппарраль, бастарды Арманьяка, Ландор, Савой и Перуль) были участниками соглашения о сдаче Карла: Doc. Carlat, i, 283–4; Hist. gén. Lang., ix, 871. Перро де Галар, главный капитан в Керси, также принимал участие: см. Petit Thalamus, 400; Comptes Rodez, ii, 183–4.

950

Перро: *Froissart, Chron. (KL), xviii, 552; *Flandin-Bléty, 311–13. Даты: AN JJ141/28; Ann. Limoges de 1638, 284, 286–7. Силы: Reg. crim. Châtelet, i, 123. O Перро: ibid., ii, 187; Jurades de Bergerac, i, 76; Foed., vii, 725 (имя); Chron. Bourbon, 200. Мериго: *Thomas, 384–5; Reg. crim. Châtelet, ii, 187, 194; *Troubat, i, 230; Livre de vie, 406, 411; Froissart, Chron. (SHF), ix, 141; Reg. St.-Flour, 261, 271. Мериго также владел Шатонеф-де-Сент-Некер: Reg. crim. Châtelet, ii, 177–8; BN Coll. Doat 203, fols. 106–108vo. Сент-Экзюпери принадлежал его супруге: Froissart, Chron. (KL), xiv, 175, 181. Меркур: AN JJ141/272; *Hist. gén. Lang., x, 1823–5; Reg. crim. Châtelet, ii, 204–5; Froissart, Chron. (KL), xiv, 264.

951

Дю Геклен: Inv. AC Montferrand, i, 408, 411; Reg. St.-Flour, 74*, 82–3, 84, 89, 91–2; Petit Thalamus, 400; Chron. Bourbon, 116–18; Gr. chron., ii, 377–8; Hist. gén. Lang., ix, 882. Карла: Reg. St.-Flour, 99. Об участии Гарси-Арно: Reg. St.-Flour, 192, 261, 275; Doc. Carlat, i, 290–5. Ле-Сайлан: Reg. St.-Flour, 78, 99, 104–5, 218; Boudet (1893), 17–18; *Savaron, 466. Мериго: Reg. St.-Flour, 158, 163, 168, 190–1. Сен-Флур: Reg. St.-Flour, 101; Boudet (1893), 17–18. Орильяк: Inv. arch. Aurillac, ii, 8–9, 16. Ним: * L. Menard, iii (Предпосылки), 33–6; Petit Thalamus, 403. Ср. жалобы сословий в Мазере (сентября 1381): Inv. AC Narbonne, 361, 362; and Béziers (января 1382): *Lehoux, ii, 53n3.

952

BN Coll. Doat 199, fols. 92–3; 'Délibérations Albi', xlvii, 544.

953

Тюрьес: Douze comptes d'Albi, i, 310, 314–15, 337, 343–9; Froissart, Chron. (SHF), xii, 107–8; *Hist. gén. Lang., x, 1676–8; 'Délibérations Albi', xlvii, 550. Перро: ibid., xlvii, 364–5; Douze comptes d'Albi, ii, 26, 28. Бастард де  Савой: ibid., i, 313.

954

Froissart, Chron. (SHF), xii, 66.

955

Dognon, 615; *Hist. gén. Lang., x, 1646; BN Coll. Doat 49, fol. 547vo; Douze comptes d'Albi, i, 313–14; *Baudouin, 374–5; Chron. r. St.-Denis, i, 92–4.

956

Bernis, 'Chron.', para. 109; *Baudouin, 375; *Hist. gén. Lang., x, 1644–6, 1724–5, 1817–18; AN JJ 142/84; 'Délibérations Albi', xlvii, 550, 551–2, xlviii, 265; Tucoo-Chala (1959), 324; *Compayré, 262–3; Douze comptes d'Albi, i, 317;*L. Menard, iii, 35.

957

*Hist. gén. Lang., x, 1645–8; Lehoux, iii, 461; Chron. r. St.-Denis, i, 94; Gr. chron., iii, 8; Choix de pièces, i, 6–9; Mon. hist., no. 1616.

958

*Hist. gén. Lang., x, 1655–6; *Comptes Rodez, ii, 515; *Cabié (1879), 18; ACA reg. 1746, fol. 140vo; Bernis, 'Chron.', para. 110–12; AN J 186A/52; Froissart, Chron. (SHF), xii, 67–8. Cf. *Baudouin, 375–6; *Comptes Rodez, ii, 509; *Hist. gén. Lang., x, 1653–4 (ошибочно датировано), 1782; *Rouquette, 493–4; Cabié (1901)[1], no. 4 (para. 4), no. 5 (para. 4). В Лиму 4 августа у Гастона было 2.000 человек: Bernis, 'Chron.', para. 115.

959

*Hist. gén. Lang., ix, 906–8, x, 1653–4, 1749–50; Froissart, Chron. (SHF), xii, 68; Mascaro, 'Libre', 74–6; Petit Thalamus, 403, 403–4; AN JJ 135/91; Bernis, 'Chron.', para. 115.

960

Inv. AC Narbonne, 359–62; *Hist. gén. Lang., x, 1655–7, 1663, 1665; Arch. Montpellier, ii, no. 93; Lehoux, ii, 54–6. Перепись: *Hist. gén. Lang., x, 1442–5.

961

BN Coll. Doat 201, fols. 109–12; *Hist. gén. Lang., x, 1664–8, 1670–1, 1691–2; 'Délibérations Albi', xlviii, 267–8; Foed., iv, 167.

962

PRO E364/17, m. 3 (Лоринг), E364/21, m.3 (Страттон), E364/27, m. 7d. Вино: James, 33, 37. Невилл: *Froissart, Chron. (KL), xviii, 550–2 (April 1380). Мериго: Reg. crim. Châtelet, ii, 196–7.

963

Фронсак: Foed., iv, 42, 152, 153; PRO C61/96, m. 17; C61/99, m. 6; Jurades de Bergerac, i, 48–9; Livre de vie, 405, 409, 414, 417. Грин: Jurades de Bergerac, i, 70; Livre de vie, 416. Мюсидан: Inv. AC Périgueux, 26, 88; *Dessalles (1847), 2; Titres Périgueux, 441–6; Jurades de Bergerac, i, 56, 57–8, 58–9, 62–3, 69–70, 78–9; Livre de vie, 407, 408. Сен-Макер: PRO C61/95, m. 1; C61/96, m. 15. Ажене: BN Coll. Doat 201, fols. 197–203vo; 203, fols. 39–47; PRO E101/184/1, fols. 10, 11vo–12; Foed., vii, 446–7. Сборы: PRO C61/97, m. 11.

964

Перро: *Froissart, Chron. (KL), xviii, 552. Мериго: Reg. crim. Châtelet, ii, 186–7. Тет-Нуар: *Troubat, 232, 233; Froissart, Chron. (SHF), ix, 140–1, xi, 144–5, xv, 209; 'Mirac. S. Martialis', 414; Mézières, Songe, i, 530.

965

Бертука: PRO E403/487, m. 5 (25 октября); John of G. Reg. (1379–83), nos. 522–3, 1095; Jurades de Bergerac, i, 60–1; Trés. Chartes Albret, i, nos. 618, 633–5; Lettres de rois, ii, 221–4; Boutruche, 392. Смерть Берара: Froissart, Chron. (SHF), ix, 120–22. Земли Комонов: Gregory XI, Lettres (Франция), nos. 1036–8, 1066–80. Бержерак: John of G. Reg. (1379–83), nos. 522–3, 1095. Ла-Рошель: Foed., iv, 133; PRO C61/96, m. 14. Субсидии: PRO C61/95, mm. 19, 18, C61/96, m.1; E61.96, mm. 13, 12. Финансы: кредиты были рефинансированы и обеспечены в 1383 году: PRO E30/301–6, 1346, 1364; PRO C61/96, m. 2; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xv, no. 910.

966

Борделе: Reg. St.-Flour, 164; PRO C61/96, mm. 3; C61/97, m. 11; BN Coll. Doat 201/167–170vo, 172–176vo. Ноли Барбе: AC Martel BB7, fol. 3vo; CC1bis/46; CC5, fols. 2vo, 30vo; EE1/59, 60; Lacoste, iii, 282. Дуа: Chron. Bourbon, 153, 156–7; AC Martel BB6, fols. 1, 3vo; CC5, fols. 35vo 37; EE1/48. Цифры: список 30 замков, подготовленных для выкупа в 1387 году в Преве-Полиньяке, ii, 131–2. В него не входят Ле-Сайан и пять других замков, которые рассматривались отдельно (*Hist. gén. Lang., x, 1811–14): Шалюссе и Вентадур, а также связанные с ними замки Перро де Беарна и Тет-Нуара. Перигор, Ажене: Jurades de Bergerac, i, 55–120; Livre de vie.

967

Reg. St.-Flour, 173–82, 183, 185, 186–7, 190–1, 261, 292–303; *Savaron, 466–71; Inv. AC Montferrand, i, 417–18; Froissart, Chron. (SHF), ix, 141–2 (ошибочно приписывая захват Мериго Марше).

968

Reg. St.-Flour, 160–1, 163, 190–1, 276, 282; Boudet (1893), 21–6; 'Délibérations Albi', xlviii, 248–50, 252–3, 269, 434–5. Тюшены в Оверни: Boudet (1895); Chron. r. St.-Denis, i, 306–8; Reg. St.-Flour, 185–6, 187, 190. И в Лангедоке: Hist. gén. Lang., ix, 910–13; *L. Menard, iii, 59–77, esp. at 65–8, 72–4, 76; Vitae paparum, i, 487–8.

969

Бержерак: Jurades de Bergerac, i, 42, 43, 44, 47, 48–9, 51–2, 69–70, 72–3, 77–8; Livre de vie, 405–11, 421–4. Родез: *Rouquette, 498–500; BN Coll. Doat 202, fols. 148–151vo. Альби: 'Délibérations Albi', xlviii, 248–79, 420–9. Сен-Антонин: BN Coll. Doat 146, fols. 289–294. Фижак: BN Coll. Doat 125, 126vo–129vo.

970

Mirac. S. Martialis, nos. 4, 13, 22, 29, 35–6, 42, 47–8, 54–5, 61–2, 71; Liv. mirac. Ste.-Catherine, nos. 28–9, 32, 57, 71, 78; Reg. crim. Châtelet, ii, 95; AD Pyr.-Atl. E49 (Кастельжалу).

971

Бертука: PRO E403/490, m. 15; C61/97, m. 4. Отцом Рамоне, вероятно, был человек с тем же именем, который служил секундантом Бертуки на поединке в 1361 году: см. BN Coll. Doat 196, fol. 121–126vo. Происхождение Рамоне: Lacoste, iii, 270–2; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xv, nos. 905, 907, 910; BN Coll. Doat 198, fols. 331–332; Jurades de Bergerac, i, 85–7, 102–3 (Банн, Иссижак); Livre de vie, 415. В октябре 1384 года английская канцелярия рассматривала Рамоне де Сорта как капитана гарнизонов на границах Керси и Рурэга, но не Оверни: Foed., vii, 447. К 1389 году он был признан одним из главных капитанов в Оверни, вместе с капитанами Карла и Аллеза: Foed., vii, 640. Он лично командовал при Рокенату: BN Coll. Doat 203, fols. 281–282vo. Английское подданство: Inv. arch. Aurillac, ii, 11; BN Coll. Doat 203, fols. 281–282vo; BN Coll. Doat 194, fols. 54–55; Froissart, Chron. (SHF), xiv, 222.

