Шерстобитов А.Л. [Леша Солдат]

Демон на Явони Мистический триллер

18 января 2018 г. На Крещение Господне.

Малой Родиночке — Демянскому краю и его обитателям посвящается.

«Я должен сказать, что во всех моих путешествиях не видел я более прекрасного места…»

(Новгородский губернатор Е.Я.Сиверс Императрице Екатерине Второй)

ГРОБОВЩИК

У поворота с трассы перед указателем «Валдай», притормозил большой черный минивен с наглухо затонированными стеклами. Свет фар уткнулся в отражающуюся поверхность дорожного знака, стоящего на обочине, будто всматриваясь в задумчивости. Пять-шесть минут автомобиль простоял со включенным двигателем не шелохнувшись, затем немного, совершенно по живому пошевелился и раскрыл свое нутро. Через водительскую дверь вышел мужчина немногим старше тридцати лет, одетый в черный строгий костюм, черную рубашку, украшенные черным же галстуком.

Левая нога, одетая в замшевый ботинок, наступила на мягкую, сырую почву, при этом не запачкавшейся обуви. Вышедший, взглянув вниз, покачал головой, потянулся печами назад, выпячивая грудную клетку вперед, изо всех сил подавая руки к ногам. Послышавшийся неприятный звук вставшего на место позвонка, удовлетворил его, хозяина, глубоко вздохнувшего и замедленно с наслаждением выдохнувшего местный воздух, будто пытался понять его химический состав.

— Ну что, мама, вот мы почти и доехали. Надеюсь, ты меня не осуждаешь? Не делай этого, пожалуйста, я же знаю, как ты любишь меня, и никогда…, да, да, я помню, что ты никогда меня не осуждала… вслух, хотя и бывало, что в твоих глазах я видел неприятное… я очень рад, что мы снова вместе… — Произнеся последние слова, с какой-то загадочной интонацией, не дождавшись ответа, путешественник занял прежнее место в салоне.

Закрыв дверь, водитель мягко перевел рукоятку автоматической коробки передач в положение, позволяющее движение, посмотрел на мать, по принятой позе очень уставшую от дальнего переезда, хотя одетую скорее не для дороги, но для парадного выхода, достаточно старомодно, что бы понять по наряду, какие годы ее жизни были наиболее активны.

Его рука легла на дорогую женскую кожаную перчатку, настолько туго обтягивающую плоть, будто она была чем-то набита или из чего-то гораздо плотнее тела:

— Ты, знаешь, мам… Я ведь удался, как бизнесмен, хотя и понимаю, что так бизнес не делается. Но ты же знаешь, в «похоронке»[1] без криминала никуда!

Я бы никогда не продал его и не распустил бы своих людей, но нас с тобой могли достать эти проклятые люди! Они не знают, что такое любовь, они не умеют любить. А ты меня научила этому почти с рождения… Да, да… Я помню этот день! Это был не забываемый праздник. Ты была просто прекрасна…Твои волосы, твои глаза, они горели! Ни у одной женщины, я не видел такого… Хотяяя… да ты права… Нечто похожее только у детей, когда… они очень боятся, но с надеждой смотрят на тебя, думая, что неприятность, случающаяся в данный момент с ними, это какая-то игра, что боль вот-вот закончится, а тот, кто делает им злое, передумав, улыбнется и отпустит на все четыре стороны… В их взглядах, какая-то прожигающая насквозь надежда…, но ни на меня, ни на себя — на кого-то, кто может мне помочь. Как будто самое большое их желание — это спасти меня, а не избавить себя от страха. Иногда мне даже кажется, что на меня в это время смотрит сам Бог! Да, да…, мам, я знаю, что Он есть…, но Он меня не прельщает. Моей страстью всегда была ты…, как и я твоей! — Он поднял, удерживаемую им руку, приложил, поцеловав, к губам и опустил на подлокотник.

Вздохнув теперь, с каким-то нетерпением, мужчина плавно убрал стопу ноги со сцепления, и машина тронулась. Видимо долгое молчание ему надоело, а проснувшееся в нем нечто, не давало ему покоя, поэтому на явное нежелание, а может быть и на отсутствие желание женщины говорить, он продолжил, впрочем, совершенно не нуждаясь в ответах:

— Дааа… Я помню тот день…, точнее вечер. Я пришел из школы… Ты помнишь? Это был шестой класс… Я был уже довольно высок для своих одиннадцати, почти двенадцати лет… Дааа… Тебе не легко без мужчины, и так думала большая половина знакомых, знавших тебя. Он тебя оставил, испугавшись… Я никогда не спрашивал, зная, что тебе это неприятно, но что он так в тебе боялся? Можешь не отвечать… все это время без него, у тебя не было других мужчин! И ведь ты его не любила, вы и прожили то не больше полугода… При твоей фигуре, твоих формах, такой груди, таких бедрах, имея такие волосы…, да что я. Ты необыкновенно привлекательна! Ты ведь не ходишь, ты передвигаешься, будто ласкаешь все, чего касаешься любой частью своего тела…, и я благодарен тебе…, да, да, очень благодарен твоим урокам красоты. Пусть их не все поняли бы, но… Да! Прекраснее и красивее твоего тела нет и быть не может. И ты знаешь…, наверное, детям приедается нагота родителей, даже если и те, и другие противоположного пола, но я не мог оторвать свой взгляд — и ты это видела, ты чувствовала, каждым миллиметром своего тела постоянно возрастающую энергетику, сначала, моей заинтересованности, затем тяги и, в конце концов, моего желания. Когда я достиг самой высокой точки накала, ты и устроила тот самый вечер… С тобой никто не сравниться! Какие же здесь ужасные дороги! Хм…, а на карте асфальт! А под колесами одни рытвины и ямы! Они что дорожный налог здесь не собирают, что ли?! Это невозможно, потерпи немного, дорогая, мы скоро приедем. Надеюсь, нас ждут. А, хотя, что это я… — Мужчина вытащил из внутреннего кармана пиджака телефон, и набрал какой-то номер. Довольно быстро ему ответили:

— Добрый вечер! Это Анастасия?

— Да, Роман Викторович, я вас узнала… Жду, жду не переживайте…

— Хотелось бы, а то матушка по дороге вымоталась настолько, что говорить уже не может, придется на руках в дом вносить…

— Какой ужас!

— Что «ужас»?

— Ну…, матушка ваша…

— Вы в своем уме? Моя матушка прелесть!

— Простите, я не так, наверное, поняла. Через сколько вы будете?

— Ну вам еще придется подождать часик — дорога ужасная!

— Это так. С дорогами у нас не решаемая проблема. Ну хорошо, тогда я еще успею дочку проверить…

— У вас есть дочь?

— Да, Риточка…, сложный ребенок, но невероятно умный…

— Люблю детей! Вы же не замужем?

— Нет… Отец нас оставил год назад…

— Подонок!

— Нет, что вы! Он упокоился…

— Простите, ради Бога! Я постараюсь принять участие в судьбе вашей дочери, а возможно и вашей…

— Что вы…, хотя…, большое спасибо!.. — В сердце женщины зажегся огонек возбуждающей надежды. Такое случилось впервые после смерти мужа, что-то плотское вкралось в низ ее живота, постепенно разжигая тягу к мужчине. Этот голос произвел на нее, в который раз, странное воздействие. Услышав его впервые, она целый день просидела, глядя в окно, в котором мелькали сплошные постельные сцены, о которых она никогда не думала прежде, что было для нее не свойственно. Тогда вернувшаяся из школы после «продленного дня» дочка, своим появлением разогнала завладевшие мамой мысли.

Сейчас случилось то же самое. К дочери она решила не ходить, и наслаждалась этим голосом незнакомого мужчины:

— Не за что…, что вы, конечно, помогу, чем смогу… У меня к вам просьба…

— Все что угодно…

— Так уж и все…

— Нууу…

— Шучу. Вы не могли бы минут через сорок — пятьдесят встретить меня на въезде в поселочек…, ну… на вашу «Рублевку» — это кажется в полукилометре, только свет в доме выключите… У меня тут в салоне, кое-что пролилось, и рассыпалось, хотел бы сразу к помойке, чтобы не тащить грязь к дому, вот и покажете заодно…

— А у нас у каждого дома помойка… Так что…

— Ну вам же не тяжело?

— Нууу…, если вы так просите…, хорошо… — Положив трубку, она сквозь захватывающие ее эротические мысли, пыталась осмыслить эту просьбу, но подумав, что какая разница зачем ему эта причуда, если он такой добрый человек, что собирается поучаствовать в жизни ее дочери, а может быть и в ее собственной.

Заваренный чай остыл, поэтому вылив его и помыв чашку, Настя, одевшись, буквально выскочила, навстречу «своему счастью». Пройдя с полкилометра, она остановилась на дороге, увидев в дали свет фар — он доехал чуть раньше. Из остановившегося минивена вышел очень приятный, оказавшийся учтивым и воспитанным, мужчина, сразу обаявший ее и своей улыбкой, и своей обходительностью. Пригласив ее в машину и усадив вглубь салона, он попросил направить его к городской помойке.

— У вас, какой-то устойчивый…, какой-то резкий запах?

— Формалин — он и пролился. Настолько въедливая зараза, что нужно жуткой химией вытравлять… Поможете?

— Конечно… Вот тут направо…

— Спасибо. А там кого-нибудь…, ну там бомжей, нищих, наркоманов, нет? Может быть они за денежку все сделают, больно не хочется в грязи копаться…

— Да, что вы, здесь днем то никогда никого не бывает… Вот ту налево и через двести метров… Увидите горящие глаза, не пугайтесь, тут часто дикие звери ищут себе разные вкусняхи…

— Да я-то ладно… Вы вот сами-то не испугаетесь…

— Да я привыкшая — с детства, то в «ночное» с лошадьми, то на рыбалку на ночь, да мало ли…

— Ну вот и приехали, только осторожно, маму не разбудите, она у меня «сердечница», да и после инсульта практически парализована…

— Бедненькая… — Он вышел, открыл две створки задних дверей, вынул рулон толстого целлофана, раскатал его на земле под ноги и попросил подойти. Настя на высоких каблуках в короткой юбке, смотрелась достаточно эффектно в свои двадцать пять лет, будучи высокой блондинкой со светлыми, обычно, вьющимися волосами. Сегодня она старательно их выпрямляла, добившись идеально прямой формы, что было почти невозможно. Многие местные девушки, зачатую, были обладательницами голубых глаз и вызывающе полненьких губ, что должно было, по ее расчетам понравиться гостю.

Выходя из машины, Анастасия, хотела было поздороваться с матерью Романа, но передумала. Ей очень понравилась такая забота сына о своей родительнице, что заставило ей проникнуться к обоим.

Подойдя, она увидела копающегося в вещах мужчину, жестом показавшего, где помочь придержать сумки, чтобы он вынуть, какой-то мешок. Настя подошла вплотную к бамперу, уперлась в него бедрами и в этот момент повернулась к водителю лицом. Они встретились глазами в луче света лампы, укрепленной на потолке. На нее смотрели необычные, совершенно черные глаза, всегда ее завораживающие, на лице играла мягкая улыбка, внушающая спокойствие. Сразу подумалось, что с таким всегда и везде должно быть спокойно.

Улыбнувшись в ответ, она, нагнувшись, потянулась руками к указанному пакету и потянула его на себя. Предмет не поддавался ее усилиям, тогда, дабы помочь освободить его от мешавшей тяжести, придерживающей сверху, гость, нагнувшись, зацепил что-то тяжелое и потащил к себе. Пакет освободился, дав возможность подтянуть себя к краю, что девушка и сделала, оглядываясь при этом на, помогавшего ей, Романа.

Он кивнул вглубь, показывая на небольшой ящик. Нагнувшись и потянувшись, только теперь гораздо дальше, ей пришлось почти лечь на пол фургона, аппетитно оголив низ ягодиц. Именно в это время молодая мама почувствовала, как его рука легла на талию. Уже собравшись спросить о матери, мол, удобно ли — сельские девушки любят романтику и решительных мужчин, хотя далеко и не так доступны, как городские, почувствовала, как его рука сильно прижимает ее к полу машины, что заставило интуитивно рвануться и одновременно попытаться повернуться в сторону рьяного ухажера, что не получилось — широкий ремень жестко притянул ее к ковровому покрытию.

Еще на что-то надеясь, она повернула голову и сразу потеряла сознание — тяжелая сумка с силой опустилась сверху на голову, будто придавив тонной песка. Удар получился мощным, а сыпучая консистенция в брезентовой оболочке, настолько плотно облегла эту часть тела, надежно прижав ее, что несчастной и дышать было нечем.

Увидев полную беспомощность и поняв, что сознание покинуло жертву, приезжий разозлился:

— Мать! Все опять ты! Ну зачем она нужна была?! Ну к чему все это?! Мне надоело! Мне это неприятно, мне это не хочется! Неужели без этого всего мы с тобой не можем любить друг друга, как прежде?! Ну что мне с ней делать?! Я не хочу ее! Зачем ты настаиваешь, что бы я попробовал с ней?!.. — Со стороны могло показаться, что мужчина в неистовстве разговаривает с кем-то, находящимся внутри салона — от части так и было, но с одной особенностью — их разговор был монологом. Не слыша очевидных ответов, посредством произносимых кем-либо звуков, сын отвечал матери, будто, она обращалась к нему телепатически:

— Не нужно мне навязывать свое мнение! Мама, я тебя люблю, я хочу твоих ласк, я соскучился по твоему телу! Никто не сравниться ни с чем, что мне можешь дать ты!.. Хорошо! Хорошо! Пусть будет, как ты хочешь! Если моя мама хочет, чтобы я удочерил дочь этой…, я это сделаю… Хорошо, но после этого ты не отвертишься… Ну я умоляю тебя, не откажи мне сейчас — я хочу тебя, как никогда!.. Прости, прости, я не буду больше таким настойчивым…, конечно, я должен тебя слушать, и я, конечно, расскажу тебе о том дне, когда ты подарила мне себя!.. — Мягко говоря, странный человек, обошел машину, подойдя к пассажирской двери, открыл ее, и встав на колени, протянул свои обе руки к одной материнской, поднеся ее к своей макушки. Пробежавшая дрожь от верха головы до паха, заставила вздрогнуть, низ живота приятно свело:

— Мааамааа… Я сделаю, как ты хочешь… Я тебя люблю!.. — Через минуту послушный сын надевал на шприц иглу, еще через минуту набранный ядовитый раствор, не оставляющий следов в крови, был введен им через внутреннюю стенку влагалища, оставалось дождаться окончании агонии и расстаться с трупом. Человек не очень четко понимал, зачем это делает, но сознание беспрекословно подчинилось требования родительницы…

* * *

В полночь тело молодой женщины, одинокой матери, обнаружили в отдаленном конце города, сидящим на лавке у одной из могил кладбища, расположенного у «Крестовоздвиженской» церкви на улице Черняховского. Никто не видел, как она туда шла, священник протоирей Иоанн тоже ничего сказать по этому поводу не смог. При тщательном осмотре тела, полицейские не нашли следов насильственной смерти. По внешнему виду Настя, как сказал священник, ушла к Богу от сильного огорчения.

Знали ее все в городе многие, поскольку она была учительницей начальных классов, очень спокойная, воспитанная, сдержанная, ни разу не замеченная ни в чем предосудительном, всегда приветливая. Ее жалели, многие поддерживали после постигшего ее несчастья — скоропостижной смерти мужа, тоже молодого совсем человека, бывшего успешным и благополучным бизнесменом.

Хорошо и счастливо начавшая несколько лет совместная жизнь молодоженов, ознаменовалась постройкой дома в самом престижном месте Демянска, на берегу Масыленского озера, где собрался весь истеблишмент Демянского района. Скоро появилась на свет белокурая с большими, синими, как у мамы, глазами и уже с рождения длинными ресницами и кудряшками на голове.

Съездив впервые на отдых в какую-то южноафриканскую страну, все трое вернулись в прекрасном настроении и с большими планами на будущие поездки, но через день супруг занемог, через два слег в бессилии, через неделю, вызванный врач, констатировал смерть. Несчастная говорила, о каком-то укусе насекомого и несвоевременно сделанной инъекции антидота, но проверить, как и понять причину смерти, в условиях современного Демянска, лишенного заботами министра здравоохранения практически любой возможности сдать анализ крови или получить, обещанную государством бесплатную медицинскую помощь, не представлялось возможным.

Судмедэксперт находился только в Великом Новгороде, за сто семьдесят километров, а в условия летней жары, перевозка собственными усилиями просто была невозможно.

Вдова продала машину, затем некоторые активы за копейки. Оставался капитальный дом, который женщина в одиночку потянуть не могла, предпочтя оставить благоустроенную трехкомнатную квартиру, которой на двоих с маленькой дочкой вполне хватало…

Как нельзя вовремя, о пропаже Анастасии, как о бывшей хозяйке, приобретенного им дома, и не встретившим его по приезду, заявил, какой-то неизвестный человек, которого видели в городе впервые. Им оказался Роман Викторович Смысловский — довольно известная в кругу похоронных агентств личность, недавно продавший свой бизнес, как говорили с большой выгодой, но по принуждению.

Что это значило никто объяснить не мог, но многие знакомые с ним лично знали, что вел он его далеко не чисто и совсем непорядочно, позволяя себе обманывать, шантажировать, вынуждать и, конечно, обирать до крохи несчастных граждан, приходящим к нему, как к заведующему похоронным агентством на кладбищ Санкт-Петербурга, называемом «Красненькое».

Знающие люди говорили, что жил он в одиночестве, был нелюдим, даже скорее не любил людей, недолюбливал и саму жизнь, предпочитая общение с упокоившимися, а из всех занятий больше всего предпочитал танатопрактику, изучив ее до совершенства, которое могли превзойти только китайцы. Другие рассказывали, будто слышали, что единственная его любовь — его мать, пожилая уже женщина, намекали, будто она же и была его любовницей, то есть наоборот — она сделала его своим любовником еще в детстве, во что мало кто верил, к тому же были и те, кто утверждал, что присутствовал на ее похоронах, на которых Смысловский убивался от горя вполне искренне и даже, неожиданно для такого мерзавца, глубоко переживал потерю.

Сложно сказать, какому лагерю больше можно было верить, констатируем только то, что во всех войнах, ведущихся вокруг этого кладбища, он неизменно выигрывал, причем его враги так же неизменно пропадали навсегда. Граждан он не трогал, хотя они постоянно писали жалобы, но просто обирал их беспардонно и нагло, мило улыбаясь им при этом своим небольшим ртом, с тонкими губами, и двумя белоснежными рядами искусственных зубов. Известны были случаи, когда одному и тому человеку, поочередно с разницей в полгода, хоронившему своих родственников, он продал дерево, точнее трижды спиливал его, за сто двадцать тысяч рублей, без чего совершенно не мог быть захоронения в связи с мешающими корнями. Конечно, каждый следующий раз мужчина обнаруживал дерево на месте, что совершенно не смущало мерзавца, не заставляло чувствовать свою вину. Причем на третий раз он потребовал оплатить и выкорчевывание, что пришлось оплатить-таки, поскольку гроб не пускали на кладбище…

Роман Викторович решил покинуть надоевшее ему дело, оставив только свое хобби — не было человека, способного сделать более искусно гроб, чем он. Они получались невероятной красоты с инкрустацией из ценных пород деревьев, невероятно легкими и при этом необычайно крепкими. Многие заказывали у его для себя, будучи еще живы и совершено здоровы, ставя дома, как действительно достойное и дорогое произведение искусств, прося инкрустировать и изнутри не скупясь и на драгоценные металлы и даже каменья.

Именно поэтому он решил, что неважно, где творить, а поскольку людей он не любил, то удалился на лоно природы, причем выбрав самые красивые места. Выбирал он долго, многое прочитал, а будучи человеком, имеющим слабость к мистике и ужасным проявлениям нечистой силы, обнаружил, что самое загадочное место — это именно Демянский район. Особенную роль сыграло древнее название города Демон, что воспринялось им именно так, как ему хотелось. Выбрав желаемое место жительства, он нашел риелтора, оказавшегося способным улавливать любое его желание, который и нашел прекрасный и аккуратный, совершенно новый дом, поставленный на берегу красивого озера в черте города.

Хозяйкой, продающей недвижимость, и оказалась Анастасия Свиблова, которая по договоренности с риелтором и должна была ждать человека, купившего дом, пожелавшего наконец перебраться в него со своей престарелой матерью.

Именно Роман Викторович, по его словам, подъезжая к Демянску, пробовал дозвониться до хозяйки, что не получилось, после чего решил прямиком отправиться в полицию, поскольку больше ничего и никого не знал. Розыски в квартире и по знакомым ничего не дали, в купленном доме тоже никого не было, соседи показали, что несколько часов назад свет горел, но потом погас, больше ничего они не видели. Посетив дом, а заодно приведя туда нынешнего владельца, заведомо проверив документы на частную собственность, полицейские обследовали каждый подозрительный уголок, но ничего кроме использованного пакетика чая в мусорном ведре и трех затушенных окурков от дамских сигарет, явно выкуренных одним человеком, что говорило о посещении дома за последние несколько дней только Насти, больше ничего не обнаружили.

Дальнейшие поиски Смысловского не интересовали, объяснив, что должен заняться больной матерью, он попрощался, явно не желая продолжать общение с представителями правопорядка. Розыски же продолжались еще некоторое время, пока кто-то не вспомнил, что видел несколько раз вечером пропавшую у могилы своего мужа. Ринулись туда, но обнаружили совсем у другой, спокойно сидящую на скамеечке. Остальное читатель уже знает…

Новость довольно быстро облетела не только город, но сам район, причем на приехавшего внимания вообще никто не обратил, любители «лясы поточить», «перемыли» все косточки несчастной. Однако оставался еще ребенок, о судьбе, которого вспомнили только под утро.

Трехлетняя девочка, проплакав всю ночь, смотрела огромными глазами на пришедших полицейских. Всегда спокойный начальник УгРо, увидев слезы размером со свой кулак и полные надежды глаза ребенка, не сдержал своих, приобняв, даже почувствовал в глубине своего сердца желание помочь, во что бы то ни стало. Трехлетнюю малышку отвезли в детский сад, куда вызвали женщину из «опеки».

Странным образом при оформлении девочки в детский дом появился тот самый Смысловский, живо интересовавшийся происшествием, оставившим девочку свершенной сиротой. Увидев такого галантного кавалера, женщины растаяли, а после презентованного тортика и бутылочки ликёра, и вовсе прониклись к, оказывается, неженатому, богатому, умному, весьма загадочному мужчине. Ну а когда он пожелал удочерить несчастную, русские бабы разревелись в восторге, чуть было, не отдавая ему в придачу и свои раненные влюбленностью сердца.

Но дело удочерения или усыновления совсем не простое, долговременное, сложное, вплоть до того, что и ребенку об этом говорить нельзя, и сначала нужно стать опекуном, и только по истечении определенного времени по постановлению второго суда получаются права официально родителем. Такое известие очень разозлило мужчину, оголив его не добрую сущность, что быстро отрезвило дам, моментально вспомнивших не только о своем замужем, но и чести с характером, а потому быстро успокоили сорвавшегося, чуть ли не истерику бизнесмена, объяснили, где ему место с его деньгами и городскими манерами, после чего отправили восвояси с предложением обращаться официально в органы опеки.

Последние минуты общения создали настолько отвратительное мнение об этом человеке, что обе чиновницы сошлись во мнении не допускать его до опекунства любыми путями: женское сердце — безошибочный прибор…

А между тем, утро пятницы входило в свои права, прежде всего, заключавшиеся в одном из главных событий любой недели — ярмарки товаров…

ЖРИЦА И МАТЬ

Смурого вида мужчина в черном пальто, такого же цвете костюме и замшевых туфлях, внимательно изучал топографическую карту Демянского района. Не находя ни в одном ее месте искомого, он возвращался в уже проштудированные места, что ничего не меняло. Надо заметить, что странный гражданин и сам пока не очень понимал, что ищет, но навязчивые мысли привели его именно сюда. Неповиноваться им Роман Викторович, а это был Смысловский, как понял читатель, уже не мог. Последние несколько лет подчиненность его личности поменялась с сугубо эгоистической на безыдейную, находящуюся, по его глубокому убеждению, вне его самого, полностью зависимую от матери. Началось это после того, как мама перестала с ним разговаривать, получив апокалипсический удар, что возымело тяжелые последствия и для двигательного, и для речевого аппаратов. Душа ее будто сгорела вместе с любыми эмоциями и желаниями, раз и навсегда.

Неординарные отношения с родительницей сыграли сложную роль в психических настройках сына, сознание его вместе с разумом, действовавшие всегда обособленно от принятых норм морали и добродетельности, перестроились в поисках возмещения утраченного, и, поймав единственную удовлетворившую «волну» на частоте не самой лучшей психиатрической патологии, устремились по направлению вектора, указываемого «материнским голосом».

Странное утверждение, но такое ли необычное, если принять во внимание мнение некоторых ученых, предполагающих функционал мозга человека приемопередатчиком помыслов, поступающих из неопознанного ничем земным «вне». Гомо Сапиенс и действительно мало что может родить своим разумом, беря в основном пищу для обработки из окружающей среды. К примеру, художник, даже самый талантливый, не в состоянии взять из головы ни пейзажа, ни выражения лица, даже движения живого существа — только с натуры. Мы все подсматриваем, затем обрабатываем, применяем, водружая лавры на свои гербы.

Ни один человек не может сказать, откуда взялась та или иная мысль и тем более, чем она закончится по воплощении. Проще отдаться ей, прикладывая все силы и умения для ее материализации — смотришь, что-то да получится.

Смысловский был очень талантливым человеком, многое из того, за что он брался, выходило блестяще и могло считаться произведением искусств. К сожалению. семейной особенностью, зародившейся у матери и быстро перешедшей к нему, была страсть их отношений, причем ни как матери и ребенка, а как любовника и любовницы, в чем не было границ совершенно никаких. Причину тому мы не узнаем, да и вряд ли поймем, хотя и сможем констатировать, что большую часть времени на протяжении четверти века, оба тратили либо на мысли о предстоящем наслаждении, либо на воспоминания о них, либо на сами ласки и до тонкостей изобретательного извращенного изящества непосредственно самого секса.

Сорвавшись единожды в пике разврата, оба зацепившись за струнку удовольствия, делали именно ее постоянно ведущей нотой в любом своем сочинении. Так получилось, что мальчик начал половую жизнь, не отпраздновав и двенадцати лет, что совершенно не смутило больную мать, впрочем, для всех совершенно здоровую настолько, что она могла довольно долгое время занимать должность среднего уровня партийного работника, затем, после «перестройки» возглавлять целое объединение предприятий по добыче мраморов, гранитов, доломитов, песчаника и прочего, их обработки и продажи, как в камне, так и в готовой продукции.

Мальчик купался в роскоши и разврате. Выполнение любого желания не представляло сложностей, и однажды простое увлечение красотой и помпезностью триумфальных похоронных зрелищ, которое мать принимала за блажь молодого человека вылилось в желание иметь свое похоронное агентство. Рынок этот тогда только формировался, поэтому урвать свой кусок получилось, благодаря довольно скромным вложениям, впрочем, равным, к примеру, годовому бюджету Демянского района — но что это для безумствующей от страсти уже не молодой женщины, имеющей молодого страстного любовника, могущей позволить себе и гораздо более серьезные растраты?!

Мать имела некоторые увлечения и вне этого, излюбленным был поверхностный оккультизм, её увлекало все мистическое, аномальное, запредельное для понимания. В свое время она обратила внимание в сторону Валдая, устремив свои взоры именно на Демянский район. Эти места, издревле окутанные загадками, языческими мифами, многие письменные исторические артефакты несли в себе тайны необычных событий, говорящие о присутствии здесь потусторонних сил, многое из того, что одних пугало, других, подобных ей, притягивало.

Бога она не знала! А, не зная Создателя, многие подвергнутые искушениями дьявола, устремляются в пучину порока. Падший ангел, нащупав слабость, которой человек не может сопротивляться, действует через нее, из всех сил пытаясь развить ее в страсть. Как только это удается, он переходит к другим близким и родственным к первой, быстро взращивая в своем подопечном целую плантацию, сквозь которую разумное сквозь тернии перестает пробиваться, меняя в человеке и рассудительность, и логику. Все связи, соединяющие его с внешним миром, при этом совершенно замыкая несчастного на не столько ублажающих, сколько теперь мучающих его страстей.

Такой быстро перебирает меру греха и зла, отталкивая тем самым своего Ангела-Хранителя, отворачиваясь от Господа, деля свое наслаждение, достающееся с каждым разом, все сложнее и сложнее, с бесами, испытывающими такое же физическое наслаждение, хотя духи и бесплотные. Когда закончится жизнь и бесплотная душа такого человека не сможет принести уже подобного удовольствия бесам, при этом испытывая не утоляемые муки страсти, враг рода человеческого станет наслаждаться этими неугасимыми страданиями, совершенно не прикладывая для этого сил — зачем, если уже сделал все сам человек, еще будучи жив.

Надо заметить, что мать обладала на безусловном уровне в полной мере материнским чувством, и далеко не сразу смогла перейти к блудливым мыслям в отношении своего чада. Потеряв любовь и преданность мужа, она замкнулась на желании отомстить, что, надо сказать, получилось с лихвой при таких финансовых ресурсах. Бывшего супруга, ушедшего к другой женщине, лишали всего постепенно, извращенно и злобно наслаждаясь.

Не станем углубляться, дабы не подавать примера другим озлобленным оскорбленным женщинам, хотя на этой истории можно было бы остановиться подробнее, но не об этом книга. Однако о результатах скажем: сначала он потерял всякий доход, затем мучительно болела его любимая женщина, к которой он ушел, после заболел их малолетний ребенок, на поддержание, хотя бы состояния без боли, требовались большие средства, и он продал все имеемое, что не помогло — новая жена и их чадо упокоились.

Через какое-то время его арестовали по сфабрикованному обвинению в изнасиловании малолетнего мальчика, осудили. Попав в лагерь, бывший муж познал все прелести низшего сословия, куда его, конечно, «опустили» в первый же день, по хорошо проплаченной просьбе с воли, в самых худших подробностях, через что и довели до самоубийства.

Границ мщения бывшая, все еще любящая жена не видела и требовала от исполнителей, вынесенного ею приговора, фактических доказательств каждого действия. Целый месяц наслаждалась одинокая мать далеко нелицеприятными кадрами долго и жестко проводимого насилия несколькими осужденными над когда-то самым близким ей человеком.

Под конец, она потребовала уничтожить его окончательно, но он, опередив и саму эту мысль, покончил со своей жизнью самостоятельно.

«Внезапная, неожиданная» смерть произвела тяжелое впечатление на мстительницу. Взбунтовавшиеся остатки совести потребовали оправдание этой необузданной и неоправданной злости, но пороки, изобиловавшие в ней пересилили, а потому все кончилось слабым выдохом самонедовольства с примесью обвинения во всем самого погибшего, в смерти которого экстравагантная барышня себя винить не собиралась.

С окончанием мести и память о прошлом развеялась, оставив вдруг, жуткую, гнетущую пустоту никому ненужности и мнительности о пришедшей очереди страданий и для нее. Месяцы протекали в ежедневной привычной суете, ничего не меняя в ее жизни. Мужчинам она больше доверять не могла, в каждом видела заведомого предателя. Единственным, выбивающимся из-под подозрений, существом в ее окружении был ее сын, с каждым взглядом все больше напоминавший своего отца. Сначала сходство вызывало опасение, но странным образом очень скоро обратило ее к своей памяти к тем счастливым дням, когда только зарождались отношения влюбленных.

Появившееся любопытство, заставило наблюдать за мальчиком более тщательно. Рома оказался замкнутым и очень занятым в своем мирке человечком. Обладая пытливым умом и очень настойчивым нравом, он познавал все интересующее его с молниеносной быстротой, запоминая буквально все прочитанное или открытое. У парня были красивые совсем черные отцовские глаза, густые волосы, стройный прямой стан, хорошо сформированные пропорции, развитые мышцы. Всем этим мать любовалась, глядя на отца при их совместной жизни, а сейчас, имея привычку иногда заходить в большую и красиво отделанную ванную комнату в момент принятия душа юношей, присматривалась, отмечая стопроцентное сходство.

Настал момент, когда такое нечаянное посещение произошло в момент, когда сын намыливал тело мочалкой, только придя с тренировки по гребле. Объем, наполненных нагрузкой мышц еще не спал, благодаря чему они производили сильное впечатление своей, хоть еще не совсем взрослой, но хорошо развитой мускулатурой и совершенными формами. Сочетание поглаживания кожи мочалкой, сползания пены по обнаженному юному телу, долго отсутствующего секса у женщины, журчащая вода, уже оформившиеся половые органы, привлекшие её особенное внимание, трансформировали почти в одночасье ее взгляд ни как на мальчика или сына, а на предмет соблазнительный и вполне доступный, при том, не способный поступить так же, как его отец.

В свои тридцать пять лет Неонила Федоровна выглядела не просто привлекательно, но роскошно заманчиво. Ухоженное, спортивно развитое тело, следы постоянного посещения салона красоты, массажей, бани, отсутствие вредных привычек, качественная пища, как и приверженность к здоровому образу жизни, сделали из нее очень привлекательную мишень для мужчин, которых она после бракоразводного процесса на дух не переносила. И плевать ей было на быстро сформировавшийся имидж неверной сексуальной ориентации — в остальном она вела себя и поступала безошибочно.

Мальчик, нужно заметить, будучи замкнутым, не был заторможен в своем развитии, и почти созрел в половом отношении. Для него было то самое время, когда женщины начинали интересовать его, как предмет соблазна, хотя еще и не совсем четко осознавалось возможность через них удовлетворение своих физических потребностей. Случилось так, что в лицее, где он учился ни среди учащихся, ни среди учительского персонала, ни даже среди мам лицеистов, не было ни одной представительницы женского пола, хотя бы близко приближавшейся по роскошности, и красоты к его матери. Родительница же без «задней» мысли, по привычке позволяла ходить по квартире часто в одном нижнем белье и уже давно привлекла внимание либидо рожденного ею ребенка. Он часто подкарауливал и подсматривал за ее переодеваниями, принятием ванны, даже скрытно делал фотографии в обнаженном виде, после наслаждаясь и используя по назначению.

Поэтому можно сказать, что оба эти человека, несмотря на свой возраст, интересовались телом друг друга, но именно в день, к описанию которого мы подходим, Неонила, зайдя по обыкновению в просторную ванную комнату, напоровшись взглядом на стоящего к ней спиной под струей воды сына, остолбенела от охватившего ее возбуждения. Нервные окончания гениталий, словно разом вспыхнули лихорадочным желанием, сковав движение. Пробежавшая дрожь, судорогой свела внутренние мышцы детородного органа. Именно в это мгновение сын поднял глаза навстречу ее взгляду и, кажется, все понял, да и не мог не понять, даже, несмотря на свой юношеский возраст.

Здоровый организм мальчика, очень быстро среагировал, мозг послал необходимый импульс, и он тоже неосознанно возжелал своей плотью, что стало заметно визуально. Это и стало последней каплей, доведшей женщину до оргазма, проявляющейся у нее довольно сильно. Сын, увидев застонавшую мать, заметно дергавшуюся, и упиравшуюся одной рукой в низ живота, второй сильно сжимающую грудь, подошел, испугавшись не на шутку, и растерянно пытался выяснить, в чем дело и чем он может помочь.

Бессильная, что-либо сделать мать, протянула руку к его бедру, и в очередной конвульсии нечаянно коснулась возбужденной плоти, что привело ее в чувство и заставило вспомнить стыд.

Вскочив, ругаясь на себя, Неонила убежала в свою спальню и не выходила до следующего утра.

На обоих эти несколько минут произвели неизгладимое впечатление, не покидавшие их память и имевшие продолжение в их воображениях на долгие три месяца, постепенно став основным фактором перспектив их отношений. Все остальные мужчины для нее, а для него женщины и девочки, перестали существовать. Оба сдерживались, стараясь не говорить об этом и даже не вспоминать, и, казалось бы, были заняты каждый своими делами. Но дьявол, если его не изгнать из сердца, всегда берет свое.

Как-то интуитивно день ото дня и мать, и сын, все чаще раскрывались в своих предпочтении и желании друг перед другом, конечно, ни словами, а мимикой, взглядами, жестами, касаниями, интонацией и все более нежным выражениями и фразами, комплементами, больше подходящими не матери и сыну, но именно любовникам, причем у мальчика это получалось не менее удачно и глубоко, чем у родительницы.

Для своего возраста он был достаточно высоким, уже несколько выше нее, обладал достаточно взрослой силой, благодаря постоянными занятиями спортом, хотя и был пока, так скажем, не доведенным природой до возмужалого совершенства, с угловатыми, не очень ловкими движениями, некоторым недопониманием происходящего, а потому основывал свои действия на интуиции, желании, и кажущейся верности ощущений стремлений матери. Совершив некоторый скачек своим либидо, ему очевидно было не интересны обычные для этого возраста ухаживания и прелюдии, но Роман страстно хотел секса с ней, не зная, можно это или нет.

Спросить было не у кого, нравственный аспект его не интересовал, и молодой человек делал, как ему казалось, все, чтобы соблазнить ее.

В результате все оказывалось похожим на игру в прятки-поддавки. Они все чаще появлялись, будто случайно, друг перед другом нагишом, нечаянно касались тела, как можно ближе к гениталиям, с поддельным испугом отдергивали руки, извиняясь и краснея, с единственной мысль: «Ну же! Давай!» — но ни он, ни она не могли перейти границы запрета, страшно переживая.

Она позволяла себе часто наклоняться с невероятным прогибом в спине, в коротких юбках, или обтягивающих зад штанах, садилась на стулья, диван, или вставала на них таким образом, чтобы ему могло быть заметно отсутствия нижнего белья. Дверь в ванную комнату не просто не запиралась, но никогда уже не закрывалась, как и шторка в душ. На кануне своего дня рождения, он уже невероятно, перевозбудившись, всю ночь промучившись в страстном желании, под утро крикнул: «Ну где же ты!» — на что мать отреагировала, будто ждала, и вбежала, только накинув на плечи, но не запахнув халат на себе:

— Что случилось?

— Яяя…, яяя…, так больше не могу…

— Что же?…

— Я…, я замерз… — Это была правда — желая остудить пыл, он открыл настежь окно и зимний воздух, быстро нагнавший холод, выделял пар, выходящий изо рта. Мать, закрывая окно, в нетерпении поинтересовалась с дикой надеждой, уже все понимая:

— Ну что же я могу… Может тебя погреть?… — Через мгновение они лежали крепко обнявшись, не в состоянии ни оторваться, ни продолжить — его упругая плоть словно дышала, прижавшись к ее коже, через тонкую материю, слезы лились градом от бессилия, а желание только увеличивалось, но снова боялись даже поцеловаться. С силой зажмурив глаза Неонила, несколько отстранилась и повела рукой вниз, твердо решив начать с ласк именно там, чему пока не суждено было состояться.

Прозвонивший будильник, своим неприятным громким зуммером, будто выключил рубильник. Встрепенувшись, мать, села на кровати, вперилась в некоторой растерянности в пол, и неожиданно увидев что-то еле заметно шевелящееся напротив, через силу подняла глаза. В большом зеркале шкафа-купе она увидела себя в распахнутом полупрозрачном коротком халатике. Отражение тяжело дышало, имело возбужденный вид, пылало желанием, но явно принадлежало потерявшей рассудок женщине.

Выругавшись в голос, она запахнула неприличную одежку и со стыдом перед сомой собой вылетела из спальни сына. Испуганный и раздосадованный почти сбывшейся мечтой юноша не понял произошедшего, а больше всего того, что не получил желаемого, приняв эту неудачу на свой счет.

Посчитав себя неудачником, который никому не нужен, которого никто не любит и ничего впереди не ждет, он встал, снова распахнул окно, поставив голую грудь и раскрасневшееся лицо навстречу ледяному воздуху и крикнул в голос: «Ну что мне сделать, чтобы это случилось?!». Два голоса в ответ заполнило его голову, но, не поместившись, спустились в грудь, один из них затеплился и остался там, успокаивая и как бы убеждая, что в свое время все будет и с той, которой суждено стать его единомышленницей и нареченной супругой пред Богом и вечностью — эта мысль очень понравилась. Он вспомнил, кто была ему только вышедшая женщина. Он не осуждал ее, даже не имел сейчас ни одной непотребной мысли, но воспринимал, как самого близкого человека, прибежавшего на его испуганный крик, даже не успев одеться. Она прижала его не к своему горячему обнаженному телу, но к материнскому пылкому сердцу, как самое дорогое, что может быть в жизни любой матери, но после испугалась своей откровенности и убежала: «Бедная мама, я совсем ее застыдил своим присутствием, а она, чтобы не стеснять меня, даже ни с кем не знакомится. Как я мог желать ее, как девушку?! Она же мне мать!».

Второй голос, дав высказаться первому, вкрадчиво и осторожно давил на тщеславие и эгоизм, воздействуя на эгоизм, подогревая его порочные желания, разъясняя и открывая одновременно тайну из тайн, в которой звучали слова соблазна, рассказа о том, что никто не знает и не сумеет так ублажить его, как родной человек, знающий с самого рождения, любящий теперь не только, как мать, но как женщина, а значит, в квадрате и он просто не имеет права отказать! Но поскольку первый голос был мощнее и разумнее, второй не возымел воздействия — как всегда, говорящий вторым, знал: еще не вечер!..

Одевшись, Роман вышел из спальни, спустился на первый этаж в кухню, подошел к ней сзади, обнял, поцеловал в шею, как делал когда-то отец, и он помнил, что ей это очень нравилось. Она застыла, почувствовав руки сына на своем животе, а его губы на самом, для нее чувствительном, месте со скоплением нервных окончаний:

— Ты, как отец…

— А ты, как любящая мать. Прости меня…, яяя…, ты… такая красивая…

— Я люблю тебя!

— Я тоже, мама…, и у меня обязательно будет женщина очень похожая на тебя… — Она растерялась несколько, но придя в себя окончательно, даже улыбнулась от радостной мысли, что миновало, что-то очень нехорошее, при этом совсем не оставив и тени смущения.

— Садись есть…, я так счастлива, что ты у меня есть. И я буду счастлива, когда ты найдешь ту единственную… — береги ее, и не дай Бог тебе ей изменить… — При этих словах лицо ее напряглось, маленькая злая складка пролегла поперек лба, глаза закрылись, губы сильно сжались, скулы напряглись, но ненадолго. Глаза открылись, взгляд попал на ширинку на его брюках, что заставило, что-то вспомнить. Неонила ойкнула и спешно пошла на второй этаж, уже с лестницы крикнув: «Кушай, родной, я сейчас».

Роман, не придав значения, чувствуя себя, как никогда легко и спокойно, принялся за завтрак, быстро исчезавший в его животе. Кофе с молоком тогда показался ему особенно ароматным, отхлебывая очередной вкусный глоток, он услышал цокот каблучков матери, отбивавших каждый шаг на ступенях гранитной лестницы. Мама появилась, плавно двигаясь тазом из стороны в стороны, не опираясь о перила, а скользя двумя пальчиками по самой их кромке. Ее бедра обтягивало белое кожаное платье с черным обрамлением, по фасону напоминающее греческую тунику, схваченную ремешком под грудью. Она очень любила такой — он очень шел ей, удачно и ярко выделяя ее соблазнительные формы.

— Дорогой, сегодня особенный день…

— Мам, да он вроде бы завтра…

— Завтра… твой день рождения…

— Ну да…, а что тогда сегодня?

— А сегодня…, я похожа на жрицу…

— Жрицу? Хм…Ты очень красивая…, наверное, похоже… А что за жрица…

— Жрицу бога Дионисия…

— Расскажешь, что это такое…

— Сегодня особенный день, и жрица обязана принести себя в жертву избраннику…

— Мама!