972

Набеги на север: *Flandin-Bléty, 312; Inv. AD Côte d'Or, i, 425; ii, 260; AD Côte d'Or B1461, fols. 134vo, 138, 138vo, B5504; B5505, B5508. Пенне: AN JJ141/33; *Hist. gén. Lang., x, 1708–10; Lacoste, iii, 276. Участие Рамоне подтверждается договором о капитуляции в 1385 году: BN Fr. 7619, fols. 361–366vo. Бержерак: Inv. AC Périgueux, 88; Jurades de Bergerac, i, 76, 107–8; BN Coll. Doat 201, fols. 212–212vo (Бирон). Сентонж (Тонне-Шарант, Тайбур, Бур-Шарант, Жарнак, Эгр, Вертей, Монлье, Аршьяк, Бутвиль, Ле-Фаон, Ла-Троншад): AN JJ124/111; Liv. mirac. Ste.-Catherine, nos. 57, 71; Foed., vii, 446–7; Reg. St.-Jean d'Angély, i, 308, 316, 319, 322, 324; Froissart, Chron. (SHF), xi, 208–10, 252; Chron. Bourbon, 136. Бутвиль был оккупирован по меньшей мере с 1379 года.: Barbot, i, 223–5. Вертей был занят в 1383 году: AN JJ126/200. Тонне-Шарант в начале 1383 года: 'Compte Clos des Galées', 68–9; Doc. Clos des Galées, i, nos. 1195, 1208; Cochon, Chron.

973

*Hist. gén. Lang., x, 1440–3; Preuves Polignac, ii, 133; Arch. Montpellier, ii, no. 242; 'Délibérations Albi', xlviii, 453–4. Маршрут герцога Беррийского: Lehoux, iii, 460–74.

974

Hist. gén. Lang., x, 1708–10 (Пенне); Preuves Polignac, ii, 75–7; *Comptes Rodez, ii, 514–20; Inv. AC Montferrand, i, 426.

975

Titres Bourbon, ii, no. 3602; Froissart, Chron. (SHF), xi, 207–12, 237, 251–3; Livre fais Bouciquaut, 44–5, 47–9; Chron. Bourbon, 136–54; Christine de Pisan, Livre des fais, i, 156–7. Взносы: Inv. AC Montferrand, i, 424, 427 (Овернь); BN PO Châteaumorand/2. Участники: Troubat, 134–5. Уэльс, Бутвиль: *Rec. doc. Poitou, v, 254n1. Осада Вертея началась до 28 августа (BN Fr. 20389/52) и закончилась в начале ноября. (BN Clair. 163/86). Жарнак: AN JJ135/89. Постоянные войска в поле: BN Fr. 20389/43, 50. Сансер: BN Fr. 7858, fols. 297–306vo; Fr. 32510, fols. 288vo–290, 301–303vo.

976

Froissart, Chron. (SHF), xii, 183–203; Gall. Reg., iii, no. 13779; 'Délibérations Albi', xlviii, 430–1, 437, 438–9, 441–2; BN Coll. Doat 202, fols. 148–151vo; Mascaro, 'Libre', 84. Пенне: Hist. gén. Lang., ix, 922–3; Cabié (1901)[2]; BN Fr. 7619, fols. 361–366vo. O Пассате: Contamine (1972), 583–4; Troubat, 735.

977

*Hist. gén. Lang., x, 1705–8, 1711–16, 1721–3; Doc. Agenais, no. 24; *Froissart, Chron. (KL), xviii, 551–2; Doc. Durfort, ii, no. 1296. Маршрут герцога Беррийского: Lehoux, ii, 150n2, iii, 463–8. О Бур де Монсаке: см. Preuves Polignac, ii, 131. Эскорт: Mon. hist., no. 1661. Талья: *L. Menard, iii, 88–9.

978

*Hist. gén. Lang., x, 1713–14; BN Coll. Doat 201, fols. 197–203vo (Фоссанас).

979

*Hist. gén. Lang., x, 1711–16, 1722–3. Председатель Совета: BN Fr. 26021/911. Сеньоры юга в армии вторжения: BN Coll. Doat 203, fols. 32–36. Каор: Lacoste, iii, 284–6. Монтобан: Hist. gén. Lang., ix, 926, *x, 1740.

980

BN Coll. Doat 202, fols. 292–293; Preuves Polignac, ii, 131–2, 133–4, 140–4; *Hist. gén. Lang., x, 1728–9; Inv. AC Montferrand, i, 431. Папские эмиссары: Comptes Rodez, ii, 328. Арагонские претензии: Durrieu (1885), 31–2; Lecoy, ii, 271–2. Союз: Le Fèvre, Journal, 332.

981

Preuves Polignac, ii, 130–45; Cal. Pap. R. Letters, iv, 256; BN Coll. Doat 193, fols. 148–150vo, 194, fols. 288–289, 180–180vo.

982

PRO E101/183/13 (3); E101/184/1, fols. 10vo–11, 11vo, 12, 12vo, 23; BN Coll. Doat 201, fols. 212–212vo перечисляет завоевания Арманьяка.

983

Preuves Polignac, ii, 132–3, 145–8; BN Coll. Doat 203, fols. 295–309vo; *Monicat, 229–30; Inv. AC Montferrand, i, 431–2, 432, 433.

984

Froissart, Chron. (SHF), xiv, 138–41, 210, 205–24. Договоры с капитанами: Мериго Марше отвечал за Шарлю-Шампаньяк и Шатонеф-де-Сен-Некер. (BN Coll. Doat 203, fols. 106–108vo), но не за Сент-Экзюпери в Оверни, который принадлежал его супруге. (Froissart, Chron. (KL), xiv, 175); Раймон-Гийом де Каупен отвечал за Карла, Мюрат-Лагассе и Валкайлес (Doc. Carlat, i, 290–5); Гарланский бастард за Аллез (ibid., i, 295–8); Шопен де Бадефоль для Турланда (ibid., i, 298–301); Гийом де Кларен и Роберт де ла Лат за Оргей и Пенне (BN Coll. Doat 193, fols. 65–67vo). Замки, за которые ответил Рамоне, не указаны в договоре с ним (BN Coll. Doat 193, fols. 148–150vo) но включал в себя Рокенату в Оверни (BN Coll. Doat 203, fols. 281–282vo); и шестнадцать замков в Керси (BN Coll. Doat 198, fols. 331–332). В их число, по-видимому, входили двенадцать, перечисленных в конвенциях Родеза: Ле-Рок де Вердей, Вайрак, Пинсак, Костерасте, Ла-Гарень, Сабадель, Монвалан, Кресс, Паларе, Лурессак, Греалу, Фрайсине.

985

См. e.g., BN Coll. Doat 193, fols. 221–3; Coll. Doat 203, fols. 216–233vo.

986

Mirac. S. Martialis, passim; Liv. mirac. Ste.-Catherine, nos. 28–9, 32, 57–8, 71, 73, 78.

987

Недостаток составлял 50.000 франков в декабре 1389 г.: *Monicat, 237. Платежи по счетам: Doc. Carlat, i, 342–4; Reg. crim. Châtelet, ii, 199–200, 212. О назначении этих выплат см. дело Шопена де Бадефоля, капитана Турланда, который отказался от частичной выплаты, поскольку не хотел быть связанным перемирием: BN Coll. Doat 193, fols. 221–223. Рамоне: BN Coll. Doat 198, fols. 331–332; 203, fols. 286–189vo; 204, fols. 1–3, 7–8vo; Inv. AC Rodez (Сите), 40. Армия Арманьяка: BN Coll. Doat 193, fols. 209–210; 194, fols. 265–6; Inv. AC Rodez (Сите), 40; 'Inv. lettres rois d'Aragon', nos. 39, 41, 53, 62, 65; 'Ann. arch. Datini', xii, 117, 118.

988

BN Fr. 32510, fol. 309vo; *Hist. gén. Lang., x, 1770–4; Chron. r. St.-Denis, i, 646–8; AN P2296, fol. 201vo; J188B/14.

989

'Séjours', 445; Mascaro, 'Libre', 93–4; Petit Thalamus, 415; Chron. r. St.-Denis, i, 626–30. Зачистка: Gall. Reg., i, nos. 2965–6, 4877–8; v, 21407–8; Hist. gén. Lang., ix, 951–2, 957–8.

990

BN Fr. 4482, pp. 28–29; BN PO 13, Aggriffin/2, 3; 293, du Berat/2, 3; 384, du Bois/28;477, le Bouteiller/17, 18; 1277, Garait/2; 2953, Viel/2; 3041, Voyer/36; BN Fr. 32510, fol. 314vo. Смерть Тет-Нуара: Froissart, Chron. (SHF), xv, 208. Братья Ле Ру: Ann. Limoges de 1638, 286; PRO E101/41/12; Froissart, Chron. (KL), xiv, 104–5 (казнь, но остальная часть этого рассказа вымышлена). Перро: ibid., xiv, 168–9. Мериго: Reg. crim. Châtelet, ii, 178, 198–9; Inv. AC Rodez (Cité), 39.

991

Doc. Carlat, i, 319–22, 334–42, 345–59, 363, 364, 366, 375–6, 377, 379. O Блези: Mézières, 'Épistre lamentable', 515. Шесть гарнизонов: *Hist. gén. Lang., x, 1811–14. Имущество Бетизака: Mascaro, 'Libre', 94–5.

992

'Inv. lettres rois d'Aragon', nos. 41, 44, 62, 65, 67, 70–1, 75; ACA reg. 1957, fols. 143, 148; 1958, fols. 51vo–52vo; 1760, fol. 23; 1970, fol. 67; 2053, fols. 136–7; Zurita, iv, 737–41, 744–6. Гастон Феб: *Tucoo-Chala (1959), 367–9. Братья находились в Париже в середине июня 1390 года: AN J247/28, 29, 30. Шароле: *Duмая, 200–4; Doc. Carlat, i, 325; BN Coll. Doat 194, fols. 139–139vo.

993

Рамоне: Doc. Carlat, i, 360, 376–7, 381, 385; BN Coll. Doat 198, fols. 331–2. Барбе, Дуа (Пинсак, Монвалан, Кресс): Doc. Carlat, i, 348–9. Казиллак, Монбрен: BN Coll. Doat, 194, fols. 313–15vo; AN X1a 44, fol. 110; Doc. Carlat, i, 325–7. Даты: Alauzier (1957)[1], 103. Ср. набеги из Белькастель: AC Martel CC1, fol. 41. Тюрланд: BN Coll. Doat 193, fols. 221–3. Мюсидан: Inv. AC Périgueux, 185, 247–8.

994

Reg. crim. Châtelet, ii, 199, 200; Zurita, iv, 746; Doc. Millau [2], no. 473; Inv. AC Rodez (Бург), 3; ibid. (Сите), 40; Rouquette, 371–5, *508–9; Froissart, Chron. (KL), xiv, 164 (цитата).

995

Харпеден, Гонт: PRO E364/31, m. 5 (Трейли); Westminster Chron., 402, 406. Хранители: *Chavanon, 116–17; Foed., vii, 640. Элмхэм, Крэддок: PRO E101/41/20. Дуа: PRO E403/527, mm. 22, 23 (7, 22 февраля).