— Не думай о плохом… — это приятно…, просто игра… — Она засмеялась и закрутилась на месте, как-то совсем быстро, даже не естественно быстро и так невероятно быстро и резко остановилась:

— Сегодня не задерживайся, у нас будет праздник…, особенный…, тебе понравится…, иии я и пьянящий Вакх исполним любое твое желание…

— Ух ты клево! Ты помнишь, что обещала меня свозить на «Рюриково городище»?

— Всему свое время… Ну беги в лицей — водитель приехал уже… — Они поцеловались совсем по обыденному, будто в это утро ничего не произошло…

Когда человек подходит к какой-то черте, за которой его ждет уже не грех, но порок, и может произойти, что-то непоправимое, изо всех сил, превосходя себя, Ангел-Хранитель предпринимает, что-то, что перебивая ход грязных и неверных мыслей, возвращает к слепящему свету душу, ибо над телом он не властен, хоть и поворот этот может быть вызван чем-то вполне физическим. Так сработавший на полчаса раньше будильник ни у сына, ни у матери не вызвал никаких подозрений. Стрелка показывала верное время, но механизм сработал на тридцать минут раньше.

Очень своевременно произошедший сбой часов, не только отвлек обоих уже вставших на краю пропасти, но и вразумил их. Действует такое вразумление на каждого человека по-разному, в основном в зависимости от его приверженностей, от его порабощения своим слабостям, как мы думаем, а на деле страстям.

Юноша, быстро придя в себя, не только победил свою неестественную плотскую тягу к матери, но и смог для себя объяснить ее поведение. Она, же уже давно поработившись и приняв в себя блудного беса, услаждая его постоянно, поддалась и теперь. Вразумление оказалось кратковременным — ее увлечение оккультными темами, особенно ее интересовал культ Диониса в древней Элладе и Вакха в римской империи, быстро вернуло в свое русло, напомнив, что именно сегодня происходили особенные обряды, любые из которых заканчивались общественными оргиями и вакханалиями.

Муж её был неплохим человеком, любил ее, но беря в жены, совершенно не предполагал о ее увлечениях, которые ею овладели с юности. Еще в детстве Неонила жила с отцом, советским дипломатом в одной из стран Азии. Совсем ребенком, гуляя она заглянула в пещеру, где слышались стоны. Девочка была очень любопытна, а потому без опасений пошла по коридору, в конце которого мерцал огонь и слышались разные тихие и шелестящие звуки, необычная духовая музыка, пение, и откуда исходил, какой-то манящий аромат. Скоро она стояла в кругу совершенно обнаженных мужчин и женщин, занимающихся без разбора сексом, меняясь и совершенно не обращающих на нее никакого внимания. Усевшись в углу, захотев немного понаблюдать, девочка вдыхала какой-то дымок, распространяющийся с больших металлических блюд с углями. Звуки флейты и еще какого-то духового инструмента постепенно увлекли ее куда-то вдаль…

Ее нашли под утро мирно спящую, свернувшуюся калачиком, накрытую легкой, но плотной тканью, пахнущую, каким-то редким цветком. Местные полицейские, о чем-то перешептывались и кивали, сопереживающее головами, но объяснять ничего не собирались.

Повзрослев на год, ровно в тот же день, Неонила вернулась в эту же пещеру, совершенно не понимая, что ведет ее туда. Утро повторилось то же самое, что и год назад, правда, родители уже нашли дочь не сами и гораздо раньше. Так продолжалось три или четыре года, отец с матерью перестали ее искать, думая, что пещера просто нравится ей. Когда девочка начала становиться девушкой и достигла возраста тринадцати лет, с ней познакомился мальчик, из местной богатой семьи, отец которого был коммунистом, слыл воинствующим атеистом, и, предполагалось, что со временем он должен будет занять видное место в правительстве этой страны.

Чем ближе было к тому странному дню, тем чаще молодые люди гуляли и тем дольше задерживались, проводя много времени в той самой пещере.

Это был пятый год, и однажды, когда они говорили о какой-то книжке, начали собираться люди. Поначалу Неонила испугалась — все они были в масках и молчали, но как только маски одели и на них, она успокоилась. Люди выстроились вокруг большого камня и начали издавать звуки, сливающиеся в один слаженный пульсирующий стон, получалось и приятно и красиво, звук расслаблял и призывал поддержать себя, она влилась, встав вместе со своим другом в круг и сразу почувствовала прилив какой-то энергии сильно беспокоящей ее изнутри. Занервничав, девушка уже не могла прекратить, будто прилипнув к своему месту. Откуда-то появился статный, величественного вида человек, возраст которого определить было сложно, лицо его покрывала золотая личина с рожками. Сопровождающие его высокие, крепкие молодые люди, откуда-то принесли и расставили курительницы с уже дымящейся травой и какой-то смолой, вдыхание запаха от которых начало успокаивать и расслаблять.

Этот вошедший, казался каким-то жрецом из далекого прошлого, ей он виделся полубогом, тело которого хотелось увидеть прямо сейчас, а еще больше стать причастной к нему. Странное и страстное желание возрастало с каждым звуком, вырывающимся из ее уст, и лишь только, девушка двинулась в его сторону, как он первым скинул с себя одежду, оголив тело, оказавшееся женским. Этому примеру последовали и другие, и они были женщинами, но очень сильными, покрытыми панцирем мускулов и красивых татуировок.

Одна из них подошла к другу Неонилы, взяла его и повела к большому плоскому камню. Наклонила его над ним, засучила рукава на обеих руках, и велела их держать двум другим самым крепким. Эти двое очень резким движением каменными ножами сделали небольшие надрезы и оросили камень кровью юноши, после чего его, потерявшего силы, унесли внутрь пещеры. К этому времени девушка плохо понимала суть происходящего и отдавшись на все, что от нее требовали.

Жрицы-богатыри быстро освободили ее от одежды, положили на окровавленный камень, и привязали руки и ноги к толстым медным кольцам. Дальше она вспоминала всполохами: обнаженные женщины и мужчины терлись своими телами о нее, слышались какие-то гимны, ее чем-то поили, была оргия, как и в первый раз, несколько человек лежало и на ней, и под ней, временами она чувствовала их в себе, но больно не было, тело покрылось, чем-то липким, что собрали в чашу, в том числе и кровью, с чем-то смешали и каждый сделал по глотку из этой чаши, остатки влили в нее.

Дальше рассудок помутился, и она пришла в себя уже около дома, сидящей на скамье, вместе со своим другом, живым и здоровым. Распереживавшись, девушка долго расспрашивала его о случившемся, но в ответ он только смеялся и показал совершенно целые, без шрамов и царапин руки.

Через несколько месяцев, родителей перевели в другое место службы, а дочку отправили в столицу, где она так и не нашла покоя. Поступив в институт, она углубилась в изучение всевозможных течений и культов этой страны, и неожиданно увидела такую же, как и у нее наколочку, сделанную во время последней оргии — голову мифического чудища. Такие имели все посвященные жрицы культа Диониса, причем все, что от них требовалось время от времени отдавать свое тело на потребу этому языческому божку. В истории, даже в Ветхом Завете эти жрицы упоминались еще, как жрицы, занимающиеся храмовой проституцией, которых на время служения охватывало не утихающая страсть похоти. С утра до вечера они могли заниматься сексом с одним или несколькими мужчинами, но не теряли ни сил, ни желания. Что бы развратить избранный Богом народ, хватило усилий всего лишь нескольких десятков таких «профессионалов», мастерство и умения которых перенимали и другие жены «детей человеческих».

В наше цивилизованное время подобное воспринялось со смехом. Она рассказала подругам, те растрезвонили, сначала по курсу, затем по университету, тем и кончилось. На самом деле изначально Неонила была весьма скромной девушкой, не падкой даже на ухаживания, но несколько раз в год, ею овладевало нестерпимое желание, которое она не могла удовлетворить за один раз. Первый год она пыталась сдерживаться, старалась обходиться сама, принимала какие-то медикаменты, обращалась к врачам, которые только разводили руки, но ни разу даже не задумалась прийти в храм, где ей постарались бы помочь.

На второй год, уже зная, что ее ждет, она обратилась к молодому человеку, считавшемуся ей другом еще с детского возраста. Он не смог уловить суть просьбы с первого раза, а, поняв, чего от него просят, выругался и исчез с требованием больше с ним не общаться. Волна жгучего желание приближалась, охватывая полностью, предупреждая о неизбежном, и уже в отчаянии, она побежала в порт, как ей казалось, могущий ей помочь.

Невероятно, но от нее шарахались и моряки, и грузчики, даже бомжи, отходили, крестясь. «Спасение» она нашла в одной из подворотен на окраине города, куда ее привез перепуганный, чуть было не изнасилованный, таксист. Здесь собирался весь сброд, ничего не боявшийся, но желавший развлечений…

Так случалось четырежды в год, пока она не нашла группу людей, можно сказать — по интересам, развлекавшихся тем, что менялись подружками и женами, наблюдая, как за ними со стороны. Девушка быстро приобрела желающих попользоваться ее телом, впоследствии, уже в определенные дни, назначая свидания, через час-полтора десятку крепких мужчин. Кроме этого секса в ее жизни больше не было, пока не появился муж.

Первый такой день вверг его в дикое отчаяние, он не смог выдержать марафона, и, оставив его обессиленным на кровати, супруга исчезла, появившись вся измотанная, грязная, избитая, и как ему показалось, изнасилованная, совершенно ничего не объясняя…

Потом было второе, третье повторение подобного, на все вопросы она отвечала: «Люби меня такой, какая я есть!» — что сделать он никак не мог и в конце концов запил, но быстро взяв себя в руки, начал искать пути решения проблемы, коих не нашел, поскольку о храме так же, как она не подумал. Он не смог понять и тем более принять того, что был не в состоянии осознать. Настал день, когда он познакомился со вполне нормальной женщиной. Что было дальше, мы уже помним…

Тем временем бес наслаждался больше не этим безудержными днями, а страхом и ужасом их ожидания, готовую отдать все, что угодно, лишь бы они больше не повторялись, что давало ему чувствовать свою жертву крепко в своих руках. Некоторое облегчение пришло с беременностью. Обоим показалось, что облегчение пришло навсегда, и на этом фоне жена рассказала мужу о причине таких последствий. Того ввергло в шок настолько, что он не смог больше себя пересилить и отказался делить с ней постель. Поскольку бизнес обоих приносил хороший доход, они были независимы друг от друга с материальной стороны, и после родов супруг, предпочел подать на развод, уйдя к другой женщине.

Именно такое отношение к себе породило в ней желание отомстить. Не придумав ничего лучшего, вместо того, что бы посетить храм, Неонила, отправилась на капище в Грецию и принесла клятву Вакху, мучающему ее, что если он поможет осуществиться ее желанию, то может пользоваться ее телом, хоть каждый день. Кого человек призывает, тот к нему и приходит.

Воинствующий дух злобы, всегда скрывавшийся под именем языческого бога, хотел взять не больше, не меньше, но все. Душа и так принадлежала уже ему, но он не мог никак подобраться к сыну. Незадолго до описываемого в этой главе, он погубил душу мужа приведя того к самоубийству, и успел «вовремя», иначе он покинул бы этот мир мучеником, хоть и не за веру, но принимавший скорби и тяжкие испытания со смирением.

Наигравшись, теперь он обратился во всем своем извращенном величии к погублению Романа, возвращающегося домой, совершенно ни о чем не подозревавшим. Сегодня, как раз был тот самый день, когда дьявол должен был всадить в плоть матери жало неиссякаемой страсти на целые сутки. Он дал ей понять, если она соблазнит свое чадо, то сын всегда сможет удовлетворять в ней этот огонь и ей больше не придется обращаться ни к кому другому. Но если, хотя бы раз он откажет ей, она лишится не только подвижности, но и речи, эмоций, чувств.

Это показалось выгодным — зависеть только от одного человека, а в свои силы она верила и знала свои возможности, поэтому к вечеру подготовила целый праздник, начинавшийся с представления вначале которого, мальчик должен был вкусить дурманящего средства, привезенного с капища из Греции в ту самую поездку, для одурманивая мужчин, у которых одновременно повышалась в разы и потения.

Не станем останавливаться на этой семейной оргии, и так достаточно, отметим только, что отвар был выпит без всяких подозрений, а дальше весь вечер и всю ночь, не прекращаясь разгоралась страсть между матерью и сыном.

Так было так или приблизительно так, и, конечно, не столько продолжительно происходило ежедневно в течение более двадцати лет, пока не настал день, когда уже зрелый мужчина не отказал своей возлюбленной.

Дело в том, что грех, возрастающий в страсть, лишает человека возможности ощущать чувство меры, как во всем и всегда, собирая несколько страстей в порок, овладевающий несчастным настолько, что он не может отделаться от навязчивой идеи, заставляющей думать только об удовлетворении, выдумывая все новые и новые методы получения наслаждения, постепенно приближая к моменту, когда уже откровенная боль и гадость приносят совсем немного удовольствия, что уже не приятно, но надуманно.

Очень быстро в оргиях матери и сына, начали элементы мазохизма и садизма, появляются женщины и мужчины, последние всегда для родительницы, потом дети, но именно в тот день, когда уже взрослый Роман отказался подчиниться, мать захотела, причем очень настойчиво, чтобы сын переспал с мужчиной. Это и стало крайним состоянием, когда уже Роман Викторович, и так с большим недовольством относившийся к другим мужчинам в их спальни, вспылил и выбежал из дома в самом начале оргии. Не прошло и пяти минут, как мать разбил тяжелейший инсульт с последующим отключением всех функций и чувств.

На этом можно и остановиться в рассказе об этой семье, который был необходим для полного понимания дальнейших развитий событий.

Надеюсь, читатель осознает, что злые духи, жаждущие погубить души человеческие, завладевая одной, пытаются завладеть и другими, на которых эта душа имеет, хотя бы маленькое влияние. Конечно, бес был давно уже глубоко в сердце Смысловского и последние три года, после случившегося апокалипсического удара у родительницы, приручал его разум, постоянно притворяясь ею, нашептывая её голосом, становясь все настойчивее. А поскольку вся история демона, взявшего себе имя известного языческого божка, требовала многих приношений, в том числе и жертв человеческих, то в сегодняшнем голосе, по сравнению с ветхим прошлым, желал хоть какого-то возмещения. Больше всего бесу нравились детские жертвы, сразу губящие души тех, кто их приносит…

Наверное, читатель почувствовал влияние на свое сознание сил тьмы, возбуждающих самые низменные желания. Это не влияние слов мною написанных, а попытка воздействия темной части сердца читателя, через которую воинствующий враг злобы пытается взять над каждым из нас контроль. Человек слаб, потому, как испорчен, можно сказать, генетически не в состоянии противоборствовать искушениям, не имея к тому соответствующей идеологии и поддержки. Она заложена в каждом и представляет из себя генетическую же память о добре и зле, наставником, в чем постоянно выступает совесть.

Не многое нужно, чтобы научиться жить в мире с Богом и с самим собой — осознать и принять, что свобода воли и выбора всегда ответственна, а значит, имеет и последствия. Вместе с этим нельзя забывать, что любой из нас, всего лишь пришелец, временный гость, проходящий испытания, и главное — не одноипостасный истукан, а плоть, имеющая душу и дух! Именно забывая о своей душе и ее существовании, мы перестаем замечать присутствие и духовного мира с окружающими нас могущественными бесплотными духами. Мы верим и уважаем только то, что нас бьёт, причиняет боль, пугает, но отрицаем все, что за гранью наших физических ощущений, хотя периодически нас посещает их очевидность.

В страстных помыслах[2] корень страстей, мы можем их не принимать, наложив на себя крестное знамение и в сердце произнеся: «Господи помилуй!», а можем впустить, то есть не отказать искусителю, где он развернется осторожно и вкрадчиво в соответствии с готовностью каждого принять его.

Все, что чрезмерно и противоестественно не от Бога, но кто способен удержаться в мере? Стоит лишь впустить сладостный помысел о соблазнах, как незаметно все сознание займет похоть, называемая в списке грехов «блудным разжением». Беда в том, что они не приходят одни, и если не будет начата тяжба с одним, которому удастся закрепиться, с его помощью проникнут и приживутся другие. Поэтому важнейшим из состояний человека и бывает трезвость, в которой раскрывается духовный недруг, становясь неприемлемым злом, извергаемым напрочь.

Но слаб человек, да и слеп, пожалуй: слушающий не слышит, зрячий не видит, мыслящий не понимает.

ДЕМЯН

Женщина, работник музея, называемый на табличке у входа «Центр изучения истории и культуры Демянского района», подошла к приезжему мужчине, уже час не отрывавшему глаз от карты:

— Простите, вы что-то ищете?

— Я?

— Ну да — вы уже час стоите тут. Может быть я чем-то могу помочь?

— Чем?

— Это зависит от того, что вы ищите.

— Я ничего не ищу…

— Как угодно…

— А здесь есть капище?

— Капище? Хм…

— Ну да. Место, какое-нибудь, которому поклонялись язычники? Диониса, к примеру?

— Ну к этой культуре славяне и те, кто до них были, точно не имели отношения. Это ближе к Средиземному морю. Вы историей интересуетесь?

— Всем понемногу… А какое тогда тут есть?

— Хм… Ну так-то тут у нас храмы православные — не хотите посетить? Очень древние есть, хотя бы «Ильи пророка» — 17 век…

— Яяя… Карта есть у вас?

— В магазине можно приобрести. Там и книжечки по истории края. Хотите экскурсии?

— Да. По мифологическим местам…

— Хм… Ну мифов то у нас хоть отбавляй. Чудного и аномального пруд пруди…

— А ГИД кто?

— В каком смысле?

— Ну, если мне захочется экскурсию, скажем, не по историческим местам, а по… аномальным?

— Найдем, ребята есть… Вон Олег … с удовольствием проведет — он тут все знает. Конечно, есть места совсем гиблые…

— Гиблые?

— Ну да — говорю же, у нас тут…

— А что там?

— Да красивые, в общем-то, места, но почему-то человеку там… жутковато. За многие века то войны, то битвы, то восстания, то разбойники…, они татаро-монголы чего стоят — много народу полегло…, здесь и жертвы человеческие приносили даже, когда христианство было в самом расцвете…

— А где?

— Ну, где язычник там и жертва, где бес там и жертвенник. У нас вон до сих пор ведьмы еще есть.

— А где бы с ними…

— А не боишься?

— Ну я так…

— Мы то их стороной обходим… А вот и Олег… — К дому подъехал небольшой Форд серебристого цвета, из которого вышел невысокий, но крепкий парень, показавшийся Роману Викторовичу ровесником. Выглянув в окно, женщина позвала:

— Олег!

— О! Здорово были! Че у тебя там?

— Да вот человек в твоей помощи нуждается.

— Нуждается — поможем… Ну в чем нужда, рОдный мой?

— Так … Мне бы экскурсию… — Мужчина загадочно улыбнулся, посмотрел на гостя, потом на женщину, сразу отведшую глаза в сторону:

— Теть Мань, ты куда сплавить то его хочешь?… — И уже мужчине:

— Я на поводыря похож?

— Так я заплачу…, хорошо заплачу…

— РОдный мой, я тебя так давно жду!.. Гх, гх… Прооодолжаем разговор. В чем интерес?

— Мне бы по разным интересным местам…

— Уф. Я, конечно, могу тебя за твои же деньги полгода возить — их здесь не счесть. Но лучше уточнить.

— Олег, ему аномалии подавай, да капища…

— Ты не ведьмак, случаем?

— Я?! Нет…

— А кто?… — Простой вопрос поставил в тупик:

— Ну так-то у меня свое похоронное агентство…

— Ну «так-то» дело нужное, хотя нам здесь ни к чему… Так ты ж должен покойников закапывать…, надеюсь ты не откапывать их собираешься?

— Зачем откапывать?

— А зачем тебе беса бередить?

— Ну…, так мама…

— Что мама?… — Глядя и слушая этого человека, Олег никак не мог найти логики в его желаниях. У человека, не привыкшего быть праздным, времени на глупые мысли не имевшего, зарождалось недоумение, благодаря чему и нервозность.

— Ты, мил чек, прямо говори, что нужно, а то ведь мне твоих денег не жаль.

— Хорошо. Покажи мне места — аномальные зоны, места поклонений древних язычников, старые захоронения, жальники[3], там курганы, место проведения ритуалов каких в древности.

— А пузо-то крепкое у тебя?

— Что?

— Не обгадишься от страха-то? Я вот даже напрягся… У нас тут не шутки, знаешь сколько пропало народу.

— А что, бывает и пропадают?

— Хм… Вон три года назад приехали, мать их, новые язычники, Яриле[4] поклоняться. Так накланялись, что двое друг друга на тот свет отправили аккурат на горе «Ореховне», у самого валуна и зарезали. Двое других исчезли — только скальпы потом нашли километрах в двадцати на болотах у Демянского бора. Да тут, брат, вообще чужих-то не любят!

— А я не чужой…

— Что-то я тебя не припомню…

— Да я домик купил на Масыленском озере и с мамой переехал…

— Дома то горят — у нас здесь, знаешь какие молнии?

— Как горят?

— Ох хорошо горят, правда теть Мань?

— Да ну тебя…, ну так-то горяяят… — Женщина, чему-то улыбаясь, обратила взгляд в окно, словно вспомнила что-то очень приятное. Смысловский несколько растерянный, постарался оправдаться, что бы не вызвать лишних подозрений:

— Так я ж… ничего… так история…

— А чем заниматься то будешь? На гробах то тут много не заработаешь, сами делаем…

— Да вам мои гробы… Я их за рубеж продаю…

— Это как это?

— Ну есть коллекционеры…, есть очень богатые, которые хотят упокоиться в произведении искусства…

— Че-то ты сейчас прогнал? Как гробы можно коллекционировать? Человеку ж один только нужен, и то опосля…, когда и не важно, в чем похоронят… — Роман, тяжело вздохнув, вынул телефон, зашел, путем нехитрых комбинаций в память аппарата, и показал несколько фотографий своих работ.

— Это что золото, что ли? Резьба, инкрустация… Ты краснодеревщик что ли?

— Ну типа того, я много чего имею…

— Ну такого-то ты тут не продашь, даже даром никто не возьмет…

— Я ж говорю за рубеж…

— Ну так-то я понял…, давай вечерком здесь же встретишься, я тебе планчик набросаю, там и скажешь, что подходит, а что нет. Ну смотри дешево не будет — туда народ и на танке не затащишь, да и я не очень-то хочу…

Вечером бывший дом купца Сметанина отблескивал золотом 585 пробы от желтых стен в лучах заката. На фоне памятника архитектуры стояли двое около капота серебристого цвета небольшого автомобиля. Олег, увлеченно показывал места на разложенных картах, фотографии, азартно жестикулировал, в общем, был в «ударе». Иногда второй, что-то спрашивал, выслушивая с выражением лица изможденного военнопленного, явно страдающего постоянным беспокойством и приступами нервозности и скрытого гнева. Создавалось впечатление, будто делает он это, как и многое другое, по чужому, а не своему желанию, не имея и понятия, зачем это все нужно.

Раз от раза он вспыхивал интересом, проявляя неудержимое любопытство, словно этот кто-то, просыпаясь внутри него, захватывал его личность, и с удвоенной энергией, устремлялся по своим нуждам.

Наконец, подошла очередь заброшенных церквей, часовен и действующих монастырей:

— Роман Викторович, ну вот хотя бы Нилостолбенская пустынь — красота неописуемая, вот уж где всегда присутствует сам Дух Святый…

— Нет!.. — Что-то внутри Смысловского содрогнулось с такой силой, что он упал на колени и его стошнило…

— Вот те раз… Чё с тобой?

— Ничего… Никаких монастырей и намоленных мест! Только славянское… — Олег всмотрелся в черные глаза собеседника, что-то в них не понравилось, и вообще нужно сказать, что душа не лежала к общению с этим приезжим, который то ли не мог, то ли не хотел объяснить, зачем все это ему нужно было. «Надо бы «лесным братьям — хранителям» сообщить, а то, как бы чего не вышло!» — мысль эта свербела с самой первой минуты еще дневной встречи с новеньким, но что-то не пускало, и что именно он прекрасно понимал. Очень хотелось подзаработать, а эта обращение к «отшельникам», скорее всего, лишит его этой возможности: «Ладно, ночью пошлю весточку, получу ответ к утру — все-таки долг важнее личной выгоды».

Никто не помнит откуда взялись эти несколько человек, которых мало кто видел — охотники, егеря, иногда живущие в самой глуши. Кто что о них говорил, но ничего конкретного не знал никто. Если появлялись проблемы, кто-то пропадал или терялся из местных жителей, какой-то настигал катаклизм, наводнение после затяжного ливня или снегопад, прерывавшие пути сообщения с дальними деревнями, где еще оставались жить старики, всегда появлялись один или несколько бородатых сильных неулыбчивых людей либо пешком, некоторые на вездеходах, выезжая из тех мест, где ничего не было, помогали и исчезали обратно. Всегда с ними были какие-то загадочные звери, в основном дикие, понимающие их с полуслова, как-то по-особенному разумные и мудрые. Никто не знал, на что и где они жили, но на них всегда рассчитывали.

Кто-то раз посмеялся, что Бетманы со всей земли слетелись к нам. Его поправили: «Нет, ты не прав, нам этого дерьма не нужно, у нас Ангелы!» — и в это все верили, да и как в это было не поверить, когда и обидеть слабого или кого-то из местных, каким — нибудь заезжим не давали. Местные вообще не любили чужаков — Олег не обманывал. Желающим поважничать быстро указывали их место, чаще изгоняли, не понимающих, что их не хотят терпеть на земле, убеждали быстро и безапелляционно. Как говорили старожилы: «Еще с незапамятных времен неудовольствие народное выражалось снопами молний, бьющих с неба сразу десятками, буквально по площадям, как залпы минометов, уничтожая имущество чужих, но, никогда не трогая дома сынов и дочерей этой земли»…

Олег, всмотревшись прямо в глаза Романа, понял, что интерес этого человека далеко не праздный, почувствовал сильную напряженность, и какую-то недобрую энергетику, исходящую от пришельца:

— Ну нет, так нет… Я на всякий случай… Так…, скажу тебе: есть одно место, «песчаный колодец»… — можно сказать — все, что осталось от церквушки…, она сквозь землю ушла.

— Церкви не интересуют…

— Ты дослушай, потом скажешь… Большевики хотели ее взорвать на утро, и вот за час, она раз…, и исчезла!.. А была она построена на пригорке, говорят на этом месте раньше капище было и идол стоял — но то совсем давно было, еще в первом тысячелетии… И вот там яма есть…, в ней песок на дне, сколько не вычерпывай его, глубже не становится, хотя я лично ни одного не видел, кто смог приблизиться на такое расстояние…, и воды никогда там не бывает, даже в ливень — всегда песок сукой и чуть теплый, даже снег по зиме тает… — вот откуда это знают, то же не знаю…

— Проехать туда можно?

— Можно, но к самому колодцу только пешком… Для кого спасительное, а для кого и гиблое место. Какие-то новомодные язычники туда поперлись…

— Нашли?

— Что?

— Ну что искали?

— А кто их знает…

— Как это?

— Да до сих пор где их носит, а вещи вон, у меня дома лежат. Уж два года лежат…

— Вот туда в первую очередь!

— Так там же храм был… — Олег с ехидцей поддернул, но с серьезным выражением лица.

— К черту хр…

— Ну ты не больно то чертыхайся… Земелька то наша православная и не терпит ни ворогов, ни басурман, ни идолов… Ты вот мне так и не сказал, зачем тебе это!

— Тебе деньги нужны?…

— А и за деньги сдохнуть не хочется… Знаешь, а иди-ка ты сам!.. — Олег собрал бумаги, фотоснимки, карты и собрался было уже уезжать, как Смыслов-ский взмолился:

— Прошу тебя, одна надежда на это, мать скоро упокоится, и вот просила ее привезти сюда, какой-то древнерусский обряд провести… Не знаю зачем, не спрашивай… Только последняя это надежда…

— Ннн-дааа… Обряд говоришь? И что за обряд?

— Да ничего особенного, костер развести, да спалить в нем, пару каких-то безделушек.

— Хорошо, по местам я тебя проведу, а вот обряд… — это ты уж сам. Не нравится мне это все…

— Я отблагодарю, хорошо отблагодарю, я богатый…

— Да не в деньгах счастье — прощение у Бога-то не выкупишь… Завтра на ярмарку приходи, купишь, что нужно, а то в костюме то будет не очень удобно в лесу…, перекусим, да двинем. Деньги сразу захвати, оставим тетке Мане, а то неровен час сгинешь в топях, и не заплатишь… Хе хе хе — шучу!..

* * *

Ярмарка была в самом разгаре, современные купцы и купчишки съехались со всех сторон света, заняв всю площадь имени Ленина, окружив и сам его памятник, как принято с протянутой рукой. Про него старушки говорили, мол, как часовенку то позади него восстановили, так и прогнулся Ильич в спине, будто пинка получил. Ее в позапрошлом веке поставили в честь Александра Второго Освободителя, в благодарность за освобождения от «крепостного права», он то точно освободил, а пришел этот черт лысый, и внука Освободителя убил, и земельку отобрал, а сколько народу то погубил! Удивляются старожилы, как это тот, кто все церкви да соборы порушил, до сих пор на площади стоит, но зла на него никто не держит — пущай стоит. Ребятишки на новый год раз нарядили его в деда мороза, правда вышел скоморох в красной тюбетейке — только таз, выкрашенный в красный цвет на голову налез, больше ничего не подошло, так весь Демянск искал тех, кто посмел, так и не нашли, хотя каждый знал кто именно.

На ярмарке, были и предметы местных промыслов: кузнецы, столяры, гончары, войлочники, даже льняная ткань и стекло. Продуктовые рядки с настоящими, а не замешанными на химии, генномодифицированными с добавлением сои продуктами. Торговля шла полным веселым ходом, как положено с торгом ради самого торга. Красавицы блондинки с голубыми глазами, коих здесь было большинство, брюнетки с черными очами, другие, в основном высокие и крепкие, на загляденье барышни, стояли за прилавками, сновали мимо, просто праздно расхаживали, стреляя газами во все стороны. Надо сказать, что при такой красоте и статности женской половины населения, мужское было малочисленным, все больше спивающимся, инертным, безынициативным, многие предпочитали уезжать в большие города, бросая прекрасно построенные предками дома из камня с мощными в толщине метровыми стенами, которых в этом районе было подавляющее большинство, предпочитая ютиться в маленьких комнатушках, живя, как муравьи в муравейнике.

Много было на ярмарке и приезжих, в основном москвичей, санкт-петербуржцев и новгородцев, имевших здесь дачи или дома, оставшиеся от родственников или родителей. Конечно, они обеспечивали основную покупательную способность, набрасываясь на невероятной гастрономической ценности вкусности.

Здесь глаз терялся в необычном виде предлагаемого: сухофрукты выглядели сухофруктами; мясо — мясом; хлеб, испеченный в печи — хлебом; молокопродукты — молочными продуктами; фрукты и овощи — овощами и фруктами; дары природы — дарами природы, даже продукция местного хлебного завода, выглядела заманчивой домашней выпечкой. Люди выросшие и воспитанные в СССР приятно удивлялись продуктам родом из того времени: лимонады «Колокольчик» и «Буратино», тортики, сладости, разливное пиво в кружках, вобла, а столовая, в которой можно было наестся от пуза за сто рублей, то есть за полтора доллара, из соответствующей посуды, в соответствующем интерьере, с соответствующей тому времени обходительностью обслуживающего персонала, вообще приводила в неописуемый восторг. Здесь же клуб, рюмочная, парикмахерская, вывески, дома, сами люди нисколько не поддались влиянию современности. Здесь все и все были другими — настоящими!

Конечно, молодежь и даже более старшее поколение было знакомо с благами цивилизации, хотя и ориентировались больше на местные условия, скажем постоянные скачки напряжения, пробивающие сквозь большинство предохранительных устройств, безобразные дороги, на ремонт которых минимум раз в пятилетку выделялись деньги, испарявшиеся так же, как заплатки с огромных ям и выбоин, аккуратно накладываемые по зиме прямо в снег или лед.

Газ провели недавно, что было самым важным достижением за последние тридцать лет — спасибо новому главе администрации Еременко. Но народ не спешил применять новшество, будучи более привычным к надежным дровам, да и на обустройства в домах и квартирах систем отопления денег гражданам было взять негде. Что уж говорить, если городская больница в несколько корпусов до сих пор отапливалась дровами, хотя врачей и персонал жутко сократили, как и приток финансов на здравоохранение района. Закрытие лаборатории крови одно только чего стоило! Теперь, чтобы укушенному клещом сдать кровь на энцефалит и прочее, что нужно делать в тот же день, причем вместе с самим клещом, приходилось все бросать, искать машину, лететь в Демянск, а далее в Валдай, хотя чаще приходилось сразу в Великий Новгород, поскольку ко времени приезда в первый, все уже было закрыто, а в областном центре лаборатория работала круглосуточно. Разумеется, результата в тот же день не было, а между тем между Демянском и Новгородом сто семьдесят километров!

Никто не мог объяснить демянцам, почему при постоянных заявления министра здравоохранения о прекрасном состоянии дел в ее ведомстве становилось только хуже. Даже электрокардиограмму приходилось делать в Валдае! А ведь земля, о которой я говорю лежит почти посередине между двумя столицами! Можно только благодарить Бога за такое положение дел, пытаясь представить, до чего довели Русь-Матушку сегодняшние руководители, которых и избирать уже перестали ходить — все равно сами выберутся!

Несмотря ни на что жители существовали, умея радоваться каждому дню, очень много по-настоящему воцерковленных собиралось на большие праздники, даже из дальних деревень приезжая за двадцать верст в сорокаградусный мороз на Литургию на санях. Никого не смущало забытость правительством, больше настораживал другой бич — пьянство и заразная праздность молодых парней, поражавшая юношей через одного. Девушки с выдающейся красотой и очарованием, хоть на подиум бери, выходили замуж за однокашников, но через десять-пятнадцать лет, прохаживаясь с мужем, представляли странное зрелище. Сами, оставаясь вполне привлекательными, вели под руку одряхлевших на вид пятидесятилетних забулдыг. Странная особенность — при этом они держались за не просыхающих супругов мертвой хваткой.

Такой исход для пьющих мужчин можно назвать просто счастливым, многие не доживая до двадцатипятилетнего возраста, отправлялись на кладбище «Липицы» после реактивного панкреатита или цирроза печени… Печальные процессии в сторону погоста молодели и редели, ничего не возможно было предпринять ни полиции, ни администрации, ни школе, мятущихся в поиске любого возможного решения. Нужно отдать должное всем им: полицейские не были злыми, не стремились обирать, как в столицах, зарабатывать «палки», допускали полюбовные решения в конфликтах, оберегая коренное население от тюрем и лагерей, избегая стремлений столичных заработать на чужом горе медальки, звания, деньги. Здесь все всех знали в лицо с детства, и в случае любого конфликта могли обойтись исконно русским мордобоем, обыкновенно кончавшимся не, как принято в больших городах, у большинства потерявших честь и достоинство мужчинок, заявлением в полицию, а мировой — по пузырю на брата!

Глава администрации молодой и ретивый, борзо взявшийся за дело Владимир Еременко, очень быстро понял насколько разрушенное хозяйство он принял от предшественника, которого, впрочем, сразу отправили на заслуженный «отдых» в места лишения свободы. Несмотря на то, что самая молодая асфальтированная дорога была сдана в эксплуатацию в 1974 году и ни разу после этого не ремонтировалась капитально, все шишки от земляков посыпались на новенького, особенно после двух ураганов, равным которым не было более полувека. Так было со всем, что стояло на балансе, даже мост через реку Явонь больше напоминал не гладильную доску, а терку с соответствующими дырами и впадинами.

Но несмотря на это район жил полной жизнью, отмечая каждый праздник, будто он был последним, а каждую ярмарку проводил, как лучший из праздников. Хотя и без торговли хватало потешности и насыщенности.

Эх, русская глубинка, бесценная сокровищница духа русского и его бессмертия! То петух убежит у молодухи, и за ними весь базар носится, то мужик разбуянится и на «кулачках» биться любого вызывает, то волки на краю городка появляются величиной с теленка средь бела дня, а то и какая-нибудь новость, облетев весь базар, возвращается к источнику совершенно измененной до неузнаваемости, производя фурор новым фактом свершившего чего-то нового, невероятного, сенсационного! Сплетни, толки, побасенки при всей непраздности сельчан, одно из излюбленных их занятий и по сей день, тем более на базарной площади в день ярмарки.

Главная из распространителей истинной правды» была баба Шура Романова из Мамаевщиы. По обыкновению, еще издали выбирала она «свободные уши», часто отвлеченных другим делом людей, если цель была определена, то освободиться или скрыться от ее навязчивости было уже невозможно, а если кто-то и пытался — дороже выходило! Выбрав жертву, она прямиком летела на нее от своего лотка и сразу насквозь пронзала обыкновенным принятым здесь:

— Аууу, родный мой!.. — По местной привычке приходить даже к скамейке на посиделки с пустыми руками было плохим тоном, поэтому, прихватив что-нибудь, угощала, если же что-то было приобретенное на ярмарке с человеком, крестила с пожеланием милости Божией, без промежутка продолжая:

— РОдный мой! а что я тебе расскажу! — Не известно, как, но находясь постоянно в трудах болтовни, она умудрялась продать свой товар не только быстро, но и полностью, что было редкостью. А после быстрого окончания обмен товара на деньги, спасу от нее и совсем не было.

Часто баба Шура высматривала неизвестных или загадочных, с ее точки зрения, граждан, может приезжих или частых гостей, расспрашивала о них у знакомых, могла и без этого сразу подойти и поговорить с новенькими, что-нибудь рассказывая без умолка, а потом, уже сочинив байку о бедолаге и о их только состоявшемся разговоре, включала сирену оповещения. Хорошо, что она не была почтальоном, иначе вместе с почтой села поселяли бы небылицы далеко не всегда безобидные.

Как раз на ее взгляд, находившийся в блуждающем скучном поиске, попались только встретившиеся Роман Викторович и Олег. Такого она пропустить никак не могла. Быстро пробежавшись по соседям и завсегдатаям, узнала некоторые подробности о Смысловском, и ринулась с банкой свежего дегтя в сторону мужчин, что-то живо обсуждавших у лотка с товарами для охоты и рыбалки.

— Уааа… Олегушка, рОдный мой… — Зная, чем это продолжится, Олег резко парировал:

— Баба Шур, не до тебя… — Бабуля была не простой и своего всегда добивалась, а потому сунула ему банку:

— Накось вот, угОстись… — А сама втиснувшись между разговаривающими, обратилась с лучезарной беззубой улыбкой к опешившему Роману слащаво и проникновенно, будто по секрету нашептала:

— РОдный мой, а что я тебе сейчас расскажу…

— Что? … — Гроовщика посетили сразу недобрые мысли…

— А ты о чем хочешь?… — Смысловский совсем растерялся, но помог, плюнувший на пропадающие пол часа, Олег:

— Баба Шур расскажи ему о утопшей церкви…, иии… о валуне на «Ореховне»…

— Ой милай, ой рОдный… — И понизив голос до тайной вкрадчивости, начав оборачиваться во все стороны, будто проверяя — не подслушивает ли кто:

— Но только тебе, вот те крест — мне верь, у меня бабка ведьмой была и неправды не терпела… — Сложно свести только сказанное в логическую цепочку, ибо ведьма и правда вещи несовместимые в принципе, да и бабки такой у нее в роду не было, но так или иначе это произвело впечатление на приезжего, да и бесу в нем показалось полезным для задуманного послушать старушку.

Гробовщик повел головой в сторону, постарался выдавить подобие улыбки, но поперхнулся мыслью, что ничего доброго и приятного давно никому не говорил. Сами собой вырвались даже непредполагаемые слова, своей сутью раззадорившие эгоизм бабульки:

— Да вряд ли вы что-то можете знать интересное, наверняка из своей деревни то и не выходили.

— Яяя! Да… я…, рОдный мой… — И ту ее понесло, будто, кто-то направлял в нужное для Романа русло. Безостановочно пожилая женщина вещала о всех ведьмах, колдуньях, ведунах, неприличных событиях, необъяснимых фактах, о блаженных, убогих, сумасшедших, прочих, не забывая указывая перечислить, какие именно места ими были любимы. Олег, отошедший в другую сторону, увидев, что собирается народ, поспешил вернуться и неожиданно для себя, сам заслушался, но вовремя спохватился, ибо никто из местных не любил интересующихся таким темами.

Некоторые стояли и крестились, кто-то пытался остановить, а когда баба Шура заявила, что и сама вполне может порчу навести, кто-то крикнул, что нужно вызвать милицию и батюшку, отца Иоанна, дабы прихлопнул кадилом и анафему объявил, но вышло все по-другому.

Смысловский решил вопрос затыкания рта разошедшейся сплетнице весьма своеобразным, но действенным образом — вынул тысячерублевую купюру и сунул ей в руку со словами благодарности. Ход, оцененный всеми, хотя и не принятый нормальным для морали здешних мест, возымел настолько сильное действие на нее, что она резко замолчала, но быстро спрятав денежку, запричитав, ускорилась в сторону своего лоточка. Оба мужчины воспользовались замешательством, исчезли в толпе и направились в сторону машины, которую демянец приготовил для путешествия.

Тем временем, Роман рассуждал сам в себе, будто разговаривая еще с двумя личностями, одна из которых могла показаться внутренним голосом, а вот третья, звучала настойчиво и с позиции силы. К ней он обращался «мама», с обидой вспоминая, чего его лишила ее болезнь.

— Мама! Мама! Ну что ты все ругаешь меня?! Я делаю, что могу…, знаешь, как трудно мне дается твое отсутствие… Как же мне не хватает тебя и наших…

— Ты сам виноват! И это я тебя могу обвинять… Теперь все зависит от тебя! Нужно сделать то, что я говорю, и все вернется. А ты девку загубил, а дитё её не достал! Ты неудачник! Я привела к тебе двух девочек, что ты с ними сделал? Убил их со страху! А надо было запереть и держать до нужного дня! Ты даже ребенка боишься!

— Но они такие чистые и безвинные…, я не могу этого выдержать, они пугают меня своими взглядами — они ни такие, что участвовали в наших оргиях!

— Такие и нужны! Какая польза мне от жертвы нечестивцев?! Только целомудренные, хорошо бы набожные, чтобы в церкви помогали, молитвы читали — я люблю таких!

— Да где же их взять? Ищи…, хорошо, еще раз подскажу: есть одна бабка с внучкой, очень они нуждаются, но скромны и смиренны. Я хочу и ту и другую!.. — Роман не был в восторге от таких постоянных разговоров и, более всего, по причине нелюбви насилия над своей личностью, он не переносил, когда ему указывали, что и как делать, ненавидел делать ничего из того, что ему самому не нравилось, но не было ничего чтобы он желал больше, как свою мать!

Третий голос, его собственный внутренний, осторожно вставил пару фраз:

— Почему нельзя все упростить? Почему нельзя принести эти проклятые жертвы, скажем, в подвале дома? Зачем искать капище, тащить туда детей, и именно там убивать их?! Зачем так все усложнять?

Я вообще боюсь всего этого, можно попасться ничего не успев сделать, убитых детей ищут, а я даже из подвала их боюсь вытащить, вдруг кто-то увидит! Я не хочу лазать по этим лесам, болотам, я хочу любить свою мать, как прежде и совсем не верю, что после всего, она вернется во всей красе! Да я попадусь раньше! Да и после всех этих жертвоприношений меня будут искать еще сильнее. Я уже чувствую, как они приближаются… — я не хочу!

— А тебя никто и не спрашивает! Я мать! Я знаю, как и что нужно! Хочешь, чтобы я вернулась в прежней красе, хочешь, чтобы делала все, что тебе нравилось? Хочешь меня?

— Очень…

— Тогда заткнись, нет другой дороги — я тебя веду, и я никогда не ошибалась, и не делай так, чтобы я думала, что ошиблась только однажды — в тебе. Если бы ты не отказал мне в просьбе, все было бы до сих пор…

— Но я не хотел с этим бугаем, я хотел с тобой…

— Чем глубже и больше разврат, тем более расположен дух разврата и тем больше дает наслаждения… Ты отказал ему и он отнял нас друг от друга!.. — Роман застонал, переживая разлуку с любимой, настолько громко, что услышавший Олег, укладывающий купленную провизию в багажник «Газели», испугался:

— Рома, что там с тобой?

— Да…, да ударился о ручку…

— Ничего себе ты ревешь! Давай поосторожнее, у меня нет желания тебя на себе таскать…

— Да я просто о маме…, все-таки несколько дней она будет одна…

— Ты ж сказал, что сестра приехала… — На самом деле никто не приезжал, да и сестры не было, но «мать» строго настрого приказала не беспокоиться о себе, сказав, что с ней всегда есть те, кто о ней заботятся, даже лучше, чем сын.

— Это да, но я же сын… Я очень люблю ее…

— Ну это и не удивительно… Ладно, давай запрыгивай, двинем уже, а то никуда до темноты не успеем.

Смысловский жил в Демянске уже скоро, как три месяца, на дворе стояла поздняя весна, но в лесу еще, кое-где снег еще оставался, хотя и почти весь стаял. По словам проводника — это было подходящее время: трава только тоненьким ковриком легла — все видно, ни мошки, почва подсохла, листвы большой пока нет, поэтому солнечным лучам не будут мешать кроны деревьев, только хвойных:

— Половодье уже спало, так что в самый раз.

— А баба Шура эта…, врет ведь… — Олег, застыл, собираясь, было, повернуть ключ в замке зажигания. Какое-то интуитивное чувство тошнотворно отваживало его от этой поездки, а такие фразы, тем более, как эта сказанная утвердительно, будто утверждающий это, знал доподлинно, что и как происходило на самом деле со всеми этими ведьмами, колдунами и прочим:

— А тебе от куда знать?… — Рома посмотрел совсем не присущим ему жестким, даже наполненным жестокостью и нелюдимостью, взглядом черных глаз, поэтому и по выразительной мимике лица, проводник ожидал, что-то наподобие: «Смерд, на колени!», но будучи рода не трусливого, не отводя своих, обрезал:

— Смотри зеньки не обломай!.. — Гробовщик сглотнул моментом пробежавшую по горлу колючую слюну и закашлял…

— Я тебе поражаюсь — вроде бы мужик и мужик, а бывает…, ты не язычник случаем? Может шаман какой или ведун. Этих в наших краях, куда-то под землю затягивает, да так, что и дерьма не остается. Ты лучше сразу скажи… Гробовщик… какой нормальный человек пойдет на такую работу? У тебя жена то была когда? А дети?

— Нет… Ни жены не было, ни детей… Я социопат…

— Оно и видно… социопат… — что это?… Ну хорошо хоть не социалист…

— Мне среди людей… посторонних очень тяжело, потому я и нелюдим…

— А-ааа… Это с детства, что ли?

— Типа того… Травма духовная…

— Хм… Ну ты извини… Ты и правда того… — смотришь, слушаешь тебя и море подозрений сразу появляется…, ладно давай к делу… Вот, что… «Отшельникам» нашим…

— «Отшельникам»?

— Ну да…, есть у нас тут «палочки выручалочки» …, наверное, как и ты «социопаты»… Весточку я им послал, если что выручат. Полиция тоже, если что знает, где нас искать. Но это все вторично. Главное тебе себя в руках держать и от меня ни на шаг. Понял?! Увидел кого, испугало что, хоть черт из пупа лезет, не дрефь, ко мне сразу — разберемся…

— Как это?

— Ну…, места всякие…, гиблые…, газы, растения, аномалии, многое здесь — никак везде… тут даже деревья падают таким образом, что пни на что-то или на кого-то похожие остаются, а может быть и специально это… Не передумал еще?

— Едем…

— Да… Если что задумал сфотографировать… Ай! Забыл предупредить…, нужно было простой, с пленкой фотоаппарат брать, там электроника не везде работает… — Смысловский, кивнув, махнул рукой и, как-то резко углубился в себя, буквально серея на глазах…

Дорога, хоть и асфальтовая из Демянска в Полно-во была в ужасном состоянии. Вторая по значимости артерия района, в принципе, как и первая, давно не ремонтировались, за все от сельчан шишки сыпались на нового главу администрации района. Жители не хотели учитывать вины в этом предыдущего чиновника, двадцать лет ни разу, не задумавшегося об этом, хотя и деньги выделяли, а главное они были!

Скорость передвижения не больше сорока километров в час позволяла насладить окружающим пейзажем, правда такая езда сильно укачивала. Ехать не далеко, но полтора часа вынь да положь!

Первым пунктом была «Ильина гора» со старым храмом Ильи пророка. В общем-то ничего особенного, но:

— И что здесь?

— В деревьке только храм…, а чуть дальше, сейчас через лесок проскочим…, а! ну вот… вот те на древний жальник, еще при царе Горохе тут хоронили…

— До Крещения?

— Конечно после…, но от язычества не сразу и не все отказались, потому здесь жертвенник, но это ты сам копай…

— Ну хоть намекни, где…

— Ну мне батюшка благословение то дал тебя сопроводить, но не больше… Хотя пойдем — Литию мне велено читать на каждом захоронении. Я почитаю, а ты смотри — здесь здоровых валунов много, ищи знаки… — С этими словами Олег, выбрав один из холмиков, встал лицом на восток и начал чтение Литии, читаемую мирянином за упокой души. Прочитав начало, он что-то вспомнив, повернулся и отошел к машине. Взяв крытую лампадку, принес к выбранному месту, разжег и поставил в дупло высоченного пня, оставшегося от небольшого дерева, будто специально для этого выращенного.

Читать нужно было не много и после пяти минут, он поклонился до касания рукой земли и хотел было уже возвращаться, но вспомнив о Роме, попытался его найти, визуально обследуя местность с этого же места. Сразу не вышло и он заволновавшись, затушил лампадку, и отправился на поиски. Передвигался он тихо и скоро обнаружил ползающего на коленях вокруг очередного валуна мужчину:

— Ну как успехи?

— Это последний! Ничего не нашел…

— А что искал то?

— Ключ — камень…

— Чавой-то?… — Шутливо произнес проводник.

— Ну типа жертвенника…

— Ты серьезно…

— Конечно…

— А зачем? Только не говори, что собрался приносить жертву… Кстати, меня нельзя! Я страшный грешник, а приносят в жертву чистых и целомудренных…

— Я знаю…

— Чего ты знаешь? Послушай, друг сердечный, давай-ка не пугай… Чего ты знаешь?

— Да читал где-то, что приносят в жертву чистых животных…

— Тьфу ты… Ну насчет ключ-камня не знаю, а вот Игнач Крест — это вполне возможно… — При этом словосочетании Смысловский вскочил, будто ему в задницу неожиданно воткнули, шутки ради, толстенную булавку:

— Игнач — Крест?!

— Именно…

— Это жжж…

— Ну… Когда татары на нашу землю пришли…, честно говоря, немного им тут дали побезобразничать по сравнению с другими местами — ну а кому гибнуть хочется?! Конечно пару городищ повырезали, но до Новгорода Великого не дошли. Вот в аккурат до Игнач — Креста дошли и развернулись…, правда, это немного в другую сторону… предлагаю по порядку — и туда доберемся.

— Хорошо…

— Ну так здесь все?

— Мама говорит, что все… — Роман, как-то не думая говорил, совершенно занятый другим делом, причем явно не своим, и точно ему не интересным. Голос «матери», все более жестче и авторитарнее звучавший в нем, уже начал восприниматься им несколько другим, с опасением.

Надо заметить, что если еще день назад им попрежнему руководило желание вернуть прежнюю матушку и ушедшие вместе с ней времена с оргиями и развратом, то сегодня он больше уже действовал из-за страха быть наказанным тем, кому принадлежал этот голос. Страх этот зародил в нем мистическую преданность все более проявлявшемуся сюзерену. Он даже не заметил, что, вскочив с коленей, не отряхнулся, при всей своей аккуратности и прямо-таки болезненной любви к чистоте, зато вслушивался внутри себя, начиная чувствовать, какое-то наслаждение от такой подчиненности.

— Какая «мама», здесь только я и ты…

— Это присказка из детства… Не обращай внимание… — Смысловского раз от раза поражали подсказки этого голоса, отводившие любое подозрение. Сам он переставал думать совершенно, отдавая вожжи своего разума овладевающему им духу. Он устал от своей личности, так и е нашедшей что-то важное, боялся подчинить ее кому-то, страшно не любил, как я уже писал, насилия над ней, но следуя этому голосу, он чувствовал, будто роднится ему, постепенно становится им, как ему показалось набирает таким образом полноту свое личности, после чего захотелось стать этим неведомым существом.

— Ну мама так мама… Едем дальше…

Путь лежал мимо «Княжьей горы», которую они уже проезжали, но не акцентировали на этом внимание:

— О! Кстати — «Княжна гора»… Вот тебе почти языческий зикурат. Сто пудов здесь язычники чудили со своими идолами.

— А что это?

— Ну вот тут и был Демон на Явони..

— Так и назывался…

— Так и назывался… Крепостишка тут была мощная…

— Прямо уж и демон…

— Угу… Долго простоял, сильная крепость была, неприступная, язычники ее возвели, ну а христиане уже потом половину тысячелетия продолжали, пока Иван Третий не приказал разрушить.

Роман смотрел на высокую горку, то есть большой холм с совершенной ровной верхушкой площадью около трех квадратных гектаров.

— Аааа… чего там наверху?

— Да сейчас заедем… — Пока «Газелька» ползла вверх, Олег продолжал:

— Легенда у нас есть. Мол прибыл сюда князь с молодой женой, ну и расположился тут вот станом.

Уж не знаю, почему, но невзлюбили эти места его… И вот супруги спали, а вокруг всю ночь кружила птица — оборотень…

— Птица — оборотень?

— Ну да, их здесь пруд пруди… — шутка…, ну вот кружииила, кружииила, перышки роняла, пока одно из них не пало на грудь князю…, короче, не проснулся он больше… Ну вот княжна в печали то и насыпа вот эту вот горищу — по ходу делать ей больше нечего было…, хотя ученые и говорят, что это последствие прохождения ледника, мне вот… больше миф нравится. Есть в нем пару загадок и несколько подтверждений тому… Что то мне подсказывает, что князя этого в жертву принесли здесь, а вот тех, кто это сделал «птица эта» и «прибрала», прости Господи! что бы не повадно было всякой чертятиной заниматься — может болезнь, какая, вот их и засыпали по старой русской традиции: прячь дальше, закапывай глубже.

— Ну а где же жертвенник?

— Чудак-человек, говорю же, скорее всего закопанный, под спудом он. Князь, как и положено на жертвеннике, а остальные, как лучи вокруг него, головами к его телу положенные… — Олег явно загордился собой, сочинив на ходу, как ему казалось, замечательную легенду, которая не только впечатлила гостя, но заставила задуматься. Голос «матери» говорил: «Врет смерд! Жертвы здесь приносились, но глупцами. Не было здесь принесено ни детей, ни целомудренных — пленников убивали, но это разве жертва?! Хочу не просто девственницу, но ребенка! Заставь его говорить правду! Чую — где-то рядом место это. Ищи!». Человек, хоть и слаб душой, но тело еще слабее, нуждается в пище, отдыхе, болеет, а потому и может отвлекаться от страстей его охватывающих. Страх физической боли, собственной гибели, наказания, болезни — все это тормозит его подчиненность злому духу.

— Олег, но ведь это миф?

— Миф, миф, да и я кое-что придумал — но ведь красиво…

— Сам?

— Ну не столько сам. Князей, когда-то так и хоронили… Ну по-разному хоронили, конечно, я читал, что и так тоже. Ну что, не то?

— Нет, поехали дальше. Одна просьба.

— За ваши денежки, что угодно.

— Не ври мне больше!

— Чего именно… — Интонация, с которой Смысловский произнес это, была очень напрягающая, голос его раздался будто из преисподней, а глаза при этом настолько ненавидяще смотрели, что продолжайся это подольше, вполне могли и прожечь…

— Да успокойся ты, Роман Викторович, на земле нашей без шуток то никак…

— Земля землей…, но дух не плоть…

— Ну ладно…, только давай попроще, а то, как в театре тебя колбасит! Ну если тебе в Песково не нравится, поехали в сторону Мамаевшины, там во время Великой Отечественной дивизия СС «Мертвая голова» стояла — там посмотрим. Вообще вот здесь эти Пески… — деревушка, вон она как раз… сюда целый авиамост фашисты проложили, а потом им здесь попец подожгли… Ты смотри, Ром, я тебе все говорю, ты сам думай куда ехать, я твоих желаний не понимаю.

— А Мамаевщина, что там?

— Я же говорю, там дивизия СС стояла — 20000 человек, выжила всего сто семьдесят, они ж все окулисты были…

— Нет, это не то… Это были дураки — искали не то и не там!

— Ну не скажи, немчура воевать то умеет…

— Я не об этом…

— Может «Попово болото»?

— А это что?

— Концентрационный лагерь там, кто туда попадал, уже не выживал, спаслись единицы и то…

— Не то…

— Хорошо. У Велье есть древняя стоянка человека, еще каменный век…

— О! Давай туда…

— Тек-с, это к Осинушке…, кстати, там озерцо очень интересное Хвощно называется — то еще аномальненькое местечко.

— Вот и поехали… — Голова Смысловского была занята не столько выбором, сколько звучавшими в ней наставлениями. В каждом месте, где история человека выглядела зверской и жуткой, гробовщик словно растворялся, в какой-то чуждой живому организму материи. Переставая быть похожим на себя, он только внешней оболочкой напоминал человека, внутри же его души, разума, личности происходило полное перестроение по надобности духа злобы, что не могло не отразиться на внешности. Оставаясь безвольным, Смысловский проявлял теперь полностью волю овладевшего им.

Олег не мог сформулировать свои явные опасения, тревога не покидала его, он стремился к вечеру остаться ближе к людям. Но странное дело, чем больше проходило времени, тем меньше он думал, о каком-то безопасном для себя месте, все больше оправдывался перед собой, мол, раз пообещал, то должен закончить. А между тем время подходило к сумеркам…

В Мамаевщине они, все-таки, побывали. Их встретил дед Виталий, радующийся каждому в любое время года. Он оставался последним, после переезда бабы Шуры Романовой к внучке в Демянск, кто еще оставался жить в некогда богатейшую деревню, заставленной кирпичными большими домами, расположенными на пригорке, нависшем над маленькой речушкой и небольшим, уже заросшим озерцом. На Романа не произвел впечатления дом ведьмы, зайдя внутрь и ничего не испытав, он молча прошел в спальную, взял какую-то старую книгу, пролистал, положил к себе в рюкзачек и развернувшись вышел. Остановившись у угла другого дома, явно испытывая удовольствие, он произнес:

— Олег, а нет кусочка дерева, что раньше здесь росло?

— Какого дерева?

— Ну вот тут стояло, на нем еще дед повесился…

— А ты от куда знаешь…, и точно ведь здесь и повесился… Странный ты, дед Виталий, что ли рассказал?…

— Да нет, но место хорошее… Хооорошее, но не то… Поехали дальше…

— На Неверы не поедем?

— Нет…

— Ну смотри можно в Острешно — там «точка» была маточная стратегических ракет…, вообще здесь же… как его…, это «Логово сатаны»…

— Как «сатаны»?

— Ну так назвали сгусток подземных шахт со стратегическими ракетами… шестьдесят метров в глубину… Правда, когда Горбач, все продал Западу, гнида меченная, все шахты кроме одной взорвали… Вот тут по небу сорокатонные крышки стальные летали… хе хе хе…

— Покажешь?

— Чего показать-то?

— Ну хоть одну шахту…

— Одна осталось, там сейчас экскурсия…

— Нееее — это не интересно…

— Тогда в Острешно… — Уже затемно проехали Истошинское озеро, затем Ползуны, и далее по бетонке до конца. Ничего особенного, уже почти пустырь, небольшой, наполовину засыпанный вход в бункер пункта управления, которым рьяно заинтересовался Смысловский, из себя не представлял некогда большой комплекс с ангарами, гаражами, казармами, другими хорошо охраняемыми объектами…

Роман, схватив предложенную лопату, исчез в проеме, но быстро появившись спросил нет ли фонарика. Получив искомое, нырнул обратно. В след ему провожатый крикнул:

— Роман Викторович, мы здесь на ночь обоснуемся или вернемся? А может быть…, тут в километре живописнейшее озерцо, в виде сапожка, рыбы там немерено… может быть туда?… — Про себя добавил: «Пока ты будешь копаться, я бы рыбки половил». Неожиданно он услышал в ответ:

— Полови, полови, я тут покопаюсь… — Олег напрягся, точно зная, что последние слова говорил про себя: «Мысли он, что ли читает? И что значит «полови», он что знает, где это?». Немного подумав, он подошел к отверстию и крикнул:

— Викторович, я поеду лагерек сделаю, сеточку поставлю, а потом за тобой вернусь, это часика через полтора — два будет. Пойдет?

— Давай… — Конечно, бесы не в состоянии ни войти в вас, не повредить вам без вашего на то разрешения, но как просто, им ухищренным искусителям, получить желаемое! Роман настолько подчинился и даже увлекся, считая себя уже и родственником злого духа и, может быть, даже братом, прости Господи, что сам начал проявлять инициативу, причем с точность, соблюдая стремления и желания демона, которому понравилась мысль сделать жертвенник именно там, где обосновывалась некоторое время смертоносная ракета.

Вход не был забетонирован, даже не завален, лишь часть коридора загромождали большие куски бетона от других взорванный зданий. Никогда в нем было таких сил и столько энергии. К моменту возвращения Олега, он не только очистил проход, но и обследовал внутреннюю часть. Конечно, шахта погибла безвозвратно, взорванная тремя с половиной тоннами тратила. Не понятно, как при этом сохранилось помещение пункта управления, совмещенный с комнатой правительственной связи, прямо-таки настоящее капище с достаточно большим залом — зло ликовало! Оставалось раздобыть древний жертвенник и притащить его сюда, правда, как — не понятно. Да и где взять его?

Олег по возвращению не дозвавшись, предположил, что случиться что-то страшное вряд ли могло, а вот погаснуть фонарик мог. Он ошибся, фонарь бил сильным лучом со лба новоявленного жреца Диониса. Проводник подошел к нему:

— Ни чего себе, ты как это все раскопал то — экскаватор, что ли где-то нашел? Пацаны наши пытались, но за пару дней ничего не сделали?

— Не туда силы прикладывали… Теперь видишь мощь?…

— Я, конечно, впечатлен, но видел и большие достижения… — Роман и правда чувствовал себя гораздо увереннее, он научился пользоваться силами тьмы, и те делись с ним всем необходимым, а он с охотой и готовностью следовал их интересам, я бы даже сказал, что здесь можно заметить некую пропорцию зависимости: чем более подчинен, тем более силен, правда, тем ближе к духовной гибели. Эта уверенность теперь выпирала не только через интонации, жестикуляцию, во взгляде, этот человек теперь являл собой монумент, в нем действительно ожила мощь, как бывает с гигантами, способным горы свернуть нисколько в этом не сомневаясь.

— А ты изменился, не дать, не взять ветхозаветный Голиаф…

— Ты должен мне помочь!

— Не больше нашего договора…

— Мне нужно найти жертвенник…

— Ну я не знаю. Давай так. Сейчас питаться, потом спать, с утра подумаем, что и как. Там уже все готово. У меня у озера заимочка, рыбка уже в сетке наверняка, через минут сорок пальчики облизывать будешь…

На большом бугре стоял каменный дом, служивший еще лет тридцать назад медицинским пунктом ракетчикам. Его уже выкупили, вместе с деревянным срубом и Олегу не хотелось с ним расставаться, но что поделаешь, если теперь появился хозяин. Ему нравилось это место. Гладь озера, ровным зеркалом расстилалась на километр с запада на восток и метров на триста с севера на юг. Рельеф местности, словно специально создавал амфитеатр для наблюдения за происходящим на водной глади. Конечно, рыба еще не гуляла и клевала то слабо, но сеточка дала плоды. Большая часть улова была с икрой, предавшей ушице особенный вкус и насыщенность.

Луна, отражаясь в зеркале озера, освещала окружавший его лес, расплескивая голубой свет дальше на верхушки елей и лиственных деревьев, покрывая их серебристым покровом. Олег, развалившись на бревне со спинкой, пил юшку[5], делая длинный глоток, горячего густого бульона. На тарелке, стоящей на скамье, парилась большая деревянная тарелка с вываленной на нее рыбой, рядом такие же с нарезанным хлебом, солеными огурцами, помидорами, квашенной капустой. Костер догорал, и в него кинули еще пару полешек, в углях закопанные несколько картофелин, уже почти допеченных, должны были стать особенным деликатесом, который попросил Роман:

— Не…, ну, где ты в ваших этих столицах такое увидишь?!.. — Человек, отпущенный на время бесом, не сразу понял, где находится, что происходило с руками, болящими ужасно, откуда порезы и синяки. Он и на вопросы не мог ответить, по поводу какой-то шахты, пункта управления, что-то произнося невпопад и нехотя. Списав на очевидную усталость, Олег отстал, и обратился к его душе, обращая внимание на красоту:

— Ты посмотри, какая Луна! Штиль…, а какие звезды! Завтра проснешься, сразу обрати внимание: позади дубы, справа маленькая аллейка, а мы на большом кургане, наверняка захоронение древнее, здесь даже трава на самом верху растет, хоть и густо, но не высоко, будто стрижет кто-то. Есть южнее еще одно Острешно, но там уже «матка», в смысле все ракеты туда сначала доставлялись, очень ядовитое место, до сих пор лучит. Хотя красивое и тоже с озерцом.

— Нет. Тут в самый раз…

— А ты чего делать то собрался? Раскопался не на шутку. Там же не электроники, ни техники, ничего не осталось. Зал, конечно, прикольный… Но грязный, мокрый, неустроенный.

— Заимочка…

— С дуба, что ли рухнул! Там ни реки, ни озера, ни красоты, да поди еще и радиация лучит. Хотя мне-то, что… Картофанчик, кстати, готов… Подумай, куда завтра двинем…

— А где жертвенник?

— Да что ты все заладил? Да хрен его знает, он вообще-то существует? Да и вообще тебе жертвенник нужен или аномальные зоны…

— Да ты все об этих зонах говоришь, а мы и в одну еще не попали.

— Аномальную говоришь… Ты ночи дождись и в полночь к речке подойди. Там…, вооонна… мосточек видишь, старенький деревяненький? Вот по нему аккуратненько, чтобы не распугать никого, пройди, и застынь на минуту-другую. Как вода успокоится от кругов, смотри внимательно сквозь воду на камень… — там на дне лежит…, пока лицо не увидишь…

— И чего?…

— Ну дальше увидишь. Одно могу сказать, это будет твой идеал женской красоты… только не заговаривай с ней… — Роман сразу подумал о матери и моментально распалился в своем воображении видениями из прошлого. Не в состоянии ждать, он подскочил, забыв об усталости, побежал к озеру.

— Да рано еще — в полночь! Вот сумасшедший! Господи помилуй!.. Картоплю есть не будет, наверное, и зачем я ее извел. Ладно, съем парочку. Ну как же здесь красиво! Как раз и холм точно по срез елей на противоположном берегу — прямо бесконечность. Надо молитовку почитать… — Молитовки были краткими, а сон навалился сразу, едва он успел разложить походную раскладушку и забраться в спальный мешок, решив спать под открытым небом…

Мой дорогой читатель, наверняка, удивляется, какой-то странной не прозорливости Олега. Конечно, зная, что за человек Смысловский (наверное, даже не верится в возможность существования такого), можно и нужно опасаться, но люди приземленные, обладающие опытом, умеющие уважать чужие странности, а странен в чем-то любой из живущих на земле, часто умеют смотреть на неординарные увлечения сквозь пальцы. Люди вообще со временем привыкают воспринимать и оценивать других, через призму ни столько опыта вообще, сколько опыта реакции своей личности на внешние обстоятельства и воздействия. Такое часто случается, когда человек имеет очень ограниченный круг общения и у него не хватает экспериментальной подборки, достаточной для каких-то выводов, которые мозг делает сам собой. Когда же перед человеком то и дело пробегают десятки характеров, сотни реакций, тысячи примеров, а еще, если все это проходит под пристальным вниманием сознания, что бывает в обостренной стрессовыми нагрузками жизни, мозг без устали анализирует, выбирая наиболее удачные пример для выживания в тяжелых условиях.

Это всегда спасительно, в особенности, если человек способен воспроизводить импровизируя, вынимая из памяти и складывая сразу несколько, ранее видимых характеров, их реакций, добавляя свое индивидуальное. Идеальным здесь примером могут быть арестанты, пробывшее долгое время в заключение. После десяти лет отсидки способные анализировать и подмечать, настолько хорошо ориентируются в любой ситуации, что для них безвыходных или трудных ситуаций, из которых они не могли бы найти выход или завести нужную личность в тупик, просто нет. Такие легко обосновывают свои поступки, неизбежность случившегося и даже доказывают пользу, при явном вреде, легко имеют явную выгоду там, где другой попал бы впросак.

Олег, несмотря на свою кажущуюся простоту и легкую веселость, достаточно внимательно наблюдал за своим подопечным, но ничего пока, кроме растерянности и не конкретности своего желания не видел. По характеру Роман был в принципе мягким человеком, его явная нерешительность была обоснована отстраненностью от людей, он действительно очень не любил находиться с кем-то, кроме матери. Его страсть сделала из него человека, предпочитающего ходить с коробкой своих ограниченных интересов на голове, при том, что бы ни он никого не видел, ни его внутренний мир был недосягаем даже для насекомых.

Он не интересовался нормами морали и нравственности других, возможно и не очень задумываясь о существовании других форм и правил бытия, его кастрированные и изуродованные с детских лет въелись, срослись с его сознанием, ставшим идеальным плацдармом для дислокации на нем одного из самых страшных бесов, научившихся с самых первых времен заставлять приносить себе в жертву одних людей другими. Гастрономические предпочтения этого врага рода человеческого, искушенного языческими жертвоприношениями на разных континентах избирали всегда более чистое и светлое в духовном плане. Большего успеха он достиг, нося имена Валаала, требовавшего приносить себе в жертву каждого первого ребенка, родившегося в семье, который и погибал в пылающем огнем зева металлического быка.

При этом он был не в состоянии повлиять на не подчинившихся, но с лихвой отыгрывался на поклонявшихся ему, меняя такую жертву на временное оставление такого человека в покое. Он создавала препятствия, приносил болезни, плел интриги, привносил скорби, искушал — представьте, как просто будучи причиной несчастья, ослабить его! Люди настолько забыли Бога, что, вместо того, чтобы искать защиты у Создателя, тем самым отобрав свою зависимость у сатаны, отдавали свою душу на вечную погибели, лишь бы здесь чем-то обладать или напротив, чего-то избежать.

А ведь в благоденствии народ может жить, находясь в соблюдении Завета с самим Предвечным!..

Итак, Олег ощущал интуитивную настороженность, но, не видя решительности и понимания самим Романом цели своих поисков, оставался спокойным. Смысловский же, как заметил читатель, действительно, поначалу, был не в состоянии охватить не замысел, ни цели овладевающим им дьявола. Но вся власть на земле, раздаваемая от зла, в руках воинствующего духа злобы, и одно его присутствие в человеке делает его сильным, превозносит над другими, делая совершенно необоснованно суперчеловеком. Соответственно и меняются качества индивида, причем происходит это в момент, осознания принадлежности власти. Мало кто из живущих способен остаться прежним, не поддавшись такому искушению, но поддавшиеся часто теряют разум, точнее их разум уступает место стремлениям демона, внезапно находя в его целях не только нечто великое, к чему несчастный может быть причастен, принимая это за небывалую честь, но и с восторгом своего эгоизма и гордыни, если здесь уместно это слово, считает себя ему равным и работает своими страстями и пороками, считая только такое свое существование неопровержимо верным.

Можно сказать, что за день, Смысловский, преобразившись до неузнаваемости, трансформировался из растерянного приверженностям своим страстям, в шныря зла, и еще через сутки стал воином, ищущим непобедимости, что конечно, ему было обещано, вместе с бессмертием и, по отходу в мир иной, лицезрения и приближенности к самому падшему ангелу Деннице, низверженному в самое чрево ада в ветхие времена.

От одной такой мысли даже неверующий и невоцерковленный человек покрывается холодной испариной, патологический больной, наверняка обратит внимание, поскольку самодостаточному не нужна власть, но духовный покой, не знающему меры, нет и полного вдоха без власти, такой стремиться стать хозяином своей жизни явно, при полном порабощении своей души. Свободный духом не может быть рабом в рабстве, но любой рабовладелец зависим от многого, чему и раболепствует — его божки в его страхах, им он и жертвует…

Роман, уже обретал силы, уверенность. Цель существа, завладевшего им, вырисовывалась ясно и казалась теперь его личной главной целью жизни, при достижении которой он должен был обрести силы этого духа, с которыми никто не в состоянии справиться. В это невозможно было не поверить, поскольку воздействие этих сил человек ощущал на себе. Кроме того, ему теперь было открыто, как они действуют на других: именно это он наблюдал на ярмарке в бабе Шуре и в тех, из слушавших ее, кто увлекся, имея возможность взглянуть в душу каждого. Не было ни одного чистого, каждый раболепствовал в чем-то или чем-то, имя свои страстишки, причем даже не пытаясь им противостоять, но радоваться.

Бес показал ему, как он может манипулировать всеми, кто ему подчинился, и не было ни одно, кто бы в той или иной мере, не послушался. Видя, что власть эта всеобъемлюща, Смысловский не заметив ни в ком доброго начала, хотя оно так же присутствовало почти в каждом, за редким исключением, устремился занять первое место рядом со своим сюзереном, сразу ощущая прилив сил и преемственность возможностей, при этом, будучи уверенный в том, что побывав слугой, станет равным господину, даже не подозревая, что побыв рабом, так и останется прахом…

Приблизившись к узкому мосточку, он сделал несколько шагов вперед к самому краю — от доски в стороны пошли небольшие концентрические волны, от соприкосновения с водой раздавался плескающийся звук, что только усиливало ощущение шаткости конструкции. Слегка присев, что понизило центр тяжести, мужчина продолжил движение, отметив, что раньше не додумался бы принять такое положение, а напротив, развернулся бы и со страхом покинул мосток. Ловкость и многие умения, которых не было прежде, появлялись и росли в необыкновенной скорость, позволяя ощущать себя уже настоящим хищным зверем.

Подобравшись к самому концу, сел на колени и наклонился над самой гладью, пока еще теребящейся остатками водного беспокойства. Через минуту зеркало расправилось, но кроме его отражения ничего не было видно. Как он ни всматривался ничего не получалось. Вспомнив, что Олег сказал в «полночь», он понял, что, скорее всего, свет от луны именно с этого времени начинает пробивать водную гладь под нужным углом, что и вызывало, что-то из ее толщи.

Неожиданно его качнуло, гробовщик, осознал, что-то необычное. Присмотревшись, он отметил, что резко изменилось положение ночного светила на небе — оно встало ровно над ним. Зловещая улыбка растянула его тонкие губы: «Мой сюзерен всемогущ, для него нет ничего не возможности!». Всмотревшись еще раз, он неожиданно «растолкал» взглядом сначала отражение от воды, затем мутность и тусклость самой жидкости, устремившись в глубь, пока не натолкнулся на большой валун, искрящий разноцветными каменьями. Он явно видел рассыпанные по нему брильянты, рубины, изумруды, топазы, сапфиры. Они были вправлены в золото: «Это же валун из сплава золота и каменьев!». Неожиданно блестки от отражающегося света луны пришли в движение и начали подниматься с глубины к нему, по ходу обретая форму, сначала рыбы, затем русалки, пока из воды не появилось прекрасное лицо модой женщины, очень знакомой, но гораздо лучше и совершеннее настоящего:

— Да! Ты идеал… Но кто ты?

— Сын не узнает мать?

— Да, ты и есть мой идеал… Но тебя же нет!..

— Я всегда и везде твоя… Хотя сейчас и занята…

— Ты там с кем-то?… Как ты можешь?

— Я идеал, а идеал всегда принадлежит господину…

— И кто он?

— Он господин тьмы…, но сейчас он отпустил меня к тебе…, он гордится тобой и ооочень надеется… Иди ко мне… — Под водой мелькнула блестящая чешуя, влажные холодные руки обвили его шею. Он поддался и соскользнув в воду, быстро погружаясь во тьму, которой не было конца. Пролетали мысли, теряющиеся в бесконечности: «Таким глубоким дно не бывает, да и русалок нет, и мамы…, но это она! Она принадлежит господину тьмы, который мною доволен…, но я не сделал пока того, что даст мне бессмертие и непобедимость… мама, мама! Постой, мне нужно…»… — Олег тряс, лежащего наполовину в воде Романа, совершенно бледного и холодного. Уже минут пять он не мог привести его в чувства. Не помогало ни искусственное дыхание, ни прямой массаж сердца, но неожиданно, когда спаситель уже отчаялся, утопленник сделал резкий вдох и вывернул наизнанку содержимое желудка, выплесну воду из легких…

— Ну ты меня напугал! Не отбормочешься потом перед твоей матерью, да и перед Богом потом как оправдаться?! Ты чего сдурел?

— Я…, я…, я… русалка… она…

— Угу… Дятел! Секса с земноводными захотелось?! Че баб мало?! Здесь поди все дно вот в таких вот извращенцах! Говорил же тебе — здесь аномалия, тут не Бога гневить, а молитовки ему читать нужно! Господи! Слава Тебе, Боже за все!.. — На этих словах, Роман подскочил как укушенный, затряс головой, замычал, и разорвав на себе мокрую рубаху и унесся за дом, где был обрыв. Было слышно, как он с него катился кубарем, ревя, как раненый вепрь, совершенно не по-человечески, запахло гарью, будто залили костер, даже в носу почувствовался взвившийся от его пепла:

— Е моё! Убился что ли?! Из огня да в полымя! Лечиться ему надо, а не жертвенник искать. На что его мама сподвигла? Ну да желание матери — закон!.. — Ответом ему была тишина, перебиваемая редкими всплесками в конце мостка. Повернувшись в ту сторону, он добавил:

— А тебе девка чертова, прости Господи! что б тебе в аду сгореть прямо сейчас!.. — Схватил жменю песка и швырнув в ту сторону, он шарахнулся, увидев, как совершенно белые руки обхватили края доски и вытянули за собой полусгнившее тело человека с длинными волосами, вспыхнувшее, как комок серы, заискрившее, и исчезнувшее ярким горящим комком в сторону дна:

— Свят, Свят, Свят! Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй! Да что ж это такое? Пресвята Троица, помилуй нас, Господи очисти грехи наша, Владыка прости беззакония наша, Святый, посети и исцели немощи наша Имени Твоего ради!.. — Перекрестив на каждое слово видения, сплюнул, и спокойно встав, развернувшись, направился к дотлевающему костру.

Подкинув несколько поленец, почувствовал озноб и вспомнил, что штаны совершенно мокрые. Сходил к машине, достал запасные, переоделся, и взяв несколько палок соорудил вешалку, на которой повесил одежду сушиться.

— Эх! Господи! Что только нет в земельке нашей! Ну такого еще не видааал, что ж Ты еще уготовил то рабу Своему? А! На все воля Твоя!.. — Немного помолчав, он пересел на походное и хотел было завалится, но вспомнил о Романе:

— Ай! Будь тебе не ладно, совсем с этими ведьмами, прости Господи, о тебе бедолаге забыл!.. Ромааа, Ромааа, Ромааа… — Трижды громко позвав и не услышав ответа, встал, пошел к машине, открыл багажник, и начал копаться в ящиках и мешках. Сначала вынув небольшой пластмассовый фонарик, покачал головой, сунул обратно, вынул большой и длинный в металлическом корпусе, и одобрительно, кивнув засунул за пояс. Покопался еще, вытащив обрез винтовки, покрутил и бросил обратно: «Неее…, не то… — это не поможет!». Обошел машину, открыл пассажирскую заднюю дверь и вынул пакет, развернув который, оголил большое, массивное Распятье с мощной ручкой. Погладил, будто протер, наложил на себя крестное знаменье, и, поцеловав ноги Христа, пробормотал: «Ну берегись нечистая сила, скидок не будет, Господи не дай подумать, что Ты оставил меня!».

Прежде, чем закрыть багажник, взял пару ракет и ракетницу, зарядил ее, и, хлопнув дверцей, направился на бугор. Там еще раз позвал попутчика, отозвалась тишина, тогда подняв руку с ракетницей, держа в другой Распятие, прижатым к груди, нажал на спусковой крючок. Ракета ушла в высь метров на пятьдесят, где благополучно рванула, осветив окрестности. Олег начал всматриваться, но просмотрев все вокруг себя, не увидел гробовщика:

— Господи, прости мя грешного! Это ж надо, я его из воды вынул, а он снова сгинул, ну видать грешен он, что бесы его привещают! Е моё! Что ж я сделал то! Сейчас же на ракету «отшельник» подтянется! Ох! А этот то, ой не любит, когда его по пустякам треплют… Ну и ладно, искать то потерю нужно… — Только он подумал об этом, как на вздохе, кто-то толкнул его в плечо. Теряя равновесие, на развороте, Олег послал руку с Распятьем наотмашь в сторону нападавшего и удачно. Что-то ухнуло и упало рядом. Быстро вскочив, он понял, что соскользнул с обрывчика, и никто его не толкал:

— Так! А кого же я тогда зацепил?!.. — Быстро поднявшись, он увидел Романа, сидящего на пятой точке, и державшегося за щеку.

— Ты че?!..

— Да я…, да я…, ты звал, я и подошел, чуть оступился, ну ты мне тут и врезал. Хорошо у меня на этом плече хворост был, только чуть по щеке зацепило…

— Ну вот, брат, и похристосовался, надеюсь, всю дурь то и выбило. Я тебя Распятием приложил — всяк польза!.. — И действительно, Роман сидел в полном непонимании, что тут делал, почему он весь мокрый, зачем собирал хворост, он ощущал жуткую пустоту в душе и страх, словно обнял его изнутри. Он чувствовал полную оставленность, но забыл кем, дрожь пробила его насквозь, слабость предательски, впустила трусость во главе испуга:

— Мне страшно… Почему я мокрый?!

— Как ты не обос…ся то?! Я вот, чуть в штанцы не напрудил, когда эту… твою любовь увидел, а ты с ней походу и поцеловался… Смотри, бесы нераскаявшихся любят!

— Да я после твоего этого благословления и забыл все… Почему я мокрый?

— А ты не помнишь, что ли? Вот те раз!..

— Вообще ничего…

— Да искупаться ты хотел, а тебя русалка за шиворот и на дно. Я услышал звук — так и знал, что ты. Еле успел — трижды нырял, пока нашел. Так что, слава Богу за все! А чёй-то тебя так пробило то, когда я Бога то поблагодарил, прямо с места сорвался, будто тебя горячей смолой обкатили?

— Я?!

— Ладно понял… Замерз поди?

— Да зуб на зуб не попадает… — Роман поднял, еле вставшего на ноги Смысловского, дрожавшего не то, что всем телом, но и душой и поддушком. Довел до костра, посадил спиной к пламени, и начал растаскивать горящие дрова, потом аккуратно перенес угли, выскреб немного земли на кострище, сбегал за лапником и пока ходил, земля немого под костром остудилась. На нее и расстелил большие ветки ели, сверху настелив сена, на которое и положил уже выбившегося из сил гостя, накрыв его шкурой прямо в мокрой одежде.

— Погоди не засыпай, сейчас губастого самогона вдашь, и завтра огурцом будешь… — Для начала он заставил разжевать пару зубцов чеснока, потом не глотая, заставил прополоскать рот самогоном, собрав жидкостью разжеванный чеснок по всей его полости и затем проглотить, следом ушли еще три глотка, конец которых сопроводился особо удушливой отрыжкой, но этого Роман уже не помнил, поскольку уже заснул…

СВОИ

Олегу не удалось проспать долго. Не прошло и тридцати минут, как он сквозь сон почувствовал чье-то присутствие. Нащупав под подушкой спасительное Распятие, он начал медленно поворачиваться, пытаясь воспроизводить звуки, похожие на те, что способны издавать некоторые спящие во сне. Приоткрыв один глаз, он ничего не заметил ни с одной стороны раскладушки, ни с другой. Тогда он резко поднялся и спустил ноги вместе с одетым на них спальным мешком на землю. В отсвете огня перенесенного костра положительно ничего и никого не высвечивалось, Рома тихо дрых, свернувшись в кулачек, перестав дрожать, явно согревшись.

Мужчина хотел подбросить дров, но и раньше положенные не прогорели и на половину. Смачно зевнув, он медленно вернулся в исходное положение лежа, но вспомнив, что справа от костра не была никакого пня, а сейчас он явно возвышался на ранее пустом месте, подскочил и ринулся в атаку, тут же уткнувшись в выставленный посох:

— Йёё мое…

— Вот так ты гостей встречаешь? Сначала все небо ракетами освещаешь, а потом ложишься спать, даже не приготовив кофе…

— Привет, Прохор! Вот точно, аномалия… Ведь этого уложил, и думал все приготовить, и вот…

— Ну не ты так я… Давай-ка угостись…

— Ты никак своего заварил? А сколько время то?… О! Так я всего-то с пол часа вздремнул…

— Как думаешь кто это?

— Роман… Гробовщик…

— То-то…

— И что?

— Ты давно слышал, что бы гробовщики в Демян или еще куда приезжали?

— Ну так-то ни разу…

— То-то…

— Ну?

— Он здесь три месяца, а уже две девочки пропали, и учительница упокоилась…

— Ну это знаешь…

— Дети куда делись? Мы все перерыли… — они из города не выходили… А этот язычник жертвенник ищет?

— Ищет, еще как ищет…

— Подруга твоя приехала…

— Кто?

— Маринка Шерстобитова…

— Да ну!

— Ведь по детву ее еще присматривал… Ох потешила она меня, когда пилораму со своей подругой разоряли — и это в пять то лет.

— Да ну!

— Вот те и да ну, а ты знаешь, что она этот хуторок купила вместе с этим домиком и вот этим вот костерком?

— Да ну?

— Да что ты заладил… С каким-то академиком, между прочем…

— Да ну!

— Ох… Милиционеры у них были по вечеру, интересное было… только без «да ну».

— Ну да…

— Тьфу ты!

— Хе хе хе… Не нравится, а ты бывает, как заладишь свою «надысь» да «надысь» …

— Ну так…

— Вот и я о том же…

— Не ну так это ж…

— Вот именно…

— Ну и слава Богу!

— За все!

— Ладно чайком угостился… Того, что просил то нет?

— Тебе захватил, осенние, свежак — еще в масле… — Олег направился к машине и вынул из коробки в багажнике небольшого размера, но приятный по весу, мешочек. Отдавая, добавил:

— 7,93[6]… ровно двести штук…

— Вот удружил, а то мне все не те попадаются, причем все больше «цинками». Но мне они ни к чему, так что имей в виду…

— А че твоя «М»-ка[7] то цельно бьет еще?…

— Без промаха… А что ей будет, я ж только по делу…

— Ну да…

— Ладно заболтался я с тобой, а дел невпроворот… Ты в следующий раз аккуратнее с ракетами, а то не больно хочется десять верст туда и десять обратно топать…

— Может поспишь, и я отвезу? Или хочешь сейчас…

— Ага, а твой этот гробовщик в оборотня превратиться, и гоняйся за ним…

— Ты, это… Волка то видел еще?