996

Foed., vii, 659–63; Parl. Rolls, vii, 143–5 (21, 22). Гонт и гасконцы: PRO E30/1232, 1234; C61/101, mm. 4, 3; C61/104, mm. 14, 13; Arch. mun. Bordeaux, i, 233–4; Foed., iv, 171, vii, 687–8, 727–8; Anglo-Norman Letters, no. 150.

997

Крэддок, Трейли, Элмхэм: Foed., vii, 656; PRO E101/319/40; E364/24, m. 3d (Крэддок, Элмхэм); E403/532, mm. 21, 26 (23 февраля, 10 ноября); E403/536, m. 20 (4 марта); E403/538, m. 8 (6 июля); E403/546, m. 16, 23,24–5 (4 декабря, 2, 11 марта); E101/320/4; Reg. crim. Châtelet, ii, 192, 196; Inv. AC Périgeux, 185 (EE11: дата должна быть июнь 1390); *Chavanon, 116–17. Капитуляции: Doc. Carlat, i. 332, 346–9. Протест французов: BN PO 2030, Montmaur/40, 41; PO 2431, de Rancé/4, 5; PRO E403/530, mm. 16, 17 (23 августа, 26 сентября); PRO E403/530, m. 16 (23 июля); CCR 1385–9, 469.

998

Ла-Рош-Венде: BN Fr. 4482, pp. 30, 33, 34, 37, 40–2, 43, 44–5, 84, 92–3, 96–7, 98–9, 104–7, 108–12, 115–16, 119–23, 126–8, 270; BN Coll. Doat 204, fol. 77; Inv. AC Riom, 57–8; Doc. Carlat, i, 322–3; Reg. crim. Châtelet, ii, 193. Судьба Мериго: BN Coll. Doat 194, fols. 248–248vo; Inv. AC Rodez (Бург), 3; *Moranvillé (1892), 84–7; Inv. AC Montferrand, i, 434, 435, 436, 439; Doc. Carlat, i, 378; Reg. crim. Châtelet, ii, 177–213, esp. 189–90, 193–4, 196, 205–11, 212–13.

999

Капитуляция: Rouquette, 374; Doc. Carlat, i, 328–9, 343, 344, 345–6; *Hist. gén. Lang., x, 1820. Семья Мериго: Inv. AC Montferrand, i, 434, 435–6, 439; Reg. St.-Flour, 228–9; Livre fais Bouciquaut, 84–5; *Savaron, 472. Налог: Inv. AC Rodez (Cité), 40, 41; BN Coll. Doat 87, fols. 292–296; *Rouquette, 510–12. Зачистка: Rec. Titres Périgeux, 451; Inv. trés. Périgueux, no. 451; Inv. AC Périgueux, 187. Перро: Ann. Limoges de 1638, 286–7; BN PO 1394, La Grange/20; Livre fais Bouciquaut, 86–7.

1000

Дом: Lacoste, iii, 308–9; Livre fais Bouciquaut, 85–6; BN Fr. 32510, fols. 325vo–326vo. Караульная служба: Ord., vii, 334–5, viii, 356; Deschamps, Oeuvres, i, 307–8.

1001

Chron. r. St.-Denis, i, 672–82; Froissart, Chron. (KL), xiv, 55–8, 105–51; Livre fais Bouciquaut, 65–74; Chronographia, iii, 97–100; 'Joutes de St.-Inglebert'; Foed., vii, 663, 665–6. Об оружии мира и войны: Keen (1984), 205–6.

1002

Foed., vii, 666; PRO E403/530, m. 6 (25 мая); Cal. Doc. Scot., iv, no. 411; Westminster Chron., 436; Chron. r. St.-Denis, i, 672. Смитфилд: Lettres de rois, ii, 261–2; Westminster Chron., 450, 450–2; Chron. r. St.-Denis, i, 686–8; Froissart, Chron. (KL), xiv, 253–69; Chron. premiers Valois, 315–16.

1003

Froissart, Chron. (SHF), xii, 3; Gr. chron., iii, 53–5; Chronographia, iii, 54–6; Chron. r. St.-Denis, i, 392–6; Juvénal, Hist., 53.

1004

Deschamps, Oeuvres, ii, 324–35 (quotation at ll. 254–6); cf, ibid., ii, 27–8, iii, 100–2, iv, 111, vi, 42–3; Mézières, Songe, ii, 243 ("бедный парень"); Luce (1890), i, 231–43; *Procès de condamnation et de réhabilitation de Jeanne d'Arc, ed. J. Quicherat, v (1849), 109.

1005

Chandos Herald, Prince Noir, 50; Guillaume de la Penne, 'Gesta Britonum'; Livre fais Bouciquaut, 10–11; Christine de Pisan, Advision Cristine, 114; St.-André, Libvre.

1006

Froissart, Chron. (SHF), i, 1, xii, 2–3, 35, 109, xvi, 234; 'Dit du Florin', in Oeuvres. Poésies, ed. A. Scheler, ii (1871), 226–7 (гостиничные счета); Le Fèvre, Journal, 7 (Герцог Анжуйский); Inventaires de Jean Duc de Berry (1401–1416), ed. J. Guiffrey, i (1894), no. 967; The Chronicle of Froissart, translated out of French by Sir John Bourchier Lord Berners, ed. W.P. Ker, i (1901), 1, 6.

1007

Contamine (1997), 3–6; Christine de Pisan, Livre des fais, i, 200–1; Mézières, Songe, i, 530–1.

1008

Гербы: Saul (1981), 16–25; CPR 1388–92, 72. Upton, De Studio Militari, ed. E. Bisshe (1654), 257–8.

1009

Ord., iii, 232 (28), v, 658, 659 (4). Froissart, Chron. (SHF), i, 3.

1010

Bell, 10 (Table 1) (пропорции); Gray, Scalacron., 152, 156; Bennett (1983), 182 (Чешир). Хоквуд: Temple-Leader, 6–7; Caferro, 38–9; Westminster Chron., 520.

1011

Mézières, Songe, ii, 403. Genoese: Ord., v, 651 (26); Contamine (1972), 154–5. 1386: BN Fr. 7858, fols. 255–95; Cron. Tournai, 286.

1012

Contamine (1972), 20–2, 178; Wright, 72–4. Соотношение: Cat. Arch. Navarra (Comptos), xii, nos. 621, 623–4 (служба в Наварре, 1378); PRO E101/68/11 (253) (служба под началом Хотспура, 1387); E101/41/4 (служба под началом Арундела, 1388); Contamine (1972), 20–1, 21n65 (Франция). Служба на обе стороны: e.g. AN JJ111/115, JJ124/120. Преступления: Wright, 72–3; Gauvard, i, 413, ii, 528–40; Reg. crim. Châtelet, i, 130–7, 225–39, 456–62, 505–15.

1013

Mézières, Songe, i, 530.

1014

Mézières, Songe, ii, 403; Cent Ballades, 165.

1015

'Ann. Arch. Datini', xii, 92; Livre fais Bouciquaut, 39–40.

1016

Charny, Book, 122–8; Deschamps, Oeuvres, i, 223–4; Livre fais Bouciquaut, 19–20, 24–6, 47–8, 57; Bonet, Tree, 131.

1017

Controversy Scrope Grosvenor, i, 124–5, 241–2; Caferro, 200 (Сабрахам в Италии); Ayton (1995), 91–3.

1018

Броу: Controversy Scrope Grosvenor, i, 82; хотя на самом деле Броу также служил в кампании 1378 года в Сен-Мало. (PRO E101/36/32, m. 3) и в шевоше Бекингема 1380 года. (PRO C76/65, m. 28). Страттон: M.W. Labarge, Gascony. England's First Colony, 1204–1453 (1980), 178; AHG, xvi, 156–8, 165–9; PRO E101/68/8 (183); E101/180/9, fol. 52; E101/181/1 (60); E101/181/4 (37); E403/472, m. 16 (1 апреля). Мейнваринг: Morgan (1987), 155–6, 158, 165. Норбери: ibid., 160; PRO E101/180/9, fol. 78vo; E101/181/1 (18, 24); C61/90, m. 1; John IV, Actes, nos. 418, 461, 1099–1100; Froissart, Chron. (SHF), xii, 138–9.

1019

Постоянные войска: *Rey (1965), i, 371–7. Гаренсьер: Exch. R. Scot., i, 451, 453, 454; Froissart, Chron. (KL), xiv, 127, 150, xv, 30. Другие: Contamine (1972), 590–1; Lalande; Duмая; Troubat, ii, 700. Livre Chev. de La Tour, 226. Дю Геклен: Letters B. du Guesclin, App. I; Gauvard, ii, 855–9.

1020

Contamine (1972), 178–9.

1021

Contamine (1972), 619–30, 641–3; Rey (1965), ii, 402–4. États: Ord., v, 660 (15, 16); Mézières, Songe, ii, 403; and examples at Mandements, no. 1830 (1378); *Terrier de Loray, PJ no. 93 (1385); BN Doat 203, fols. 135–136vo (1386). Командиры гарнизонов: Gall. Reg., i, no. 4722; AN JJ112/14; Mandements, no. 513.

1022

Ayton (1994), 109–10, 120–5; Contamine (1972), 146. 1369: PRO E101/68/4 (87) (Гонт, 1369); E101/68/4 (90) (Ноллис, 1370); E101/68/5 (103) (Гасконь, 1372); E101/68/5 (95) (Эдуард III, 1372); E101/68/5 (111) (Бретань, 1372); E101/68/6 (120–1, 126) (Гонт, 1373); E101/37/27 (43) (Сент-Мало, 1378); E364/13, m. 13d (Бекингем, 1381); E101/68/8 (197) (Португалия, 1381); E101/68/10 (250B) (Кастилия, 1386). Гарнизоны: для Кале см. Compte Gunthorp, 20–6 (1371–72); PRO E101/68/6 (143) (1376); E101/68/8 (175). Море: PRO E101/68/7 (149, 150, 162–167).

1023

Sherborne (1964), Tables 1.1–1.4, 745–6; Bell, Tables 1, 3, 5; Powicke, 170–8; Saul (1981), 39–47, 50–9; S.M. Wright, The Derbyshire Gentry in the Fifteenth Century (1983), 8; Prince (1931), 361 (1338–9); PRO E36/204, fols. 105vo–110vo (1342). Франция: Contamine (1972), 180 (цифры автора не подтверждают его выводов).

1024

Премии: Prince (1933), 293–4; Ayton (1994), 111–20; PRO E101/68/4 (90) (Ноллис, 1370); E101/68/5 (103) (Пембрук, 1372); PRO E101/68/5 (95) (планируемая кампания Эдуарда III, 1372); E101/68/6 (120–1, 126) (Кампания Гонта, 1373); E364/13, m. 13d (Бекингем) (Франция, 1380); E101/39/17, m. 1 (Португалия, 1381). Субконтракты: Sherborne (1964), 742–3; Goodman (1980), 116–20; Walker (1985), 103–5; Walker (1990)[1], 70–1. Джон Гонт, вероятно, был типичным великим магнатом, уделявшим больше внимания своим помощникам и субподрядчикам: Walker (1990)[1], 67–9; PRO E159/153 (brev. dir. bar.), Mich. m. 5. Neville: Parl. Rolls, v, 311–12 (34). Бекингем: Walsingham, Chron. Maj., i, 808.

1025

Froissart, Chron. (SHF), xiv, 132. Удерживаемая часть: Ayton (1994), 127–37; Keen (1965), 146–7; 'Private indentures', 27–8; Contamine (1972), 197–8.

1026

Броу: Hist. Parl., ii, 384, 385; Bennett (1983), 187, 189. Крэддок: Morgan (1987), 175–6. Фогг: Sumption, ii, 274, 286; John IV, Actes, no. 19; PRO C76/56, m. 27; Parl. Rolls, v, 344 (129); Anglo-Norman Letters, no. 309. Froissart, Chron. (KL), xv, 186.

1027

Froissart, Chron. (SHF), vii, 255; Chron. Bourbon, 189–91.

1028

Чандос: Froissart, Chron. (SHF), vi, 156–7; vii, 168. Ноллис: Foed., iii, 897–8; GEC, v, 977–9, xii, 942 (сверстники: Фицуолтер, Зуш); GEC, vi, 67 (K.G., Сэр Томас Грандисон). Посвящение  в рыцари Ноллиса: Gr. chron., i, 227.

1029

Mézières, Songe, i, 514–15; Chron. Bourbon, 91 (Дю Геклен).

1030

Bonet, Tree, 130; Contamine (1972), 78–81, 224; Froissart, Chron. (SHF), viii, 187–8.

1031

Ord., iv, 67–70, v, 658–61; Contamine (1972), 81–3, 143–4, 188, 201, 224–5; Bonet, Tree, 122–3, 132–3; Orgeval, 42–50.

1032

Black Book, i, 453–8; Keen (1995).

1033

Inv. mobiliers Bourgogne, ii, nos. 803, 1401, 1614. Французский крест: Cron. Tournai, 167; Contamine (1972), 668–70. Крест Святого Георгия: Black Book, i, 456 (xviii); Chronographia, ii, 391. Крест Святого Андрея: Acts Parl. Scot., i, 554–5.

1034

Prince (1933), 296–7 (о французской практике см. Contamine (1972), 58–60); Walker (1990)[1], 55n66 (will).

1035

Франция: Ord., iv, 68, v, 658–9; BN Lat. 9175, fols. 130–49, esp. at 141–142, 149–149vo (постановление о закрытии Штатов Лангедока, декабрь 1369); Contamine (1972), 86–7, 89–91, 110–11, 146–7. Англия: Prince (1933), 292–3; Ayton (1994), 55–6; Froissart, Chron. (SHF), viii, 78–9.

1036

Англия: Parl. Rolls, v, 311–12 (34); vi, 256–7 (93). Франция: Ord., v, 650–1 (23–4, 26); Mézières, Songe, i, 458–60, ii, 401–2, 403–4; Contamine (1972), 92–3, 144–6.

1037

Royal Wills, 67, 68 (Черный Принц); Ayton (1994), 57–8, 194–8, 202–6, 219–20, 224–7, 229–31; Lopes, Crón. D. João, ii, 216 (Фальконер). Cf., for France, Contamine (1972), 17–19, 655–7.

1038

'Ann. Arch. Datini', xii, 78 (торговцы оружием); B. Thordeman, Armour from the Battle of Wisby, 1361 (1939), i, 185–92; Strickland & Hardy, 277–8. Карл VI: Comptes Écurie, i, nos. 66, 143, 152, 170, 223–30, 252, 507, 715–20, 939, 1029–35; Comptes hôtel, 219; и см. его кольчугу (1383) в музее собора в Шартре. Гонт: Crón. D. João, ii, 202. Ср. оборудование, поставленное для службы на море в 1385 году: Doc. Clos des Galées, i, no. 1207.

1039

Ayton (1994), 197.

1040

Brun, 215–16, 218–20; Contamine (1972), 656–7; Morgan (1987), 154–5 (лучник); Inv. mobiliers Bourgogne, i, no. 356; H.A. Dillon and W.H. St. John Hope, 'Inventory of the goods and chattels belonging to Thomas, Duke of Gloucester', Archaeological Journal, liv (1897), 275, 305–7; Le Bel, Chron., i, 155–6 (1339); Lopes, Crón. D. João, ii, 223 (Castile, 1386).

1041

Лондон: Cal. Letter Books G, 44,191, H, 44, 59; Foed., iii, 1050; The London Assize of Nuisance, ed. H.M. Chew and W. Kellaway (1973), 160. Английские провинции: H. Swanson, Medieval Artisans (1989), 70–2. Париж: G. Fagniez, Études sur l'industrie à Paris aux xiiie et au xive siècle (1877), 8, 9, 15, 16; Inv. mobiliers Bourgogne, i, nos. 590, 680, 691, 695, 893, 914, 916, 921, 926, 963, 1082, 1084–91, 1441, 1462, 1585–6, 1819–24, 2224, 2263, 2265, 2786, 3078, ii, nos. 140, 467, 545, 3010. Арсенал: Doc. Clos des Galées, i, 95–7. Бордо: Inv. mobiliers Bourgogne, i, no. 1371, ii, no. 824. Италия: I. Origo, The Merchant of Prato (1960), 35–7. Богемия: Cal. Plea & Mem. R., 1381–1412, 128. Специализация: Gaier, 164–5, 166–7. Рост цен: Parl. Rolls, v, 224 (13) (1369); Cal. Letter Books H, 69, 160 (1377, 1381); Foed., vii, 546 (1386). Deschamps, Oeuvres, vii, 36–8.

1042

Froissart, Chron. (SHF), v, 200, viii, 163, ix, 239–40, xi, 2, 5, xv, 107, 115–16; Cent Ballades, 19.

1043

Кале: PRO C76/56, m. 22, C76/58, m. 4, C76/59, m. 5, C76/64, m. 16, C76/68, m. 21. Брест: см., e.g., PRO E101/37/1. Шербур: см. e.g., PRO E101/603/4; C76/63, m. 10, C76/67, m. 22, C76/69, m. 11, C76/70, m. 18, C76/71, m. 18, C61/99, m. 18. Дерваль: PRO C76/53, mm. 26, 23, 22. Сен-Совер: PRO E101/31/6 (февраля 1370), C76/56, m. 14 (июля 1373). Фронсак: PRO C76/99, m. 7. Полевые армии: Hewitt, 50–62; Sumption, i, 285, 510–11, 525, ii, 425, 426–7, 432, 442–4; Le Bel, Chron., ii, 312 (1359). Гонт, 1373: Istore, ii, 136; Froissart, Chron. (SHF), viii, 148–9. Кастилия, 1386–87: PRO C76/71, m. 13, C61/100, m. 8.

1044

Ord., v, 659 (7), 660 (10); Mézières, Songe, i, 512–13; Contamine (1972), 124–5. Нидерланды: Deschamps, Oeuvres, v, 29; Chron. r. St.-Denis, i, 264, 532; Juvénal, Hist., 67; AD Côte d'Or B1469, 1475.

1045

Inv. mobiliers Bourgogne, ii, nos. 1545–56; Mézières, Songe, ii, 402; Lopes, Crón. D. João, ii, 234. Невзгоды: см. e.g., Charny, Book, 122–8; Livre Chev. de La Tour, 225; Deschamps, Oeuvres, i, 75–6.

1046

Песни: Taylor, 264–6. Собаки: Knighton, Chron., 44; Le Bel, Chron., ii, 313; Froissart, Chron. (SHF), xii, 311–12; Menagier, 69.

1047

Lopes, Crón. D. João, ii, 236 (Констанция); Lescot, Chronique, ed. J. Lemoine (1896), 77–8 и Grandes chroniques de France, ed. J. Viard, ix (1937), 298–9 (Тотешам); Foed., iii, 480 (Констанция Ноллис); Doc. Millau [2], no. 337, 341 (Масси); Rec. doc. Poitou, iv, 364–7, 402–4 (Сэй). Дама де Понс: Froissart, Chron. (SHF), viii, 18–19; John of G. Reg. (1372–6), no. 1090. Любовницы: Rec. doc. Poitou, iv, 114–15 (Девере); Jean d'Arras, Mélusine, 811 (Крессвелл); Cal. S.P. Venice, i, nos. 67, 69–71, 74 (Голд).

1048

London, Duchy of Cornwall Office, Journal of John Henxteworth, fol. 1; Letters B. du Guesclin, nos. 496, 515, 522, 720, 763; Itin. Ph. le Hardi, 489; Pitti, Cron., 72–3; Charny, Book, 112. Дозорные: e.g., Walsingham, Chron. Maj., 172; Chron. Bourbon, 91, 125.

1049

Cent Ballades, 14.

1050

Chronicon Galfridi le Baker, ed. E.M. Thompson (1889), 148, 152; Walsingham, Chron. Maj., i, 284–8.

1051

Роозбек: Chronographia, iii, 307; Chron. r. St.-Denis, i, 220. Гастингс: S. Hooper et al., 'The grave of Sir Hugh de Hastyngs, Elsing', Norfolk Archaeology, xxxix (1984), 88–99. Скроуп: Controversy Scrope Grosvenor, i, 51, 127, 145; Cal. Inq. P.M., viii, no. 546. Клиссон: Froissart, Chron. (SHF), vi, 165. Прованс: Hébert, 21, 22, 23. Бретонцы: St.-André, Libvre, 396.

1052

Henri de Mondeville, Die Chirurgie, ed. J.L. Pagel (1892), 140, 206, 332; M.C. Pouchelle, The Body and Surgery in the Middle Ages, tr. R. Morris (1990), 58–9; Rawlcliffe, 75–6.

1053

Lancaster, Livre, 202, 207–8; Chauliac, Gr. Chirurgie, 15–16; *E. Forestié, 'Hughes de Cardaillac et la poudre à canon', Bull. Soc. Archéol. Tarn-et-Garonne, xxix (1901), 193, 217–18 (Монтобан). Мази, дезинфицирующие средства: e.g., Doc. Clos des Galées, ii, no. XXVII (542); Inv. mobiliers Bourgogne, ii, no. 1343; Lang, 121–30; Secousse, Preuves, 503 (мышьяк). Диета: Mézières, Songe, i, 513. Rest: Foed., iii, 473.

1054

Будес: Mon. proc. canonisation Ch. de Blois, 281–2. Личные хирурги: PRO C81/333/19764 (Эдуард III); Foed., iii, 403 (Черный Принц); Inv. mobiliers Bourgogne, i, nos. 1411n3; Itin. Ph. le Hardi, 494, 495, 558; John of G. Reg. (1379–83), nos. 48, 691. Менее знатные: BN PO 2490 Riquelme/2 (осады в Гароннской кампании, 1346); Doc. Clos des Galées, i, no. 591 (ранения, полученные в результате "различных нападений", 1363). Хирурги, служившие в гарнизонах рутьеров, часто утверждали, что были стеснены в средствах: AN JJ90/385 (Creil, ca. 1358); *S. Luce, 'Négociations des anglais avec le roi de Navarre', Mems. Soc. Hist. Paris, i (1875), 113, 122–5 (St.-Cloud, 1358). Азенкур: Rawcliffe, 141.

1055

Chauliac, Gr. Chirurgie, 201, 206–8, 255; Works, iv, 493 (ll. 1114–15). Дэвид: PRO E101/25/10; Bower, Scotichron., vii, 260. Henry: Lang, 121–30.