— На двух ногах-то? Не-а, как в воду канул… Да он только с язычниками, да ведьмаками якшается, от нас вдалеке держится. Недавно Никодим, слышал, может, этого «Авдошку» встренул, бес это, а не волк…

— Да ну!

— Так тот от Проши тикать и в аккурат в березу…

— И че?

— Хвост остался, а остальное исчезло…

— Да ладно… — это ж байка…, про «Авдошку» — то!

— Ты Никодимушке это не скажи… Он вообще редко что говорит, но, если что скажет — не соврет… И это… Марина Никитична завтра сюда поедет. Так что ты подготовь угощенье то..

— А может…

— Не-а… Ушица в самый раз будет и ей и академику… Да и пусть на этого посмотрят… Беду я чую… Бывай…

— Бывай…

* * *

— Твое налево! Ну что за ср. нь?!

— Марина Никитична, вот сколько тебя знаю…, а вот все уровень твой культурный только растет…

— Захар Ильич, ну и чё?

— Ну ты же кандидат наук…

— И какие это на меня обязанности накладывает в этом плане? Вы же знаете, как профессура матерится…

— Но ты же женщина…

— Есть будете?

— А угостишь?

— Го. о вопрос! К столу будьте любезны…

— Ну слава Богу, что не «к барьеру»…

— Захар Ильич, ну что вы по этому поводу думаете?

— По какому?

— Ну…, вчерашнему…

— Полицейские? Ребята, кстати, неожиданно приятные…

— Да, эти ментики хорошие, не чета столичным…

— Ну а если серьезно, что у них тут случилось то?

— Дети пропадают, никогда такого не было, и главное, что из города точно не выходили. Если бы утонули в Мосылинском, нашли бы быстро…, канализации нет, выгребные ямы все просмотрели, помойку перерыли, нежилые дома, неблагополучные семьи… Река… Ну да, в Явони бывает тонут, но всегда тела в одном месте тормозятся, и так далее, а тут ничего!

— Подозрения?

— Да и нет никого, на кого бы подумать можно. Гробовщик, какой-то приехал три месяца назад, ну вы слышали, с матерью, нелюдимый какой-то, гробы делает закачаешься, очень хочу с ним познакомиться и поглазеть на его работу… А за одно и морду набить, суке!

— Ничего себе?

— Мы отца хоронили пять лет назад на его кладбище…, сволочь! Он нас дважды заставил за спиленное дерево заплатить, перед фактом поставил — а оно до сих пор там! Так что палено заточу…

— Марина!

— А что? Хотите сказать нормально над людьми так издеваться?

— Лучше я сам…

— Неее… Вас увидит — убежит, в вас роста больше, чем в грузоподъемным кране, сразу все поймет…

— С краном меня еще никто не сравнивал! Ну так, а мы-то чем помочь можем с этими детьми?

— Может быть психологический портрет?

— Так для этого и потерпевшего иметь нужно и место преступление осмотреть, характер насилия, раны и так далее…

— Это я понимаю, но помочь хочется!

— Ну мы тут на пару недель, может быть и поможем…

— Эх! Жаль мы не на вашем вертолете сюда припилили, круто было бы…

— Ну я могу попросить, что бы пригнали.

— Да ладно… Да и летать я боюсь — дорогие понтишки…

— Когда поедем то?

— Куда?

— Ну это ты сами смотри.

— Через пол часика Виталик должен из Питера подскочить, вот и двинем. Сначала в Острешно, потом на озерцо Хвощно, ну а потом под Полново — это Селигер уже, на хуторок… Вот там место закачаешься!

— Ну Селигер известная жемчужина…

— Понос с морковкой, а не место, вот хуторок невдалеке от него! Между трех озер! Между трех холмов! И вокруг сосновый бор! Ну там еще стоянка древнего человека была — а эти неандертальцы плохих мест не выбирали! В натуре Швейцария!

— В натуре?

— В натуре! Вода в озере голубая, с одной стороны песчаный пляж, с другой каменный, небольшая коса с одной стороны, там Лелик часовенку поставить хочет. Говорят, там, какие-то курганы сохранились с древних времен, а я кладбища обожаю, вы ж знаете. В трех километрах Селигер, в пяти Гора «Ореховна» — самая высокая точка всего Валдая, на самую вершину жрецы затащили огромный валун и людей в жертву приносили! Раньше там главное капище было с кучей идолов. Круто!

— Но последнее-то не очень — черное место, должно быть!

— Да неее…, уже давно освященное, оттуда панорама головокружительная — весь Селигер, как на ладони и зимой можно кататься на санках…, да на чем угодно…

— О! Приехал кто-то?

— Это ментики Виталика сопроводили. Я ж говорю, они здесь классные! Виталик, привет!.. — Мужчины познакомились, найдя сразу много общих моментов в интересах, быстренько перекусили, и собравшись, отправились в дорогу на только заново собранном УАЗе, имеющем однозначное определение, как «буханка».

Местный кулибин Валерий, не только оживил кусок металлолома, но и поставил огромные колеса, «лебедку», и все остальное по списку. Как ее охарактеризовала Марина — «огонь тачка», летела, не замечая ям и рытвин и через сорок пять минут, компания подъехала к концу бетонки:

— Ну еще пара километров и приехали… — Уже выезжая на поле из леса, им открылся поразительный, залитый солнечным светом, вид свежей зеленой травы, застилавшей все вокруг успокаивающей сочностью, одиноко стоящих дубов, двух ясеневых алей и зеркала большого озера. Повернув налево, Марина направила машину к двум стоящим в отдалении домам: кирпичному полуразрушенному и крепкому деревянному срубу, обшитому «вагонкой» и выкрашенному в голубой цвет. Остановив вездеход перед кирпичной постройкой, она вылетела навстречу идущему улыбающемуся Олегу, несущему огромный каравай.

— Ни хрена себе! Откуда?!

— С приездом, гости дорогие!.. Перед голубым полутораэтажным домом стоят переносной походный, довольно большой столик, его от озера отрезали несколько берез, стоящих вряд. За ними открывался вид самого раскинувшегося в обе стороны озера и леса за ним, причем взгляд, брошенный через озеро, скользил точно на уровне верхушек елей, растущих на другой стороне водоема, казавшихся тоже голубыми в лучах утреннего солнца. Чуть слева, у кирпичного дома, на срезе нерезкого понижения, дружно стояли в обнимку огромный дуб и такая же ель. Кроны их касались, производя впечатление держащихся за руки великанов, идущих в сторону Юга.

Приехавшие, усевшись за стол, никак не могли оторвать взгляда от открывшегося вида.

Олег говорил не умолкая, рассказывая одну за другой небылицы и мифы, которых знал нескончаемое количество. Минут через пять, от куда-то сбоку появился знакомый только одному проводнику человек, представив его: «Роман», он познакомил его с остальными. Знакомство не произвело впечатлением, ни на кого из окружающих, напротив напрягло обе стороны. Марину и Лагидзе, бывших психиатрами, это обстоятельство очень порадовало и подвигло на изучение, показавшегося им странного человека, с явными патологиями.

Олегу стало скучно, в конце концов, уху он сделал, порядок навел, никому ничего не должен, а спать хотелось. Через минуту весь этот мир и говорящие исчезли из его поля зрения, сам он провалился в сон: «Он стоял на огромном валуне, накаленном до красна, но ноги не пекло, напротив босые ступни ощущали лед, что заставляло поднимать по очереди то одну, то другую ногу. Лил дождь, а он танцевал на камне, вокруг никого не было, ни одной живой души, никто не мешал ему спрыгнуть и отправляться, куда угодно, но что-то держало. Устав, он остановился, но сразу услышал голос откуда-то снизу, то ли из валуна, то ли из-под земли: «Если остановишься, она умрут!». Не совсем понимая, что это значит, он с чувством, опасения за всех, кого знал, продолжал через силу. Так продолжалось трижды, пока вдруг он не посмотрел под ноги и не увидел ребенка — девочку, лежащую связанной, будто бы на жаровне. Было видно, что ей страшно и больно — жар обжигал. Огромные слезы с ее больших голубых глаз не скатывались, а испарялись, причем производя столько удушливого густого пара, что он закрывал собой все окружающее пространство.

Силы были на исходе, он уже несколько раз еле сдерживал равновесие, отчаяние поджимало его, но выхода не было. Олег пытался, хотя бы определить местоположение, но ничего, кроме камня не было видно, хотя какие-то голоса слышались. Неожиданно силы его иссякли, встав на обе ноги, он крикнул, что было мочи, взывая о помощи, но тщетно, вместо ответа, тот же голос сообщил ему: «Теперь ты умрешь, потом ребенок — славная жертва моему господину!». После этих слов, он начал погружаться сквозь камень, ноги загорелись, боль настолько была нестерпимой, что он взмолился Господу, в ответ пар развеялся, и он проснулся».

Огромная коричневая собака, как ему показалось ньюфаундленд — переросток, лизала ему пятки. Люди за столом смеялись, пока Марина пела в лицах: «Нам лижут пятки языки костра, чужие сапоги натерли ноги, работники ножа и топора — романтики с большой дороги!» — Олег же вскрикнул еще раз, вскочил, осознав, наконец, что это уже не сон.

Его напряженность заинтересовала Захара Ильича, и он присел рядом на лавку, на которой тот заснул. Марина подозвала собаку и отправилась прогуляться с Виталием, дабы показать ему окрестности…

Смысловский, наконец, выдохнул, оставшись вне внимания, и воспользовавшись моментом улизнул к дубам в другую сторону от озера, предполагая дождаться там, пока гости уедут.

Лагидзе думая, что мужчина обиделся, решил, будучи по основной специальности психотерапевтом, сгладить ситуацию, и подсел к костру.

— Вы уж, Олег, Бога ради не обижайтесь…, мы вообще пошутить любим, ну а тут еще псу ваши пятки понравились…

— Да что вы! Это то…, я сам похохмить горазд, да и как на Марину обижаться…

— Что ж тогда на вас такую печаль навеяло?

— Да…, ерунда всякая…

— Такие люди, как вы от ерунды не печалятся, до сна вы были в прекрасном расположении духа, а проснувшись… — приснилось что?

— Телепат вы, что ли?… — Выслушав сон Олега, Захар Ильич понял, что нужны подробности, но ни он ни Олег не были расположены тратить на это время, поэтому просто поинтересовался:

— А сами-то с чем связываете?

— Да вроде бы ничего не волнует, тем более из приснившегося. Может этот тип… гробовщик навеял своим поведением: то погост ему подавай, то капище, то жертвенник… Он ведь, знаете, вчера чудо, можно сказать совершил… — Подсела Марина, вернувшаяся:

— Ух ты, чудеса это по части Захара Ильича…

— Марина!.. — Лагидзе чего — чего, а уж точно не любил ничего из того, что не мог объяснить, предпочитая существовать в привычном и понятном для него мире.

— Ну я так…, и какое же чудо?

— Ну не чудо, конечно…, он вчера за пару часов расчистил вход в пункт управления, аж до зала связи добрался… За пару часов справился, а мы впятером и десятой части этого за день не смогли сделать!

— Это где ж?

— Марин, ты вот это вот место купила и хочешь сказать, что не заешь о шахте?

— Какой шахте?!

— Да здесь в полутора километрах — здесь же часть «логова сатаны»…

— Кого?!

— Ну так при Союзе назывался оборонный стратегический комплекс, состоящий из нескольких десятков шахт, предназначенных для запуска стратегических ракет, ну там СС-18…

— Ни хрена себе! Это че, прямо тут? И посмотреть можно?… — Приехавшие не верили своим ушам, и пока не знали радоваться или огорчаться…

— Да можно…, прямо тут и можно — пункт управления остался, конечно, что можно сняли и увезли, а остальное разрушили или взорвали…

— Так вези! Захар Ильич, Виталь, поедем а?…

Через двадцать минут вся компания, кроме Романа прогуливалась с фонариками по большому залу, впечатляясь мощи бывшей империи. Лагидзе первый захотел покинуть это место, предпочитая солнце темноте и простор замкнутому помещению:

— Ну что пойдем, а то здесь как-то неприятно находиться?

— Здесь же, Захар Ильич, можно целую маленькую больницу создать… — Виталик быстро включился:

— Неее… тут все лучит, наверняка… Хотя в таком месте больница весьма впечатляюща была бы! А что, Марин, может замутим?

— Ну я-то только кабинет потяну… Так что с вашей, господа, помощью и вашим участием с удовольствием… — Уже выходя, Лагидзе вспомнил о сне Олега:

— Олег, а как вы это вот со сном связываете…

— Да гробовщик, как увидел такое помещение, так сразу о жертвеннике задумался, мол, давай искать. Не знаю, чего у него на уме…, хотя он больше какой-то несобранный, не знает сам, чего хочет — фантазер какой-то!..

— Может быть, может быть, хотя потерянный точно, будто пыльным мешком по голове получил ночью…

— Не мешком… — Распятием…

— Как это?

— Да, как-то случайно получилось…

— И часто у вас так?

— Да случается… Хе хе хе… Уже садясь в «Буханку», к которой все быстро привыкли, Олег между деревьев заметил проскочивший мимо поворота к шахте, УАЗ «Патриот»:

— Е мое! Ну прямо одно за другим?

— Что вы имеете в виду?

— Да вон… только машину начальника убойного отдела увидел…

— Галлюцинации?

— Да куда уж там… Видимо случилось чего, Андрей так просто так далеко не забирается. Поехали уже, сейчас все узнаем…

У костра сидел целый подполковник, положив ногу на ногу, и, не отрываясь, глядел на, словно проглотившего лом, Смысловского, вросшего в скамью, как бывает с перепуганными обвиняемыми, впервые попавшими в зал судебных заседаний, в момент появления судьи, пока не понявшими свое истинное положение, свято верящими, что прямо сейчас их отпустят домой.

Роман, бросая быстрый взгляд навстречу, сразу отводил его с такой же мимолетной неуверенной улыбкой, быстро спадающей с его растерянного лица. Ведя себя, как первоклассник, ненадолго оставленный родителями перед педагогическим советом, он усилено пытался понять, что именно изменилось в нем со вчерашнего дня. Прекрасно помня себя другим, полным решительности и сил, имеющим точную и явную цель, неоспоримую и непобедимую поддержку, сегодня, все потерявший, он не мог вспомнить, зачем ему вообще все это.

Однако, все предыдущее время до вчерашнего утра включительно, ясно отражалось в его памяти. Он прекрасно понимал, что визит высокопоставленного полицейского, скорее всего, касается его или, как минимум, им содеянного. Да и первые слова офицера, произнесенные вместо «зрасьте»: «Ну все, конец нашим поискам — нашелся мерзавец!» — гробовщик, разумеется, принял на свой счет, ведь речь шла об исчезновении двух девочек, трупы которых были спрятаны в погребе, купленного им дома…

Несколько раз уже пропотев, обыкавшись, еле перебарывая естественное желание облегчить кишечник, мужчина почти умирал, проклиная все на свете, клянясь всему, чему угодно, что, если кто-то избавит его от этих минут, он готов будет исполнить все, что угодно. Очень сильно он обращался к маме, точнее к ее «голосу», которому так привык подчиняться. Когда силы уже были на исходе, на краю леса появился быстро двигающийся вездеход. Полицейский посмотрел на часы, с облегчением выдохнул и даже улыбнулся Роману, на всякий случай, интересуясь по профессиональной привычке:

— Ну что, ничего не успели натворить у нас за три то месяца?

— А я…, что же я могу?

— Ну вам же гробики то куда-то сбывать то нужно, значит, вы заинтересованы в росте смертности… — Лавка из-под задницы гробовщика уехала, и он совсем расслабленный, плюхнулся через нее назад, потеряв ориентацию в пространстве.

— Вот те раз, а вроде бы такой жесткий по началу был… Эй, это же шутка… — Смысловский, быстро придя в себя, пытался встать, но ноги, лежащие его же ноги на сиденье скамьи, не позволяли подняться, а опустить их на землю Роман не догадался. Андрей помог:

— Ну вы уж, извините… — моя обязанность каждого подозревать, а вновь прибывших, при таких обстоятельствах, тем более. А чего это вы такой малохольный-то?… — Роман неожиданно почувствовал резкий прилив сил и вчерашнюю уверенность. В его взгляде появился стержень духа противоречия и превосходства, с этим укором он уставился в подполковника, который совершенно не ожидал такой перемены, впрочем, совсем на него не подействовавшей:

— Ну вот, другое дело…, а то сидите, как намокший поролон… — Придя в себя и понимая, что лучше сгладить момент, Роман произнес:

— Да я вчера чуть не утонул, если бы не Олег, сегодня бы вы со мной через судмедэксперта говорили…

— Мать честная! Ну поздравляю!.. Значит, спас он вас? Молодец… — Машина с треском затормозила и из нее сразу посыпались незнакомые люди, среди которых полицейский узнал Шерстобитову:

— Марина Никитична, ну что, на сей раз без финки?

— Андрюш, ну тебе ли бояться? Кстати, у тебя же «Патриот»!

— Нууу…

— Дай прокатиться, а?

— Звучит, как будто ты отобрать хочешь… Валяй… Хотя нет, у нас время мало, если хочешь можешь на обратном пути порулить.

— Идет, а что случилось?

— Приветствую вас! В общем, мне ваша помощь нужна.

— Го. о вопрос! А в чем?

— Задержали мы убивца, но он бывший малолетний преступник, сбежавший в свое время из психиатрической больницы… Думаю он виновник исчезновения девочек — по временным рамкам все совпадает… — Роман выдохнул с облегчением, что, конечно, не осталось незамеченным сыщиком, и сразу возбудило в нем обостренное подозрение, несмотря он продолжил в том же духе:

— Короче, через пару часов в Демяне[8] будет и Николаев — губернатор сотоварищи, куча журналистов, еще кто-то, я один с ними не справлюсь. Мне хотя бы понять, в каком состоянии задержанный: болен- здоров, что делать, на что прокурора сподвигать, без ваших мнений, Марин и Захар Ильич… — а вас-то точно послушаю, вы ведь того…, вселенский авторитет в мире психиатрии, да и с журналистами бы с вашей помощью справиться, ни ж сейчас заклюют… — Марине, Лагидзе и Виталик — одним из самых лучших экспертов по своим специальностям России было понятно, что Андрей Юрьевич справился бы и сам прекрасно, как делал это до сего дня, но в случае неординарном, подобном этому, опытный сыщик захотел иметь обоснованную научно основу доказательной базы, и для этого судмедэксперт и психиатр, тем боле с такими регалиями и статусом, были как нельзя к стати.

— Блин, а мы хотели на озерцо Хвощно, в Полно-во, в Девятовщину и на хуторок прокатиться — там говорят «русская Швейцария»! — предлагают участочек прикупить, мы вот все там и собрались обосноваться…

— Я сам…, я сам потом отвезу… Спасайте честь, да и Еременко сам просит…

— Ну что, поможем?

— Поехали, надо будущей Родиночке полезными оказаться…

— Я только «за»…, самому интересно, что там за фрукт…

— Если что, Марин, я могу поддержать в судмедэкспертизе… — Виталик заведовал главным БСМ[9] в столице, поэтому обладал полным полномочиями, но посоветовавшись, решили: поскольку Шерстобитова и Захар Ильич собирались здесь пробыть две недели, а Виталику возвращаться в Питер нужно было через два дня, они поедут помогать, а он, доехав до Демяна, возьмет хозяина земли на хуторке Сашу Бойцова и сразу поедет смотреть просторы Родиночки. Остальные подтянутся, как только станет возможным…

— Только один вопрос?… — Осознав, что появился какой-то человек, которому инкриминируют его преступления, Смысловский тут же включился в разговор.

— Пожалуйте.

— Вы его-то задержали, а трупы найдены — доказательства, что он убийца, на чем основаны?

— Что это вы так занервничали, господин Смысловский?

— Ну я же понимаю, что все думают на меня, хотя и не говорят…

— Хм… Ну мы то, пока нет фактов ни о чем не думаем, а только подозреваем, причем всех без исключения, а потом отсеиваем. И вы тут правы, вас я еще не отсеял…

— Ну и?

— Вы задали не один, а два вопроса… — два, Роман Викторович, но на ваш странный интерес…, пусть вы очень заинтересованы этим именно соотносительно вашему заявлению…, отвечу: сам факт задержания очень важен, остальное предположение, поскольку его еще не допрашивали, ждем-с высоких гостей… И, кстати, уже подтянулась его ненормальная мамаша, вы, между прочем, можете посмотреть программу с ее участием «Пусть говорят», как раз снимали о Вовочке Волкове и его «проделках», но это семь лет назад было, потом его вывезли в психиатрическую клинику, в надежде, что его там «заколют», но оказывается, он свалил и скрывался, вот и выясним где был и что делал. Сейчас-то он уже подпадает под уголовную ответственность… — Олег сплюнул и почесав ухо, предположил:

— Думается ждет это поддонка самосуд, демянцы старое ой как помнят, а это-то вообще не простят.

— Вот этого-то я и боюсь, поэтому нужно все делать быстро и четко. Скорее всего, захотят разорвать его при губернаторе…, хотя Еременко больше кажется, что пристанут к Николаеву по поводу дорог, кто знает — он молодой, да ранний, говорят, близок к самому президенту, может и поможет…

«КАРЛИК» И «ГРОБОВЩИК»

В камере временно задержанных вальяжно развалился неопрятно одетый, обросший, вонючий и грязный молодой человек. Марина подошла первой и первой же натолкнулась на наглый самоуверенный взгляд впалых глаз. Мужчина, увидев ее, поднялся с нар, и подошел к клетке:

— Губастая, вытащи меня отсюда, я тебе приятное сделаю… — Врач, якобы, заинтересованно отреагировала и через отвращение сладким голосом прошептала:

— А что ты еще можешь? Кто ты?

— Я бог… — меня все боятся, я всегда беру, что хочу, и делаю, что хочу…

— Ну ты ведь маленьких девочек любишь, а я уже большая…

— Я всяких люблю…

— Покажешь?

— Вытащишь?

— Сначала покажи… — Подошли остальные, при первом взгляде, кроме отвращения ничего не испытавшие. Дежурный, занял место между пришедшими и клеткой и вежливо произнес:

— Сейчас я его приведу, а вы пока проходите, вас проводят… — Дождавшись двух, большого роста и веса, полицейских, он открыл клеть и, надев арестованному на руки наручники, повел в комнату для допросов.

Лагидзе, Шерстобитова, сыщик, их привезший, Виталий, расположились полукругом на стульях напротив стола, прикрепленного к полу. В комнату ввели низкорослого, с правильными, даже привлекательными чертами лица, очень худого брюнета, больше по внешнему виду, похожего на барабашку, живущего в печи, чем на маньяка, державшего, еще в детском возрасте, целое большое село Лычково в страхе.

Усевшись, пристегнутый наручниками к специально предназначенному для этого крюку, он снова, как и в камере, развалился и начал безо всякого смущения рассматривать каждого.

В его взгляде не было страха, как не было и жизни. Очень быстро взгляд его перестал интересоваться людьми и устремился сквозь них и, даже сквозь стену, в какую-то, одному ему известную даль, которая тоже перестала его быстро интересовать.

Очень быстро он отстранился от мира, то рассматривая свои пальцы и копаясь под ногтями, то воздымая глаза к небу, шевеля зрачками из стороны в сторону, то залезая в рот и рыская, чуть ли не всей пятерней, между зубов. Захар Ильич попробовал первым:

— Вас Владимиром матушка назвала?

— А ты кто?

— Я Захар Ильич…

— Ильич? Это не тот, что в Москве на Красной площади лежит?

— Нет. Тот Владимир, а я Захар…

— Жаль…

— Как вам было последние семь лет, говорят, вы потерялись?

— Кто говорит?

— Ваши родственники — они вас искали… — Лагидзе старался прокладывать дорожку к теме, которая могла заинтересовать молодого человека, при этом, не зацепив ничего из того, что ему могло быть неприятно, дабы разговор не закончился, так и не начавшись:

— Они еще живы?… Я зайду к ним…, суки!..

— Как ваша мама?

— Не знаю…

— Мы хотим помочь…

— Чем?

— Вот именно. Чтобы помочь, нужно знать чем. Что бы вам хотелось?

— Вот эту губастую трахнуть… Прямо сейчас. Поможете?… — Захар Ильич немного растерялся, но ему на помощь пришла сама «губастенькая»:

— Так те, кто делают, что хотят не поступают…

— А я так хочу… — я бог!

— Но ведь бог, пообещав, всегда исполняет…

— А я вот такой бог — делаю, что хочу я…

— Хм… Значит, если ты пообещал показать, что ты можешь и не исполнил, значит, ты ничего не можешь…

— А в лесу снег…

— Там уже почти нет снега…

— А в башке дыра!

— Твоя работа?

— Я не работаю и не хочу…

— Где ты хочешь жить?

— Я хочу жееенщииину… Мне нравятся все женщины, и маленькие, и старухи…, а таких, как ты еще не было. Может ты мне и не понравишься… Скажи, чтобы меня отпустили, иначе будет плохо…

— Тебя, конечно, отпустят, но только после того, как узнают, где ты был последнее время, куда собрался, и где будешь жить.

— Пусть узнают… Я есть хочу…

— Но ты ведь отказался…

— Если я тебя не трахну, я тебя убью…

— А если я не согласна…

— Я никогда не спрашиваю.

— Тебе нравится убивать?

— А кому это не нравится?

— И кого больше тебе нравится убивать?

— А кто попадается…

— Тебе нравится только убивать или помучить ты тоже любишь?

— Мне нравятся, когда всем…, им плохо. Мне приятно, когда им больно, мне приятно, когда боятся, но никто не умеет это делать долго!

— Ну, может быть, ты что-то делаешь неправильно?

— Я всегда делаю то, что хочу…, а они нет…, но мне нравится, когда меня боятся…

— А ты не боишься?

— Хм… нет…

— Ты никогда не боялся?

— Боялся…

— Кого?

— Боялся… его…, но теперь я стал им…

— Кем?

— Я тебя хочу, а ты болтаешь, скажи, чтобы меня отпустили и пойдем…

— Но куда же мы пойдем, ведь тебе некуда?

— К тебе?

— Ко мне далеко, да и там мама, и дочка…

— Они нам не помешают…, им понравится… — Тут он посмотрел совершено добрым взглядом и протянул к Марине свободную руку:

— Дай мне руку… — Она застыла в раздумии, но ради продолжения эксперимента протянула. Лагидзе и Виталий попытались остановить ее, но не успели. Ничего не произошло. Он потрогал, дернул к себе, впрочем, осторожно, и приблизив ее к своему лицу, понюхал. Шерстобитова свободной рукой, потянулась под пиджак и вытянула вставленную за пояс, телескопическую металлическую дубинку, приготовив ее на всякий случай, для обороны. Он вдыхал и вдыхал, но вдруг решил лизнуть, лицо женщины скривилось, но она сдержалась, мужчины подались вперед, но застыли. Совершенно не обращая внимание, Ваня, попытался притянуть ближе и в этот момент, Марина громко поинтересовалась:

— Почему тебя называют «Карлик» — бога «карликом» не могут звать?… — Он рванул с неожиданной силой на себя ее руку, одновременно разевая рот с гнилыми зубами, намереваясь откусить все, что попадется на их пути, но неожиданно получил в область шеи сильный удар самым кончиком с шариком, не оставляющим никакого следа.

Визжа от боли, «карлик» упал на поверхность стола, схватившись за шею. И зря, лучше бы он подался назад, потому что сверху на него уже летела всей своей массой Шерстобитова. Вскочив на стол, она лупила его ногами по бокам и по всему, что попадалось, стараясь избегать попадать по голове и кистям рук, при этом приговаривая:

— Это тебе за кошечек! Это за собачек! Это за птичек! Это за детей!.. — Ее еле успели схватить нескольку рук, поначалу опешивших мужиков, оттащили в угол, закрыли своими телами. Тут психанул Андрей, обалдевший от услышанного, выхвативший табельный ПМ, и уже успел дослать патрон в патронник, как на счастье влетели конвоиры, приведшие задержанного, и помешали расправе…

Юношу увели, участники эксперимента, спустились и выйдя на улицу, направились к зданию администрации, на крыльцо которого выскочил глава администрации с ошарашенными глазами. Ему позвонили и сообщили о, чуть было не произошедшем убийстве задержанного:

— Ну и что ему теперь (губернатору) скажем?… — Андрей даже и не смущался своему поступку, но, если бы застрелил поддонка, знал бы что сказать, а вот сейчас, как ему казалось и оправдаться было нечем. Лагидзе, улыбнувшись, вспомнив, как лихо орудовала Марина и предложил:

— Ну вам-то отморозкам лучше молчать, я все объясню. Думаю, что самое подходящее — он сам набросился, что, в сущности, правда…

Владимир Анатольевич (Еременко), сидя в своем кресле смеялся до слез, лупил ладошами по столешнице, слушая рассказ Захара Ильича о произошедшем, говорившем совершенно без интонаций на одной ноте, что прибавляло невинности всем присутствовавшим, но делало комичным саму ситуацию. Академик обладал искушенным чувством юмора, а его знание психиатрии позволяло делать, прямо-таки, ювелирные надрезы на настроении любого в любом расположении духа. Он был способен выводить из состояния отчаяние только потерявших близких родственников через час после случившихся катастроф, конечно, до поры до времени внушая им мнимое спокойствие и разумность, а уж сейчас и вовсе не напрягался. Марина наслаждалась мазками мастера так же, как он делал, когда его подчиненная общалась с маньяком. В самый разгар, когда на глазах Еременко появились слезы, вошла секретарь и сообщила, что картеж губернатора будет через десять минут. Смех, как рукой сняло, хотя слезы и остались…

Николаев, сидя в кресле главы администрации района, внимал предположения о виновности пойманного Владимира Волкова, внимательно дослушав до конца, обратившись ко всем, поинтересовался:

— Ну так это он или нет с девочками?… Хотя доказать — это дело техники, вот что поймали — это важно. Кстати, он жил по соседству с вашим в другом районом…, там…, у полиции есть факты, доказывающие другие преступления, им совершенные… Так что фактура есть, но вот трупы… Иии… ох, как плохо будет, если к вам он не имеет отношения — вы меня поняли?… Скоро журналисты будут… Что скажем?…

Каждый высказал свои мысли до этого, поэтому общий текст был понятен, его и подытожит Еременко:

— Во-первых — задержан опасный преступник, совершивший несколько особо тяжких преступлений в других районах области, но задержан в нашей. Во-вторых, проводится психиатрическая экспертиза — мы ведь можем так сказать, Захар Ильич?…

— Вполне…

— Отлично! В-третьих — своевременным задержанием предотвращены ряд преступлений. В-четвертых — предпринимаются усилия, дабы предотвратить самосуд местных граждан, собравшихся у здания РОВД. В-пятых — собирается информация о нераскрытых преступлениях в прилегающих районах новгородской области, дабы исследовать возможность причастия к ним задержанного.

— Хм… Пойдет. А что жители и правда… того… могут?

— Да здесь дело даже не столько в задержанном Волкове, сколько в его семье: мать, братья, сестры — рассадник бесятника настоящий.

— Так они ж вроде бы лет семь назад исчезли?

— А теперь, вместе с ним появились, жители напуганы…, в смысле за детей, да и так вообще… А когда напуганы, они непредсказуемы… Честно говоря, нам тоже не по себе. Там одна мать — бес во плоти… Можете посмотреть программу с Малаховым…

— И что предпринимается?

— На наш взгляд, самое лучшее перевезти в более серьезную тюрьму…, да не сделаешь с гражданами ничего! Они ж правы!.. Если только ввести особое положение в Лычково… Марина, недолго думая, выстрелила:

— Да отдайте вы жителям этих нелюдей, что церемониться?! Семь лет назад власти с ними ничего сделать не смогли, теперь тем более! Вместо того, чтобы таких пожизненно в психиатрические больницы закрывать, министр сокращает психиатров, интернаты, клиники! Вообще, что она там курит?! У нее количество алкоголиков при явном их увеличении, сокращается, а при эпидемии кори в Москве! вдумайтесь — кори, которая при Союзе пропала, как факт, и эпидемии менингита, имеющего не только тяжелейшие последствия, но и высокую смертность, в здравоохранении все прекрасно…. Да и врачи получают по восемьдесят тысяч!..

— Марина Никитична, я ведь тоже оттуда… — Николаев показал пальцем вверх, имея в виду, что имеет прямое отношение к правительству и эти слова направлены и в его сторону.

— Ну а я то что?! Вам и карты в руки, не давай те больше ей этого курить!.. — Губернатору понравился ее боевой дух, но, слава Богу, он не знал, что бывает, когда этот дух начинает воплощать агрессию по восстановлению справедливости, поэтому снисходительно улыбнулся и продолжил:

— …Ну если по закону?… — Шерстобитова была в начале разгона и притормаживать не собиралась:

— А что по закону? Прикрыть глазки и дать мне возможность провести лоботомию — десять минут, и я даю гарантию — исполнительнее этого Волкова человека не будет: и зло уйдет и бес изгонится!

— Это реально?

— Го. о вопрос! Пока Медведев не запретил эту очень целесообразную операцию, с ее помощью очень удачно с такими боролись…

— Медведев?! Премьер?!

— Кому премьер, а кому…

— Марина!

— А что Марина? Разрушить разрушили, а взамен ничего не дали! Куда не плюнь — везде разруха, кроме столиц, да и там…

— Марина Никитична, вы очень критичны…

— Хм… Да я даже матом не ругалась… Разве это критика? Кстати, в ваших силах все изменить…

— Будем думать… Чем помочь сейчас?

— Дороги сделать, медицину поддержать, лоботомию разрешить…

— Марина Никитична!!! Может быть, ко мне в штаб, мне такие нужны?

— Боюсь там камня на камне не останется, через пару дней… Спасибо, конечно, но я лучше от сюда побормочу…

— Володь, ну чем тебе подсобить-то?…

— Танк и два вертолета в самый раз будет…

— Да ну тя!

— А что «да ну», у меня ветеранов целый полк, им по девяносто лет, а они, как молодые, страху не знают, ничего не боятся, и у каждого по базуке! У них даже Фаустпатроны еще с войны остались, им здание тюрьмы в руины превратить, как два пальца… Пардон!

— Ну ментов-то я тебе могу прислать человек десять…

— Угу… Только это землякам моим не понравится… Мы, как-нибудь сами… Только…, это… Будете проходить мимо людей, хоть пообещайте походатайствовать перед президентом по поводу дорог — сам же видел!

— Хорошо. И скажу, и походатайствую… — Кто-то вслед уже подходящему к жужжащей толпе, тихо сказал по этому поводу:

— Зря вы так о ходатайствовании — теперь точно дорожный налог в два раза повысят…

Высказав свое мнение об увиденном, Виталий заторопился, ведь впереди у него было всего два дня, а успеть хотелось все и даже больше. Его огромный джип, забитый под самую крышу и заправленный под самую горловину бензобака, стоял на «низком старте» и ожидал только отмашки.

Через пять минут он сел за руль в сопровождении обещавшего его сопроводить Саши Бойцова, выдвинувшегося на шестиколесном мотовездеходе. Через час с небольшим двое мужчин благополучно проехав Девятовщину, остановились на самой высокой точке между тремя озерами:

— Ну что, Виталий, вот тебе вид, вот тебе возможность рекогносцировки. Участки вооон на том дальнем озере. Выбирай.

— А где лучше рыбка то ловится?

— А тут куда удилище не закинь, везде клюет… Я так понимаю, тебе, как горожанину важнее пейзаж окружающий, чем количество улова…

— Сань, честно, устал я от городской суеты, уже три месяца вообще не отдыхал… Так я уже «убит» и впечатлен красотой — не думал, что в каких-то четырехстах километров от Питера вот такой вот швейцарский вид… хочу просто наслаждаться от вида, тишины, реагирующего на поклевку поплавка, костерка, запахов, звездного неба…

— Оно и видно… — горожанин…

— Ну не суди строго. Если вот все понты откинуть — надоел этот город, но без него не могу!

— Ладно, поехали, я тебя провезу, а там сам выберешь…

— Идет! Только нужно будет учесть, что еще ребята к вечеру или завтра к утру подтянутся…

* * *

Среди толпы, в которую вошел губернатор, стоял Смысловский с Олегом — первый, почему-то неожиданно попросил проводника привезти его в Демянск. Чтобы понять, что именно им руководило и почему толкало сюда. Вкратце опишем, что происходило с Романом последние два часа.

Разумеется, при разговоре в Острешно с начальником отдела по расследованию убийств гробовщик помнил все о своей жизни, исключение составляли только последние полтора дня, точнее те промежутки времени, когда он полностью придавался власти злого духа, ибо не своей волей жил, но чужой. Именно поэтому, осознавая свою вину за убийство двух девочек он понимал свою за нее и нависшую ответственность, хотя и не смог бы точно сказать, зачем это делал. Единственным его оправданием было желание матери, продиктованное, каким-то голосом в его голове. После полученного удара Распятием, нанесенным Олегом, мужчина испытал ненадолго просветление — здесь читатель может думать, как ему заблагорассудится: божественным ли воздействием через Распятие или благодаря сотрясению мозга. Сила, руководимая им, покинула разум и тело, оставив в недоумении, не только о потери всего перечисленного, но и в непонимании причины своей неадекватности.

Именно появление главного сыщика и произведенное впечатление его повадками и привычками в поведении, поставили Смысловского на грань стресса, что заставило, обратившись к любым силам, способным помочь, дать клятву преданности и рабства. Уже раз владев им, тем более, после такого заявления, темные силы вторично призывать не пришлось, к тому же тот же демон, что владеем им еще накануне, и не думал удаляться, будучи изгнан.

Человек, не имея привычки, никем не наученный, что делать в подобных ситуациях, вместо церкви и покаяния, призвал прежнего мучителя свей души, конечно, вернувшегося, причем не в одиночестве.

Еще в Острешно, перед отъездом, как только Роман ненадолго остался один, взгляд его упал на ту часть озера, где в воду сходили мостки, чуть было не ставшие последней опорой в его жизни, которой он касался, перед тем, как чуть было не утонуть. Черной полосой, через все его воображение прошел след ползучего гада, быстро преобразившегося, сначала, в русалку, затем в обнаженную зовущую плоть матери, и наконец, статую прекрасного юношу, довольно быстрого ожившую и притянувшую его к себе. Причем все происходившее было, словно наяву, и этот первый поцелуй мужчины еще долго обжигал ему губы.

Сразу после этого он обрел вчерашние силы, уверенность, целостность и целеустремленность. Даже подошедший Олег, снова заметил надменную приторность в высокомерном взгляде, улыбнулся такой перемене, но быстро осекся, приняв во внимание остужающую мысль: «Такие смены личности присуще только больным или одержимым людям — надо поберечься». Бросив еще один взгляд, он решил попробовать выяснить причину такой перемены и поинтересовался:

— Че Андрей то выспрашивал?

— Андрей — это кто?

— Тебе виднее, ты с ним говорил только что… Полицейский…

— Он молчал, видимо я ему не нравлюсь… — зря он так!

— Да ему-то, что… Есть ты, нет тебя, ему только бы проблем никто не создавал и преступлений не совершал… Странно, он без вопросов не умеет обходиться…

— Он сказал, что задержали убийцу детей… — Подумав, что ослышался, Олег выпрямился:

— Кого?

— Какого-то человека, убившего девочек…

— Хм… интересно… — Мысли побежали одна за другой, предположения сменялись друг другом, в молчании и задумчивости проводник собирал вещи и складывал их в багажник газели.

Тем временем, Роман услышал долгожданный голос «матери»:

— Ты чуть не потерял меня! Не позволяй больше никому себя касаться, тем более всем, что касается Распятого! Это может убить тебя! Этот человек может оказаться тебе полезным, заинтересуй его в службе себе, но не выдавай планов. Теперь слушай внимательно! Тот, кого задержали — мой жрец, он приносит мне хорошие и приятные жертвы. Он и вся его семья — мои верные слуги, вскоре я позабочусь о нем, но до этого вам нужно увидеть друг друга — так наладится связь между вами, сделав это, отправляйся искать жертвенник, он там, где было много смертей» …

Голос замолк, оборванный, будто грохотом грома и вспышкой, ударившей через мозг, молнии. Роман встряхнул головой и попытался подняться, ноги подкосились, но его подержал, вовремя подошедший Олег:

— Ну что с тобой? Готов, что ли?

— Видимо вчерашний удар еще дает о себе знать…

— Ну извини, ты так подкрался…

— Ничего, ничего, это ты меня извини… Кстати, я должен тебе заплатить…

— Ну всему свое время… Ладно уж…, скажи лучше, куда едем, мы, как на распутье. По-хорошему у нас еще с десяток мест, но что-то я опасаюсь, в каждом с тобой, что-то да случается. Этак ты до конца не доживешь!

— С тобой я в безопасности… Вот возьми, здесь в два раза больше..

— Не, не, не, мне лишнего не нужно — договор дороже денег!..

— Ты мне вчера жизнь спас… Ничего не хочу слушать…

— Ну и что, так бы любой…

— Мне «любой» не нужен… И вообще, тебе если что нужно, не стесняйся…

— Хм… Как ты поменялся, будто бы ожил… Хорошо, буду иметь в виду… Знаешь, что…, ну коль так…, если ты намереваешься пользоваться моими услугами, я бы тачку подделал вот эту. Но мне пару дней нужно…

— Нет у нас и дня… Давай так, сейчас обратно в Демянск, поесть купим, ты заправишься, может еще чего возьмешь, а я маму проведаю — нужно, и через пару часа в путь…

— Ну ты платишь, тебе и решать…

— Еще вопрос: Лычково — это далеко?

— Ну по такой дороге часик, чуть меньше…

* * *

На площади собралось много народу, шум распространялся далеко за ее пределы. Люди собрались направиться с сторону РОВД, но остановились, узнав о прибытии новгородского губернатора. Возмутили толпу несколько человек приехавших из Лычкова, с сообщением о возвращении семьи Волковых. Семья эта, состоявшая из семи детей, все от разных мужчин — мать нагуляла их от водителей «дальнобойщиков», поэтому отцы были неизвестны, слыла не просто неблагополучной, а продавшей свои души сатане.

Задержанный Владимир Волков был одним из этих детей[10]. Первого свое убийство он совершил лет в семь вполне хладнокровно переступив через страшный порог, забив насмерть более младшего мальчика. Затем второе убийство, изнасилование, и снова наказание из-за малолетства не последовало, хотя на полгода его отправили на лечение в психиатрическую клинику, время пребывание в которой он потратил на планирование следующих преступлений.

Когда нечем было заняться и на горизонте не было перспективных жертв среди людей, он принимался за животных. В поселке быстро извелись все бездомные кошки и собаки, трупы которых находили то распятыми, то с отрезанными конечностями, без глаз, языка, хвостов, разрубленных пополам, без голов или внутренних органов. Пропадали и домашние животные.

По началу власти не верили в такое поведение ребенка, а поверив, не знали, что предпринять. Расследование преступлений, в частности убийств и изнасилований неопровержимо доказывали вину малолетнего Вовочки, которого быстро прозвали «Карликом». Местные жители опасались с ним связываться, поскольку семья была многочисленная и старшие браться, обладавшие не лучшим характером, исподтишка много зла делали и без причины. Прибывший прокурор и сам испытал на себе влияние бесова семени, будучи предупрежден, что возмездие не замедлит, и действительно его после этого преследовала череда бедствий.

Эти люди прятались, поджидали, нападали, и, кажется, всем заправляла мать Любовь Алексеевна, совершено подавшаяся воздействию злого духа. Когда жители, все-таки, собрались и начинали гнать семью одержимых, она бросилась к демянскому храму, хотя в сам храм зайти было для нее сразу невозможно. Добрые бабушки, не зная подробностей вступились за многодетную мать и привели к отцу Иоанну, сразу увидевшему настоящее состояние и предупредившего об опасности с ней иметь связь. Пожилые женщины не вняли, желая совершить благое дело, настояли на необходимости крещения ее и Володи. Батюшка предупредил, что прохождение Таинства Крещение может оказать положительное воздействие только при настоящей вере и действительном желании крещаемого быть с Богом, в противном случае община может пострадать, а более всего крестная мать, ибо ей придется бороться за душу крестного чада, отвечая за нее пред Богом.

Желавшая быть «крестной» не вняла предупреждению, поддавшись эгоистическому стремлению, и убедила священника и благословить на Крещение, и крестить. Во время Таинства оба крещаемых дрожали неописуемо, вращали глазами, стонали, чесались и «ломались», как наркоманы при «ломке», но бывшее в них перенесло испытание, ибо веры в их подопечных не было ни капли. Само крещение не возымело воздействия, зато теперь этим фактом прикрывалось все семейство. Весь дом был завешан вырезками из газет с изображением священников, святых угодников Божиих, Пресвятой Богородицы, размещенных невпопад, то вставленных в граненый стакан, то заткнутых за обои, то разложенных на подоконнике между бытовой мелочью.

Мать теперь изо всех сил делала вид молитвенницы, молясь без разбору, как святым, так и фотографиям еще живущих, так и на фотографии уже почивших родственников, при этом «благословляя» детей на половые связи между друг другом, не взирая на возраст.

Изменения произошли только после известной снятой телепередачи, на это обратила внимание даже государственная дума, Владимира упекли в очередной раз в психиатрическую лечебницу до восемнадцати лет, матери был поставлен неутешительный диагноз, опасный для общества, на основе чего её лишили родительских прав, узнав о чем, она со всеми детьми исчезла, растворившись в ночи.

Два года назад «Карлику» исполнилось восемнадцать, врачи понимали, что он будет творить выйдя на свободу прежнее зло, но нынешний премьер, будучи президентом, не взирая на требования и увещевания мира психиатрии, отменил применения к таким больным лоботомии, как насилия над личностью, благодаря чему, вместо купирования сотен маньяков от общества хирургическим методом, их благополучно отпускают и по сей день в люди, где они продолжают убивать, насиловать, людоедствовать, мучить до тех пор, пока их не поймают, не пролечат сызнова, и не выпустят снова для повторения прежнего…

«Карлик», обретя опыт, некоторые знания, познав возможность наказания, устроился в работники к священнику одного из удаленных приходов района Новгородской губернии, и целых два года умудрялся претворялся прихожанином, творя бесчинства в свободное от работы и притворства время.

Батюшка видел в нем ненормальность, но списывал на сиротство, духовную неполноценность, необразованность, убогость, верил выдуманным исповедям, причащал и благословлял на богоугодное.

И по сей день он не может прийти в себя, прося Архиерея отпустить его в Нило-Столбенскую пустынь на Селигере монашествовать, поскольку в миру ему невыносимо.

Вот теперь явилась и семья и «Карлик», что всколыхнуло жителей не только Лычково, но всего района, и что заставило, оторвавшись от дел, прибыть новгородского губернатора…

Смысловский отправив Олега закупаться, втесался в толпу, полагая, что она двинется к РОВД, но она застряла в ожидании Николаева, общение с которым было непродолжительным и не успокоило возмущенный перевозбужденный люд. По его отъезду, народ действительно двинулся в сторону здания полиции и около двух часов нагнетала обстановку. Разойтись люди согласились лишь после того, как им покажут «Карлика» в наручниках и пообещают не выпускать ни под каким предлогом.

Волкова вывели из камеры и поставили у окна первого этажа, чего хватило, чтобы встретиться и надолго задержаться взглядами, застывшими в оцепенении Вове и Роме. Если кто-нибудь вздумал понаблюдать за ними, то явственно бы почувствовал имеющуюся связь, вполне физическую и многообещающую. Каждый из них уже осознавал задачу, принял это товарищество, предвкушая восторг неизвестного великого действия, честь исполнения которого выпало им.

Кивнув друг другу, они пропали из поля видимости…

«ПЕСЧАНЫЙ КОЛОДЕЦ» И ДРУГИЕ ПРИЧУДЫ

Чтобы успокоить народ было решено перевезти Волкова в более надежное место заключения. К трем часам дня две машины в сопровождении УАЗ «Патриот» главного сыщика выдвинулись в сторону Валдая. Ничего сложного или опасного этапирование из себя не представляло, поэтому планы на вечер никто из полицейских не менял. Грузовик ЗАК — специальное средство для перевозки заключенных, следовал вторым за полицейским УАЗом с включенными проблесковым маячками, заключал процессию Андрей Михайлов с двумя оперативными работниками.

Как на зло, посередине пути напрочь заглох «Патриот». Было решено остаться хозяину с машиной в ожидании помощи, остальные, пересев в оставшиеся на ходу машины, двинулись дальше, сообщив соответствующему дежурному о принятом решении.

Странным образом Андрей все просмотрев, не смог найти причину поломки, хотя знал машину от «А» и до «Я». Она завелась ровно через полчаса при попытке сделать это «на всякий случай».

После отставания первой машины сопровождения, встал УАЗ с проблесковыми маячками, следовавший впереди. До города оставалось не больше десяти километров. Посовещавшись и не усмотрев ничего сверх естественного, пришли к выводу, что целесообразно вызвать на встречу из Валдая автомобиль сопровождения, а ЗАКу двинуться навстречу. Через двадцать минут «Патриот» нагнал, стоявший на обочине УАЗ, причем тот тоже завелся и спокойно смог следовать далее, будто ничего не случилось. Скоро оба этих УАЗа встретились с автомобилем, вышедшим навстречу ЗАКу, у места съезда с дороги на обочину грузовика.

В этой машине «Карлика» этапировали один водителя, два конвоира и два сотрудника полиции Демянска, все они находящиеся в бессознательном состоянии и были обнаружены лежачими на земле, без каких-либо признаков насилия, будто вышли и потеряли сознания, сделав два-три шага. При приведении в сознание офицеры и прапорщики бессвязно бормотали, какую-то чушь о тумане, в который въехала машина, после чего память их обрывалась.

Конечно, этапируемый исчез в неизвестном направлении, поиски, организованные сразу, ничего не дали…

* * *

Олег направил машину с «большака» на «повертку», как называют местные жители основную дорогу и второстепенную, и уверенно повел в самую чащу:

— Еще пяток километров и мы у бора… Плохая у него репутация…

— А как называется?

— А так и называется — «Гиблый» или Демянский… Кстати, не факт, что мы его найдем…

— В смысле?

— А вот без смысла — случалось такое, что кружат, кружат в тумане, вроде бы вот он, а его все нет. Мужики рассказывали, что как мираж бывает — идешь, а дойти не можешь! Вот так вот час, два идешь, потом мираж пропадает, и оказываешься неизвестно, где…

— Ну мы то найдем?

— Да че загадывать то…

— Да перестань, двадцать первый век…

— Вот именно, а сам жертвенник какой-то ищешь!

Проезжая через совсем заросшую дорогу, Смысловскому показался справа небольшой прогал между деревьями, в котором отчетливо промелькнул куполок часовенки с блестящим золотом крестом.

— Что там?

— Где?

— Ну вот…, только справа мелькнуло… — Олег, выбрав потверже почву под колесами, остановился, вышел из машины и пошел назад. Пройдя метров двадцать, кивнул головой и вернулся:

— Хм… Ты прав, совсем забыл… — здесь та самая ушедшая под землю церковь, а это въездные ворота на её погост. Там, кстати, деревенька была с совершенно целыми, но пустыми домами… Красивые домики… Ну что, заглянем? Ты ж вроде бы хотел…

— Конечно, заглянем… Давай заедем…

— Хорошо…

Они проехали метров пятьдесят по узкому коридорчику зарослей, цепляющему своими ветвями кузов «Газели» с обеих сторон, пока не выкатились на небольшую полянку, бывшую, когда-то развилкой достаточно большого поселка.

— Когда-то тут «староверы» обосновались, сразу после раскола сюда пожаловали. Местные власти знали, что они здесь, да не трогали — места гиблые, никто идти не хотел. Какой-то отряд стрельцов, человек пятьдесят направился сюда с проводниками из местных жителей, вот с тех пор ни тех, ни других никто и не видел. Говорят, что кто сюда с плохими намерениями приходит, получает равнозначное им очень быстро, многие пропадают бесследно.

— А как же церковь…, ну в смысле большевики, которые всю деревню вырезали и храм хотели спалить?

— А их всех, ровно в том количестве, через два года самих недалеко от сюда расстреляли «савинковцы» — их тут целая банда орудовала, кстати, какое-то время в этом бору прятались…, и ничего с ним не случилось. А все потому, что местных жителей не трогали — только большевиков… Крестьянам тогда уже все равно было — лишь бы их не трогали, вот всю банду почти и переловили… Ну че, «Викторович», сначала, деревеньку посмотрим, а потом к церквушке…

— Согласен…

Домики находились двумя рядами на небольшом холме, со всех сторон, закрытых от посторонних взглядов высоченными елями. В самом центре возвышался большой дом в три этажа, напротив, через улицу два поменьше него, но все же, больше остальных:

— Дом старосты, школа и дом фельдшера с больничкой…

— Мощно для деревеньки…

— Староверы всегда подходили серьезно…

Мужчины, проходя до конца, постоянно оборачивались, поскольку за спиной всегда их преследовал какой-то шум, очень похожий на звуки бывающие в каждой жилой деревни: сельскохозяйственные животные, собаки, кошки, сами люди, даже разговоры и отдаленное церковное пение, которому не от куда было взяться, но которые витали в воздухе, вместе с запахами и живой аурой.

— Жуть! Такое впечатление, будто люди прячутся, но продолжают обычную жизнь.

— А ты молитовку читай «Иисусову»…

— Какую там молитовку, тьфу ты!

— Ты атеист, что ли…, вот несчастный! Каждый день смерть и мертвую плоть видел, и не ужели ничего не заметил?

— Ничего… Хватит об этом. Бог есть, но он не то, о чем вы думаете…

— Нет ты постой! Это как так?!

— Его никто не видел! Разве нет?

— Конечно видел — Христос явил! Это каждый христианин знает…

— Тьфу ты… Ладно пойдем… веришь и веришь… — Олег в недоумении смотрел вслед удаляющему гробовщику. Впервые появилось у него явная неприязнь к этому приезжему: «Снова стал, какой-то другой! Что-то в нем поменялось…, что-то снова не так! Не нравится мне это!» — перекрестившись, и читая про себя: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, молитв ради Пречистая Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас!», он двинулся вслед, пожалел, что не захватил с собой большого Распятия, уж больно правильным оно было по своему воздействию.

Роман зашел в самый крайний дом, дверь которого оказалась не запертой и не забитой гвоздями, как обычно случалось в брошенных домах. Олег направился за ним, что-то показалось странным, но что именно, уловить он не успел. Подойдя вплотную, он осмотрел крыльцо, дверь, будто подметенные ступени, окна по бокам с совершенно чистыми стеклами и произнес:

— Не удивлюсь, если и не скрипят… — Имея в виду ступени. Поставил ногу на первую, покачал, потом сделал два шага вверх, попробовал расшатать снова — ничего. Они не скрипели, как это было у всех старых домов, даже у его собственного.

Он еще дважды поднялся и столько же спустился, результат был тем же, хотел исследовать перила и поручни, но позвал Роман голосом с интонацией тревожности. Проводник схватил за ручку, потянул на себя и сразу же отпрянул: ручка была теплой, а железные петли не издали ни единого звука: «Свят, Свят, Свят! Господи помилуй! Да что же это!».

— Что случилось?… — Рома сам уже заволновался.

— Да вот…, смотри-ка, ручка то теплая и дверь не скрипит!

— И что?

— Чудак человек. Этим ступеням, да и петлям с сотню лет, столько же здесь не живет никто! Петли никто не смазывал, и ступени должны были ссохнуться… Смотри, видишь гвозди? Они железные! Почему же тогда не ржавые, такого не бывает! Такого не бывает, даже когда люди живут!

— Ты внутри еще не был…

— А что там?

— Столы скамьи, фотографии на стенах, иконы, даже посуда на столах…

— Ну это бывает…

— Ничего себе, да он чистые и аккуратно расставлены, поверхность самовара не окисленная — блестит! Даже белье на кроватях сухое!

— Ну ты щас наговоришь — так ж и сухое, ему под сто лет? Может, живет кто?

— Я неее…

— Неее…, вряд ли, я бы следы сразу заметил, а здесь даже звериных нет…

— А наши вот остаются, смотри… — С этими словами Смысловский дважды наступил на землю, оставив явный след, а поставив ногу обратно и подняв его, продемонстрировал, что и песок, и земля с подошв тоже оставляет след на досках крыльца…

— Удииивииил… Ну пошли посмотрим, что там…

Как и положено, в сенях стояли огромные сундуки, оказавшиеся пустыми, даже без единого зернышка. В конце сеней была дверь, пройдя через нее, Олег оказался на скотном дворе, крыша которого лишь немного просела в то время, как у домов лет двадцать назад брошенных крыша проваливалась. Двор был идеально выметен и даже местами побелен, а побелка будто протерта боками скота. Кадки, поилки, кормушки целы, хоть и без воды и корма — ни трещин, ни пробоин. Он поднялся по крутой лестнице на сеновал и обалдел от насыщенного запаха новоскошенного, словно только что наношенного сюда сена, и это несмотря на то, что была весна и такому сену взяться-то было не откуда. Дальше не полез, спустился, выглянул через задний выход в огород и приметил отсутствие следов вообще, хотя трава пробилась не везде, а грядки, будто подготовленные к посеву или уже засеянные.

Вернувшись в сени, он вошел в дом. Невольно рука потянулась в крестном знамении ко лбу, при виде в «Красном углу» старинных икон: «Господи помилуй!». Дальше взгляду открылась картина вынуждающая крикнуть: «Хозяева! Есть кто живой?!». Не получив ответа, мужчины двинулись дальше. Подойдя к массивной двери, Олег спросил:

— А тут что?

— Не знаю.

— Ты что тут не был?

— Нет… — Перекрестившись, он толкнул дверь и отпрыгнул назад, сбив Смысловского. Тот вскрикнул и на четвереньках пустился на утек под стол.

Олег увидел такую рокировку, засмеялся, но быстро опомнился и подойдя еще раз, толкнул дверь ногой, она открылась, хотя с первого раза не поддавалась.

— Тьфу ты! Свят! Свят! Свят!

— Что там… Да волк дохлый… — Посреди комнаты, где стояли две кровати, лежал частично разложившийся труп огромного волка, весь облепленный опарышами и какими-то насекомыми, вонь стояла ужасная, темнота добавляла эффекта, но более всего было не понятно, как животное сюда попало — двери отрыть оно не могло, окна и стекла были на месте.

— Может быть это он убирался?

— Ты в натуре, что ли у себя там, в бюро похоронном…, мняяя — фантазер, однако? Это волк…, ты действительно думаешь, что хищник может быть заинтересован в чистоте и комфорте?! Ты еще скажи, что он и ступени подогнал, и петли смазал — это хищник!

— Если это оборотень, то все складывается…

— Какой «оборотень»?!.. — Олег подошел в упор посмотрел на Романа, глаза которого болезненно блестели, что в купе с совершенно черным их цветом выглядело зловеще. Мужчине стало не по себе, он сделал шаг назад и почувствовал, как его, кто-то аккуратно взял за ногу в районе щиколотки. Холодный пот прошиб с ног до головы, вернувшись в обратном направлении огромными мурашками. Он отпрыгнул и собирался уже бежать, но краем глаза заметил зловещую улыбку на лице гробовщика:

— Не бойся, он не тронет…

Еле взяв себя в руки, Олег опасливо перевел взгляд на труп животного:

— Уф… Наверно сам наткнулся…

— Кто знает…

— Что «кто знает»?… — Он внимательно осматривал разлагающуюся плоть и неожиданно заметил, какую-то непропорциональность.

— Смотри-ка, у него передние лапы мощнее, чем должны быть, да они совсем…, как бы сказать…, как у человека! И… башка! — я такой пасти никогда не видел! А зубы! Да это акула какая-то! Чуть ли не в два ряда! Да что это за урод?!

— Да обычный оборотень… Ты же сам говорил о волке на двух ногах — ни дать, ни взять «Авдоша»… — Тут Олег заметил, что и задние ноги волка, как-то странно выпрямлены:

— Гадость…, хотя в таком месте, что угодно может мутировать! Ты мне лучше скажи, как он сюда попал?

— Ну, если он ходил на задних лапах, то передними мог пользоваться, как руками… — Роман был не просто спокоен, он был в приподнятом настроении и в прекрасном расположении духа, словно наконец-то попал домой, а волка этого знал лично, причем с самой лучшей стороны…

— А ты-то чего так радуешься?

— Мне нравятся загадки… Ну что пошли дальше?…

— Пошли… — Легенда о большом волке, ходящем на двух лапах действительно существовала еще издревле, и видели охотники его в этих краях… Но как-то не вязались в голове: убранная хата, смазанные петли, не скрипящие ступени, почти новый дом, да и печь, будто только сложенная. Да и сам запах в доме говорил, что он был обитаем…

В следующем, снаружи полуразваленный, как положено, скрипящий и пахнущий сыростью, все более-менее соответствовало, но опять-таки, не столетнему возрасту, а скажем десяти-пятилетней оставленности.

Прямо перед крыльцом Олегу показалась насыпная могила, в центр которой был вбит кол. Присмотревшись, он понял — осиновый. Заходить внутрь расхотелось, хотя на крыльцо мужчины взошли. Проводник окинул взглядом местность и удивленно констатировал:

— Смотри-ка, вокруг все цветет, а к дому даже трава не подходит, как будто это отравленная земля. «Хотя на могилках обычно чего только не растет…» — Еще он заметил, что стоило только посмотреть на дом, как в голове что-то начинало гудеть:

— Хочешь туда зайти?

— Только после вас…

— А я что-то не горю желанием…, так что без меня…

— Тогда к следующему…

«Следующий» неожиданно оказался землянкой, хотя, следуя по деревни ее явно не было заметно:

— Что-то я ее не заметил, когда шли в конец деревни… Может быть погреб… — Говоря это, Роман совершенно равнодушно смотрел на строение, не привлекавшее его внимания. Олег тоже не очень хотел разбираться и согласился:

— Похоже — скорее всего погреб… — Почему-то эта констатация, вдруг, возбудила любопытство Смысловского:

— Вот и заглянем!

— Да что там может быть?!

— Вот и посмотрим!

— Дверь так же не была закрыта, внутри оказалось не так темно, как ожидалось. Посреди был протоптанный в земле проход, по краям из толстых досок полки держали на своих поверхностях большие стеклянные банки, с чем-то похожим на мясо в жиру:

— Похоже на свойскую[11] тушенку… Что за мясо, интересно… — Роман потянулся к самой ближней, Олег сморщился, не предвидя ничего хорошего не может быть, предполагая, что консервам не один десяток лет:

— И нужно тебе это — сто лет стоят!

— Не-а…, совершенно свежий продукт… — Открыв, взятую в руки емкость, он втянул носом:

— Будто вчера… — Что-то увидев, сунул руку в банку и вынул конечную фалангу человеческого пальца. На его лице не отразилось ни возмущения, ни испуга, ни отвращения, напротив улыбка, что-то ликующее было во всем его виде. Молча глядя на частичку человеческого тела, он судорожно о чем-то думал, пока не обратил на себя внимание, не видевшего находку проводника:

— Это взрослый или детский?

— Что?

— Ну…, это от ребенка или от взрослого… — Только сейчас увидев, что держал в руке Смысловский, Олег, подался к выходу, причем не столько испугавшись предмета, сколько вида самого гробовщика.

— Ты, что охренел, что ли?! Господи, помилуй! Это же палец, а ты как конфетке радуешься! Где ты его взял?

— Люди добрые оставили…

— «Люди добрые?»… Тебе что это возбуждает?… — Перекрестившись, он ударил ногой по полке, банки повались, разбиваясь друг о друга, но остальные не тронул, понимая, что это может помешать полиции расследовать дело.

Разбиваясь, они обнаруживали свое содержимое. Еще несколько вкраплений человеческого тела открылись его взгляду, причем явно консервы, действительно, были недавнего приготовления.

— Да что же это! Сплю я что ли? Че ты лыбишься, дьявол?! Креста на тебе нет, что ли?

— Ты забыл, я не верующий, да и не крещеный…

— Свят, Свят, Свят! Господи помилуй!.. Пошли от сюда! Пусть полиция разбирается…

— Сначала дело доделаем…

— Какое дело? Ты что ослеп? Здесь человека, мало того, что убили, так еще и разделали, как барана и засолили! Господи, помилуй!

— Нам назад ехать два часа, скоро свечереет, поедут полицейские сюда только с утра к светлу. У нас есть ночь, и мы совсем рядом от того места, куда ехали. Демянский бор и ушедшая под землю церковь… — ты обещал…

— Обещал, да вот… Хренов язычник! Что б тебя!

— Ставка удваивается!

— Да хоть утраивается! В тебе человеческое есть, что-нибудь?! И не смотри на меня так, будто кусок ада заглотил, я даже дыму изо рта не удивлюсь… — Больше не произнося ни слова, Олег выскочил из погреба и направился к машине, за ним устремился Роман, бормоча под нос: «Хорошо бы детский!».

Подойдя к «Газели», ее хозяин достал мешок, содержащий Распятие и ракетницу. Первое заткнул за ремень, стягивающий разгрузочный жилет, зарядил ракетницу и, не думая, выстрели в воздух.

— Что ты сделал?

— Помощь вызвал! Теперь садись, доедем до исчезнувшего храма, а там, как пойдет… — Только он повернулся спиной, Смысловский набросился на него сзади, запрыгнув, как на лошадь с визгом и какими-то не понятными ругательствами. Без особых усилий стряхнув наездника, даже не поняв всерьез это было сделано или нет, подвергшийся нападению, прижал ногой горло упавшего, схватил за нижнюю губу, чем совершено обездвижил, и глядя в черные, ставшие совершенно не проницаемее глаза, прокричал:

— Тварь! Завалю, нечисть! Че…, в себя поверил…, думаешь твои «бабки» условия могут диктовать?! Таких, как ты, гадье, здесь сотни сгинули! Че ты о себе возомнил? Ну говори че ты сюда приперся?!

— Мама, мама… — я же говорил, только ради нее… Я испугался, что не смогу сделать то, что мама просит, а она умирает… — Немного успокоившись потому, что желание матери и для него было бы не обсуждаемым для исполнения, каким бы странным не показалось, он отпустил лежащего, присел рядом на корточки:

— Зачем твоей мамаше это дерьмо нужно?!

— Я не могу у нее спросить…

— Что это значит?

— Я…, я ее боюсь…

— Тааак…, новый поворот…

— Я с детства не перечу и все делаю, как она велит…

— Ну положим, это правильно — родителей слушать. …А чего бояться то?… — Испуг, блеснувший в глазах лукавящего гробовщика, заставил несколько смутиться мужчину:

— Че бояться, спрашиваю?…

— Она папу в могилу свела, и сказала, что если я слушаться не буду, то и меня накажет…

— Это как это «свела»…

— Прокляла, когда он ей изменил…

— А! Байки это все… Хотя, проклятие — это, конечно…, особенно материнское, страшное дело…

Ладно…, ты не серчай, если что… Но еще раз такое позволишь, приложусь так, что мало не покажется. Усек?…

— Да…, ты меня прости, что-то на меня нашло, наверное, место такое…

— То ли еще будет!..

Через пару минут они, проехав развилку, повернули направо и через сто — сто пятьдесят метров оказались в небольшом, но уютном сосновом бору, окруженном лиственным лесом. В самом центре виднелись небольшие, почти сравнявшиеся с уровнем земли холмики, а совсем посередине зияла, казавшаяся глубокой, яма, из которой, если присмотреться, исходил пучок света, ярче солнечного.

— Ну вот это место. Вот здесь храм был, под стенами, говорят, были могилы…, кажись вон… — они и стались… — Роман Викторович направился было к яме, Олег остановил, предупреждением:

— Тыыы…, это…, не спеши… молитовку почитай, если умеешь, хотя… В общем…, не знаю когда, тут у каждого по своему — если душа человеческая темная, то увидишь развалину храма души своей, а если сердцем чист, то…, в общем увидишь то, что у тебя в душе…, тут, как бы тебе…, неверующему объяснить… Нууу, чем ближе подходишь к этому «колодцу», а подходить с каждым шагом будет все труднее, потому что благодать этого освященного места обрезает в человеке с каждым шагом, все больше плотского, оставляя духовную его составляющую. У кого душа чиста, тот и сил полон и до конце дойдет, а дойдя ощутит то же, что она после кончины человека, уже в мире духов… А это я тебе доложу…, правда врать не буду — сам не пробовал — страшновато, только два шага от черты сделал, но и через это уже многое понял… Так такому вся подноготная души его открывается в ее первых переживаниях от обрушивших на нее в первые мгновения появления в том мире. Сейчас ведь ни ты, ни я не понимаем, что нас видят в том мире такими, какими мы есть, потому врем, самообманываем, грешим, прочее, а там ведь уже сразу страшная зависимость от каждого греха в отчаяние приводит… Если дойдешь, осознаешь кого ты к себе притягиваешь, чей ты раб… — ведь, кого призываешь, тот и приходит, и приходящему уступаешь и волю свою и душу, тот и выбор за тебя делает, к тому и по кончине своей по имеющимся привычкам и сами вновь притянемся, с тем и осудимся, причем сами своими же пороками, как магнитом и притянемся… эх! Что уж и говорить — идеальных людей нет, но случаются в нашем сознании иногда идеальные облики!

— Ну что бы что-то почувствовать… Ну вот, как ты говоришь, нужно же, какой-то, ну я не знаю, отклик, что ли услышать…

— Эх… Все тебе материализм подавай — так ты ничего вообще не почувствуешь! А я вот, что тебе скажу… Вера твоя, если бы была, хоть с «горчичное зерно», сразу бы увеличилась до очевидного знания… Ну ты попробуй…, и вот что, сам знаю — слышал, как только молитовку петь начинаешь, так сразу услышишь песнопения — говорят церковь то эта ушла под землю с певчими, вот и тянут до сих пор с каждым, кто к Богу сюда приходит…

— Уууу…, понятно… Ну…

— Да не спеши ты… Хошь верь, хошь не верь … Но как увидишь это, берегись! Если предстанет перед тобой гибельное, то мера зла в тебе дополнится в течении суток — двое, а дальше, того… фьють — к Ангелам, как бабушка моя говорила, Царствие ей Небесное…

— А если храм увижу?…

— Не знаю, рассказывали о двух людях, признавшихся, что видели…

— Значит, есть такие…

— Один в монахи ушел и настоятелем монастыря стал…

— А второй?

— А второй — никто не знает. Только прежде, чем исчезнуть, все свое добро раздал соседям, взял на что-то у батюшки отца Иоанна благословение и уехал…

— А поп что говорит по этому поводу?

— Не любишь ты, я вижу церковь то… Так не говорит ничего батюшка, только крестится и улыбается…, я вот не рискну больше проверять свою душу — знаю, что грешен…

— Так что ж и никто не рискует, может сюда никто и не приезжает?

— Приезжают, еще как приезжают… Даже байка такая ходит…, что люди сюда, как к Христу приходят…, помнишь притча Евангельскую…, ну там…, когда фарисеи привели к Нему блудницу, мол, нам велено Законом таких камнями побивать, что мол, Ты скажешь, то сделать с ней — искушали Господа…

— А он чего?

— Вот те раз? Неужто не знаешь?! Ну да ладно. Известно, чего: говорит, мол, если нет греха на вас самих, бросайте, а кто самый безгрешный, так и бросай первый.

— И что?

— Да ничего… Совесть каждого обличила, и все разошлись. Вот сюда, как к своей совести люди добрые приезжают и молятся. Молитовку прочитают и шажок делают, молитовку прочитают, услышат певчих то хор, и шажок делают… Только вот никто к самому краю и не подходит… Все перед ними открывается еще на середине пути. Так и видят они, что грешны, страстны, и немощны духом, а дальше в Царствие Божие заглянуть бояться, оно и понятно — не каждому дано! Среди пророков Божиих и то единицы… А увидев то, что дано, едут восвояси, причем прямиков в храм каяться… Слезно раскаиваются, и батюшка знает почему…, потому, как святое это место, потому разная нечисть и пытается запугать, дабы людей православных от него отвадить… Ничего разгребем — Господь управит!.. Ну че решился, Викторович? Я потому и ждать никого не стал — одному это делать нужно. Так что я отойду, а ты, как я говорил: молитовку и шаг вперед, молитовку и шаг вперед, да смотри не спеши и осторожничай, Бог торопливых не любит!

— А если певчих не услышу?

— Не знаю, хе…, может души у тебя уже и нет, прости Господи… Не знаю, если не услышишь, может быть и не увидишь ничего… Хотя поговаривают, что таким ад предстает в своем перевернутом очень прельщающем виде, потому он и стремятся в день-два там оказаться… Не приведи Господи!..

Не сказать, что Олег был человеком полностью воцерковленным, скорее верил по инерции, как большинство, считающих себя сегодня православными. Молитвы знал, читал, бывал в церкви на службах, регулярно четыре — пять раз в год исповедовался и причащался, но вот постоянных памяти страха Божия и душевного стремления к Создателю не имел, считая, что за доброе случившееся по милости Божией достаточно поблагодарить, а на попущенное Им не обижаться, принимая, как должные испытания или искушения. Он был уверен, что Господь не наказывает, а попускает спасительной пользы ради, а доброе мы должны делать, не ради накопления заслуг перед Создателем, а по обязанности, хот это и было слишком мудрено, а суета и сложности этого мира, захватывающие его постоянно, отрывали от храма чаще, нежели он сам притягивался.

В общем, читатель имеет перед собой обыкновенного прихожанина сельского прихода, уверенного, что Бог есть, наученный этому предками, отточенный на сколько возможно священством, но поступающего таким образом, будто жить предстоит вечно, и всегда будет возможность покаяться…, всегда, но не сейчас.

Олег не любил мистики, хотя и был кое-чему очевидцем, старался все объяснить разумом, но в глубине его жило это, сформировавшееся еще в детские годы ощущения постоянного чуда, как это случается обыкновенно у добрых и отзывчивых людей. Заметим, что чудеса и мистика — разные вещи, ибо первое можно характеризовать, как проявления превышающегося наши знания милосердия Божиего, а второе — человеческая приверженность к суевериям, часто губительная и к Богу отношения не имеющая.

А какой сельский житель способен полностью отвергнуть суеверие? Здесь своя специфика, имеющая в своей основе, каким-либо образом материализованные пути защиты Господа своих чад. Будь то подкова на двери, причем прибитая особым образом, крестики, нарисованные мелом на балке над входом в скотный двор, шерстяные ниточки с заговорами, связки чеснока, осиновые колья, да что угодно — все перешедшее от предков, воспринятое не столько верой, сколько доверим родительским, отработанное до автоматизма.

Протоиерей Иоанн не раз говаривал в проповедях, что главное — это молитва, то есть обращения к Богу, по человечеству нашему речь к нему, исходящая из самых глубин сердца, проникающая сквозь неявную границу между миром материальным и миром духов, принимаемая Предвечным Богом и не остающаяся никогда без ответа, если действительно почтальоном выступает наша к нему любовь и преданность. А вот, чтобы услышать Его нужно читать Священное Писание, ибо там Говорит нам Сам Бог! Это и есть диалог, выстраиваемый между Богом и человеком, по милости Первого и Единственного в Своем Триединстве.

Олег все время помнил эти слова, но оказывался способен только посылать в небытие свои реплики, в основном просьбы, хотя и благодарить не забывал, но вот до «Нового Завета» руки его не доходили, и Слово Божие оставалось для него скрыто.

Именно в такие минуты, как сейчас, он начинал жалеть и ругать себя, за свою леность, обещал все исправить, прибегал к настойчивому чтению про себя «Иисусовой молитвы», но быстро сбивался, поскольку любопытство быстро перенаправляло его разум в другую сторону.

Оставив Романа одного, он отправился к развилке, быстро соорудил, по уговору, существовавшему между местными охотниками, путешественниками, «отшельниками», и прочими любителями пошататься по лесу и таким местам, несколько указателей, в виде стрелок из веток с вырезанными на них обозначениями в виде слов, без гласных букв, как в ветхие времена выглядели письмена на церковнославянском языке, и поставил их на местах, где они будут более заметны.

По его предположению, скорее всего, первыми должны будут появиться «отшельники» — эти умели очень быстро передвигаться, были легки на подъем и вообще не понимали, как можно не прийти на помощь к человеку, которому она требуется. Олег и сам часто подлетал в место взмывания ракеты, и ни разу еще не было, что бы давший сигнал не получил помощь.

«Час — полтора еще есть, а значит, Смысловский успеет понять то ли это место, которое он, по его словам, ищет по завету своей мамаши. Если нет, то можно будет пройти и с «отшельником» в Демянский бор. Скорее всего, подтянутся либо Никодим, либо Прохор, а эти большие любители похохмить в таких местах. В иной раз из них и слова не вытянешь и ни одного лишнего движения не увидишь, а там их распирало» — рассуждать ему надоело, дело он сделал, а потому решил пойти посмотреть, как там гробовщик…

Роман, как только ушел его дотошный проводник, начавший порядком его бесить, хотел было направиться к котловану провала церкви. Место — это его пугало, но никак человека, а как существо, потерявшее душу, ставшего противником Богу, а теперь служившего своему сюзерену, перейдя на сторону зла, видя в этом и честь, и правду. Чем ближе он подходил, тем больше им овладевало сомнение в необходимости делать следующий шаг.

Молитв он не знал, поэтому не пел, а значит и певчих не слышал. Неожиданно для себя он начал вспоминать момент за моментом, начиная с самого раннего детства. Эти кадры все надрывнее и навязчивее терзали изнутри какую-то его часть, но он ничего не чувствовал, будто кто-то пытался разбудить трупп, бесполезно его толкая. Совесть этого человека совершенно отсутствовала, то есть, как еще говорят — была потеряна, мы добавим: была потеряна связь с ней. Но с каждым шагом, что-то происходило, естество его переворачивалось, цепляясь за привычные навыки зла, которые оказывались совершенно бессильны.

Вот так он отдаленно и вдруг почувствовал, что именно так будет действовать его душа, лишившаяся плоти — она будет искать привычное, но от света бежать, от чистоты отталкиваясь. Тут же неожиданно он начал вспоминать хорошие качества матери, свои добры порывы, чью-то помощь, что смущало и даже злило. Он не хотел принимать этого, но был вынужден. Его демон, отделенный вместе с плотью, молчал, хотя и казалось, что кто-то держит его, не позволяя дальше делать ни шагу.

Страх овладел им, он понял, что именно сейчас решает свою участь, и что, сделав все еще один шаг, увидит и услышит не песнь херувимскую, а вопли ада. Ему мерещились то гноища с пепелищем, то устланное совершенно белым, переливающимся янтарным блеском, песком дно, он не увидел ни храма и обрадовался этого и поймал себя на мысли, что жаждет видеть демона, о котором всегда говорить «мать», осознал нечаянно воочию, что будет, когда он предстанет пред Богом на Страшном Суде: «Я не смогу приблизиться к Нему, мне будет удобнее вдали от Него, я сам выберу себе свою участь, вот как сейчас… Моя нечистота не пустит меня даже приблизиться, и я сам отдалюсь, выбрав ад. Я даже думать об этом не смогу. Нет, я не хочу делать следующий шаг, знаю, что нужно, но не могу себя пересилить. Если я его сделаю, то потеряю тот смысл, что руководит мною сейчас. Мне нужно отказаться о моего сюзерена, чтобы попробовать вернуть душу, тогда придется покаяться, но тогда я ослушаюсь «голоса», тогда я не смогу быть с мамой, тогда…, тогда я не получу того, чего страстно желаю. Нет! я хочу возвращение тех восхитительных ночей, того обладания ее телом — мне обещано это! Что я видел хорошего от добра, да и есть ли оно?! Я люблю разврат! Я люблю, все, что во тьме лежит — в этом наслаждение, а что даст мне Бог со своим милосердием и любовью?! Он не вернет мне мать прежней, Он не допустить такого страстного порока, а зачем мне другое? Я не знаю другого, я люблю свой эгоизм, мне дорога моя гордыня и хочу только то, что хочу я! Где моя плоть, я узрел, что мне нужно. Пусть это неправда, но я сделал все, что мог!».

Но вперед нужно было идти — эта потребность исходила, от куда-то из давно забытого, из тех чувств, что когда-то мелькали в его детстве. Доброе было в его жизни, очень давно и ничем не отметилось, многократно затмилось жаждой исполнений желаний, тягой к наслаждениям низменным, животным, далеко уже неестественным.

Он остановился, поднялся на носочки, не в состоянии двинуться вперед и на чуть. Взгляд его уперся в тоненькую серповидную полосочку толи песка, толи бликующую от попадавшего на неё света, трясину, начавшую странно вздуваться. Его затошнило, комок из самого низа живота пропихивался по внутренностям, пока не застрял посреди шеи, перекрыв дыхание. Смысловский задыхался, начал синеть, судороги, начиная с паха, охватывали постепенно все тело, но он смотрел, надеясь, увидеть то, что надувает эту консистенцию, прорвется и освободит его.

Наконец пузырь лопнул, выхлестнув из себя густую кровь, быстро приближающуюся к верху колодца, комок в горле все нарастал, все усложняя дыхание, сил двинуться так же не было, а бурая жижа загубленных им жизней, тем временем, все же перелившись через край, достигла Смысловского, быстро захватывая его своим приливом, причем касаясь части тела, она, как бы возвращая плоть к душе, материализовала целостность триединства человека. Секунда-другая и она достигла рта, в этот момент, комок вдруг вместо того, чтобы вырваться наружу стал опускаться. Как бы создавая вакуум, засасывающий кровь внутрь него. Он чувствовал горячую густую жидкость, которой поступать было больше некуда. Все более раздувающееся давлением прибывающей жидкостью на низ живота, тело, вот-вот должно было разорваться. Продвигаясь по всем возможным каналам, чужая кровь, проникающая внутрь всего организма, пытаясь прорваться наружу, снаружи же она поглотила его с головой, подхватила и понесла потоком, пока он не попал шеей между двух суков, снова ощутив удушье!

Промелькнула мысль, что если комок прорвет живот, у него выпадут внутренности и он кончит, как Иуда Искариот. Поток усилился, раздвоение сука все больше давило на горло, начались судороги, обрушившие его душу в темноту небытия, страха и ужаса — полное ощущения сделанного им выбора — ада, хотя сознание еще не полностью покинуло.

Как только он удавился, чрево плоти его разверзлось, освободив дорогу кишкам, вывалившимся наружу, но сук держали его надежно. Он еще не издох, но сквозь пелену уходящей жизни, виде, как кровь очень быстро формировалась в тела, загубленных им людей, именно таким видевших его, показывавших на него пальцами, Кому-то толи жаловавшихся, толи свидетельствовавших, и этот Кто-то отвечал им:

«Он останется во веки веков на одном суку с тем, кто предал Меня! Они сами выбрали свою вечную участь. Аминь!»…

Издали Олег понял, что Смысловский, будто выжимаемый, как простыня, чьими-то могучими руками, то скручивается, то сгибается, то встряхивается, то сбиваемый с ног, встает: «Так люди не ведут себя сами по себе!». Он хотел подойти помочь, но какая-то сила остановила его, мужчина кричал, но бесполезно — его не слышали. Так продолжалось какое-то время, но, если бы он захотел понять какое, низа что не смог. Очень быстро времена года менялись на этом маленьком пространстве, небольшой сосновый бор преображался то в пустыню, то в глубины морские, то в заросли тростника, то кишели червями, пока вдруг не пробил мощный луч солнца, все восстановивший и успокоивший. Удерживающая сила исчезла, проводник смог подойти к обессилено упавшему Роману, взять его под мышки и оттащить в сторону машины…

Как раз в это время появился «отшельник», при виде гробовщика он сразу все понял, наложил на себя крестное знамение и сказал вслух странное:

— Брось его пока здесь и не касайся, сам молись, молись неистово, иначе погибнешь вместе с ним…

— Почему?… — Олег аккуратно облокотил спиной Смысловского об удобно расположенный пень, пощупал пульс, сдвинул вверх веко, чтобы посмотреть на зрачок.

— Не видишь, что ль?

— Да вижу… Только, что это? Почему погибнет? И почему я?

— Потому что это место, где сходятся два мира: наш и духов… НО сюда приходят только после посещения Демянского бора…

— Ну я…, да я забыл…, но ведь здесь и сейчас не может решиться участь!

— Она и не решается, она уже решена для него… Ни один дух не знает будущего, но они насквозь видят каждого сейчас! Для души свои и чужие закрыты о человека закрыты, не проницаемы, а для них все, как на ладони, вот они и отражают нашу сущность… и еще, здесь то место, где ни один дух не может лгать — они все ангелы, одни падшие, другие — Ангелы Света…

— Но я даже не подходил!

— Это так…, именно поэтому, они тебе ничего не сказали и не показали, но они поняли, что ты связан с этим, а он обречен…

— Как ты это понимаешь?

— Кто увидит Ангелов, а не сатану и одну участь с ним, улыбается и выглядит оживающим, а не таким… Он увидел себя и то, к чему стремится. Самое худое, что познав это здесь, никто не в состоянии стать другим. После этого за душу подошедшего к этому колодцу идет битва, человек словно помечен, но на все воля Божия. Именно поэтому рабы дьявола покидают этот мир очень быстро — его душу забирают свои. А рабы Божии со светом в душе, начинают жизнь праведную. Другими словами, если обычному православному сложно перейти полностью на сторону Бога, как в народе говорят: «Ни Богу свечка, ни черту кочерга», потому и грешим, то после заглядывания в это «песчаное зеркало», человек лишается всех сомнений, потому что видел то, что его ждет, понимает, что так будет вечно, он видел глазами души, ее прекрасное будущее, убеждается в мизерности и короткости этого мира, осознает только один путь к спасению, все остальное пропадает и теряет свою значимость.

— От куда ты все это знаешь?

— Я монах в миру — таково мое послушание. Это ведь не простой уголок земли. Здесь всегда были люди, когда «хранители», когда «братья»…, до революции здесь недалеко на озере Велье был монастырь, его разорили большевики, а братию расстреляли, мы вот только и остались. Там проверяли и готовили избранных Божиих, как раз для таких послушаний, есть сейчас только один, такой же, как я…

— Это какой?

— Не надо знать все…

— Постой! Ты хочешь сказать, что тебе и Никодиму… это ж было лет сто назад..

— Что не похож на сто тридцати летнего…

— Да ну…, тебе лееет…, ну семьдесят, да неее… шестьдесят пять от силы…

— Чудны дела твои Господи! Раньше люди дольше жили… А тут и источник есть, вот к нему раз в год прикладываемся — так и живем… Сам же заметил, сколько здесь долгожителей — с тем источником многие воды смешиваются… Ты после сегодняшнего дня тоже изменишься… Пить хочешь?

— Уф… Да уж, наговорил ты…, аж в горле пересохло… — Старец Прохор протянул глиняную флягу и внимательно наблюдал, как Олег отхлебывал, почему-то морщась:

— Что так?

— Так лед же!

— Не лед, а свежесть… — Отпив мужчина хотел напоить Романа, но «отшельник» осторожно забрал емкость, бережно закупорил и спрятал в рюкзаке.