1056

Cambridge, Corpus Christi Coll. MS 297, cited in Menagier, 306n141; BN Esp. 214, fols. 1–73; Poulle-Drieux, 35; Davis, 104–5. On Jean de Béarn: PRO C61/97, m. 5.

1057

S. Luce, Histoire de Bertrand du Guesclin. La Jeunesse de Bertrand (1876), 312–14, 149–52; Letters B. du Guesclin, nos. 97–8; Sumption, ii, 555–6. Миньеле: Robert of Avesbury, de gestis mirabilibus regis Edwardi, ed. E.M. Thompson (1889), 416; CPR 1354–8, 235; AN JJ91/499; Foed., iii, 359. Капталь: Sumption, ii, 511, 522, 574. Монте: PRO C61/96, m. 15.

1058

Bonet, Tree, 152; Keen (1965), 156–7; Black Book, i, 457 (xxii); Froissart, Chron. (SHF), ix, 122; xv, 146, 154.

1059

Sumption, i, 553–4, 574; Contamine (1972), 198; Timbal, Régistres, 306. Капталь: Froissart, Chron. (SHF), viii, 239–40; Istore, ii, 124.

1060

Bonet, Tree, 152; 'Complainte sur la bataille de Poitiers', ed. C. de Beaurepaire, BEC, xii (1851), 257, 261.

1061

Карлайл: Reg. crim. Châtelet, i, 383; PRO C61/70, m. 32. Пуатье: Bel, Chron., ii, 237–8.

1062

Froissart, Chron. (SHF), viii, 239–40 (Грайи); Foed., iii, 923 (Бофор); Bonet, Tree, 153.

1063

Jones (1996), 198 (Арундел и др.); CPR 1385–9, 204 (Перрерс); Inv. Arch. Bruges, ii, 243–4 (para. VII) (Пембрук); Given-Wilson (1981) (Геклен). Вторичный рынок: Timbal, Régistres, 332; Given-Wilson (2001), 814–24, 830–3; Perroy (1951)[2], 575–6. Брокерская деятельность с целью выкупа: Timbal, Régistres, 346–51 (Миньеле); Tucoo-Chala (1959), 284–9; *Hunger, 152–70 (Брюкур); Jones (1996), 194–9, *206–7 (Буршье).

1064

Keen (1965), 178–81; Bonet, Tree, 153, 159–60; Froissart, Chron. (SHF), viii, 47–8, 5, xv, 152–3; Chron. premiers Valois, 235. L de Châlons: AN 105/273. Дения: Gutiérrez de Velasco, 288–9; *Tucoo-Chala (1959), 398 (no. 279). Cf. Timbal, Régistres, 362.

1065

BN Doat 195, fols. 34–34vo (Альбре); Froissart, Chron. (SHF), ix, 135–6 (St.-Pol); *Froissart, Chron. (KL), xviii, 508–9 (Перси); 'Anglo-French negotiations', 13 (Капталь); *Jones (1996), 205, 207 (Буршье); Gray, Scalacron., 5.

1066

Шатийон: Anselme, viii, 46; Parl. Rolls, v, 364 (165); CPR 1377–81, 276; Froissart, Chron. (SHF), viii, 182; Anonimalle Chron., 62; Noyal, 'Frag. Chron.', 272. Перси: *Froissart, Chron. (KL), xviii, 506–9. Ср. клятву шотландских рыцарей сэра Уолтера Халлибертона и сэра Дэвида Ананда в 1350 г.: CCR 1349–54, 223.

1067

Одрегем: Chron. premiers Valois, 180–1. Фельтон: Foed., iv, 107. Для продажи   в Бордо: CCR 1377–81, 311, 409, 495, 549. Шатийон: Anselme, viii, 46; его письма о назначении датированы 9 марта 1372 года: Mandements, no. 870.

1068

Дю Геклен: Letters B. du Guesclin, nos. 38–9, 43; Chron. Bourbon, 89. Гаренсьер: Foed., iii, 228. Пайп: Gray, Scalachron., 178–80. Maignelay: CPR 1354–8, 235; Timbal, Régistres, 349. Выкуривание: Rec. doc. Poitou, iii, 295–8. Суд коннетабля: Keen (1965), 25–30; CPR 1345–8, 468; Foed., iii, 251, 343; Issues Exch., 159; *Gr. chron., iii, 130–1. Дуэли: e.g., Foed., iii, 228 (Ричард Тотешем и Йон де Гаренсьер, 1351); Chron. Bourbon, 98–100 (сеньор де Монтравель и Перро де Линьига, 1375); BN Doat 203, fols. 267–272vo (Жак Бретон и Луи де Сера, 1386). Давление со стороны сверстников: Keen (1965), 55–6; Songe du vergier, i, 293.

1069

PPC, i, 19–21 (официальные инструкции), 22–4 (разрешенные уступки); BN Coll. Dupuy 306, fols. 77vo–78vo; *Moranvillé (1889), 367–9. Сроки и участники: PRO E364/24, m. 1 (Дарем); BN PO 1053, d'Erians/17, 20–22; BN Clair. 177/137–9. Парламент был созван 12 сентября 1390 года для рассмотрения (среди прочего) условий мира: CCR 1389–92, 99; Parl. Rolls, vii, 174 (1).

1070

Froissart, Chron. (KL), xiv, 314–15, 384–5, xv, 80–1, 110, 120–1, 154, xvi, 1–5.

1071

Mézières, Songe, i, 402; Gower, Vox Clamantis, Lib. V, caps. 5, 7, Lib. VII, caps. 1, 4, in Works, iv, 208–9, 214–18, 273, 279; The Two Ways, ed. V.J. Scattergood, The Works of Sir John Clanvowe (1965), 69.

1072

Кланвоу: Westminster Chron., 480. Лолларды: see A. Hudson, The Premature Reformation (1988), 368–70; Select English Works of John Wyclif, ed. T. Arnold, iii (1871), 137–8; Registrum Johnanis Trefnant Episcopi Herefordensis, ed. W.W. Capes (1916), 369–70, 377–9; McFarlane (1972), Part II. Ноллис: Foed., vii, 641; ODNB, xxxi, 956. Чешир: Bennett (1983), 165–8, 173–4, 180–3, 190–1; Morgan (1978); Morgan (1987), 121–78. По оценкам, в Англии насчитывалось около 10.000 семей, которых поставляли воинов-латников: C. Given-Wilson, The English Nobility in the Late Middle Ages (1987), 72. Самым большим числом, когда-либо служившим в континентальной армии в этот период, было 3.000 человек в экспедиции Джона Гонта в 1373–74 годах. Из сорока рыцарей и оруженосцев Глостершира, о которых известно, что они были активны в правление Ричарда II, девять служили во Франции, семь из них – в течение одной кампании: Saul (1981), 288–92 (единственное систематическое региональное исследование); cf. Walker (1990)[1], 42–50. Арундел: Walsingham, Chron. Maj., i, 810–12. 'War!': The Tale of Melibeus, in Works, iv, 203.

1073

Cron. siculum, 84–6.

1074

Christine de Pisan, Livre des fais, i, 172–4; ibid., Livre corps policie, 46; Juvénal, Hist., 88; Chron. r. St.-Denis, iii, 738; Nicolas de Baye, Journal, ed. A. Tuetey, ii (1888), 294. Турень: BN Fr. n.a. 3653, nos. 406–7; *Jarry (1889), 418.

1075

Jarry (1889), 47–8, *392–406; Bouard, 83, 85–99; Chron. r. St.-Denis, i, 608–10.

1076

Chron. r. St.-Denis, i, 622–4. Планы Карла VI: Westminster Chron., 464–6; Walsingham, Chron. Maj., i, 908–10; Choix de pièces, i, 112–17 (esp. 114–15); *Jarry (1889), 406–7, 419–30; *Romano, 611–23; *Durrieu (1880)[2], 41–52 (esp. 42–3), 61–8 (esp. 63–4); *Champollion-Figeac (1844), 28–39. Cf. 'Ann. arch. Datini', 119; *Valois (1896–1902), ii, 177n2; Dok. Gesch. Schismas, 50, 61–2; *Mirot (1933), 537–41.

1077

'Ann. arch. Datini', xii, 122, 123, 123–4, 127; Cron. siculum, 94, 97,88–100; Diurnali Monteleone, 55; Valois (1896–1902), ii, 168; Dok. Gesch. Schismas, 61. Армия: Froissart, Chron. (KL), xiv, 282; AD Côte-d'Or B1479, fol. 14vo, B1480, fol. 38; *Mirot (1933), 537, 538;*Terrier de Loray, PJ. nos. 133–4; Pièces rel. Louis d'Orléans, nos. 20–1.

1078

Lettres de rois, ii, 261–2; Westminster Chron., 450; BN PO 1053 d'Erians/19; CCR 1389–92, 216; Pièces rel. Louis d'Orléans, no. 17 (pp. 53, 56); BN Fr. 25706/259. Предложение: Walsingham, Chron. Maj., i, 904. Позднее было заявлено, что территориальные предложения в основном совпадают с теми, которые были сделаны в Амьене в марте 1392 года: *Moranvillé (1889), 372–3. Саммит: *Dipl. Corr., 224 (правильно датируется 1390 годом); Parl. Rolls, vii, 174 (1); Dok. Gesch. Schismas, 50–1. О прошлой дипломатической деятельности графа Сен-Поля, 1389–90: Foed., vii, 634, 667.

1079

PRO E403/532, m. 9 (10 декабря); Walsingham, Chron. Maj., i, 904; Dok. Gesch. Schismas, 50–1.

1080

PRO E364/24, m. 2 (Перси и Клиффорд); E403/532, mm. 16, 20 (9, 23 февраля); Chron. premiers Valois, 316–17; *Moranvillé (1889), 369–70; 'Ann. arch. Datini', 127; Dok. Gesch. Schismas, 67; *Valois (1896–1902), ii, 179n6. Бернабо: PRO E403/524, mm. 14, 20 (16 июля, 23 августа); E403/527, mm. 20, 22 (25 января, 7 февраля); E403/530, mm. 14, 16 (13, 23 июля).

1081

Froissart, Chron. (KL), xiv, 282–3; Morice, Preuves, ii, 555–6, 573–4; BN Fr. 20405/9, 20885/77–82; John IV, Actes, nos 786 (p. 494), 983A (p. 573).

1082

John IV, Actes, nos. 779A-B, 780; Foed., vii, 693; 'Ann. arch. Datini', 127–30; *Durrieu (1880)[2], 62–3, 75–7, 80–102, 234–47; Bouard, 128–9.

1083

Westminster Chron., 456–8; cf. Walsingham, Chron. Maj., i, 904.

1084

PRO E403/533, mm. 6, 7, 8, 9, 11, 14 (6, 10, 13, 27 мая, 6, 16 июня, 11 июля, 12 августа); PRO E364/24, m. 6d (Стьюри, Стэнли); BN PO 671, Chantemelle/26–29; 2633, Saqueville/33, 37–9; Westminster Chron., 478; Dipl. corr., no. 135; *Moranvillé (1889), 370–1; Parl. Rolls, vii, 196 (10).

1085

Parl. Rolls, vii, 196, 197–8 (10, 15). Субсидия на канцелярский персонал: CFR, xi, 33, 71–4.

1086

*Baldwin, 493–6; *Moranvillé (1889), 371–2.

1087

Chron. r. St.-Denis, i, 736–40. Мезьер: Songe, ii, 293.