— Ему не нужно, да и не поможет, его дни сочтены: день-два от силы, да и, кажется, недоброе он затеял — присматривай за ним… А ты, что звал то?

— Так я ж на стрёмках то…

— Стрем одно, а дело другое… Ну?

— Да волк там в избе…

— Двуногий?

— Ну типа… и как попал в дом не понятно.

— Понятно… Еще что?

— Тушонка в погребе там… свежая.

— И все?

— Нет… не все — кажется из человека…

— Хм… Тут семья Волковых жила с месяц, больше не выдержали — святые места, бесам тут не место, потому и взбесились совсем. Мальчики девочек постоянно насиловали, а потом одну из них убили…

— И ты ничего не сделал?!

— Господь не велел — так хоть та, что убили спасется…

— Не понять этого мне!

— Вот и я сто лет назад многого не понимал… Сейчас Никодимушко появится, я тогда в город отправлюсь, а он тебе подмигнет — вы ж чего-то замыслили? Да…, у него ж собачка…, собак то не боится твой этот?

— Да вот нужно этого чудика в Демянский бор отвести. Да вроде бы нет… Да че собака — собака, она и есть собака…

— Ну и славно. В бору то ничего не случиться, хотя и жутковатое место — добрым душам там ничего не угрожает, вот злые…, ну вот и проверишь. Правильно то было бы людям сначала туда, а уж потом к «песчаному зеркалу» то… Ну, смотри, кажись оклемался, бери его, сажай в машину, поедем, на развилке Никодимушку подождем. А бор то уже недалече…

ДЕМЯНСКИЙ БОР

Олег, стоял с открытым ртом, совершено не отслеживая разговор двух «отшельников». Смысловский, пытаясь спрятаться за него, стараясь избегать даже взгляда огромной собаки:

— «Михей», что-то ты не равнодушен к ним… — Никодим, отвязывая мешок от спины пса, объяснял Прохору, что и кому в городе передать из него. «Михей» сидел смирно, с совершенно безучастным выражением морды, которая больше напоминала львиную, чем собачью. Собравшись, Олег выдохнул и, решившись произнести хотя бы слово, процедил:

— Дядь Никодим, это что ж за порода, ведь медведь меньше?

— А кто его знает… Мне щеночком перепал лет сорок назад…

— Хе Хе… Столько собаки не живут!

— А это не собака — это брат мой во Христе. Я ему водички из колодца, от куда сам раз в год пью, даю. Может быть, потому такой и вымахал…

— Да он больше лошади в холке.

— Лошадь при его виде на задницу садится… Я не малОй, а он и того выше, почитай локтей шесть с половиной…

— Не знаю сколько там локтей, ааа… Ты метр восемьдесят, не меньше, а он и тебя выше, что будет, если на задние лапы встанет?

— А ты не заставляй и не проси…, и не встанет…

— А почему «Михей»?

— Так в честь Архангела Михаила…

— «Михей»?

— Ну не Петр же… Ну сам посмотри, ни дать, ни взять «Михей»…

— Ну и че с ним делать?… Он же пополам перекусит и не заметит…

— Он мало ест, тебя на месяц ему хватит… Хе, хе, хе… Не дрефь… Да и он щас постится…

— Чего?

— Пост у него сейчас, говорю…

— Животные не постятся!

— А я тебе еще раз говорю — брат он мне во Христе!.. Ты вот такие вот лапы, когда-нибудь видел?… — «Михей» поднял переднюю лапу и аккуратно коснулся груди Олега, чуть было не упавшего. Мохнатая «ступня» заняла половину груди мужчины, попробовавшего снять ее в попытке поздороваться.

— Ничего себе, а погладить можно…

— А чего ж нельзя, вам познакомиться в любом случае нужно…

— Дядь Никодим, я ж от мужиков слышал и сам видел вот о таких здоровенных следах, только вот когда рядом человеческие были, а когда не были…

— Так мы вместе не всегда ходим, бывает и порознь. У «Михея» то же свои дела есть…

— Это ж какие?

— А ты сам и поинтересуйся…

— Ну ты скажешь тоже…

— Да кто его знает, откуда он взялся, куда ходит, почему так долго живет — Богу так угодно… Мне ведь тоже… Я вона Прохора всего на пять весен младше, а кто из людей, окромя ветхозаветных, по столько лет землице то надоедал. А и конца края, рОдный мой, не видно.

— Никодимушка, ну пошел я, ты уж им подмог-ни…, я б и сам, да обещался быть к ночи в Демяне…

— Бог тебе помогай!..

— Во славу Божию!..

Прохор исчез, будто растворившись в траве, Роман Викторович так еще и не пришедший в себя, прильнув к Олегу, прошептал:

— Я с этим не хочу…, не могу… — Никодим услышав, улыбнулся, и не сдержавшись проиронизировал:

— Ты мил человек, дрожь то из пяток выгони, «Михей» доброго человека еще ни одного не тронул. Вот ежели бес в тебе, так он его из тебя вырвет… В Бога то веруешь?!

— Не верует он, дядь…, ну так у каждого ж своя дорога то к храму…

— И то верно…, ты не молчи… Предупрежу тебя…

— Роман меня зовут…

— Роман…, так вот…, предупреждаю: в бору том ты увидишь конец своих желаний и жуть своих страстей — так мне старец, Царствие ему Небесное говорил, еще когда только, по слухам, поступал в монастырь. Кого тогда выбирали, вот как нас с Прошей, того, прежде всего, сюда вели — с этого начинали. Многих опосля этого паломничества, даже монашествовать не оставляли. А старец тот и не интересовался даже ничем, просто в глаза смотре… — с минуту смотрел, и либо улыбался, либо головой качал и крестился. Так что, если в себе беса чуешь, то подумай прежде… Понимаешь?

— Викторович, че молчишь? У нас принято на вопросы отвечать, а то ведь понять ни так могут… — Смысловский совсем не хотел никуда идти, но сила внутри него давно переборола его собственную. Дрожь «из пяток» выгнать он мог, поскольку совсем не владел сейчас собой, особенно после пережитого.

Воля его, подчиненная древнему змию злобы, толкала на что угодно, ибо чувствовала приближение давно ожидаемой жертвы.

Многих несознательных и увлеченных искусительным соблазном язычества приводил этот демон к разным жертвенникам, но мало кто из них был понастоящему охвачен им, а потому и не следовал вражьим для человека наставления до конца. Современные вообще мало во что верят, хотя и одному и тому же часто поклоняются, но все больше к дьяволу приводят тщеславие, гордыня, мамона, прочее, что ими поражается, только одержимые идут до конца.

Все больше с его точки зрения баловством занимались эти тщедушные человечишки, не то, что в ветхие времена, а здешние то и совсем слабы — то кошку, то птицу, какую принесут в жертву, один даже кровью барана окропил оросил жертвенник, а потом сжег его. Душу то этот язычник губил весьма успешно, других увлекал, даже записал на видео и выложил в сети интернета, потом гордился и тщеславился. Сюжет собрал многих последователей, но все это мелке дела, не чета прежним, а услады хотелось, утопающей в ужасе, крови, чистоте жертвы, ее непорочности и невинности.

Были и такие, которые подталкивали детей к смерти, придумывая разные комбинации ходов, даже доходили до использования современных средств — интернета, но ни одного среди них не было, которые именно ему бы принесли жертву и именно так, как в прежние времена. Удивительные эти люди, все, что они делали, творили ради своих гордыни и эгоизма. Они очень быстро склонялись во тьму, потакая злому началу, но размножали его ради своего удовольствия, никому не посвящая, никому не кланяясь, никого не ублажая. В ветхие времена, получая злую силу, платили во сто крат, зная кому обязаны, кому за что и зачем жертвуют.

Теперь же зло и его силы настолько вживаются в людей, что они мнят себя то богами, то самим сатаной. Злому воинствующему духу и это очень приятно, и гниющий запах такой гибнущей души его ублажает, но собственный эгоизм бесов требует подчинение себе, ибо нужна заслуга личная, а эти же сами находят возможность стать злыми и страстными. Конечно, человек не способен сам, собственными своими волей и разумом прийти к подобному — как бы он ни был испорчен генетически, образ Божий в каждом, как и сопутствующее этому желание Создателя спасти свое творение, Его бесконечная любовь и милосердие не допускает самоуправства индивида в сторону зла, но духовная слабость современного гомо сапиенс с такой молниеносной быстротой впускает в него злобных духов злобы, что кажется, будто происходит самочинье в самоопределение, без помощи кого-либо.

Современный человек так же стремиться ко злу, как и к своей смерти! Причем он не нуждается в сильных искушениях, поддаваясь только помыслам о них, и не уступает тяжким и болезненным испытаниям, что были прежде, но живя в комфорте и удобстве, изнеженный, готов сдаваться под нажимом опасений об изменении своего положения к худшему. Кажется, что сегодняшние люди е дожидаясь искушения воинствующего духа злобы, сами ищут пороки, которые с готовностью принимаю, так и злым силам скоро работы не останется…

Нет зла, но есть злые люди, выбирающие эту сторону, подчас только ради удобства своего существования. Знай: они, что этот контракт дает им мизер удовольствий во вспышке своего краткого существования в обмен на вечное отчаяние, попросили бы у Бога самую скорбную участь с самыми страшными муками, дабы в бесконечном будущем воздалось сторицей…

Собака произвела мощное впечатление на Романа, еще большее, граничащее с испугом, несла в себе неизбежность посетить этот загадочный и многообещающий бор не в предполагаемом составе, а с еще двумя попутчиками, одного из которых он просто боялся, второму, изо всех старался не открыть свою сущность и служение темным силам, что, как он уже понял, вряд ли получится, ведь этот странный, «ветхий» годами и умудренный опытом человек и назначен Проведением более ста лет назад для охранения этих мест, возможно последнего оплота истинной веры и мест, где человек может увидеть себя настоящим сейчас, а свою душу после кончины.

Он видел, чувствовал всем трясущимся нутром, что «страж» видит его насквозь, а его пес, чует его нутро, да и не зря появились они здесь, а теперь этот вопрос, явно заданный в виде «лакмусовой бумажки», которая обязательно проявит его приверженность злу. Отставив всю свою индивидуальность, уничижив всю свою волю, Смысловский призвал своего сюзерена действовать в нем, ибо знал, что тот есть отец лжи. Восторг вызвали в его почерневшем сердце слова, вложенные духом злобы в его уста:

— Да как не понять, кем же нужно быть, чтобы не желать узнать доподлинно глубину своего падения и вин пред Господом. Моя вера так низка и слаба, что и назвать то ее верой язык не поворачивается, а все от того, что оттолкнуться мне не от чего — сколько не пытаюсь смотреть внутрь себя, кроме бахвальства и оправдания ничего больше не вижу. Думаю, что матушка моя именно поэтому настойчиво требует моего посещения этих мест. Слаб я, чтобы самому умудриться взглянуть внутрь себя и увидеть настоящего раба Божиего Романа. Ну теперь с вашей помощью, Никодим, извините, не знаю отечества…

— Мы все Божии, и других нет…

— Ну да, ну да… Вот, значит, с вашей помощью и хотел бы вернуть себя Богу… — Олег даже забыл о собаке, так сильно поразившей его своими размерами, слова его подопечного, настолько были различным со всем, что представлял из себя гробовщик, что лишь холодный пот, пробивший его, каким-то зловещем предчувствием, напомнил о том, что он не спит, но точно бодрствует.

«Отшельник», внимательно послушав, сделал вид, будто впечатлился услышанному, повернулся к своей собаке, которую постоянно называл «братом во Христе», тибетский мастифф — пес был представителем именно этой породы, причем из самых больших ее представителей, развернулся всем своим огромным корпусом навстречу его взгляду, от чего оба утвердились схожестью своих впечатлений по отношению к этому, только что говорившему, человеку. Хозяин подытожил:

— Господь знает каждого, каждого и судить будет… Мы же никого не судим — Господь управит!.. Ну что, двинули… Да… Можете не запоминать дороги, все одно она туда всегда разная, посмотрим, какой окажется сегодня…

Путь лежал через большой и высокий холм, который на машине пришлось объезжать, «отшельник» же, дабы не создавать проблем своему мохнатому попутчику, двинулся пешком, через вершину. Для своего невероятного возраста человек довольно легко преодолел подъем, несмотря на поклажу в пару десятков килограмм. То же можно было сказать и его собаке, несшей на себе две сумки, прикрепленные по бокам, по аналогии с походными конными рюкзаками.

Задержавшись на вершине, не отдыхая, Никодим встал на колени, обратив свое лицо на восток, наложил на себя крестное знаменье и прочитал молитовку. Встав, он полюбовался с минуту на проявившийся сразу невдалеке из тумана светящийся ореол Демянского бора, и держась за бок мощного ошейника «Михея», пустился бегом вместе с ним вниз, добравшись одновременно ко входу в урочище с Олегом и Смысловским.

Перед продолжением пути никто никаких инструкций не давал, хотя об одном старец предупредил:

— Прежде, чем, что-то предпринять или куда-то отойти, скажите остальным. Каждый из нас должен знать, где находятся остальные. В это месте много разных необъяснимых явлений, так сказать природных, но и чудного не счесть. Ну, с Именем Божиим двинем…

Они шли заливным лугом, совсем недавно освободившимся от воды, еще не успевшем высохнуть полностью, но начавшим уже плотно зарастать зеленью, сквозь прошлогоднюю пожухлость. То и дело из-под ног вспархивала разная крылатая живность, прячущаяся в бежево-зеленом ковре. Неожиданно, переставшим общаться между собой людям открылись многоголосые звуки луга, журчание, от куда ни возьмись, будто вытекающей из середины его, небольшой, но быстрой речки, берегом которой они уже шли. Запахи завладели их обонянием, не вызывая ни одной неприятной эмоции. Город мгновенно проиграл на весах духовности, гармонии и настоящности жизни, растворяясь в гимне Создателю, воспеваемому всем живым.

Бор окаймлялся густо растущими высокими деревьями, входить в него оказалось возможным только по руслу реки, будто специально помелевшей и расширившийся в этом месте. Как только люди вошли в воду, вода, обтекавшая их сапоги, словно смывая с них грязь, показала следы смываемого. Самым густым и грязным оказался шлейф от Смысловского, самым чистым и светлым от «Михея». Посмотрев на них, Никодим, покачал головой и произнес себе под нос:

— Господь знает каждого… — Течение уносило следы душ людей и собаки, а впереди их ждала приближающаяся маленькая радуга, перекинутая от берега к берегу, напоминающая металл детектор, подобный, стоящим в аэропортах, в виде металлической рамки. Вода, протекая под семицветьем, отчищалась от смытого с людей и скрывалась за поворотом. Как сквозь ворота, вошли они на берег и здесь же развели костер, поскольку именно так было принято, по словам Никодима:

— Тут нельзя двигаться быстро — к нам должны привыкнуть. Это другой мир. Чем больше мы смиримся и меньше будем суетиться, ем больше нам раскроют и глубже позволят взглянуть внутрь себя. Конечно, многое зависит и от намерений, между прочем, далеко не все доходят до конца, некоторых, увиденное в себе настолько пугает, что они, боясь продолжения, предпочитают не узнавать все, что совершенно напрасно, ибо, если смотреть, то все, тогда только картина будет полной, как и то, что можно и нужно в себе исправить… — Речь его изменилась, стала вполне цивилизованной и современной, что не ускользнуло от попутчиков. Олег, как-то смутился, почувствовав такую перемену, а осознавая неординарность места, не смог освободиться от напряженности, пока не спросил:

— Дядь, а дядь… — Никодим, явно не желая отрываться, внимая чудность бора, только молча повернул голову, Олег продолжил:

— Ты, как-то напрягся, ты городской, что ли — говоришь, как-то?…

— Хм… Я, Олежек, княжеских кровей…, пажеский корпус окончил, многих интересных особ знал, Его Величество Императора Николая Александровича не раз видел, с Великими князьями знался… — давно это было…

— Да че-то совсем давненько! Ты что, правда, уже столько живешь?!

— А ты во мне хоть раз до этого кривду видел.

— Прости меня, просто…

— А и молчать лучше…

— И как же ты сюда то…

— Да вот повоевал на фронтах…, а потом после смерти Олега — сына Великого князя Константина Константиновича[12] — с которым мы дружны были…, в строю наши кони бок о бок стояли…, я дал клятву молиться за душу его. Вот так в монастырь Господь меня и привел…

— Так ты княжич, что ли?

— Именно… Застрели бы меня вместе с остальными послушниками и монахами в скиту, да игумен, прозорливо решил не мешкая, отправить нас на пожизненное послушание, к которому меня и Прошу готовил… Вот этот бор — и стал местом, где мы первую ночь провели… Как наяву все, что в скиту случится по утру с Прохором и видели, и как братия погибла, и как монастырь разорили, и гонения на церковь. Я проснулся еще засветло, голова легкая, чистая, а вокруг, будто Ангелы поют. Пролежав еще с полчаса, наслушался шорохов, звуков, чьего-то присутствия: то крылом кто-то взмахнет, то клювом о дерево постучит, то протопчет буквально над головой, то песню споет на древнем языке, а чудились и лязг оружия в битве, топот копыт, то под землей чьи-то стоны, то стрельба, и крики в ужасе гибели, то просьбы о молитвенной помощи, но только спокойно на душе было, пока не понял, что монашков то точно убивать будут. Вот тут я подскочил, рассказал другу Проше, что видел — он оказывается тоже самое. Не думая, рванули обратно, но успели только к остывшим уже телам, да и вовремя, наверное, приди раньше и нас бы сгубили. А так с крестьянами набожными вместе погребли святых мучеников, Царствия им Небесное, отслужили, что положено и разошлись на исполнение послушание. По сей день и служим.

Мы с ним, с Прошей то и годами могли не видеться…, а встречались…, сколько зла вокруг, да Господь хранил… Мы проходить то места будем, когда, я о них расскажу, что бы жутко не было — тут многое было. Кости слоями человеческие лежат, а иные на поверхности настолько белые, что аж слепят. Тут никогда и не хоронили, и нам запрет игумен на это поставил, не знаю почему. По нашему-то православному в землицу упокоевать нужно. Сказал: «Некуда вам зарывать будет, только костей накопаете — весь бор на них, а вот праздного интереса ради люд туда не пускайте!».

— И это и есть твое послушание?

— Нееет… Это только малая часть… Много здесь чудесного, что-то в тумане спрячешь, что-то под воду, что-то под снег, от чего-то взгляд отведешь путника, или напротив, привлечешь. А бывало, и пугать приходилось особенно настырных, чужих в чащу заводили, чтобы почувствовали и разглядели помимо своих пороков и Господа Бога в своем сердце. В таком страхе обреченности, Господь особенно ощущается, к примеру, как и в болезни тяжкой. Которые Бога призывали, конечно, спасали, а бесовских…, а эти сами конец свой быстро находили, здесь земля их не любит, до поры до времени держит, а потом в раз поглощает. Вот посмотришь со стороны, только стоял, вдруг, облачко тумана сквозь него прошло, всего-то моргнуть успеваешь, и исчез, только рюкзак и остается.

— Да неужели прямо так вот?…

— Еще увидишь. Здесь вот в бору-то падших ангелов нет, если только в самом человеке, и то хоронятся, но по краям соглядатаи сатаны только и ждут, кому предложить свои услуги, только их призовут, так они немедля и прибирают. Но Ангелы Божиих людей хранят! Тут только видится и чувствуется соответственное твоему духовному нутру и сердцу, а у провалившейся церкви, где вы до этого были, свершается акт приверженности: «Здесь только думка, а там уже выбор» — так игумен сказал об этих двух местах, Царствие ему Небесного!.. — Всем своим видом показав, что эта тема исчерпана, Никодим замолчал. Словно почувствовав настроение хозяина, «Михей» поднялся и медленно подошел к нему, отгородив своим могучим телом от остальных людей.

Огромная мохнатая голова опустилась на уровень руки «отшельника», словно положив ее на свой лоб, послышалось легкое урчание. Человек почесал макушку на необъятном черепе и ни слова не говоря, направился в чащу. Пес, встав, направился следом.

Через десять минут оба вернулись с хворостом и дровами, а через пять весело залепетал огонек в умело разведенном костерке.

— Чаек был бы кстати… — Олег все никак не мог «переварить» услышанное от старца и ляпнул первое, что пришло в голову. Никодим вошел в свое привычное молчаливое состояние и молча же вынул из рюкзака холщевые мешочки, передал один, кивком показывая, что именно это нужно заварить.

Все это время Роман то шел, то сидел в очень напряженном состоянии. Ему не нравилось присутствие странного старика, он по своему испорченному и почти погубленному бездуховностью человечеству, не мог поверить в его байки, мотивация присутствия старца вообще им никак не обосновывалась, и сам он, и его пес вызывали неприязнь и подозрение. Присутствовавший в нем дух постоянно вселял в разум Смысловского опасение, повелевая быть предельно осторожным. Сам же демон, если бы мы могли дать оценку его состоянию в этой местности, чувствовал себя весьма некомфортно на этой, можно сказать, нейтральной территории соединенных без границ двух миров…

Заварив в старый медный чайник травный сбор, Олег, внимательно посмотрел на гробовщика, тот сидел с закрытыми глазами, совершенно застыв, будто боясь пошевелиться. Присмотревшись, он понял, что глаза не закрыты, а зажмурены:

— Викторович, ты че? В глаз что-то попало?… — Не раскрывая век, тот показал рукой в сторону позади спрашивавшего. Повернувшись, проводник, начал шарить по всему окружавшему глазами, пока не напоролся на несколько колышущихся человеческих фигур в отблесках огня от костра.

Ему показалось забавными такие танцы, казалось, что это мужчины разговаривают с женщинами, причем это было очень явно и натурально. Прислушавшись, он различил даже голоса, правда, сразу потерял ощущение присутствия здесь остальных попутчиков. Суть разговоров сводилась к обсуждению людей, сидящих у огня. Олег поймал себя на мысли, быстро оказавшейся верной: это были три пары одних и тех же мужчины и женщины! Но одна пара была верующей в Бога, вторая явно язычники, третьи совершенные атеисты. Хотя они разговаривали одновременно, но он смог понять всех троих. Первые (мужчина, затем женщина):

— Добрые люди…, старец хранит нас, Господь никогда не ошибается, с Ним мы, как за каменной стеной, но зачем он привел с собой тьму?

— Свет мой, он никого не проводил, он только сопровождает. Тьма ищет жертвенник, но здесь ему не место. Раз они здесь, значит, Господу угодно. Не о чем беспокоиться — Господь управит!

— А второй? Тебе он видится, как и мне Божиим?

— Он еще не нашел себя, и Господь с ним, ты же видишь.

— Давай помолимся за всех, и за гибнущую душу особенно…

Вторые (мужчина, затем женщина):

— Надоел этот «венный» Распятому, наших богов не чтит, за бесов почитает…

— Нам с ним не совладать, а вот тот, что с ними, пахнущий падалью, в нем тот, которому мы поклоняемся — скоро будет жертва!..

— То-то порадуется наш князь! Может быть, помочь ему? Этот третий, что смотрит на нас, чем не жертва?

— Он не жертва, он не Богу свечка, ни черту кочерга, в нем нет цены, в виде жертвы… Вот если бы старца!

— Ты права, он — единственная достойная среди них жертва…

— Не думай о них, каждый здесь находит Истину о себе, но для одних она спасительна, а для других губительна — какой половинкой своего сердца желает найти, той и находит: злой — злое, доброй — доброе. Не будет этому одержимому здесь чести, нет здесь того, что он ищет. Эх! Прибавились б они все к нашим костям!

— Нет… Этого не допустят!

— Кто же?

— Ты знаешь…

— Но ведь бывали времена, когда допускали…

— На то была воля Иисуса Назорянина.

— Везде Он… Я не смогла даже вынести и слабого оттенка Его света на сороковой день после своей гибели…

— И не сможешь, и молиться Ему о тебе некому… Будь они все прокляты!

Третья пара (мужчина, затем женщина):

— Как мне надоело в этой клетке! Я не верил ни в Бога, ни в сатану, а эти…

— Ты же знаешь старика — он живет пред очами Божиими, ему все нипочем, и у него только один страх — упокоиться без покаяния…

— Так он и так всегда в покаянии…

— Господь любит его…

— Да, но он ищет замену…

— Как было просто жить, не зная Бога…

— Лучше было прожить сложнее совсем недолго — жизнь искорка…, чем сейчас и теперь всегда вот так в отчаянии: как ты не знал Бога, так и тебя теперь знать не хочет, хотя и видел! Постоянные скорби и жажда не утоляемая!

— Мы хоть не верили, а этот-то «темный», служит «падшему»!

— Хм… Не веря и, мы так же служили! Недалеко мы от него. Но он хоть болен, а мы то здоровы были, а теперь единственная возможность отвлечения от страданий, вот эти вот минуты здесь… Смотри-ка, перепугался-то только один, а этим двоим хоть бы что…

— Старик нас знает и слышит, а вот почему этот на нас так смотрит?…

— Какая разница, на все воля Господа? Был бы слышащий, попросил бы помолиться…

— Ты и помолиться? Хеее… хе хе хе! Может ты и прав — в этом, может быть и облегчение для нас… — ведь все, что нам нужно, что бы кто-то помолился за нас!..

— При жизни нужно было молиться… Если бы не делали другим, чего не хотели себе, может быть и милость нас не обошла стороной и без молитвы…

— Что бы каяться, нужно рассмотреть в себе, в чем именно… А так как ты говоришь, не каждый верующий в Христа поступал…

— Но ведь и мы в скорби сейчас, поскольку уже по грехам своим сами иной участи для себя выбрать не можем!..

Олег не сразу понял, о ком в каких случаях конкретно говорили эти пары. Ясность была только в отношении старца, после чего подозрения пропали во всем, что он рассказывал. Проводнику не понравилось, что кого-то из них называли «тьмой», но очень быстрое прояснение адресности этого обстоятельства, навело его мысли на объяснения такого определения в отношении Смысловского. Он сравнил с собой, вспомнил, что он сам не безгрешен, да и сам Роман сказал, что мать, возможно, направляла его сюда, ради спасения его же души — не сам ли он предположил, мол, что бы увидеть мерзость своей души, и узнать, что и как исправить. Да, настоящие хорошие люди умеют отшвыривать в сторону грязные подозрения, и искать хорошее, даже в очевидных мерзавцев — как вы меряете, так и вам отмерено будет!

Задай себе вопрос, дорогой читатель: «А чтобы изменилось, познай Олег прямо сейчас всю адскую жуткость планов этого человека? Пока ничего не начинает воплощаться, ничего и не считается доказанным, а потому остаётся все равно недосягаемым для сопротивления, поскольку, и представить подобную возможность нормальному человеку сложно…

«Какое же чудное это место! Видится такое и совсем не страшно!» — как только он это подумал, Роман открыл глаза, совсем не по-доброму сверкнувшие, и вперился взглядом в только разговаривавших. Демон, внутри него не мог проникнуть в мысли Олега, но он испытал воспроизведенное давление этих трех речей, очевидно повлиявших на Смысловского. Они и злой дух, и охваченный им человек, видели души, и слышали их разговоры, несколько отличающиеся от предназначенного для Олега тем, что конкретики в ожидаемой его вечной участи было больше и она была страшная своей объективностью.

Но если демон знал об этом, существовал в этом, не имел сомнений ни в одном сказанном слове, в Боге, Страшном Суде, гибели души и надо признаться, был испуган возможностью потерять свое влияние, то человек, лишь немного вздрогнул от ненадолго пришедшего понимания грозящего в вечности, но больше испугался потерять поддержку своего нынешнего сюзерена, поскольку с самой юности привык к ней, наработал навык зависимости от него, а потому уже долго отталкивался именно от этого, загрубил свою восприимчивость к любому добру, противился ему, не понимал, стал чуждым и даже лишним.

Читателю прекрасно известно о разности и непохожести людей, окружающих его настолько, что некоторые их свойства не поддаются ни пониманию и принятию. Есть среди них и такие, вызывающие открытую неприязнь и даже невозможность находиться с ними в одном помещении. Больные или находящиеся в признанной психиатрической норме, крайности наших характеристики могут быть настолько полярны, насколько несовместимы два магнита заряженные «плюсом» и «минусом», отталкивающие друг друга.

Но тут я затронул только человеческих характер, основа же происходящего со Смысловским, как ты понял, дорогой друг, лежит гораздо глубже, и что бы понять это, необходимо принять очевидность существования души, как самостийной, самодостаточной, вечной категории, вместе с сознанием, составляющим частичку общего замысла Бога, Которого та же придется принять и осознать с полной серьезностью, как и падшего ангела, отталкивая его настойчивость и искушения от себя, с его солдатами воинствующих духов злобы, которых ждет в вечности незавидная скорбная участь, которую они очень хотят разделить, с как можно большим числом чад Божиих, склоненных к отказу от своего Создателя…

Видя, что с гробовщиком происходит, что-то неординарное, проводник, постарался отвлечь, а заодно попробовать выяснить, что у него на уме:

— Викторыч, ну че ты снова застыл, будто приведение увидел?… Перекрестись и дело с концом. Прочитай «Отче Наш», знаешь наизусть то? Давай вместе, точно поможет: «Отче Наш иже еси на Небеси, да светится Имя Твое, ад приедет Царствие Твое, да будет воля Твоя…» … — Он не успел продолжить, как соискатель жертвенника подскочил, будто ошпаренный и кинулся, сначала в сторону «трех пар», но испугавшись столкновения с ними, поменяв направление, убежал в другую сторону.

Все это время Никодим сидел, глядя в звездное небо, перебирая простые деревянные самодельные четки, но теперь, посмотрев на опешившего Олега, произнес:

— Толи еще будет… Ты давно его знаешь? Зачем он здесь?

— Да нет…, вот попросил провести… Жертвенник какой-то ищет, что ли… Мама, типа попросила…

— Иии..

— А что иии… Он платит, я работаю…

— Уверен, что хорошее дело делаешь?

— Вот совсем не уверен…

— Иии…

— Ну отказать уже не могу…

— И не отказывай, но и глаз не спускай… От зла убежать нельзя, ему противостоять нужно…, только здесь не столько со злом борись, сколько душу человеческую спасай. Чужую спасешь и твою Господь достойно воспримет… С тобой пока побуду, вместе то легче… И вот что…

— Как скажешь, так и сделаю…

— Ну пока то наблюдай, и всегда молись: «Господи помилуй!»… Ты в бору то был уже…, знаю…

— Был…

— Ну так, сейчас не ради поиска, а ради…, вот взгляни в себя… Ты в колодец то песчаный, вряд ли заглянуть смог… Может быть и не нужно, здесь тебе возможность великая дана будет. А я за вами обоими присмотрю… Сейчас Рома вернется, поднимемся немного от воды — тут зябко будет и влажно уже через пару часов, а там и мошки поменьше, иии… сам увидишь, а что увидишь, мне поведаешь… Не только тебе, но и мне это важно… Здесь-то видел, чего, или все в пустую?

— Видел…

— Иии?…

— Да три пары из мужчины и женщины… Я так понял, что одни наши…, ну в смысле православные, вторые — язычники, стало быть, а третьи — атеисты…

— Ну и к кому ты проникся?

— Ну, наверное, к тем, кто за меня хотел молиться… Они, кстати, и за Романа хотели…

— Это тебе к тому, что бы ты через это понял: что в тебе, то к своему и потянется. Тут всем по-разному видится. Ты поглядывай на них, на кусты эти — они, может и ни на что путное не наведут, а может из твоей головы, что-то вытянут, может, на что-то натолкнут. Они ведь души уже умерших — зачем-то им Господь дал эту возможность, не все ж в месте скорби пребывать до Страшного Суда-то. Все, что видишь здесь, все это в твоей голове, другие того же не видят — у каждого свое. Многое отрывочно, страхи, желания, бойся явлений святых, ангелов, ни приведи Господь Бога во плоти узреть — сразу «Отче наш» читай — это нечистая сила, искушая, в прелесть ввести хочет! Проверить только одним образом можно — если явление исповедует Христа, значит оно от Бога, если нет — гони прочь, призывая Имя Спасителя! Я буду рядом…

Роман вернулся, когда мужчины переносили вещи выше, на самый верх холма. Отсюда видны были и болотце, расположенное чуть поодаль, и русло реки, и редкая березовая рощица, о которой у Олега сохранилось с момента первого посещения, не очень приятное воспоминание — ничего конкретного он не запомнил, только ощущение, чего-то жуткого. И сегодня он смотрел в сторону рощицы с некоторым опасением.

Роман, решив помочь, поднял мешок со снедью, и понес следом. Не доходя до нового лагеря несколько шагов, он заметил, что мужчины смотрят мимо него, что зародило моментально подозрения. Он быстро повернулся, ожидая увидеть что-то в отдалении, но столкнулся с огромной мордой, бесшумно следовавшего за ним след в след, «Михея». Смысловский отшатнулся, оступился и, споткнувшись о камень, упал на спину, успев прикрыться сверху мешком.

Собака, сделав еще два шага, оказалась ровно над ним, поравнявшись своей мордой с его лицом, нос к носу, и глядя в глаза, что даже со стороны выглядело страшно, слегка оскалилась, оголив огромные клыки. Гробовщик не был робкого десятка, но привыкнув поступать только рационально, предпочел выждать, понимая, что пес ничего не сделает без команды человека.

«Михей» аккуратно взял мешок в зубы, поднял, и проследовал дальше, будто ничего и не случилось. Следствием всей этой демонстрации силы было изменение планов Романа, вернувшегося с большим желанием разделаться со всеми попутчиками именно здесь. Он уже понял, что Никодим появился не зря, да и Олег, что-то заподозрил. Демон требовал от него действий, будто хотел просто много зла, совершенного руками поддавшегося ему человека, а не того, что было его на сегодня главой задачей — принесения себе жертвы чистой и безвинной.

Так всегда случается, зло всегда старается урвать, что-то прямо сейчас, лишь бы это что-то погубило душу, а лучше несколько. Случается, так, в виду понимания воинствующим духом злобы, отсутствия у себя возможности видения будущего, благодаря чему он прекрасно знает, что любым планам, как бы они не строились и не продумывались, далеко не всегда предначертано сбыться. Вот и торопится ухватить, хоть что-то, пока есть шанс, ведь человек существо мнительное, не стабильное, сомневающееся, даже такой, как Роман, может вдруг просветиться одним лучом или одной молитвой святого, и тогда, казавшийся таким преданным и совсем погибшим слуга, может стать раскаявшимся рабом Божиим.

Много раз это видел любой из падших ангелов, потому и толкал, хоть на что-то гибельное даже самых верных слуг своих, зная, что обстоятельства в созданном Богом мире всегда выстраиваются так, чтобы спасать души, а не губить их.

— Вставай, мил человек, и не имей сомнений — пес мой только так проверяет человека на доброе и злое в нем. Не серчай на стариков. Эта порода в миру живет лет десять, а мы с ним уже сорок знаемся. По человеческим меркам это лет двести, так что, что у него в голове только Господь знает. Факт — не одному Божиему чаду он ни беды, ни печали не принес.

— Дядь, так это он и заговорит скоро!

— А он и говорит, только не каждый понять может…

— А ты?

— А мы с ним взглядами… Ну ладно, хватит о пустом. Рома, ты ложись к огню ближе, а мы рядышком, ты у нас гость — тебе и почетное место. И вот…, еще что…, тут много что происходить может, запомните, что все это в вашем мозге твориться…

— Так уж и все…

— Почти все…, многое из настоящего, что с научной точки зрения объяснить можно, но много и чудного…, из необычного видимого в мистические картины превращается именно в ваших головах, причем у каждого по его духовной испорченности. Может быть, об этом и не стоило говорить, но пусть будет… — Внимательно и напряженно глядя на «отшельника», Смысловский понял, что его ожидает нечто, с чем он сам может и не справится. Его постоянно преследовали сомнения и страхи о том, что его демон может оставить, и что именно для гибели его и завели сюда. В такие минуты, он вспоминал о своей совести, да уже позабыл, где ее искать.

Какой-то слабый отзвук стонов его души, пытался обратить его к покаянию, но всплывающие призраки его вин перед Богом и людьми, быстро затмевались сыплющимися, как из рога изобилия, соблазнами, развратными помыслами, надеждой на возвращение прежнего, что давала ему мать в ежедневном приношении блудных возлияний языческому богу, прикрепившемуся к ее и его душам надежно и безвозвратно.

Воистину, любая страсть или порок способны своим могуществом погубить каждое благое начало, даже тогда, когда разум прекрасно понимает гибельность этого, уступая возможности воплощения греховной жажды в ее ублажении…

Сейчас, лежа на жесткой, но почему-то удобной подстилке, глядя в небо, наполненное звездами Ангелов Света, что говорило об их бесконечном числе и непререкаемом возвышении над падшими, когда-то равными им, созданиями, он очень приблизился к совершенному отчаянию своего положения, почувствовал полную оставленность своим сюзереном, который не в состоянии, как Господь и Ангел — Хранитель всегда находиться рядом с человеком. Еще бы чуть и слезы этого не только одержимого бесом, но совершенно больного с тяжелыми патологиями, существа, полились большими не каплями, а гроздьями, но не для того демон соблазняет, не для того приучает и приручает, чтобы вот так просто вернуть Создателю, стоящие на пороге самоуничтожения, души.

Это место созданное таким образом, чтобы души, разбитые в прах, лечись, а истлевшей совести возвращалась ее красота. Но одной волей Создателя могло бы это произойти только с теми, кого Бог лишил бы собственной воли и свободы. Человек же был создан именно со свободной волей, а потому даже здесь требовалось хотя бы немного высокого порыва к покаянию.

Мой читатель может сказать, мол, да что уж, Бог то мог быть милостив до конца, сделать и эту малость для человека, чтобы спасти его. Но как можно спасти человека, не желающего этого, ведь и выбивающийся из сил, захлебывающийся утопающий при приближении спасителя, хватается за него и карабкается, хотя бы ради одного вдоха. Господь оценивает и намерения, но если и их нет, то и оценить нечего!

А ведь Бог свел стези Романа с двумя людьми, способными помочь ему, сподобил с их помощью прийти в это место, где демоны не чувствуют себя уверенными, где даже падшая душа равна по силе их воздействию на себя, где работающий в особенных условиях сознание, не только оголяет ужас состояния человека падшего, но открывает и возможность раскаяния, которое, лишь при одном имеющемся порыве к нему, обязательно бы осуществилось, во втором шаге, которым, как я уже писал, могло стать приближение к «песчаному колодцу» провалившейся церкви.

Но этого человека ничего не сподвигло к хотя бы малому движению души: ни испуг от увиденного и прочувствованного у «песчаного колодца», ни души трех пар мужчин и женщин, с ужасом рассказавших ему об уже постигшей в вечности его участи, а каждый знает, что души усопших лгать не могут. Остановимся на этом немного подробнее.

Первая пара, как ты, друг мой, помнишь, была православной четой, представлявшей молитвенников, старавшихся, как и своим смиренным видом, так и смыслом сказанного дать понять человеку, что он грешен, и что единственный путь к осознанию своего состояния заключается в осознании своей временности в этом мире, когда решается его вечная участь, что кончина любого из живущих, отталкиваясь от этого понимания совсем близка, сколько бы лет прожить здесь не оставалось, что единственное средство к прощению — раскаяние, а к сопротивлению злу — молитва.

Вторая пара только и желала ублажить за счет пришедших сюда еще живущих людей беса, которому они поклонялись при жизни, надеясь тем самым облегчить, хоть на мгновение свои мучения, чем явно показывали алчность зла в приверженности идолопоклонства. Привлекательность зла в силе власти и возможности владения безграничного, но разве само наличие власти есть зло, подчиняющее себе «правителя»?! А ни человек ли, получивший в свои руки власть, использует его так, или иначе, совершая злое или богоугодное. Всем своим видом, эта пара, как бы говорила: «Покайтесь или ждет вас тоже, что постигло нас!».

Третьи, вешнее недоумевая над своей виной, теперь удивляются слепоте и глухоте пришедших сюда, взглянуть внутрь себя, но не готовых это сделать, а точнее и не желающих. Свое наказание они относят на свой счет, видя свою вину в отвержении Бога и заповедей его, не думавших о других, проживших по игом своего материального эгоизма, умерших навсегда, хотя и неожиданно продолжающих жить, после расставания со своими телами. Они не воинствующие атеисты, приносящие жертвы тем коммунистическим или подобным им идолам, потому они более спокойны и не поклоняются бесам, но ждут Страшного Суда не в радости, но в умеренной скорби. Своими речами они стараются принести покаяние, хотя душам усопшим нет в этом чести — молитвой за кого-то, могут они заслужить милость Божию, но прежде, чем душа, не знающая Бога, придет к этому, пройдут миллионы материальных век и неизвестно, сколько в вечности, не имеющей временных отметок.

Что происходит в этом бору — милость для обоих миров, ибо оба сливаются в нем без прослойки между друг другом — «смерти», соединяющей маленьким своим промежутком «предполагаемое здесь» с «очевидным там» …

Мы остановились на том, что Смысловский вот-вот был готов прийти к осмыслению своего гибельного духовного состояния, но бывший начеку враг рода человеческого, быстро развернувший состояние его души в свою сторону, занял его разум разжением худомыслия и самонадеяния…

Неожиданно Роман услышал, где-то в дали гул. Казалось, он приближается с определенной стороны, но взгляд навязчиво привлекался завибрировавшими звездами на небосводе. Звуковой и видео ряд постепенно совместились в волновом движении, то нарастая, то ослабевая в амплитуде увеличения своего воздействия. Гробовщик, боясь пошевелиться, еле нашел в себе силы, чтобы придвинуться к «Михею», обогревавшего своей массой все пространство около своей лежанки.

Глядя вверх и не в силах оторваться, человек не мог понять, то ли звезды расширялись, находясь на своих прежних орбитах, толи они увеличивались за счет приближения к Земле. Довольно быстро их пульсирующий свет, ставший лунно-белым, начал сливаться в сплошной щит, а точнее бронированную сферу, как будто находящихся в этом мире заперли от остальной Вселенной непроницаемым куполом. Голос «матери» внутри него, давно не слышимый, появившись так же неожиданно, как и вся небесная картина, призывал его к непререкаемому повиновению: «Сын мой, не главное наше с тобой возвращение к прежней нашей любви, люди всегда делают, что-либо ради более высоких целей. Сегодня у тебя нет ничего важнее того, ради чего я тебя родила. Наша любовь и ее физические перевоплощения были только подготовкой к сегодняшним дням, скоро придет жрец — ты видел его вчера, вместе вы сможете сделать невозможное для этого мира возможным. Не верь никому — в мире людей все перевернуто: добро — лишь то, что тебе приятно, что приносит наслаждение, что удовлетворяет твои желания и потребности — для этого каждый из нас и создан. Все это дает тот, кому ты должен принести жертву. Все злое — это все, что человеку трудно, не нравится, больно, приносит скорби, это то, что принес в этот мир Бог. И кто же после этого благодетель, кто любит нас больше, кто достойнее нашей жертвенности? С кем и в чем ты хочешь провести вечность? Разве может дать тебе в бесконечности наслаждение Тот, Кто при жизни попускал на тебя только скорби? Посмотри на наше прошлое, разве оно не прекрасно, разве не моя постель, разделенная с тобой, была для тебя желаннее всего остального, разве не меня ты любил больше всего мира, разве ни этого ты хочешь снова, что бы остаться подле меня навсегда?» — слова это оставались тяжелым гулом в голове, оседая плотно взамен вытесняемого ими.