1088

*Moranvillé (1889), 371–4, 377; Chronographia, iii, 102–4; Froissart, Chron. (KL), xiv, 376–88; Walsingham, Chron. Maj., i, 918–20; Westminster Chron., 486, 490 (muddled). Перемирие: Foed., vii, 719–20.

1089

Gerson, Oeuvres, vii (2), 446, 447–9.

1090

Берберы: Chron. r. St.-Denis, i, 648–71; Chron. Bourbon, 218–57; Froissart, Chron. (KL), xiv, 151–9, 211–53, 269–80; Chronographia, iii, 100; Westminster Chron., 432, 448–50; Stella, Ann. Gen., 194. Польша: Rechnungen, 3, 4, 5, 6, 10, 28, 35, 109–29; Expeditions, xliii, xlv; Westminster Chron., 444–8, 478, 480–4; BN PO 1913, Meingre/7; [A. Molinier], 'Campagne de Boucicault en Prusse', BEC, xxxviii (1878), 491–2.

1091

Froissart, Chron. (KL), xiv, 387; *Moranvillé (1881), 30–2.

1092

Westminster Chron., 488–90; Walsingham, Chron. Maj., i, 920–2; Knighton, Chron., 544; Froissart, Chron. (KL), xiv, 388–9. О тех, кто призван, см. PRO E403/538, m. 9 (12 июля).

1093

Foed., vii, 721–3; Moranvillé (1889), 376–8; Dipl. Corr., no. 151; Le Bis, 'Pratique', no. 1.

1094

*Lefranc, 450–2; Froissart, Chron. (KL), xv, 4–14; Chron. r. St.-Denis, i, 2–4; Chronographia, iii, 104. O Краоне: *Broussillon, ii, nos. 1235–8, 1249, 1252, 1255, 1264, 1269, 1300; *Jarry (1889), 417; Chron. premiers Valois, 330–1; Froissart, Chron. (KL), xv, 1–4; Juvénal, Hist., 44; 'Mémoire de P. de Craon', 105, 106–7. Его финансовые затруднения: *Broussillon, ii, p. 227 and nos. 1242, 1256, 1258–9, 1261, 1265, 1268, 1271, 1292; Henneman (1996), 29078.

1095

Froissart, Chron. (KL), xv, 11–13, 15, 13–21; 'Chron. Brioc.', col. 6; 'Ann. arch. Datini', xii, 137; Chron. premiers Valois, 322–3; *Broussillon, ii, nos.1273–6, 1278–80; Chron. r. St.-Denis, ii, 6–8; *Courteault, 441–2.

1096

'Chron. Brioc.', col. 62; Chron. r. St.-Denis, i, 720–2; John IV, Actes, no. 983 (p. 576).

1097

'Chron. Brioc.', cols. 63–8; Morice, Preuves, ii, cols. 577–8, 581–8, 594; Froissart, Chron. (KL), xv, 362–8; 'Séjours', 453–4; John IV, Actes, nos. 795–9, 803–5. Chron. r. St.-Denis, ii, 8–10; Bouchart, Gr. chron. Bretagne, ii, 185 (late). Ср. о предварительных посольствах: *Terrier de Loray, PJ nos. 135–6; BN PO 584 Canard/15, 1320 Giac/28, 1878 Martreuil/9, 2828 Thigonville/3; BN Clair. 140/59, 204/104.

1098

Chron. r. St.-Denis, ii, 10–12; 'Chron. Brioc.', cols. 67–8; Chron. premiers Valois, 330–1; Juvénal, Hist., 89–90; Chron. Bourbon, 261–3; Froissart, Chron. (KL), xv, 22–3, 25–6. Заем: BN Fr. 4482, p. 242. Армия, должно быть, была созвана не позднее начала июля, так начала собираться в Ле-Мане с 18-го числа: BN Clair. 42, p. 3142; 51, p. 3857vo; Morice, Preuves, ii, 597–616. Предложение союза: PPC, i, 41–7, 89–93.

1099

Rey (1965), ii, 387n2; Morice, Preuves, ii, 597–616; Pièces rel. Louis d'Orléans, no. 39; Chronographia, iii, 104–5; BN Fr. 4482, pp. 167–235; BN Clair. 841, pp. 167–235; Froissart, Chron. (KL), xv, 28–9, 34, 32–4.

1100

Chron. r. St.-Denis, ii, 18–20; Froissart, Chron. (KL), xv, 29–30, 35–43; 'Ann. arch. Datini', xii, 138; Chron. premiers Valois, 323–4; Chronographia, iii, 105; Chron. Bourbon, 264–5.

1101

Chron. r. St.-Denis, ii, 22–4; Froissart, Chron. (KL), xv, 43–5, 48–51; Chron. premiers Valois, 324–5. Cf. Jarry (1889), 430 (процессии).

1102

Froissart, Chron. (KL), xv, 47, 49; BN Fr. 4482, pp. 242, 269; 'Chron. Brioc.', col. 68; Chron. r. St.-Denis, ii, 24–6; 'Séjours', 457; Itin. Ph. le Hardi, 229; Chronographia, iii, 106. Людовик: Mézières, Songe, ii, 466–9; Juvénal, Hist., 88, 96; *Carbonnières, 816–17; Deschamps, Oeuvres, vii, 120–1.

1103

Chron. premiers Valois, 324–5, 335; Valois (1888), 97–103; Chron. r. St.-Denis, ii, 10, 26–8; Froissart, Chron. (KL), xv, 53–4, 56–71; Chronographia, iii, 106–7; Deschamps, Oeuvres, iv, 122; Moranvillé (1888), 158–9; Rey (1965), ii, 573–7.

1104

John IV, Actes, no. 930 (p. 543); 'Chron. Brioc.', 69; Froissart, Chron. (KL), xv, 71–4, 96–7, 98–9, 202–4; Chron. r. St.-Denis, ii, 28–30; Istore, ii, 411; 'Chron. Pays-Bas', 287; Juvénal, Hist., 92, *774; Chronographia, iii, 106–7; Moranvillé (1888), 159–62, *373–4; Choix de pièces, i, 117–19, 128; AN X1a 1477, fol. 409vo (участие герцога Бурбонского и Орлеанского); BN Clair. 191/27.

1105

Valois (1888), 98–100; Vaughan, 44–5; Jarry (1889), 82–93, 98–100, 103–6; Nordberg, 13, 15–16, 41–60; Juvénal, Hist., 96.

1106

*Jarry (1889), 419–24, 434–5; Chron. Siculum, 99–110, 111; 'Ann. arch. Datini', xii, 142, xiii, 58–9. Клементистские компании в походе на Витербо: *Durrieu (1880)[2], 59–60.

1107

'Ann. arch. Datini', xiii, 58–9, 61, 63–5, 65–9; *Jarry (1889), 426–30; Jarry (1892), 248; Jarry (1896), 40–5, *368 [1, 2], *396–7; Choix de pièces, i, 112–17; 'Inv. lettres rois d'Aragon', nos. 93–6; *Durrieu (1880)[2], 61–8; Favier (1966), 627, 628; Titres Bourbon, ii, no. 3923.

1108

Chron. r. St.-Denis, ii, 22; PRO E403/538, m. 12 (10 сентября) (шпионы); Mézières, Letter, 86, 103, 105, 106, 108; Anglo-Norman Letters, no. 10; Dipl. Corr., nos. 150–1; Le Bis, 'Pratique', nos. 1–2. O Роберте: Jorga, 479–80; Froissart, Chron. (KL), xv, 188–90.

1109

Edinburgh U.L., Ms. 183, fol. 144vo; Chron. r. St.-Denis, ii, 74; Froissart, Chron. (KL), xv, 108–9; Foed., vii, 746; PRO C47/14/6 (44); Walsingham, Chron. Maj., i, 944. Участники: Bellamy (1964–5), 261–3. O Масси: Morgan (1987), 76, 108, 110–11, 135, 137, 138, 164.

1110

Мишель Пинтуан (фр. Michel Pintoin, 1349–1421), известный также как "монах из Сен-Дени" — французский хронист, монах-бенедиктинец и кантор из аббатства Сен-Дени, автор истории правления короля Карла VI, один из хронистов Столетней войны.

1111

Foed., vii, 738–9; Froissart, Chron. (KL), xv, 110–12, 116–17, 120; Chron. r. St.-Denis, ii, 74–8; Inv. AD Nord, iv, 19; Walsingham, Chron. Maj., i, 940; Deschamps, Oeuvres, vii, 293–311, esp. 308. Гонт был единственным английским послом, названным по имени, когда конференция открылась в августе 1392 г.: Dipl. corr., no. 150. Глостер, по-видимому, был добавлен в январе 1393 гг.: PRO E403/541, m. 12 (9 января). Английские расходы: PRO E403/541, mm. 17, 22 (25 февраля, 1 апреля); E403/543, mm. 5, 12, 16, 17, 18 (10 мая, 4, 12 июня, 15, 22 июля); E403/546, m. 7 (12 ноября). Даты: 'Séjours', 459–60; Itin. Ph. le Hardi, 232; Froissart, Chron. (KL), xv, 110–12.

1112

Chron. r. St.-Denis, ii, 78; Froissart, Chron. (KL), xv, 109–23.

1113

Chron. r. St.-Denis, ii, 82; John IV, Actes, no. 930; Foed., vii, 748; Chron. premiers Valois, 331; Anglo-Norman Letters, no. 133; *Palmer (1966)[2]; PRO E36/188, pp. 85–6; Dipl. Corr., no. 197. О более ранних французских предложениях: 'Voyage de N. de Bosc', 309–15, 324–5, 326–7; Moranvillé (1889), 372–3.

1114

Froissart, Chron. (KL), xv, 122–3, 127–8, 260; Chron. r. St.-Denis, ii, 86–94; Juvénal, Hist., 98, 100–1; Chronographia, iii, 110.

1115

'Ann. arch. Datini', xiii, 75; Chron. r. St.-Denis, ii, 94; Walsingham, Chron. Maj., i, 944–8, 956; Parl. Rolls, vii, 264–6 (20, 21); Foed., vii, 746. Дата проведения миссии Ж. де Мелёна: PRO E403/546, m. 3 (12 окт.). Местные претензии: Morgan (1987), 193–4; Walker (1990)[1], 171–3. Ланкастер и Глостер вернулись из Франции 20 июня: Westminster Chron., 514.

1116

Lettres de rois, ii, 268–9; PRO E364/26, m. 2d (Дарем); E364/27, m. 2d (Сержо, Ньютон, Руаль, Пюи); E30/1583, 1629; Foed., vii, 753; Dipl. Corr., no. 197; Chronographia, iii, 110. Шербур: PRO E30/316; Foed., vii, 756–7, 759–60, 764–5; Cat. Arch. Navarra (Comptos), xx, 367, 645; PRO E101/41/24. Брест: Morice, Preuves, ii, 576; PPC, i, 47–50. Кале: Eulogium, iii, 369; English Chron., 7.

1117

PRO E403/546, m. 20 (17 февраля). Статистические данные взяты из Hist. Parl.

1118

Parl. Rolls, vii, 249, 258–9, 264–5 (1, 11, 20, 21); Walsingham, Chron. Maj., i, 956. Arundel licence: CPR 1391–6, 405.

1119

Parl. Rolls, vii, 259–60, 262–3 (12, 16, 17); Westminster Chron., 516–18; PRO C76/78, m. 18; E101/320/9; E364/27, m. 5d (Херефорд); Itin. Ph. le Hardi, 236; Foed., vii, 766, 769–76. Крестовый поход: *Cartellieri, 145–6, 148–9. Я не принимаю аргумент Палмера (1971), гл. 9, о том, что Лейлингемское соглашение было разрушено противодействием гасконцев передаче Аквитании Джону Гонту. Идея о том, что Джон Гонт может принести оммаж за Аквитанию вместо Ричарда II, неоднократно выдвигалась французами в качестве метода решения проблемы нежелания Ричарда II приносить оммаж за Аквитанию. Этот вариант серьезно рассматривался англичанами в период с 1390 по 1392 год, но был похороннее Советом в Стэмфорде. Только в течение короткого периода в 1392 году Ричард II рассматривал возможность отделения Аквитании от своей короны.

1120

См. Hist. Vitae, 134, 166–7, и портретное панно и надгробное изваяние в Вестминстерском аббатстве, оба датируются ок. 1395 г.; Usk, Chron., 18; Brown, Colvin & Taylor, 998 (Шин); Walsingham, Chron. Maj., i, 960–2; Foed., vii, 784, 785; CCR 1392–6, 368; Anglo-Norman Letters, no. 29.

1121

Cal. Letter Books H, 412; CPR 1391–6, 451–2; PRO E101/402/20, fols. 31–40vo (изувеченный в конце). Йорк: Foed., vii, 789–90. Гонт: PRO E30/1232 (нотариально заверенное заявление города Бордо); Froissart, Chron. (KL), xv, 135; Anglo-Norman Letters, no. 19. Палмер (1972), 158–60 принимает утверждение Фруассара, Chron. (KL), xv, 157–9, что восстание было спровоцировано предоставлением герцогства Гонту и его наследникам на вечные времена. Но пожалование (Foed., vii, 659–60) было только пожизненным, и никакое более широкое пожалование никогда не было занесено в гасконский список. История Фруассара также не согласуется с нотариально заверенным повествованием и заявлением Ричарда II от 10 сентября 1394 года о том, что он никогда не даровал Аквитанию Гонту на более длительный срок, чем его жизнь: см. Arch. mun. Bordeaux, i, no. 66. D. of Burgundy: AN J243/79; BN Coll. Bourgogne 53, fols. 227, 230, 100, p. 55; Itin. Ph. le Hardi, 236–7; John IV, Actes, nos. 982–983B, 985; Morice, Preuves, ii, 633–43, 655–6; 'Chron. Brioc.', cols. 73–6.

1122

Delaville le Roulx, i, 229–32, *ii, 18–20; Palmer (1972), 200–4, 240–2; Paviot (2003), 24–31; Vaughan, 61–4. Венецианцы: Cal. S.P. Venice, i, nos. 115, 117.

1123

'Ann. arch. Datini', xiii, 95, 96; *Durrieu (1880)[2], 69–74; Bouard, 172; Jarry (1896), ch. 3, 4.

1124

Chron. r. St.-Denis, ii, 94–100, 130–82; Chart. Univ. Paris, iii, nos. 1680, 1680, 1683–4; Valois (1896–1902), ii, 224–71; Vaughan, 184–6; *Goñi Gaztambide, 170; Kaminsky, 53–6.

1125

Chron. r. St.-Denis, ii, 184; Vet. script. ampl. coll., vii, 479–80, 483; Ehrle, 'Afterconcils von Perpignan', v, 403; Valois (1896–1902), iii, 16.

1126

Vet. script. ampl. coll., vii, 437–8, 483–7; Chron. r. St.-Denis, ii, 204–6; Ehrle, 'Neue Materialen', vi, 160–2.

1127

Chron. r. St.-Denis, ii, 218–44; Vet. script. ampl. coll., vii, 438–58, esp. 449; Kaminsky, 124–34; Cramaud, De substraccione, 231–2.

1128

Jarry (1896), 78–9, 83–94, 120–1, 127–8, 154–5, *370[4], *403–20; *Jarry (1892), 558–70; Bouard, 183, 188–9; Chron. r. St.-Denis, ii, 400–2; Choix de pièces, i, 134–6; *Perroy (1933), 412–14. Роль королевы: Bouard, 190–1; Pitti, Chron., 94.

1129

Vet. script. ampl. coll., vii, 487–530; 'Ann. arch. Datini', xiv, 14–22. Сессия 8 июля: Valois (1896–1902), iii, 62–3; S. Baluze, Miscellanea, ed. J.D. Mansi, ii (1762), 594.

1130

PPC, i, 14b; Palmer (1968), 518–19; Bonet, Somnium, 92; *Valois (1896–1902), iii, 76n3, 620–3.

1131

Froissart, Chron. (KL), xv, 155; PRO E364/28, m. 6d (bp. St. David's); E159/172 (Brev. bar., Hilary), m. 1, и ibid. (Brev. bar., Mich.), m. 3; E403/549, m. 15, 17 (22 мар., 3 апреля); Foed., vii, 794–5; *Palmer (1971)[2], 16–17; Anglo-Norman Letters, no. 109. О Наварре см. Froissart, Chron. (KL), xv, 155. Об Арагоне см. 'Inv. lettres rois d'Aragon', no. 105; Alpartil, Chron., 16–17. Cf. Palmer (1971)[2], 2–8, 13–16 (преувеличивает значение переговоров с Арагоном).

1132

Anglo-Norman Letters, no. 172; *Froissart, Chron. (KL), xviii, 573–5; Foed., vii, 802–5; Mezières, Letter, esp. 77, 140–2, 145; Palmer (1971)[2], 8–10.

1133

Given-Wilson (1986), 214–15, 270–1, 282–6; Tout (1920–37), vi, 108; *Froissart, Chron. (KL), xviii, 574.

1134

Froissart, Chron. (KL), xv, 140–2, 146, 154–6, 164, 165–6.

1135

Foed., vii, 802–5; *Palmer (1972), 256–7. Свиты: BN Fr. 7621, fol. 187; Chron. r. St.-Denis, ii, 328.

1136

PRO E364/29, m. 1 (епископы Сент-Дэвидса, Ноттингема, Ратленда, архиепископ Дублина), m. 7 (Скроуп); Chron. r. St.-Denis, ii, 328; Froissart, Chron. (KL), xv, 183.

1137

PRO C76/80, m. 18; Chron. r. St.-Denis, ii, 358–62; Foed., vii, 811–12.

1138

Foed., vii, 813–30; Chaplais, English Med. Dipl. Practice, nos. 262, 270, 276; Chron. r. St.-Denis, ii, 412–14. Околдованный: ibid., ii, 402–8; Lehoux, ii, 351n1.

1139

Walsingham, Ann., 187–8; Foed., vii, 811, viii, 43; PRO E101/402/15, m. 5; Froissart, Chron. (KL), xv, 238, 195–202, 272–3; *Le Bis, 'Pratique', no. 4[7].

1140

*Atiya, 144–8; Itin. Ph. le Hardi, 250; Cron. volgare, 208; Froissart, Chron. (KL), xv, 218–21, 230, 318–20; Chron. r. St.-Denis, ii, 428–30; Livre fais Bouciquaut, 90; Chronographia, iii, 129–30; Palmer (1972), 239–40; Paviot (2003), 31–2, 36–7. Цифры: см. Atiya, 67.

1141

Foed., vii, 834; Chaplais, English Med. Dipl. Practice, no. 57 (b); Chron. r. St.-Denis, ii, 444–50; Froissart, Chron. (KL), xv, 273–6; Anglo-Norman Letters, no. 174. Даты: PRO E101/320/16; E101/403/10; Itin. Ph. le Hardi, 255. Оксфорд, памфлетисты: Perroy (1933), 366–78; Valois (1896–1902), iii, 76–9, esp. *78n2.

1142

Choix de pièces, i, 133–4; Le Bis, 'Pratique', no. 3; Walsingham, Ann., 188–94; Chron. r. St.-Denis, ii, 450–72; Froissart, Chron. (KL), xv, 297–307; Meyer, 'Entrevue'; Chaplais, English Med. Dipl. Practice, no. 197. Клятва: *Froissart, Chron. (KL), xviii, 582–3. Куклы: *Mirot (1902), 155. Приданое: Foed., vii, 846–7.

1143

*Perroy (1933), 414–15. Кастилия: *Goñi Gaztambide, 171–2; Kaminsky, 158. Роберт: Valois (1896–1902), iii, 115n3.

1144

J.C. Lunig, Codex Italiae Diplomaticus, i (1725), 1101–4; Pitti, Cron., 104–6; 'Ann. arch. Datini', xiv, 35; Chron. r. St.-Denis, ii, 464–6; Jarry (1896), 170–4, 191–3, 215n5, 517–32; Bouard, 214–18, 221; Parl. Rolls, vii, 312–13 (9–10); Arch. Stat. Lucca Reg., ii.2, no. 1615. Нападения Джан Галеаццо на Флоренцию: Cron. volgare, 212–13.

1145

Richard II, Act II, Scene 1, ll. 40–50.

1146

Сипахи (спахи, от перс. sepāh‎ — "войско, солдат") — разновидность турецкой тяжелой кавалерии вооруженных сил Османской империи. Наряду с янычарами вплоть до середины XVIII века были основным формированием, используемым в Османской империи.

1147

Atiya, 82–99; Froissart, Chron. (KL), xv, 330–2; Paviot (2003), 40–2.

1148

Froissart, Chron. (KL), xvi, 2; Mézières, 'Épistre lamentable', 444, 446–7, 451–2, 454, 458.

1149

Parl. Rolls, vii, 312–13 (7–11).

1150

Chron. r. St.-Denis, ii, 532. Бретань: Jones (1970), 137–9; Lettres de rois, ii, 282–3; PPC, i, 66–7; Foed., vii, 852–3; John IV, Actes, nos. 1097–1100. Кале: Froissart, Chron. (KL), xvi, 15. Посольство: PRO C76/81, m. 4; E364/32, m. 4d (Холми); E364/34, m. 4d (Ретфорд); E364/36, m. 1 (Стурми).

1151

Foed., vii, 850–1; Chaplais, Eng. Med. Dipl. Practice, no. 58.

1152

Chron. r. St.-Denis, ii, 476; Chron. traïson, 1–2; Froissart, Chron. (KL), xvi, 2–5.

1153

Froissart, Chron. (KL), xvi, 7–8, 15–20.

1154

Walsingham, Ann., 201–6; Eulogium, iii, 371–2; Hist. Vitae, 137; Chron. traïson, 7 (Колдхарбор); CCR 1396–9, 197; CPR 1396–9, 241.

1155

Walsingham, Ann., 207; Foed., viii, 6–7; PRO CHES 2/70, m. 7d; Parl. Rolls, vii, 403 (2), viii, 82 (4), 83 (6), 84 (8).

1156

Parl. Rolls, vii, 411–14 (7), viii, 43–7 (92), 87 (11–15), и "билль" Багота от 1399 года в Great Chron. London, 76. Полная версия признания Глостера находится на сайте Rot. Parl., iii, 378–9. Об объявленной дате смерти см. Lincolnshire inquisition (единственная, которая была проведена во время сессии парламента): Cal. Inq. P.M., xvii, no. 1036.