Смысловскому стало жарко, он отодвинулся от пса, но продолжал гореть внутри, будто сам стал емкостью для брожения бражки. Он начал задыхаться, но увидев сгущающиеся тучи, почувствовал от них прохладный ветер, ощутил облегчение. Облака не были грозовыми, они не были похожи на обычные, видимые прежде, и они привлекали своей холодностью и тяжестью, будто должны вот-вот упасть. Затмив собой весь лунно-белый купол своей матовость, они начали рассыпаться, давя, как приближающийся, падающий с неба вулканический пепел.

Через мгновение гробовщик ощутил на своем лице мягкие холодные хлопья, то ли и снега, то ли замерзшего пепла, смешанного с раскрашенным углем. Проведя ладонью по лбу, собрав несколько, ощутил их твердость. Присмотревшись, он понял — это бриллианты. Тот же голос объяснил: «Все сокровища мира, как и эти будут твоими!». Драгоценные осадки усилились, падая уже не мягко и бесшумно, а как и положено, стукаясь о землю, друг о друга, подпрыгивая и скатываясь в его сторону. Жадность обуяла одержимого демоном человека, он вскочил, вытряхнул все съестные припасы из мешка и начал набивать его сверкающими камушками…

Олегу снился сон, хотя я бы назвал это прозорливым наставлением в виде притчи, привидевшимся в тонком сне: «Он лежал, придавленный, чем-то тяжелым, но визуально не определяемым, будто какая-то болезнь лишила его совершенно сил и подвижности, кончина вот-вот приближалась, ощущаемая им разрывами чего-то внутри. Непривычным внутренним зрением Олег видел эфемерную плоть своей души, пытающуюся оторваться от его тела. Делая усилие за усилием, оно лишь немного приподнявшись над ним, возвращалось под своей тяжестью обратно. Чувствуя, что время для полного отторжения остается мало, он понимал, что если это не получится, то произойдет нечто страшное. Послышалось, чье-то тяжелое дыхание, сопровождавшееся громкой поступью большого животного, явно спешившего в эту сторону. Человек с трудом повернул голову и увидел изо всех сил бегущего «Михея». Издали он говорил несвойственным его голосом молодого человека, нечто среднее между женским и мужским, очень мощным и без промежутков для вдохов:

— Я спешу, и ты готовься… Душа, я подниму тебя… — Сказав это, он сделал мощный рывок, закончившийся прыжком, но без приземления. Существо зависло, начав вибрируя видоизменяться. Через мгновение мощный пучок света, сквозь который просвечивались очертания подобия крыльев и лика Ангела, обнял Олега и начал тянуть вверх:

— Ты тяжел и совсем притянут землей — такое бывает у нераскаянных душ! Вспоминай свои грехи, в скорби от своих страстей, прокляни свои пороки, иначе у нас ничего не получится… — Олег понял, что нужно отбросить страх, накапливаемый происходящим, перестать думать о наступающей кончине, и обратить свои мысли к будущему, куда, не столько нужно стремиться, сколько готовиться.

— Торопись, если ты не успеешь покаяться, то уже не сможешь никогда!

— А как я пойму, что что-то получается?

— Каждый раскаянный грех будет ознаменован падающей звездой с небосвода, которая спалит его при соприкосновении с твоей душой. Ты почувствуешь боль, равную той, что бывает, когда у тебя вырвали волос… Начинай вспоминать, призывая в помощь совесть… — Первое, что Олег вспомнил, было мучение стыдом, после первого обмана. Еще в детстве, выпросил у матери деньги на что-то важное, он потратил их на мороженное, после сказав, что у него украли. Оказалось, что вместо того, чтобы купить себе лекарства, она позаботилась о нем — волна стыда прокатилась по его телу, задев, какую-то выпуклость. Тут же с небосвода сорвалась звезда и с шумом устремилась на него. Испугавшись, он хотел уклониться, но Ангел сильно сжал его, не позволив и пошевелиться.

Олег почувствовал укол, отозвавшийся небольшим облегчением и некоторым отрывом от земли тела.

— Вот видишь, я уже смог оторвать тебе от земли, дерзай! Господи! Дай рабу Твоему Олегу пред кончиною покаяние!.. — После этой молитвы своего небесного защитника начали вспоминаться другие случая. Один за другим они возобновляли душевную боль, причиняемую стыдом, раз от раза промежутки между раскаяниями за поступки уменьшались, очень быстро кающийся, словно захваченный потоком, начал вспоминать согрешения несколькими, затем десятками, скоро добравшись до страстей, уже не мог сдержаться, выплескивая все открывающиеся и открывающиеся, казалось бы, спрятавшиеся и затаившиеся в самых дальних уголках сознания и памяти.

Жгло все тело, душа полыхала изнутри, Ангел воздымал его все быстрее и быстрее в высь, пока все звезды разом не устремились на обоих и достигнув цели, произвели ярчайшую вспышку, позволившую парить на равных обоим. Непрекращающиеся голоса, слившиеся в изумляющее слух многоголосие, охватили все его сознание с восторгом благодати, почувствовалось невероятное облегчение, сопровождавшее чем-то непривычным, ибо плоти уже не было. Душа человека обратилась в изумлении к Ангелу:

— Так, что это были за звезды?

— Так Господь показывает праведникам сколь бесконечно в Его Царствии Ангелов и святых, а грешникам — сколько у них грехов, которые они могут сжечь раскаявшись.

— А если кто-то видит в этом только небесные тела планет и звезд?

— Если он видит только это, не замечая ничего Божеского, то возможно и Господь его не заметит!»…

И Роман, и Олег проснулись одновременно, Никодим разбудил обоих за полчаса до полуночи. Это было самым подходящим временем для того, чтобы двинуться дальше. Демянский бор не такой большой, что бы нельзя было пройти его за два — три часа насквозь. Правда, так рассуждать может человек никогда не бывавший в нем. Это место — пересечение не только двух миров и исторический событий, выходящих на поверхность, где они имеют возможность смешаться.

Здесь на суках высохших деревьев можно найти не только висящую пробитую осколком каску солдата Вермахта времен Второй мировой войны, но и пробитый боевым топором русского ратника шолом татарского воина, проржавленный обоюдоострый меч витязя из дружины Великого князя Александра Невского, утерянный в тринадцатом веке может лежать рядом с выдавленным из болота клинком польского «летучего гусара», погибшего от руки разъяренного крестьянина в «смутное время» начала семнадцатого века, когда полчища поляков и шведов рванулись на эти земли в поисках добычи. Как не странно, но эта земля одинаково хранила кости всех воинов, погибших на ней, а преимущественно, здесь видели свою кончину именно воины, идеально выбеленные временем и здешним климатом. Защитники и захватчики не имели разницы пред лицом смотрящих на них, грудами валяющиеся в разных местах, будто специально привлекающих к себе внимание ради одной цели: молитесь за души наши и не забывайте о своей!

В лунном свете души эти, будто возвращались к местам своего упокоения, часто они мерещились созерцающими свои не погребенные останки или без эмоционально взирающими друг на друга: победитель на побежденного, но потом кем-то сраженный, стоящие в одном строю, лежащие в ранах на одних носилках, и одновременно расставшиеся со своими душами, утонувшие в разные исторические времена в одних и тех же болотах, замерзшие в вихрях снежных бурь, утонувших в реке под грузом собственной брони и доспехов, утянувших их на дно, и так и лежащих телом на теле — мир праху вашему и спасения вашим душам!..

Три человека и огромного размера собака спустились с холма, подножье которого по-прежнему охраняли шесть фигур, навечно прикованных к этому месту, но далеко не всем открывающиеся. Сейчас они застыли в позах, как говорят скульпторы, изображавших движение. Каждый устремлялся в свою сторону. Загадочные переплетения стволов, ветвей, лиан, пускающих свои гибкие тела поверх чужих, мох, закрепившийся в промежутках, где накопилось немного земли и сгнившей листвы, что послужило прекрасной почвой для его роста, создавали причудливые формы, точно повторявшие человеческие тела. Чудность и особый надзор Господа Бога за этим местом, оживлял не только их, но все окружавшее бор вместе с его наполнением.

Глядя на три пары и произведенное ими впечатление на двоих своих попутчиков, Никодим произнес чуть слышно:

— Игумен, Царствие ему Небесного, когда-то любил повторять, что место это Господь создал для спасение последних православный чад своих, в последние времена, чудно напитав его не только чистейшей и целебной водой, многими плодами рек, озер и полей, коих здесь не счесть, но и лесами, скрывающими живность, хранящими первозданную правду, берегущими зерцала истины типа этого бора, где каждый сможет с верными Богу мыслями прийти и очиститься, отделив предварительно в себе плевы от зерен, дабы уничтожив одни, сохранить другие.

— Давно хотел, дядь, поинтересоваться: ведь, если Господь бережет эти места, вы-то зачем?

— Мы-то… Он-то места блюдет, а мы тех, кто сюда ради праздного интереса приходит. Эти места для святых и праведных — их они хранят и хранить будут, а вот несущих сюда блуд, разврат, «Содом и Гоморру» в грехах и страстях погрязших — эти места, когда вытесняют, а когда расплющивают словно камень, упавший на плод. Вот, чтобы не погиб грешник, но по возможности опомнился, а «камень» тот прошел через него, как в воду ухнул, мы и поставлены. Кто выбор ко злу сделал окончательный, Господь то ведает, тому здесь при отсутствии на него планов Проведения Божия, карачун приходит, а кого еще спасти можно, пусть еще и не опомнившегося, Господь нам велит собирать, как зайцев деду Мазаю, и выводить туда, где предназначено им предстать пред милостью Создателя в скорби ли, искушении ли, испытании ли, счастье ли или достатке, то Господу ведомо…

— Так и хочется спросить о себе?

— О тебе все, как и о каждом, Богом давно все решено, но только вот миру еще ничего не известно… Иди себе — еще повыбираешь, только не ошибайся…

Дорога дальше лежала по бережку, то и дело виляющей речки. Через час продирания сквозь дебри, не ведомо как путники оказались на другой её стороне и имели возможность рассмотреть «шестерых» сзади, но только они присмотрелись, как эти существа развернулись к ним своими лицами, и ввели двоих, не готовых к такому повороту событий путников, в исступленный ужас.

— Дядь…, ааа…, ддддядь… ааа это нормально?

— Что именно, Олежек?

— Ну вот мы час бродили, и реку не переходили, а вот на другом берегу оказались?

— А что человеку невозможно — возможно Богу…

— Аааа… вот эти развернулись и на нас смотрят!

— Тебе ж не жаль, пущай смотрят…

— Но это же все странно…

— Да нет же! Это мир, привычный нам должен быть странен с точки зрения мира, созданного Богом. Люди настолько изменили первозданность его, что теперь обычное и нормальное чудесами кажется… Вы ведь и духов видеть не умеете! А раньше с ними и говорить каждый мог…

— Страшно, что-то…

— Не боись! Вот тут вот…, вот прямо на этом вот бережку, видишь, как ровно здесь и со всех сторон прикрыто деревьями…, сюда вот, когда война последняя была, занесло советских десантников, им нужно было в кольцо фашистов взять, да командование плохо все продумало и их, как на съедение волкам бросили — почти все в своей русской земле брошенные и остались… Так вот…, вот здесь был госпиталь под открытым небом, в нескольких наспех вырытых землянках делали операции «на коленках»…, а потом…, а после, кто не упокоился от мороза и ран, эсэсовцы добили… Никто тела тогда не закапывал, и после войны и не до того было. Мало, кто за упокой их душ молился…, Господь — вот так и велел оставить, ради просыпания совести живущих.

Бывает, мы пускаем сюда отряды поисковиков, они что-то делают, но все останки невозможно достать, отпевать прямо здесь нужно… вот, как туман спадет, и два света заходящей луны и восходящего солнца на омытые росой кости попадут, так они все и проявятся… вот тогда, говорит Господь, и читай литию…

На этом берегу реки, холма не было, да он был и существенно ниже, но почему-то именно здесь и выкопали блиндажи и землянки, сегодня обрушенные, погребшие под собой погибший воинов не в бою, но добитых раненными. Так и лежали некоторые крест-накрест с закрывавшими их своими телами медсестрами и врачами от пуль карателей. Земляночки эти совсем чуть возвышались небольшими курганчиками, покрытые густо растущими голубенькими цветочками, светящимися даже ночью.

Мужчины разместились посередине четырех таких, превратившихся в курганы, строений, удачно прикрывавших их от прохладного ветерка, да и стенки возвышений отражая свет и тепло от костра, создавали некое подобие микроклимата, который сразу понравился «Михею», моментально завалившегося на спину и прижавшего к необъятному животу огромные мохнатые лапы. Подошедший к нему Никодим, улыбнулся, и как бы про себя, но все же тихо вслух, произнес:

— Вот негодник, ведь пост же, а ты все об удовольствии… — В ответ послышалось только легкое урчание, на что «отшельник» ответил:

— Ну ладно, Бог с тобой… — И начал чесать собачье пузо, явно доставляя много удовольствия своему другу и единомышленнику.

Так продолжалось недолго, пока не закипел на костре чайник для заварки кофе. Через пятнадцать минут, согревшись горячим напитком, все опять улеглись до шести часов на отдых.

Смысловскому сразу не засыпалось, он ворочался гонимый демоном по своей памяти и воображению в поисках нечистот, сразу возводимых им в ранг заслуг и верха блаженств, в нетерпеливом ожидании утра, когда он гробовщик сможет, увидев это место, осознать то ли оно или снова не подходящее. «Где же приносить жертву, как ни в месте стольких страданий и смертей?!» — думалось ему, но бес явно был не доволен этим бором, ему вообще здесь было не уютно, поскольку он был обезврежен и заперт в душе несчастного своего слуги самим покровительством Христа. Когда терпение подошло к концу, не в силах больше ждать, Роман поднялся с подстилки и сел, уперевшись локтями в колени, сразу неожиданно почувствовав со всех сторон движение.

Он словно попал в другой мир. Окружавшее его напоминало лесную кузнецу, но только с горнилом и поддувалом с отсутствовавшими наковальнями и самими кузнецами. В каждой из землянок и блиндажей происходило необъяснимое действо. Необъяснимо начавшим проникающим сквозь земляные крыши, своим взглядом, он наблюдал за пылающими угольями в горниле, поддувало, раздуваемое с помощью своих мехов, резко сжималось, выбрасывая вихрь в центр разгоравшегося все сильнее очага, когда достигалась максимальная температура, сверху земляного потолка, будто неожиданно протекшего, срывался поток грязной воды, смешанной с вонючими нечистотами, что порождало коричневато-серый густой пар. Поддувало меняло угол, раздувалось и сжималось на сей раз медленно и осторожно, что создавало вихревой поток, врывавшийся в самую гущу испарений, формировавший в этом облачке, какой-то силуэт, почти сразу начинавший двигаться и существовать самостоятельно, направляясь ко выходу.

Уже на воздухе эти газообразные существа, страшные и неприятные по своему виду, сбивались в кучу. Когда их набиралось восемнадцать, они строились в три колонны по шесть и устремлялись в сторону, почему-то горящего, но несгораемого большого куста, расположенного на самом верху холма на другом берегу, там, где путники еще недавно устраивали лагерь.

Подбираясь к реке, эти твари начинали скрипеть, визжать, изгибаться, шипеть. Было видно и невооруженным взглядом, что они ненавидят «купину огненную», и единственно желают противостоять ей. У самого берега они в нерешительности останавливались, напрягались, как пред броском, но стоило первому ступить в воду, как от куста отделялось соответствующее количество языков пламени, и выстреливались в их сторону. Пламень охватывал все их воздушное тела, будто то был горящий газ, искрясь и, переплавляясь, они превращались в пожухлую, медленно тлеющую, падающую в воду листву.

Течение менялось и уносило испепелившуюся гниль влево относительно горящего куста — в сторону «распятого» нераскаянного разбойника, как сказал бы евангелист, увидевший такое зрелище.

Так продолжалось до тех пор, пока совсем не вышедший из себя Смысловский не подскочил в страшном гневе и не бросился в сторону «Купины», расталкивая призрачные силуэты. Оттолкнувшись от берега, он уже почти перелетев на тот берег, паря над водой, принял в себя язык пламени, прожегший его насквозь и отбросивший на самую середину реки, куда он плюхнулся в страхе и ужасе, и как камень не пошел ко дну, проваливаясь сквозь груды костей и остатков, покоившихся по всей длине русла.

Тонул он бесконечно, словно именно в этом месте была Тихоокеанская Марианская впадина, а река стала океаном, и падал бы еще глубже, если бы его не обхватила та самая русалка, что утащила его на дно озера в Острешно.

Хвостатая барышня начала бить его хвостом по лицу, а руками в блестящей чешуе, закрывать глаза и рот, которыми он до этого, почему-то мог дышать. Уже совсем задыхаясь, Роман, будто надувшись изнутри воздухом, устремился к поверхности и вылетев, как поплавок, на поверхность, проснулся, лежавшим в прежней позе.

Напротив его лица оказалась огромная морда «Михея» с печальными недобро глядящими глазами, с его шкуры скатывались огромные капли влаги, уже намочившие одежду человека, по языку, болтавшемуся сбоку большой полуоткрытой пасти, он понял, что это шершавая штука его только что лизала, благодаря чему он и очнулся.

Гробовщик так и не понял, был это сон или пес действительно вынул его из реки, а и думать не получалось, поскольку в его разуме и стучащих висках в голове громыхал только один «мамин» голос, требующий убить это проклятое животное. Не в состоянии пошелохнуться, Смысловский начал ругаться и богохульствовать, на что собака повернула голову к костру и взяла зубами горящее палено за еще не охваченный огнем конец, отпрыгнула в сторону и процедив сквозь зубы: «Ты весь в бензине — хорошая будет жертва!» — бросила на него горящий кусок дерева, от чего тот вспыхнул сразу весь и заорал еще пуще. Именно сейчас он и проснулся понастоящему, опирающимся спиной об обжигающую земляную стенку блиндажа, где еще раздувалось горнило.

Строй призраков-бесов снова подходил к берегу, из «Купины» опять отделились и устремись на них языки пламени, но видел это, похоже, он один, не в состоянии не остановить, ни понять происходящее. В отчаянии и страхе он заснул, так и не осознав, что в этой притче была показана его кончина и перспективы после нее…

Олег спал, как ребенок, пока не почувствовал онемение своей руки. Проснувшись, он обнаружил на ней лапу «Михея». Осторожно вытащив, чтобы не разбудить пса, он приподнялся, чтобы взглянуть на реку и неожиданно увидел, сначала, большой костер на верху холма, но присмотревшись рассмотрел огромный горящий куст, почему-то не сгорающий: «Неопалимая купина?! Господи помилуй!» — только подумав так, проводник обратил внимание на блиндажи и землянки, будто дышавшие, сначала немного раздуваясь, затем сжимаясь, выдавливающие из себя по небольшому облачку, то ли полупрозрачного чистого пара, то ли совершенно белого тумана. Так четверо облачков сходились в строй попарно, принимая за это время очертание схожие с силуэтами раненных солдат, что виделось ему безошибочно. Тела и производимые ими движения находились в зависимости от ранений: раненные в ноги хромали; раненые в верхние конечности, болтающиеся, как плети, поддерживали первых плечами; имевшие ранения в полость живота сжимали свои тела, передвигались скорчившись в три погибели, опираясь на способных помогать; раненых в головы, словно бессознательно, пошатываясь, раскоординировано направлялись к реке, некоторых несли лежачими на носилках, плывших по воздуху.

Стонов слышно не было, только долгий, тягучий распев без слов, схожий с «Господи помилуй». Некоторые падали, их подымали, не оставляя никого, поднимали на руки и несли. Не выдержав этого зрелища долго, Олег захотел броситься помогать, но испугался, понимая, что это скорее призраки, нежели живые существа, нуждающиеся в его помощи, перекрестившись сам и наложив крестное знаменье на строй, глядя на «горящую купину», он затянул «Отче наш», сразу услышав голоса, подпевающие ему.

Сколько это продолжалось никто не знает, но устав и упав на колени в низком поклоне, мужчина, уткнувшись лицом в землю, пробыл так минуту не больше, а подняв лицо, увидел вместо купины первые лучи восходящего солнца. Тут проснулись и остальные.

Не имея сил терпеть, Олег обратился к «отшельнику»:

— Дядь, а дядь…

— Ну ты как ребенок… Что случилось?…

— Сон мне был, то есть не сон…, как бы наяву все… — Никодим, посмотрев на него, затем на гробовщика и заметив, что и у того тоже что-то произошло, поинтересовался у последнего:

— Нууу… а ты видел чего?

— Я! Я-то…, да нет, что вы…

— Странно, я еще ни одного не встречал здесь, кто без видения бы остался, если соврал, то в погибель себе! Ну да Господь знает каждого… Пойдем…, вон… к речке умоемся, заодно и поговорим… — Рассказав все подробно, Олег взглянул настороженно на старца. Тот, не меняя позы задал только один вопрос:

— Когда эти…, раненные в воду входили, их куда-то относило — по левую сторону или по правую, относительно «купины»…, ну если Голгофу иметь в виду: к благоразумному разбойнику или к хулящему Христа?

— Ну так… к благоразумному… Точно, точно… вон туда…

— Стало быть — это спасенные души даны были тебе в попутчики и все слава Богу. А вот, если бы в другую сторону, то на краю гибели такой стоит… — Тут он обернулся в сторону Смысловского и добавил:

— Не это ли он скрывает? Как бы с собой еще кого не утащил… Ох, мало у меня времени, а выбирать сменщика себе нужно, могу не успеть злобу эту остановить…

— А я?

— Ты хороший парень, но если бы ты был тот самый, то я бы понял, что нужно делать, а ты вишь на колени пал и к Господу побоялся приблизиться — ведь куст-то, горящий…, помнишь, что ль, Моисею явлен был такой же…, но тут чудо на чудо, не удивляйся…

— А что ж надо было?

— Кто избран, тот поймет…

Скоро троица, сопровождаемая большим псом, направлялась вдоль берега в центр бора. Смыслов-ский, находившийся в перевозбужденном состоянии, с красными глазами, совершенно посеревший лицом, начал приставать то к одному, то ко второму с вопросами о жертвеннике. Его несдержанность и уже совсем неприкрытость выдавала «отшельнику» скрытую личину демона. Теперь он знал, куда нужно вести и перед, чем представить его, в надежде, что спасется.

Они не остановились ни на костях, внезапно начавших играть в лучах восходящего Солнца капельками росы и одновременно отсвечивая еще не зашедшей Луной, и своими переливами, будто стенавших «Молите Бога о нас!»; ни у поворота реки, после которого вода в ней, почему-то ненадолго окрашивалась в цвет крови; ни даже у прямо на их глазах провалившейся стенки кургана, через провал чего в глубине насыпи виднелись блистающие сокровища.

Никто не спрашивал «хранителя», куда он их ведет — каждый из его попутчиков, полагаясь на его опыт и интуицию, следовал за ним, с готовностью сгинуть, правда, с одной маленькой оговоркой: каждый за свое.

Наконец, подойдя к краю небольшой опушки, старец взглянул на открывшееся небо и прошел вдоль дерев несколько шагов, развернулся к центру и опустившись на колени, кивком головы велел сделать то же самое остальным двум. Повторил только Олег, Роман оставался стоять, как вкопанный, со страхом глядя на несколько деревьев, растущих вместе, очень плотно друг к другу, явно, что-то закрывавших собой.

Гробовщик попытался попятиться, но сзади его в спину подтолкнул своей шарообразной огромной головой пес. Смысловский споткнулся и упал ничком, но, не коснувшись земли, отскочил обратно, как бывает у детской игрушки неваляшки. Увидев это, Никодим, быстро наложив на себя крестное знамение, крикнул:

— Говори, как я! Во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Отрицаюся тебя сатана, гордыни твоей и служению твоему! Сочетаюся Тебе Христе! Во Имя отца и Сына и Святага Духа. Аминь!.. — Два пучка яркого света с самых первых моментов начавших пульсировать из центра, заслоненного деревьями, вырвались в сторону стоявших на коленях, и осиял их Свет очищающий… Такой же ударил в грудь молчавшего Романа, отшвырнув его, сквозь кусты на несколько метров назад, где он задымился, будто только после удара молнии…

СОВЕТЫ И ЗАПРЕТЫ

Как только все закончилось, «отшельник» кинулся к упавшему, крикнув через плечо Олега:

— Копай-ка неглубокую траншейку… — Через пять минут Смысловский был закопан в землю с оставлением на поверхности только одного лица.

— Может так отойдет… Так после ударом молнии делают… Посмотрим выбило из него демона…

— Демона?!

— Да, брат мой, с большим злом мы столкнулись, с древним…, от того он и ищет жертвенник, а того не знает, что он совсем недалеко от сель, на горе «Ореховне»… Там валун, в древние времена его жрецы языческие на самый верх затащили, у него молились Яриле на восходе солнца, а ан закате, уже другому идолу детей в жертву и приносили — целое капище было там!.. Много на этом холме замучено, да князь святой равноапостольный Владимир помог этому дьявольскому делу исправиться, пусть, где-то и силой — по другому-то никак. Ишь ты снова нечисть повылезала! Эх жаль он и слова молвить из молитовки не успел…, или не сдержался умышлено! Смысловский был без сознания, но вот ушибленный бес, распластавшийся рядом, все слышал. Войти он ни в кого пока не мог, в бессознательную плоть и войти невозможно — разум отключен, а остатки души, хоть и с прикрепленными к ней страстями и мерзостями, а все ж Бога то после такого, испугались…

— Дядь Никодим, а что это там…, ну откуда свет воссиял то?

— Это Игнач Крест…

— Так он вроде бы у Валдая, там же у Яжелбиц и памятник недавно поставили — я сам видел…

— Памятник — это хорошо! Бери-ка хлысты, давай носилки делать, надо этого… успеть из бора вытащить, не успеем вовремя — душа вон, а то и еще хуже — сожжет ее демон, если раньше него опомнится… — Олег даже испугался обыденной интонации, будто старец говорил о, часто в его жизни случавшемся, событии.

— Не дрефь…, хоть и правду говорю! Не успеем, Господь спросит, а ответить не чем! Так вот…, памятник — это хорошо, байки, былины то же здорово. Но вот ты сам то знаешь, что это за речушка течет, ведь она, если ты заметил, только в бору то и протекает?

— И то правда, дядь… И что же за река-то?

— А та же Явонь…

— Как так может быть? Я ее вдоль и поперек прошел, но на бор так и не наткнулся…

— И не наткнешься… Крепче вяжи! И этого нехристя тоже привязывай…

— А его то зачем?

— Где плоть там и душа — уйдет от нас, уже не воротим!

— Что-то страшно мне!

— Ничего тебе бес не сделает, если сам не позволишь, понял?!

— А как не позволить то?

— Господь с тобой — это помни! Найти внутри себя Бога, вцепись и держись… Ну молись, конечно… Так вот… Явонь это… — это рукав ее, под землей в сторону уходящий, и затем так же впадающий. Не простая это река! Ты вот знаешь, что все реки привалдайские тянутся к Селигеру, а эта вот к Ильменю?

— А как же так?

— А вот так… Если верить легенде, а ведь в каждой то правда-то есть! Илья Муромец попросил повернуться ее вспять, чтобы грамотку отнести Василию Буслаеву, что б тот хранил и стерег поля и дубравы русские…, ни какие-нибудь там, а именно русские! А знаешь, зачем Илюша сюда прибыл-то?

— Нееет..

— То-то… Легенда говорит, чтобы водицы испить из животворного ключа… Вон посмотри на «Михея» — вот он испил из него, и сорок лет как молодой скачет, я вот, Проша тот же… А Илюша то не нашел водицы видать, значит Господь его к Себе прибрал в монастыре Киево-Печерском…, дааа…, не нашел, или не захотел найти — устал он здесь, к Богу хотел поскорее, и Господь позволил! Давай-ка, выкапывай, Господь милостив, чай уберег…

— А почему здесь Игнач Крест-то?

— Да кресты, рОдный ты мой, на развилках, важных местах дорог, на переволоках, бродах, ставились с одной целью указать путнику направление и сторону света, а заодно натолкнуть на мысль — нужно ли ему сюда, или в другое место, а то и вовсе от ворот поворот… Это на обычной земле так… Вот татары не к этому, что мы силушку только что испытали, а к тому, что ты говоришь у Яжебниц стоит и попали, да только любой крест связан с другим, и все с этим. Видал, как Ромку стебануло? Вот так и басурманов тех «просветило». Увидев этот свет и Батый, просветлел разумом — очень неглупый человек был…, что нигде такого сопротивления не встречал и сколько войска своего потеряно с русичами быстро уразумел, увидел силу Бога православного, в каждом воине тогда жившего, и решил: «Преклониться не преклонюсь, а уважить — уважу!».

Тяжек был его обратный путь в орду, ни одной существенной победы не было, даже малый Козельск и тот несколько недель сопротивлялся, хотя до разворота у Креста Торжок пал, но живым Батый вернулся. Дальше другая история открывается. А ведь знаешь ты, что Новгород Великий самым могущественным и богатым город русским был тогда, да и до этого задолго он Руси голова и после много, пока не разорил его сначала Иван Третий, а потом и Иван Четвертый?

— А как же Киев?

— Киев не долго побыл великим и то, не величественнее Великого Новгорода, это гордыня летописца сказалась на знании потомков. Уже в двенадцатом веке от Киева только маленькая столица маленького русского княжества осталась. Долго он потом возрождался, но великим снова так и не стал. Да и Гостомысл Рюрика не в Киев приглашал, а в свое государство, управляемое вечем, когда великий люд, зазнавшись к единому мнению, уже разучился приходить, а Киев тогда только начал быть! Через два года после ухода Батыя Великий святой князь Александр Невский в 1240 году с новгородцами шведов одолели, одни, без помощи остальной Руси, а еще через два года и тевтонцев на Ладожском озере…

— Так, а этот то Крест?

— Хм… Как постовые на дорогах стояли — такие же в основном деревянные, и тот деревянный был, и все сгинули почти от неверия потом народ охватившего, а этот…, этот я только раз видел и то лишь частицу, тут центр самого смыкания двух миров, а где ж еще, как не в самом оплоте Божией Земли то быть! Евреи от своего отказались, а мы не откажемся, потому для нас именно здесь «Земля обетованная», для русичей воля важнее всего, но не тела, а духа. Запад этого, да и весь мир не поймет никогда, потому и боятся! А мы и взаперти вольные пред Богом! Этот крест всегда освещает эту землю, но не найти его никому, только «хранители» знают, как найти, даже попавшему в бор, не найти его без особенной молитвы…

— Ну я же место видел, значит найду… Да вон она опушка то…

— Ну пойди, пойди… — Через пять минут Олег вернулся с удивленным, даже испуганным выражением лица:

— Дядь, нет его там…

— Ну «нет» и суда нет… Перекрестись и восславь Бога, не нужен тебе боле этот Крест — о своем помни и неси! Вот восстановить бы все кресты, когда-то на дорогах стоявшие вместе с верой, так не один ворог не прошел бы — какое это оружие от зла, сам видел… Но без Бога вы только и можете, что перекресток в асфальт закатать! Раньше шведы, тевтонцы, татаро-монголы, германцы, «двенадцать языков» землю нашу пытались топтать, а сейчас безбожники все поганят безбоязненно, вот и прячется благодать то от них.

— Дядь Никодим, а где ж источник то жизни?

— А река эта и есть он…

— То есть, если я испью водицы, то как и ты жить долго буду?

— Для того, чтобы испить нужно верить, тогда Господь сам поднесет Свое Своему…

— Ну вот же течет…

— Течет то оно течет, только пить нужно с правого берега, стоя лицом на восток…

— А правый это какой?

— Говорю ж, лицом на восток…, только ты…, поди помнишь, как мы шли вчера по одному берегу, а попали на другой, не переходя реку… Это река жизни! Жизнь твоя течет и правый и левый берег — все ее, потому и испить ты сможешь если жизнь твоя потечет по стезе, угодной Богу… А ежели чуть в стороне окажешься — не испьёшь…

— А если прямо сейчас? Вот же река…

— А ты уверен, что нет в тебе и малой червоточен-ки?

— Так Свет с Игнач Креста очистил, ты ж сам сказал…

— Сказал…, да только человеку испачкаться, как моргнуть…

Носилки положили на спину «Михея», совсем их не почувствовавшего, но все равно сморщившегося, а Олег подбежал к берегу и хотел было зачерпнуть воды, но подумав, поинтересовался:

— Дядь, а это правый берег?

— А ты, как думаешь?

— Ну восток…

— На другой тебе надо…

— А я в брод…

— Ваааляяяй… — Олег, засучив штанины, сделал шаг и провалился в бездонье. Вода вытолкнула его, и он поплыл. Течение снесло метров на пятьдесят, но он выбрался на берег и хотел было здесь испить водицы, но решив посмотреть, сначала, попутчиков, повернулся и столбенел — они были, словно никуда и не девались, на том же месте, даже поз не поменяли, тихо беседуя — собака с «отшельником»…, на том же берегу…, что и он.

— Дядь, как так?!

— А что случилось?

— Я переплыл, а остался на том же берегу!

— Так ты молитовку не читал.

— А какую?

— «Отче Наш»…

— А прочту получится?

— Прочтешь — получится… — Все повторилось, но ничего не поменялось. Снова собака беседовала с человеком в тех же позах и теми же словами, хотя на то, что собака говорила по-человечески Олег даже внимание не обратил.

— Дядь, а сейчас че?

— А все-то же!

— Ну я ж читал…

— Значит так читал… Богу молись, а не губами перебирай, сердцем молись, а е о другом думай!.. — Раз от раза повторялось то же самое, Олег выбился из сил, перестал замечать чудность положения, уже не удивлялся, что все время оказывается на одном и том же берегу, хотя точно переплывает на другой.

— Дядь!

— Ты еще не устал?

— Ну что не так? Почему так?

— А потому что молиться, брат, мы люди разучились, а зачем таким долго жить, ведь чем дольше живешь, тем сложнее спастись, тем больше грешишь, а если молиться научишься, если Господь даст тебе дар молитвы, то водица тебе не к чему, понял?

— Понял… Только время зря потеряли…

— Минуту и потеряли…

— Как так?

— А вот так — Господь хозяин времени… Когда делаешь Ему угодное, время замедляет свой ход.

— Значит то, что я сейчас делал, было богоугодно?

— Если понял, что именно нужно, чтобы жить вечно — богоугодно… Ладно, пошли, что ль…

— А молитовку почитать?

— Ну вот видишь, значит понял… А я всегда читаю «Иисусову»…

— А мне можно?

— Любому можно, но умно это делать, а не думать об одном, а произносить вслух или «про себя» другое…

Через час все трое, несшие Смысловского, пересекли границу бора. Невдалеке, как будто бы у развилки или уже в брошенной деревне поднялся дымок:

— О! Проша явился. Ну слава Богу, вдвоем справимся…

— А я…

— Ну втроем…

— Должно быть, народ привел, полицию, может еще кого… Священника бы… «Михей», брат мой, ну-ка оставь-ка этого нечестивца, беги к Проше, скажи мы вслед идем… — Пес с радостью опустил неприятную для него ношу, и пустился в сторону дымка, Прохор, в отличии от Никодима любил поиграть, да и всегда имел при себе вкусняшки…

Никодим и Олег, повернувшись на Восток, не сговариваясь, встали на колени и начали читать молитовку, каждый свою, и стоял между ними Христос, как обещал апостолам: «Где оба обо мне, там и я межу ними». И взошло в их молитве солнце, и возрадовались Ангелы двум любящим Бога…

* * *

— Здравствуй, Прохор!

— И тебе здравствовать и радоваться, Никодимушка! Как твои попутчики? Вижу озабочен ты не на шутку.

— За Олега радуйся, а вот демона упустили. Видать Богу угодно — пока молились, он исчез…

— На все воля Божия…

— Такого давно в наших краях не было… Он в «песчаный колодец» заглядывать пытался и на Святой Земле слукавить мог — силен нечистый, но все в погибель свою!

— Ну вы то целы…

— Мы да, а вот ту, что он жертвой определит…

— Тот, которого люди называют «Карликом», смог бежать при перевозке. Недалеко от Валдая… Поиски не дали результатов. Решили тут, в деревни все обследовать, и продолжить «охоту» на одержимых злым духом. Мы людям нужны.

— Во славу Божию!.. — Подошел приехавший, знакомый уже нам, подполковник Андрей Михайлов:

— Ну что поможете?

— Кто ж от богоугодного отказывается! Третий, тот, что был с нами, с которым ты в Отсрешно у костра говорил — тот, кого вы ищите. Уверен дети от его руки погибли…

— Да нет… Я думаю это дело рук «Карлика»…

— «Карлик» — жрец…, теперь жрец… Он бы принес в жертву на жертвеннике, сжег, что стало бы известно и следы оставило бы… Семью его с мат…, тьфу ты, даже назвать ее по-человечески не получается, Волкову с детьми — братьями и сестрами «Карлика» арестуй — бисово семя! Стереги пущи ценного. Пусть родители детей из дома не выпускают и сами по одиночке не ходят, пока это отродье на свободе. И вот еще что.

— Да ты и так уже, уважаемый, наговорил…

— А ты прислушайся, а то бед не оберешься.

— Хорошо…

— И причастись!

— Хорошо…

— Этот, в котором демон, обязательно должен встретиться с «Карликом» вашим…, и раз он сбежал…

— Кто? «Карлик» или ваш этот?

— Роман и то, что в нем… — этот. Раз он сбежал, значит, где жертвенник, ему уже известно. — Неужто наш с Олегом разговор подслушал… Хорошо бы там ждать.

— А где это?

— Гора «Ореховна» — древнее капище с жертвенником — вещий валун, что язычники туда затащили. Зарыть бы его!

— Это не возможно! Историческая достопримечательность.

— Вот так демоны себе подвижников и находят…

— Согласен, но не в моей власти, это минкульт… Ну что пойдем, покажите…

— Это Олег может показать…

— Пошли… Да! я ж не один… Тут вот гости наши…, ну как гости, Марина Никитична-то наша землячка, и земельку уже прикупила и своя имеется — с Мамаевщины она, бабы Шуры внучка..

— Это какой?

— Не той, о которой ты подумал, а Сосненко…

— Ух ты ж вымахала!

— Вот и Захар Ильич Лагидзе — цельный академик…

— Ну уж скажите… — Лагидзе радостно протянул руку для приветствия, оба старца пожали ее по очереди, чтобы, кроме приветствия попробовать еще и крепость тела.

— Так вот они упросили меня взять их с собой. Марина Никитична не только психиатр, но еще и судмедэксперт, поэтому я, не думая, согласился — будет кстати. Ну, показывай, Олег…

Пока они рассаживали по машинам и ехали к домам и погребу, хотя можно было и пешком, Андрей переговаривался по рации с Еременко, со своим начальником Михалевым, предлагая вызвать подмогу из Новгорода. Губернатор откликнулся быстро, пообещал приехать сам тем более, что недалеко был, и привезти спецназ. Глава администрации, тем временем вместе с оставшимися в Демянске полицейскими занялся оповещением жителей и организацией патрулирования в городе и прилегающих окрестностях, велев самим не стрелять, но сразу сообщать.

Первым в погреб, где были найдены, консервы с человеческими останками вошел Олег, только сейчас он понял, какой опасности подвергался, разгуливая здесь во Смысловским, только здесь начал понимать его реакции и выражения лица в разных ситуациях.

— Господи! Он же меня легко мог убить и так же в банку…

— Ну раз не убил, значит на тебя планы у Провидения еще есть.

— Это точно! Ну рассказывай… — Вкратце рассказав, зачем и почему они вдвоем попали в эти места, как зашли и кто первым обнаружил, он еще больше расстроился от того, что должен бы был додуматься о сути происходящего и о том, что за человек этот Роман Викторович, а не догадавшись, подверг теперь опасности других людей, а может быть и детей. Андрей, сам сделавший ошибку, и почему-то не ставший подозревать Смысловского, решил успокоить:

— Олежек, не бери в голову, я-то же хорош! Все ж как на ладони… А вообще ты меня удивил! Мы всегда здесь общиной жили, чужаков сторонись, ни разу не было, что бы незнакомцу подсказали, как кого найти или, к каким-то важным духу и сердцу местам направили, а ты вот так…

— «Юрич», вот те крест! Не знаю, почему… вот пробило и захотелось помочь, вот какая-то в нем не праздность, а одержимость во взгляде была, и все твердил «мама просила, да мама просила» — ты сам знаешь, как мы к материнским наказам относимся…

— Ну ладно, ладно…, внимательнее нужно быть!.. — Никодим успокоил все разом:

— На все воля Божия, не пошли бы в бор, ничего бы и не поняли, я вон и то не все сразу осознал…

— Марина Никитична, ну что скажешь? У нас своего «судмеда» то нет, да и, отродясь, не было…, сама понимаешь, никакого криминалиста, все сами…

— Да что сказать, наверное, и сам знаешь: изымаем все предметы, таким образом, чтобы не стереть отпечатки и следы, оставленные преступниками, но до этого никому не нужно заходить внутрь, сейчас обследует то, что осталось еще нетронутым, сделаем фото, а потом и вынесите…

— Да, что-то у нас…

— Ну телефон, то есть. Пусть поищут еще что-то…

— Так, граждане, прошу вас, обследовать другие дома на предмет присутствия там, как самих людей, так и следов их недавнего присутствия, предполагается, что семья Волковых обитала в одном из этих строений, скорее все, был убит один из членов семьи, из частей тела которого, в том числе, была сделана тушенка… Тьфу ты!

— Господи помилуй!

— Вот именно! Господи помилуй! Какая-то чертя-тина! Никогда здесь такого не было!

— Где святой, там и бес! Где свято, там и соблазн, и зло рядом для соблазна.

Через пол часа все было обследовано, упаковано и погружено. «Михей» сразу нашел и дом и еще один погреб и закопанные останки трупа, в основном освобожденные от мяса кости. Как не странно труп волка, который предположительно передвигался на двух ногах, найден не был.

«Михей» обнюхав и взяв след, всем своим поведением дал понять, что существо покинуло это место на своих ногах, судя по оставленным на земле отпечаткам лап, ходил он действительно на двух задних ногах, что повергло в шок, всех, кроме «отшельников»:

— Эко диво, он и не умирал вовсе, вот другое дело, как от него следы остаются?!..

— Может быть оборотень?

— Это все бесы, принимающие разные обличие. Им что живым прикинуться, что мертвый — все едино, мы с Прошей многое видели.

— А такого вот…

— И его видели. Он-то снежным человеком прикидывается…

— «Авдошей», что ли?

— Наверное «Авдошей», имени не спрашивали, а видеть видели. Проша даже разговаривал…

— Дядь Прохор, правда, что ли?

— Ты что, когда-нибудь слышал, что бы я врал?

— Нееет, но ведь ни разу и не рассказывал…

— А ты правду-то готов услышать?

— Смотря какую…

— Вот и не нужно… Никодим, язык у тебя без костей…

— Ну прости, брат… может быть и правда не стоило.

— Стоило — не стоило, вечно вас князей на возвышенное тянет… Хотя сказать-то нужно — бес он и есть бес, но не обычный… Можно сказать с трусинкой.

— Как так?

— Ну есть те, что только от поста и от молитвы убегают, есть те, что и крестного знаменья терпеть не могут — такие почти все, а есть такие вот, только пугающие… Бывало руку поднимешь, что бы осенить его крестным знаменьем, а он уже и сознание теряет, вот тут он твой — все, что хочешь, расскажет, только не крести. Но под такими личинами и самые мощные могут прятаться, так что если опыта молитвенного и подвижнического нет, молитесь, взывайте к Богу, накладывайте на себя и на них крест животворящий.

— Ну так и что он, этот «Авдоша» то.

— Да народ праздный пугает, атеистов очень любит, язычников так и преследует, ни первые, ни вторые крестить его не будут, он и не боится. А вот злых и особо греховных — этих особенно прельщает на всякие непотребства, а увлекутся, так и разорвать может. Случаи бывали. Так что вам он просто показался мертвым, знал, что Олег его мог перекрестить.