1157

Parl. Rolls, vii, 341, 344–9 (1, 8–13), viii, 19 (36); Walsingham, Ann., 208, 420; CCR 1396–9, 210; Foed., viii, 14; Hist. Vitae, 140; Usk, Chron., 22–4. Состав: Hist. Parl., i, 197–208.

1158

Parl. Rolls, vii, 403–16 (1–8); Eulogium, iii, 374–7; Hist. Vitae, 141–5 and Usk, Chron., 26–32, 34 (опираясь на общий источник); Walsingham, Ann., 214–16, 219–20; CPR 1396–9, 211. O Бюсси: ibid., 209, 210.

1159

Parl. Rolls, vii, 363–4 (47), 417–20 (9–10); Usk, Chron., 20, 38, 40; Hist. Vitae, 138–9, 142, 144, 147; Walsingham, Ann., 224–5; Eulogium, iii, 376; PRO C67/30; Official Correspondence of Thomas Beckington, ed. G. Williams, i (1872), 285–7. O Чейне: Roskell (1981–3), ii, 79–81.

1160

Parl. Rolls, vii, 358–9 (35); Walsingham, Ann., 216–19, 222–3; Eulogium, iii, 377; Saul (1997), 388–90.

1161

Гасконь: Foed., viii, 43; Le Bis, 'Pratique', no. 4 [7–14]; PRO DL28/3/5, fol. 11; Кастилия и Португалия: *Daumet, 207–9. Шотландия: Chaplais, Eng. Med. Dipl. Practice, no. 58 (p. 85); Foed., vii, 850, viii, 17–18, 35–6, 50–1, 54–7, 65–6, 69–70, 72. Италия: Arch. Stat. Lucca Reg., ii.2, nos. 1810, 1855, 1872, 1895; Bueno de Mesquita, 634–6, *637; Cal. S.P. Milan, i, no. 2; Bouard, 231 (запутанная хронология).

1162

*Perroy (1933), 416–18, 384–7; Valois (1896–1902), iii, 150–84, 190–200. Германский престол: Walsingham, Ann., 199–200; Foed., vii, 854–6; Perroy (1933), 342–3, 382–3; Bueno de Mesquita, 631–4.

1163

Италия: Chronographia, iii, 149–50; *Moranvillé (1888), 357; Bouard, 213–14, 219–20, 224–6, 227–30, 233–8. Константинополь: Livre fais Bouciquaut, 132–5; Chron. r. St.-Denis, ii, 690–2; Delaville le Roulx, i, 359–64. Нидерланды: Laurent & Quicke, ch. III, V, VII–X; Vaughan, 100–11; *Froissart, Chron. (KL), xiii, 342–5, esp. 343 (даты: Itin. Ph. le Hardi, 272; Cartellieri, 84–5).

1164

Rey (1965), i, 392, ii, 437–42, 454–7, 467–8, 472–86, 579–604, 608–12; Nieuwenhuysen, i, 194–5, ii, 372–83 (его цифры не включают дары натурой или прямые выплаты по герцогским проектам, таким как новый замок в Слейсе); Pocquet (1939)[2]; Pocquet (1940–1); Vaughan, 230–2; Nordberg, 20–22; Avout, 62–3; David, 55–71, 148–55.

1165

Foed., viii, 281; Parl. Rolls, viii, 18 (30), 19 (35); Walsingham, Ann., 209, 222–3; Given-Wilson (1986), 135, 214–26; Saul (1997), 383–4; Tuck (1973), 198–9.

1166

Parl. Rolls, viii, 23 (50); Davies, 268–9; Gillespie (1979), 19; Walsingham, Ann., 208, 237; *Clarke, 163–4; CCR 1396–9, 288.

1167

Glamorgan County History, iii, 253–5; Parl. Rolls, vii, 381–7 (62–6), 388–9 (71–2); Dunn (2002), 166–9; Davies, 257–64.

1168

Parl. Rolls, vii, 354–5 (27), viii, 424; Walsingham, Ann., 304–5.

1169

Parl. Rolls, vii, 369–70 (53), 420–2 (11) (счет Моубрея к Болингброку), подтверждается в существенных аспектах CPR 1396–9, 285, 317; CCR 1396–9, 291, 292; Walsingham, Ann., 308 (Признания Багота на суде по делу в октябре 1399 г.).

1170

Eulogium, iii, 379; CPR 1396–9, 285, 317; CCR 1396–9, 249, 281–2, 291, 292; Parl. Rolls, vii, 369 (53), 389 (73), 392 (79); Usk, Chron., 48; Chron. traïson, 12–17.

1171

Parl. Rolls, vii, 421–5 (11); Chron. traïson, 12–23. Доспехи: Froissart, Chron. (KL), xvi, 95–6; cf. PRO DL28/1/6, fol. 43.

1172

Salmon, 'Lamentacions', 65; Chron. r. St.-Denis, ii, 668–72; Vote de soustraction, i, 53; *Le Bis, 'Pratique', no. 4[2–5]; Chron. traïson, 19.

1173

Chron. r. St.-Denis, ii, 674–6; CCR 1396–9, 339; Foed., viii, 48–50; Froissart, Chron. (KL), xvi, 115, 132, 141–51; AN KK253, fol. 80; Creton, 'Metr. Hist.', 374–5. О миссии Солсбери: Foed., viii, 52; PRO E364/32, m. 5 (Епископ Карлайла).

1174

Parl. Rolls, vii, 398–400 (87, 89), 428; viii, 81–3 (3–6); Great Chron. London, 76; Foed., viii, 77.

1175

Great Chron. London, 77; Chron. r. St.-Denis, ii, 676, 704–6; Walsingham, Ann., 241–2. Товарищи: Given-Wilson (1986), 190. Эрпингем: Curry, 60–2. Норбери: Hist. Parl., iii, 844–6; M. Barber, 66–8.

1176

Бургундия: Juvénal, Hist., 135; Chron. r. St.-Denis, ii, 564–70; Choix de pièces, i, 140–2; Nordberg, 152, 157–8, 163–4, 166–7. Папство: Vote de soustraction, 51–2; Alpartil, Chron., 88–91; Lehoux, ii, 413; Ehrle, 'Neue Materialen', vii, 93–4. Возвращение  Людовика: Chron. r. St.-Denis, ii, 678, 684, 692; AN J517/2A (меморандум ок. сентября 1399); Lehoux, ii, 416–17, 418–19; Salmon, 'Lamentacions', 47–8; Nordberg, 44, 53–4, 55–6. Itineraries at Itin. Ph. le Hardi, 286–93; Lehoux, ii, 416n1, iii, 487–9; Troubat, ii, 813.

1177

Мнения Ричарда: Salmon, 'Lamentacions', 55–6; Coville (1932), 337–8. Перигор: Gall. Reg., iii, no. 13375; BN Fr. n.a. 20027/194; Lalande, 77–81, esp. 78; Chron. r. St.-Denis, ii, 648–50; Dessalles (1847), 301–7, *77–93. Официально грант был предоставлен только после января 1400  г.: ibid., *93–6.

1178

Jarry (1889), 227–8; Choix de pièces, i, 157–60; Monstrelet, Chron., i, 46–66, esp. 49–52, 54–5, 59; Juvénal, Hist., 141. Двор королевы: Chron. r. St.-Denis, ii, 704; Chron. traïson, 24–6; Froissart, Chron. (KL), xvi, 89–90; Foed., viii, 83.р.

1179

Chron. traïson, 28–9; Walsingham, Ann., 238–9, 242, 247–8; Dunn (2003), 73; Chron. r. St.-Denis, ii, 706; Usk, Chron., 52.

1180

CCR 1396–9, 518, 596; Foed., 89–90; Chron. traïson, 38; Kirkstall Chron., 121–2; Hardyng, Chron., 349–50; Walsingham, Ann., 242–3; *Walker (1991), 75–6; Given-Wilson (1993), 252–3. Даты: PRO E101/42/12 (вызов в суд); PRO DL28/4/1, fol. 15 (посадка).

1181

Walsingham, Ann., 245; PRO CHES 2/73, m. 1; Creton, 'Metr. Hist.', 312–18.

1182

Walsingham, Ann., 243–7; Hist. Vitae, 153–4; Chron. traïson, 38–40. Силы Йорка: Given-Wilson (1993), 247–51.

1183

Creton, 'Metr. Hist.', 318–27; Usk, Chron., 58–60; Walsingham, Ann., 248–9; Hist. Vitae, 155; Chron. traïson, 42–5.

1184

Creton, 'Metr. Hist.', 328–78.

1185

Sayles, 'Lancastrian narratives', 264–8; Parl. Rolls, viii, 11–15 (10–17); Usk, Chron., 62–4, 66–8.

1186

Walsingham, Ann., 303–6, 308–9, 321; Usk, Chron., 48–50, 60, 74–6; Kirkstall Chron., 122. Моубрей: Cal. S.P. Venice, i, no. 128; Cal. Inq. P.M., xviii, no. 264.

1187

Parl. Rolls, viii, 80–9 (1–16); Great Chron. London, 77–83; Walsingham, Ann., 306–8, 309–11, 313–20, 323–9, 330–1; Usk, Chron., 86–90; Hist. Vitae, 160–1; Eulogium, iii, 385–7.

1188

Froissart, Chron. (KL), xvi, 211–12; Creton, 'Metr. Hist.', 382, 410; Deschamps, Oeuvres, vi, 133–4, 184–5.

1189

Chron. r. St.-Denis, ii, 716–20, 738; Creton, 'Metr. Hist.', 410; Juvénal, Hist., 141–2; *Cartellieri, 152. Принятое мнение: см. Jean Juvénal des Ursins, Ecrits politiques, ed. P.S. Lewis, ii (1985), 152–3; El Victorial, ed. J. de M. Carriazo (1940), 182; Robert Blondel, Oeuvres, ed. A. Héron, i (1891), 258–9, 272, 439–40, 456–7; Débat des Hérauts d'Armes de France et d'Angleterre, ed. L. Pannier (1877), 49. Гарнизоны: BN Fr. 32510, fols. 338–338vo. Cf. 'Ann. Arch. Datini', xv, 33; Froissart, Chron. (KL), xvi, 212; Juvénal, Hist., 142.

Content

Джонатан Сампшен
Столетняя война
Том III
Разделенные дома

Предисловие

Синопсис до 1369 года

Глава I. Соседи и враги

Глава II. Возобновление войны, 1369 г.

Глава III. Понваллен и Лимож, 1370–1371 гг.

Глава IV. Пуату, 1372 г.

Глава V. Джон Гонт во Франции, 1373–1374 гг.

Глава VI. Брюггский конгресс, 1374–1377 гг.

Глава VII. Барбаканы Англии, 1377–1378 гг.

Глава VIII. Бретань, 1379–1381 гг.

Глава IX. Восстание городов, 1380–1382 гг.

Глава X. Фландрия, 1382–1383 гг.

Глава XI. Угроза вторжения, 1383–1385 гг.

Глава XII. Португалия, 1385–1388 гг.

Глава XIII. Война и мир, 1387–1389 гг.

Глава XIV. Гасконь, 1381–1393 гг.

Глава XV. Men-at-Arms (Люди при оружии)

Глава XVI. Лелингемское перемирие, 1389–1396 гг.

Глава XVII. Эпилог, 1396–1399 гг.

Примечание о деньгах

Генеалогические таблицы

Карты

Список сокращений

Библиография

Примечания