— Так, Прохор, так… Думаю, скорее всего, надеялся он с демоном, что под личиной этого гробовщика, встретиться да послужить ему, но побоялся, как ты сказал открыться Роману, потому так вот… потому и все зарыто и стекла чисты и не разбиты, будто и жил там, и болел, и кончился. Господи помилуй!.. — Андрей, сам насмотревшийся немало зверств, посматривал на говоривших с некоторым сарказмом, но парировать было нечем, если только предположить, что все это померещилось, но если принять эту версию, то нужно признать, что и тушенка с пальцами тоже нечто не настоящее, а померещившееся. В Бога сыщик верил, но как-то остаточно, редко появляясь в церкви, еще реже думая о Нем, хотя бывало, искал ответы на вопросы, явно граничащими с утверждением — Бог есть!..

Присмотрелись они и к могилке с вбитым осиновым колом. Прохор, подумав, встряхнул головой и предположил:

— Не думаю, что там, что-то для следствия важное. «Юрич», можешь и раскопать, но я бы не советовал. Думаю, что найдешь мешочек со «страхами» — суеверие это все, а вурдалака там не найдете, как и других останков… Могилка то только раз закопанная, и е сегодня, а не просела — плюнь да дунь, и из сердца вот!..

Все зафиксировав и обследовав, решено было одному из «отшельников», по их же предложению, пуститься по следу беглеца Смысловского, а остальным выдвигаться в Демянск, чтобы подробнее обследовать находки и предпринять меры к задержанию всей семьи Волковых, снова обосновавшихся в Лычкове, на сей раз уже не матери, лишенной материнства, с разного возраста детьми, а старухи со вполне взрослыми преступниками. На том и расстались.

Покидая жуткое место, Лагидзе никак не мог понять, как такие места, по словам этих старцев, совершенно святые, и вот такое вот в себя приемлют, и ужасом наполненные, могут сосуществовать рядом со святынями. Марина вполне понимала, потому что привыкла к этому с детства, часто приезжая в деревню на лето в детском и юношеском возрасте. Да и что удивляться, когда и в самом человеке сосуществуют злое и доброе начало, и какое из них осилит, ведомо только Богу!

* * *

Шерстобитовой нравились кладбища, не только старые и красивые — любые. Покопавшись с привезенным из брошенной деревни, написав свои выводы, она отправилась к начальнику местного УгРо. Михайлов налил из термоса заваренный с утра шиповник в фарфоровую чашечку, положил на блюдечко кусок тортика, поставил на стол перед дамой и углубился в текст. Довольно быстро прочив, пригладил волосы на голове, одобряюще кивнул, но быстро вернувшись, нашел несколько не понятных мест и поинтересовался:

— А если в двух словах, чтобы не углубляться в частности и умности?…

— Все останки принадлежат ребенку в возрасте десяти-одиннадцати лет, испытывающему постоянную нехватку полезных и важных для организма питательных веществ. Авитаминоз, нехватка белковой пищи, судя по кожному покрову и ногтям, можно добавить, что гигиена не соблюдалась, возможно, была беременна… иии был аборт…

— Какой аборт? Там же пальчик, несколько кусочков кожи: с головы и еще откуда-то…

— Рахит, грибковое заболевание, ещеее… кое-что — не будем вдаваться в подробности, а по беременности — ничего более не может так «высосать» из костей и тела полезные вещества, как беременность…

— Уверена?

— Совершенно, я же профессионал.

— Конечно, прости… Это ж надо! Ты ведь та самая девочка, которая пилораму в пух и прах разнесла!

— А не фига наш лес пилить было!..

— Ну да… А мы-то, чем тебе три года назад не понравились, что ты на нас с финкой…

— Андрюш… Ну бывает… А вообще наглые вы тогда были!

— Мы!?

— Ну а чего вы докопались то, ну стоит человек у себя на Рооодиночке, на главной площади, которую с самого детства знает, напротив администрации, но ведь самое красивое здание, не у детского же садика-то! Пьет себе с другом водочку, закручивает колбаской, в местном магазине купленной — ну красота же! Музончик латной играет…

— Нууу… И вот у самой то нигде не екает?!

— Блин… Ну екает, ну Андрюш, ну можно было бы войти в положение…

— Извини, не признал тебя через двадцать лет!

— Ну да, меняют годы человека… Ну без обид же?

— Без обид…, майор!

— Ну слава Богу! Ну что поможет тебе бумажка то? Если покопаться, анализы кое-какие провести… или и так завал?

— Эээт точно… Так…, но если была беременность, значит должен быть и младенец… А кто ж ей там аборт делал?…

— Судя по всему травонули плод…

— Это ты тоже по коже?

— Нет это я проанализировала, иначе бы занесли инфекцию и молодая мать от сепсиса того…

— Ну это и понятно…

— Так… Тогда когда мы явились детей изымать у этой Любови Волковой после лишения ее материнства, там были дети… Двое взрослых мальчиков… Точно была девочка лет пяти…, все в стороне держалась от них… И они пропали… Сейчас ей бы было десять-одиннадцать! Точно. Но сейчас с Волковыми нет ее, значит… Ну что за звери, свою сестру в банку… Бесятина, какая-то!

— Ну если старшие братья всех сестер насиловали и с матерью спали…

— Сейчас губернатор появится…, надо доложить будет. Предыдущий-то и внимания не обратил, а этот, вроде бы…

— Ну вот и посмотрим… — Михайлов, поднял трубку телефона, набрал номер:

— Але, Валерич, приветствую!.. Да как-как… В аду мы живем, одни язычники и демоны. Хотел тебе доложить… Короче, нужно Волковых срочно… Есть… Сейчас губернатор подъедет, я доложу… Факты? Да хоть отбавляй!.. Ну есть…

— Ну чего вы медлите?

— Ну у нас нет полномочий… Без прокурора…

— Так звони…

— Может сама займешься?

— Прости… Больше не буду пилораму разрушать…

— Хе хе хе! Представляю, как муж с тобой…

— Чтооо?!!!

— Ну в смысле тяжело ему с тобой справляться… — Андрей уже набрал следующий номер:

— Алексей Игоревич, Михайлов говорит! Здорово-были!.. Да все пучком… Сам как?… Ну вот и я о том же… Я не оторву на долго… Когда можно представить факты под арест Волковых… Да всю семейку… Все есть…

— Ну что?

— А вот с губернатором едет главный прокурор, все и порешаем…

— Ну слава Богу…

Через десять минут Марина была дома. Небольшой домик, построенный в свое время одним из меценатов местной церкви, аккурат рядышком с ней на святой земле, арендовался ей уже около года, свой пока не строился, в виду постоянной смены выбираемой земли под постройку. Последняя версия была недалеко от поселения Полново, что раскинулось на самом большом плесе озере Селигер.

Захар Ильич читал в интернете, какую-то статью, что-то выписывая из прочитанного в блокнотик, золотым карандашиком, и отхлебывая из чашечки свежезаваренный кофе в турке, казался совершенно счастливым.

— Захар Ильич…

— Ны ны ны… Внимательно слушаю, дорогой коллега…

— Думаю нужно отца Олега просить приехать…

— Ты еще своего духовного отца, Владыку Маркелла с его «кавалерией» вызови, хе хе хе, да и я своих из центра подтяну… Шучу!

— А я вот нет… Что-то подсказывает, что нужно…

— Ну женская интуиция… эээтооо…

— Не хотите прогуляться?

— С удовольствием… Куда пойдем?

— На кладбище…

— На кладбище, так на кладбище… А может быть в ресторанчик?

— Вам здесь не понравятся ресторанчики…, ресторанчик…, в смысле, здесь 90 — е…

— Тем более любопытно!

— На кладбище!!!.. Я женщина, мое желание закон… — Церковь была старая, деревянная, ухоженная, весь город заботился о ней, но больше всего отец Иоанн. Вот прямо через дорогу, то есть в десяти метрах от ее стен и располагался старый погост, а в пятидесяти, правда в другую сторону, был домик, снимаемый Шерстобитовой.

— Смотри-ка, Марина Никитична — 1860 год! Какая скульптура! Хм… Надо же купец…

— Посмотрите, Захар Ильич, а вот крестьянин…

— Что-то у них не очень-то памятники различаются…

— Нам тут работенка может выпасть интересная, конечно, не совсем по нашей подготовке, но все же… Да и к тому же мы тут отдыхаем…

— Я уже понял. Смена рода занятий — вот лучший отдых! Ты семейку Волковых имеешь в виду?

— Именно…

— Видел я по телевизору эту мадам, совершенно дьявол во плоти! Наш клиент. Удивительно, что ее материнства лишили так поздно, да и дети теперь, понятное дело…

— Глубинка… — до нее мало кому есть дело. У всех есть оправдания, на первый взгляд реальные: у одних полномочий нет, а те у кого есть, в очереди много других забот, которые они ставят выше, да и боятся все огласки — сейчас же все, кому не лень, от депутатов, до правозащитников, не разбираясь поднимают шум, лишь бы быть заметными и деятельными, человека снимают с должности, хорошо, если не сажают, а он прав и принял единственно верное решение… вот так…

— Да сейчас… бардак… — Лагидзе перестал говорить, в удивлении подняв брови и сведя губы дудочкой — у кладбища притормозили несколько представительского класса автомобилей. Из задней двери одного из них вышел высокий, крепкий, хотя и несколько грузный, веселый брюнет с небольшой модной бородкой:

— Марина Никитична, а мы вас обыскались. Добрый день…

— Здравствуйте, Андрей Сергеевич! Присоединяйтесь, все вы в суете, а здесь тихо…

— Угу… Я бы сказал — мертвецки тихо, и присоединиться я согласен ненадолго, хе хе, так сказать не увлекаясь, как остальные из здесь лежащих…

— Знакомьтесь — Захар Ильич Лагидзе, директор главного центра психиатрии, звезда мирового уровня…

— Марина!

— Бе бе бе… А это губернатор области…

— А мы знакомы…

— Ну так не интересно! Знакомы и молчали?!..

— Ну Марина Никитична, ты тут дел заварила…

— А я то что?!

— Ну да, действительно… А вот целых два подполковника — Михайлов с Михалевым все на тебя показывают… Шучу… спасибо, что помогла. Мужики хваткие и сами не промах…

— Вот, снова все на шерстобитиков валите…

— Да на вас… Гх, гх… Дал я команду, с Волковыми разберутся, вот и областной прокурор считает, что здесь их держать нельзя, но допросить нужно…

— А «Карлик»?

— Этого ищут… Я своих привез, еще генерал обещал взвод своих вояк — обороним от злыдней…

— Еще этот Смысловский…

— Да, да… Все учли… Господа вот… глава администрации Владимир Александрович, дай Бог тебе здоровья! и прокурор местный, Алексей Игоревич, все впопыхах — еще не присели за день, да меня за одно решили подкинуть! Достали вы меня, кстати, со своей…, ну в смысле с дорогой местного значения!

— Вот именно! Не моя Андрей Сергеевич, не наша с Алексеем Игоревичем… Ну сам же видел — развал и пропасть на трасе. Меня уже народ заел, а дать ему нечего. Как на зло, при моем предшественнике ни бурей, ни ураганов, ни снегопадов, а при мне в первый же год все размыло…

— Да это не «на зло», а разворовали выделенные еще в начале тысячелетия средства, потом второй раз, куда-то они делись, а дороги с семьдесят четвертого года никто не ремонтировал, вот и расхлебывай теперь! Я, знаешь, ли тоже только президентом здесь поставлен, такого уже насмотрелся! Я хоть и не местный, но очень хочу, чтобы Новгород «Великим» был, а Демянский твой район во истину «Русской Швейцарией» не только исторически вспоминался, но и стал, как место зависти для засранцев иностранцев!

— Вот именно…

— Что «вот именно»?! А мне тут докладывают, что ты все по театрам и заграницам!

— Я?!

— Да знаю, знаю, что работаешь, а глаз у людей завидущий…

— Да я в отпуск на неделю первый раз за полтора года в Старую Руссу в санаторий с семьей… И в театр всего два раза за полтора года, и то с детьми по школьной программе…

— А ты выкладывай свою счастливую физиономию почаще в Инстаграме… Володя, ты же теперь чиновник! Сходил один раз в ресторан, а твой ректорат уверен, что ты оттуда не вылезаешь! Не выделяйся из общей массы…, не покупай дорогие машины, драгоценности, не учи детей за рубежом…

— Да на что?

— Вот именно… Денег нет на дороги прямо сейчас, я все помню, в Москву все обоснования отослали, но там… им важнее Крым да Сочи… Ты ж знаешь, я отказался на предложение президента повышать себе и своим чиновникам, в том числе и тебе, мой дорогой, хе хе хе, зарплаты…

— Крым да Сочи?! Ядрена вошь! Да в этом Крыму мороженное у армян купить можно в три дорого чем в Москве! У них тепло, как у нас холодов нет, да и дороге в порядке, у них там в этих Сочах, земля родит дважды в год и дома отапливать не нужно, климат идеальный, море! Это они нам должны помогать! А у нас дети в школах с печным отоплениям, роженицы рожают у той же печки, лаборатории крови нет и если клещ укусит в жопушку, то ехать аж на Валдай нужно, что бы понять инфицированный он или нет, при чем его родимого с собой вести нужно! Ни кардиологии, ни инфекциониста, даже нарколога нет! Какой в ж. у Сочи! Ну что нам-то делать, если Сочи важнее, чем мы?

— Как всегда на Руси — крепиться… Москва и Питер блистают…, я не слышал, но говорят, что жители горды там жить…, рады эти жители не рады, нам с тобой без разницы! И от того, что мы с тобой понимаем, что на новогоднее освещение этих двух столиц ежегодно тратиться по годовому бюджету моей губернии, легче ни станет, никому!.. Однако, как блистают!.. Что вы на меня накинулись?! То жителей натравляете…, ну не могу я откуда-то взять и вам дать… Возрождать, конечно, нужно север русский, именно возрождать… — Лагидзе глядя на это выступление чиновников, только сейчас начал понимать, в каком коллапсе находится село, что есть люди в государстве тоже рвущие, как и он, сердце, в радении за свое любимое дело жизни, но разорвись оно хоть миллион раз на столько же кусочков, ничего это не изменит без денег и дотаций, а все они уходят не тем и ни туда! Ведь и одной тысячной от потраченного на Олимпиаду в Сочи, Демянскому району хватило, чтобы поднять из руин бытия, построить санатории, как в Старой Руссе с родоновыми источниками, лечебными грязями, чистейшей водой, которая на вес золота для больных; водными, горнолыжными курортами, историческими реконструкциями, на которые падки иностранцы; специальными полями для русских городков, стрельбища, спортивные базы: гребля, рафтинг, конный, рыболовецкий спорт… Да тут только начать! Все понимаю, все вижу, но мне откуда знать, почему разные чиновники от спорта предпочитают тратить деньги на тренировки за бугром, когда у нас целый озерный край… Вы лучше подумайте, может и хорошо, что так?! Наедут москвичи, жадные и неразборчивые, скупят все и вся и кого здесь только не будет!..

Хотелось бы добавить: «А вас, друзья мои, Пресвятая Богородица одарила Своим Покровом и хранит вас, как особенное православное семя, как оплот православия и благодать на вас Господь распространяет, только верьте: так только здесь и ненадолго — в Вечности же воздастся каждому» …

Кладбище наполнилось людьми, многие из которых были важными персонами. Вести об этом разлетелась по всему городу. К церкви начали быстро стекать горожане, образуя нечаянный митинг.

Видя, что дело затягивается, губернатор сказал краткую, но весьма впечатляющую речь, впрочем, особенно ничего не обещавшую, его примеру последовал Еременко, затем Михалев, акцентировавший внимание на беглого сумасшедшего «Карлика» и малоизвестного в городе Смысловского с просьбой не выпускать детей из домов, передвигаться по двое, в случае обнаружении этих лиц не пытаться их задержать, а дать знать об этом ему лично или любому полицейскому.

Услышав последнее обращение народ поутих, и начал предлагать создать дружины и патрули из охотников, разговор, о чем плавно перебазировался в здание полиции и окончился верными решением…

Марина и Лагидзе вернулись в дом. Пришла тетя Аля — любимая тетушка Марины.

— Теть Аль, а вы-то, что так печальны?

— Было пятьсот коровок, осталось двадцать пять, было триста лошадок, осталось двенадцать… Вот прокурор главный из Новгорода приехал, обещал всех глав администраций пересажать…

— Ну так, может быть и поделом!

— Ну в Полново…, так-то конечно… и «попом и ротом» ам… еще где-то…, но ведь посадят…

— Ну если воруют…, то ведь у вас же…, вон дороги какие! Сколько людей машины свои покалечили, сколько шин пробили, а по ним с инфарктом и инсультом то больных вообще нельзя довезти до больницы, сколько их поумирает-то, а ведь деньги то выделяли…

— Выделяяяли … Но все таки жаль — всех же с детства знаем…

— Вам жаль, а им плевать на этот фактор! Вот, если бы не воровали, так и Еременко было бы легче…

— Легче, легче, но все равно жаль… Ладно, я самоварчик поставила — почаемничаем… Вареньице сама делала…

— Тетя Аля, как же я тебя люблю! Мое любимое ежевичное и морожковое!!! Захар Ильич, пробовали?

— Ну Алевтины Васильевны то приготовления пока нет… Люблю почаемничать! Мы, знаете ли в детстве, ух, как этим баловались! А коровки и лошадки…, не серчайте…, сейчас многие возвращаются, еще десять лет и поток из города непрестанным будет, это, знаете ли, помимо желания и людей, и властей случится. Последние, конечно, на свои щиты заслугу в этом поднимут, но Господь знает каждого…

— Захар Ильич, вы, что-то последнее время, как-то о Боге все серьезнее и серьезнее…

— Да уж, Мариночка…, трудно признаться, но после той истории с Буслаевым[13], знаете ли, крепко задумался, даже молитовки читать начал, и вот подумываю не причаститься ли в здешней церкви, очень батюшка мне по сердцу!.. — Алевтина Николаевна всплеснула худенькими, но крепки ручками:

— Конечно, обязательно, это ж такая благодать! Вот примите Причастие и на природу, так, чтобы одному несколько часов наедине с собой и Богом — уверяю вас, никогда такого благодатного настроения у вас не было. Неужто такой умный и благородный человек и раньше не верил?

— Представьте себе… Сам задумываюсь почему так… А потом вспоминаю незабвенного нашего Буслаева, его «дневники»…, знаете, дорогая Алевтина Николаевна, а ведь о кончине то своей, оказывается не так страшно думать и помнить, как полезно, я ведь и жить по-другому начал.

— А чего ж о ней помнить, о ней просто знать нужно и о том, что после нее настоящая жизнь только и начнется. Мы так с детства об этом знали…

— Прямо так…, с самого детства? О своей-то смерти, с детства?!

— Ну да…

— И никакой травмы, и никакой фобии?

— А откуда им взяться то, если ты осознаешь с самого рождения, что все живое свой конец имеет, и начало всего в Боге видишь, так и нет сомнения, что и твоя кончина к хорошему, если ты всю жизнь к доброму тянулся, раз так мир устроен…

— Так Адам же не должен был упокоиться, мир то для вечной жизни был Господом устроен, но он прибрался, потому как его первый грех стал причиной болезни, сделала плоть смертной. Грех и есть «смерть»…

— Так это здесь, а после то, перед Страшным Судом обретем свое первозданное, какое было у Адама, бессмертное тело, и будет каждому по заслугам…

— Чудно…

— Не удивляйтесь Захар Ильич, вся ересь из городов, там зародилась праздность, а от праздности, гордыни, высокоумия, мудрствования, и явились беды. Крестьянин раньше и копейки не просил, все своим трудом, а в городах тебе и пособия, и зарплаты, и ничего своими руками, и ну тебе чихвостят всех подряд от соседей до министров прохвостов, а у нас по доброму посудачат о соседях, посмеются и забудут все обиды, а что не забыли, как и вины свои, пойдут повинятся и в церковь, сквозь баню пакибытия и Святого Причастия, и как новорожденный…

— От чего ж тогда пьют?

— От праздности и лени. Раньше-то при царе батюшке пьяных у нас отродясь не было — некогда было пить! А сейчас взяли пример от городских. У нас-то вся работа у дома в поле, да в лесу и на речке, красота вокруг, благодать, очарование одно. Посидели песенку спели, погуляли, поели, повеселились — народный ум и опыт всегда меру знал потому, что Бог мера всего, вот с Богом то все и получалось, а как позабыли Его, так сыпаться все и начало. Вот прошел, кузнечика увидел — радость. Слава Бооу за все! Пшеничку собрал зернышко к зернышку — радость. Слава Богу за все! Коровка отелилась — радость. Слава Богу за все! Болезнь тяжкую на себя принял — вразумился, о глупостях забыл, Боженьку почувствовал — слава Богу за все! Упокоился человек, прожив честную нелегкую жизнь, никому ни разу не отказав в помощи и никого ни обманув — отмучался! Слава Богу за все! …

— Дааа, велика мудрость народа русского! Жаль только он забывает ее… Геноцид, он и есть геноцид!.. Я вот грузин, но всю жизнь в Москве…, и вот знаете, пока русский русским назывался все было в порядке, а как только появилось вот это «россияне», так многое начало исчезать…, вот это вот ваше исконное, богатое духом и смыслом… А вот сейчас вижу: тут, на этих землях, в вас, родичах ваших это не исчезло, тут сохранилось, будто место это выбрано Богом, чтобы именно здесь хранить истину им именно тут по милости Божией человеком обретенную… вот тут хранится еще, потому что родом живут, неразобщенные — род и себя хранит и в себе все родное сберегает! И все равно, ну вот не пойму, откуда у вас русских вот эта странная самоубийственная черта — вы стоя рукоплещете тем, кто над вами проводит геноцид?!

— Так Господь с нами, а «Кто смирится, тот всякою судьбой будет доволен, потому что Господь — его богатство и радость…»[14].

— Да умом Россию не понять!

— Да и понимать нечего! С верой в Бога все возможно! Что чиновник? — он был и пропал, а люди остались…

— Ох страшно мне что-то стало за внуков… Стар я уже…

— Не думай, что внуки — это старость! Эта вторая молодость!

— Мне так мама говорила… — Марина посмотрела на Захара Ильича, потом на тетушку — оба сидели, опираясь локтями о край круглого стола, обыденно и привычно наслаждаясь горячим чаем и, ложка за ложкой, варением. Ей даже показалось, что они старые знакомцы, возможно дружившие с самого детства, настолько в них было много общего. А и в самом деле, разве добрые люди не похожи своей добротой и милосердием друг на друга, а злые и бессердечные своими злобствами и бесстыдством?

Она вспомнила о своем муже, последний их разговор в объятиях друг друга и неожиданно почувствовала, как вот прямо здесь и сейчас меняется ее душа, внутренняя составляющая восприятия внешнего мира, прежнее обманчивое равновесие материального, так, как и он предсказывал. Тепло, поднявшееся из глубин сердца, обняло ее и занежило, не стерпев, Шерстобитова излила свои мысли и чувства никого не стесняясь:

— А я Лелюшку люблю! И вот в этом чувстве все остальное сгорает, и даже что в прошлом было, и даже я сама такая противная, все что-то из себя изображавшая, вся и все на мне лишнее тлеет, а остается то настоящее, что он во мне видит… Вот он видит, а я изменяюсь… — А Марина и родилась с этим чувством, но долго не знала к кому оно, хотя настоящее проявление было еще впереди, к чему вела бескрайняя благодарность к Богу за их воссоединение, семейность, преданность, любовь…

Послышался звук тормозов, все посмотрели в окно. Олег, выходя из своей «Газели», зная, что на него все смотрят, помахал рукой. Он успел только помыться и переодеться, но явился вовремя, как и обещал.

— Олежек, чайку?

— Уф, не откажусь… Ну возня, я вам доложу, все на ногах. Уж и не знаю, как этим нечестивцам удастся хотя бы час прятаться. Таких облав даже и не припомню, когда устраивалось. Даже с Валдая, Марева, Старой Руссы, да что там, дед Тарас из своей «монькиной задницы» — «Песьего конца» на двадцатилетней кобыле прискакал.

— Я отцу Олегу позвонила — забыла сказать. Он направлялся в Питер в больницу…

— Болен…

— Да — диабет, тяжелая форма, еле ходит, совсем похудел…, но сказал, что лечение отложит и скоро будет.

— А чем он так замечателен.

— Что вы, Захар Ильич, он же сектами и сектантами занимался, у него целый центр по их реабилитации, вот где бесовщина! Поэтому все тонкости до единой и в идеологии этих язычников, и в технологиях вербовки, и в их обрядовости все знает. Вообще он миссионер, очень известный, кстати, где только не был, даже в Чечне во время войны, чуть не расстреляли, а ему все нипочем, потом его и боевики не трогали…

— Как это? Они ж мусульмане, им разве не все равно?

— Тех с кем Бог, они боятся трогать. А батюшке всегда говорили: «Вот тебе мы верим, что ты поп, здоровый (он два метра роста), толстый (под двести килограмм), бородатый, добрый, веселый и пахнущий водкой (это ради дезинфекции, и для тонуса ради, как он говорил, но никогда не перебарщивал).

— Ну раз так, значит и правда настоящий…

— Он с такими моментами ни раз сталкивался, да и историю эту с Волковыми знает, ту передачу видел, даже хотел приехать сюда, да не получилось. Кстати, я у кладбища «отшельника» встретила, помните, Захар Ильич, такого здорового…

— С огромной собакой…

— Вот-вот…, я ему как только сказала об отце Олеге, так он сразу о чем-то своем так и обрадовался, сказал: «Наконец-то!», даже обещал встретить — странный он какой-то…

— Ну и слава Богу! Я вот что думаю, может быть сегодня не стоит ехать на хуторок у трех озер, смотреть участок, пол дня потратим, а сейчас уже обед. Может быть, Мариш, дождемся твоего отца Олега и Никодима, и тогда подумаем. Вы ж хотели в Демянский бор попасть?

— А не опасно, когда эти одержимые на свободе?

— Да ты что, Марин, на них такая облава, да и ты видела «Михея»?

— А кто это?

— Да пес Никодима..

— Ага! Такой лапотун…

— Ничего себе лапотун!.. — Все четверо: тетя Аля, Захар Ильич, Олег и Марина решили действительно дождаться приезда протоиерея Олега, к тому же сейчас нужно было ехать на пару часов в администрацию, где собрался штаб поисков и откуда психиатры договорились ехать в местное УВД, для неофициального краткого обследования семьи Волковых…

Николаев и Еременко захотели присутствовать, поэтому и другие не отставали.

* * *

Каждого Волкова пришлось сопровождать по очереди, всех от мала до самой матери. Все они уже выросли, самая младшая исчезла, оставив о себе память в банках с тушенкой.

Предварительные примерные диагнозы, были весьма впечатляющими, вообще не понятно, как почти маньяки жили рядом с нормальными людьми, но всех, кроме психиатров интересовали больше ни патологии, а неизвестные моменты из их скрытой жизни.

Эти люди, не боясь ничего, не задумывались о своем будущем, не переживали о возможном наказании, что и не удивительно — вся история этой семья происходила, будто помимо всего остального человечества. Лычковцы[15] не столько боялись безобразий, творимых этими выродками, сколько не понимали, почему им все «сходит с рук», и администрация предпринимает только полумеры. Один из сыновей Любови так и говорил: «А я чтобы не сделал, мне все равно ничего не будет. Хочу жгу, хочу ворую, хочу убиваю… Меня все боятся и менты, и прокурор! Раз боятся, значит есть чего и, значит, я могу делать, что хочу».

Граждане, помня, что самооборона наказуема и видя тому примеры, опасались сами предпринимать, какие-то меры. Но гнев народа — вещь неудержимая и неконтролируемая, и когда страсти начинали, кипя, разбрасывать бурлящую плазму, властям приходилось принимать меры. Так было шесть лет назад, теперь все произошло быстро и по первому сигналу. И как оказалось, вовремя.

Слова, произнесенные допрашиваемыми, без какой-либо интонации раскаяния, сожаления или глубокого понимания своих страшных поступков, ложились так же бесцветно в текст протокола. Оказалось, что единственным человеком, сторонившимся зла, была младшая дочка Любови Волковой. Девочка с малолетства сама ходила в церковь и уверовала искренне, по-детски, безусловно. Именно глядя на нее протоиерей Иоанн, предположил, что если такое ангельское существо есть в доме этой семьи, то крещение матери и самого страшного сына, обязательно подействуют на них. Но как известно любое Таинство, как дар Святого Духа чудесны и спасительны только для верующих и верных, а для других может быть и гибельными.

Девочка росла обделяемая всем и всеми, но не роптала. Видя такую ее настойчивость и смиренность, каждый из членов семьи считал своим долгом причинить ей боль, ударив, ущипнув, толкнув, отобрав что-то, заставив делать что ж угодно, лишь утвердиться за счет нее и почувствовать себя значимым, унизив ребенка. Зимой ее могли выгнать на улицу в одном платьишке, не кормили, даже не пускали за стол, но Господь берег ее. Часто она вставала у бумажной иконки, хранимой в одном ей известном месте. Уединившись, где-нибудь в уголке несчастная плакала, моля Боженьку забрать ее к Себе и всегда находила успокоение, не понятное другим.

Однажды, один из сыновей, пьяный изнасилован сестру, после чего это стало нормой. Мать поощряла насилия, оправдывая, что такое будет в пользу ей для должного воспитания. Враг рода человеческого настолько плотно и надежно завладел всеми домочадцами, что велел ополчиться и направить все усилия на светлую душу. Это происходило уже после их бегства из Лычкова в ту самую брошенную деревню, где Олег нашел тушенку с человеческими останками. Тому была краткая предыстория.

Вовочка Волков, которого в поселении звали никак иначе, как «Карлик», был выпущен из психиатрической лечебнице, где проводился несколько лет курс психотерапии. Впрочем, сильнейшие медикаменты почти не действовали на него, другой ряд «психфарма», вполне могущий оказать должное воздействие, был не доступен при его лечении, а больше держать врачи его не могли по закону. Так происходит постоянно, и выпускаемые больные после совершения преступлений снова возвращаются на какое-то время обратно.

Каким-то образом, уже далеко не мальчик, но молодой человек покинув психиатрическую лечебницу, некоторое время, как я писал жил при храме трудником, но не в состоянии совместить свою, далеко не примерную жизнь, с большими, полными жутких целей, планами нашел свою семью и сразу стал верховодить в ней.

Он был ужасен и для них, а потому любое его желание исполнялось в миг. Пришло время, когда демон, владеющий его волей, решил заставить принести себе жертву. Разврата и изощренного садизма было ему мало, и он велел убить одиннадцатилетнюю девочку особенным образом, вырвав у нее сердце. Что с удовольствием и сделал сам «Карлик», став жрецом своего сюзерена.

Первая жертва, не просто убитая ради интереса или удовольствия, а по особым правилам, изменила его, и без того, ущербное и больное сознание. Несущий только зло и не боящийся ничего человек, маниакально охваченный только одной мыслью мучить живых существ и убивать, жаждал только одного — видеть чужие страдания, страх и муки. Особенное удовольствие доставляло понимание, что все это, особенно страх, внушается именно им — этот человек впадал в состояние экстаза, видя жуткий испуг в глазах жертвы, обоснованный его присутствием.

По сути, ничтожное существо, слабое, недоразвитое, неполноценное во всех отношениях, не могло нести опасности многим людям, бывшим крепче, сильнее, разумнее, умнее, но так часто бывает, когда одержимость и понимание безответственности поступков этой ничтожности, остается непреодолимой, по каким-то неведомым соображениям для вменяемого разума…

Девочку распяли на бревенчатой стене дома, сорвали одежду, насиловали по очереди и только потом, неизвестно от куда взявшимся каменным ножом разбили грудину, и разведя ребра, вырвали еще бьющееся сердце, которое разделив поровну, употребили в пищу. Человеческое мясо так же пошло в еду, не съеденное было превращено в тушенку, куда по неаккуратности попали и некоторые не переработанные останки.

Так же обыденно эти люди рассказывали о волке, приходящем на оргии. «Авдоша» не казался им злым, но, когда убили младшую сестру, весь вымазался в крови. Он всегда подсказывал всякие гадкие поступки, стравливал родственников, заставлял хулить Бога и Пресвятую Богородицу, показывал какие-то знаки, обещая, что они придадут силы, учил заговорам и проклятиям, которые действовали и все время пугал тем, что если отвернуться от дьявола или изменить ему, то не избежать вечных мучений и боли, мол, только с его хозяином будет хорошо…

С тяжелым чувством покидали все, без исключения, присутствующие на допросе, УВД. Николаев нервничал, понимая, что разглашение подобного ужаса поднимет вокруг его губернии не самые лучшие сплетни и разговоры, что и высказал:

— И что мне теперь президенту доложить?… — Как ни в чем не бывало главный прокурор, совершенно спокойно подсказал:

— Ну так у нас сейчас активно ведется борьба с коррупцией, мы тут всех пересажаем — слово даю… — Губернатор, посмотрев на него, покачал головой и ответил:

— Да посадить то не сложно…, только вот теперь на их место никто не пойдет! «Без працы не бенды кололацы»…

— Что?

— Без труда не выловишь и рыбку из пруда!

— В смысле?

— Без правды нет царствования!..

— Андрей Сергеевич, что вы сегодня…

— Местный глава запрещает продавать алкоголь, с меня требуют, наоборот, разрешать! В чем правда? Наркота захватывает губернию, ты вот наркоторговцев и прочую шелупонь в цепи заковываешь, а они растут, как грибы. На место осужденного чиновника приходит другой чиновник, и сразу начинает продолжать хапать, как и прежний, вот почему так?! На верхах хапают миллиардами, и условные срока получают, а мы здесь за копейки на пол жизни «закрываем»?!

— Закон — есть закон! Дали бы мне те дела вести, я бы всех… этих министров обороны с их любовницами до самого Иркутска в кандалах гнал, что б другим не повадно было, а вслед бы отправил и тех, кто за них бы заступаться вздумал! И вот обязательно сделал бы шоу, так и назвал бы «Этап», что бы было каждому видно, что с ними по пути происходит!

— Хххх-хе! Жестко, но мне нравится!.. О коррупции, говоришь! Дело говоришь… Так Еременко! Этих пуще зеницы ока, хранить, в Новгород их…, нет сами заберем, что бы какого нежданчика не случилось. И что бы никакого самосуда — на ПЖ отправлю!

— А дороги?

— Туризм развивай.

— Так без дорог, какой туризм?..

— Сам знаю… Какой, какой!!! По бездорожью…, вон «Партизантрофи»… Шучу, дорогой мой, шучу… Вот если хотят твои достопримечательности видеть, пусть по таким дорогам едут, смотришь и на дорогу денег навезут… А еще лучше курорт открой…, этот…, горнолыжный на «Ореховной горе»… — Ну нет пока средств, не выделяют из центра, ну что я тебе, Владимир Александрович, Хотабыч, что ли?! Ты лучше за своими главами поселковых советов смотри, а то всю Родину, понимаешь, распродали!

— Что есть то есть, но «Сергеич», вот ты ж прав, а с другой стороны никто не идет на их должности, никто!.. А кто пойдет, вот как я их проверю. Вот полно-вский глава поселения, ну и дня же не подождал, сразу участки родственникам продавать за копейки!..

— Все молчи и работай, накосячишь — сядешь! Вокруг меня только доверенные люди!..

— Оправдаем обязательно…

— Я вообще-то сейчас о прокуроре говорил… Он шуток не понимает! Понял?… Ну ладно…, ты ж знаешь, ты вне подозрений, но если что о твоих подчиненных узнаем, пощады пусть не ждут!

Еременко обалдевший, в одном ряду с остальными, по-настоящему сочувствующими ему, стоял посреди площади, глядя вслед удаляющему кортежу. Слово «сядешь» произвело на него сильное впечатление, как и все сказанное в адрес отдыха за рубежом и посещения ресторанов и театров, тут еще, как назло, он вспомнил о покупке старого, но очень красивого и раритетного «Кадилака», на покупку которого для любимой жены, назанимал кучу денег, а ведь его еще ремонтировать нужно, содержать — и ведь предлагал за те же деньги купить новый «Ниссан Х-Трейл»… Сейчас еще и на это посмотрят.

Он повернулся к остальным, посмотрев поверх их голов на статую Ильича, показывавшего, как ему показалось, в сторону со словами: «Приятного этапа в Сибирь, товарищи!».

— Ну во что мне делать?… — Марина, конечно, все слышавшая, и тоже по-настоящему сочувствовавшая ему, любила черный юмор:

— Володь, да не переживай ты, сухарей мы тебе насушим, поедешь к Лелику в лагерь, он там тебе поможет…

— Марина!!!

— Ну извини, я так…, пошутить… — Захар Ильич, покачав головой:

— Дорогой вы наш, так и я за правду-то пострадал, когда высказал ее в правительстве, быстренько там напомнили мне о моем, в принципе еще не большом возрасте… А если честно, ну вот есть же закон, зачем же его нарушать, и какая разница, что кто-то отвечает за свое, а кто-то нет. Зачем на других пинать, ведь здесь правы они, хотя, конечно, срокааа…

— Ну вот Захар Ильич, ну вот как можно в такой обстановке работать? Ведь половину подчиненных пересажали, пусть виноваты, но кого я вместо них поставлю?! Я пытаюсь с пьянством бороться, ну ведь одни алкаши с малолетства! А мне говорят, пусть алкоголь продают, когда хотят!

— Ну так-то вы, одними запретами, с алкоголизмом не поборитесь, тут комплексно…, прежде всего, лишить праздности людей, население чем-то занять…

— Очень хорошо… Чем же например? У меня денег хватает только Новый год, Девятое мая, да День города отпраздновать всем населением Демянска вот на этой площади… и все! У меня главный ветеринар района получает шесть тысяч в месяц! Шееесть! А водитель в том же Полново скорой помощи на четверть ставки работающий, потому что по-другому нельзя — тысячу! Тысячу рублей! Чем мне их занять?! А меня сейчас во всем винят демянцы. Театры, рестораны, заграница! Ну вот что делать?…

— Хотите знать, как бы я поступил?

— Ну к примеру…

— Вернулся бы в Демянск…, ни «Кадилака», ни театров, ну в крайнем случае, ну не выкладывайте вы это в интернет, вы же не для фото этого в театр ходите?!

— Нууу… Ну это же приятно… Захар Ильич, так все сейчас живут, ну и к тому же люди велят, что мне скрывать нечего. А в Демянске я и так с понедельника по пятницу…, вот и получается, что на выходные в Новгород, как на дачу… Представляете, как моей семье…, жене, детям…, хочется быть вместе всегда, а у меня для них и эти два дня далеко не всегда получаются! Так что смысла переезжать им сюда просто нет…

— Простите, великодушно, Владимир Александрович, я не совсем об этом…, а о том, что, когда вы хвалитесь своим положением, находясь выше тех, конечно, большинство людей адекватны, но вот то что вы делитесь своей радость со всем миром, через социальные сети, далеко не всеми воспринимается именно так! Я изучал этот вопрос в свое время…, и вот…, видите ли, электорат выбирая своего представителя в дума, еще куда-то, надеются на улучшения, а ведь по сути от выбранного то почти ничего не зависит! Система всегда останется малоизменяемой — так устроена любая из них. Все что вы можете — ходатайствовать, даже частную помощь закон ограничивает. Вот вы посмотрите, на самом деле, более — менее законодательная и исполнительная власть обращает внимание на городских жителей, именно в крупных городах, а более всего в столицах, сосредоточены массы людей, способных пользоваться современными благами, при этом они сами себя не кормят… периферия, увы, бедствует… вы вот, извините, в Крыму отдыхали давно?

— Да что вы, какой Крым? В Старой Руссе смогли только в этом году, и вы знаете, мне лично там больше нравится…

— Вот…, а ведь то, что вы не смогли не добрых людей мало волнует, они считают, что это основное ваше времяпрепровождение, а вы еще не достигли того уровня, где действительно многое позволено. Те, кому плохо, и о ком вы должны заботится, это быстро замечают, начинают подозревать, что им плохо именно потому, что вам хорошо, а если и нет таких мыслей, то просто поддерживают, кем-то из вне, заданный тон и совсем не хотят задумываться, почему так. Вот у вас супруга ваша замечательная кем работает?

— Она наших детей воспитывает…

— Это прекрасно… Это плюс и вашей карьере и вашему имиджу — вы здесь пример и, наверное, идеал, но вот это ли видят озлобленные своим уровнем жизни и отсутствием комфорта, люди? К примеру, вы захотели сделать подарок, и приобрели ей какой-нибудь подержанный автомобиль премиум класса и, конечно, выложили это в интернет!.. А теперь представляете каково будет бабе Шуре, когда ей внучка об этом рассказывает по пути к колодцу с двумя ведрами на плечах, при том, что живут они в лачуге, которую давно снести нужно, к тому же вы только месяц назад не смогли ей помочь в каком-то вопросе. Мне кажется, что бедная бабка все ведра растеряет, когда узнает о стоимости нового такого автомобиля!

— Я новый не потяну!

— А вот это в счет никогда не берется, поверьте умудренному опытом человеку — никого не волнует, что он стоит, как тот же видавший виды трактор «Беларусь»! Никто ни против любви к жене — это прекрасно и подарки дарить ей в высшей степени похвально, но пусть это останется между вами, иначе вас заставят оправдываться, а оправдываются виноватые…

— Это я понимаю, нооо… ведь посмотрите странички обычных демянцев, ну почему я не могу быть равным им в этом?

— А поэтому что вы облечены властью и соответствующей ответственностью. Праздность и зависть — причина всему подобному!

— Да мы уже голову сломали, чем занять людей, они прекрасные, поверьте мне, работящие, талантливые…

— Да, да, я заметил, что здесь особенный народ живет! Но праздность побеждает любые замечательные качества… У вас же просто выдающиеся места, какая природа — озерный край…

— Вы, наверное, о туризме?

— Именно! Найдите человека, который может заняться маркетингом вашего района, публично освещать проблемы, почему не объяснить популярно ситуацию, складывающуюся в районе…. Ведь туризм, опять-таки — это ведь целый бизнес! Для многих государств именно туризм составляет основную прибыль для бюджета, и главное в этом, конечно, продвижение. А как важно правильно и развернуто отвечать на вопросы, вовремя организовывать форумы, разослать, к примеру во все имеющиеся туристические агентства предложения — приедут, обязательно приедут! Если не найдут, чем заинтересовать, придумают то, что обязательно заинтересует. Можно своими усилиями заняться стилизацией, ведь история то у ваших мест — слава Богу за зависть любой земле!

— Да думали мы об этом… Захар Ильич, у нас, как всегда — дороги! И ничего с этим не сделаешь.

— Это я понимаю, ну вот если заинтересовать народ, то ему совершенно не помеха не просто плохая дорога, но и ее отсутствие!

— И что же нам придумать?

— Ну я плохо знаю, а если быть честным, совсем не знаю ни этих мест, ни легенд, ничего, но посмотрите по миру, что завлекает народ. У кого-то, проведите инвентаризацию всего, и посмотрите к чему это можно приспособить.

— Вы не представляете, сколько мы перепробовали, да и, честно говоря, у меня и людских ресурсов даже нет! У меня даже юрисконсульта нет, чтобы дать ему задание и понять, что можно, а что нельзя!

— А вы заинтересуйте турагентства, остальное они сами устроят. Вам останется только организовать ежедневные ярмарки, где всевозможные предметы сувенирного искусства, национального быта, да пусть даже копии артефактов, выдаваемые за настоящие, продаются. Пусть у вас каждый день масленица будет — это для людей шанс, чем-то заняться. Пищеблок, опять-таки.

— Ну тут все в деньги и инвестиции упирается. Инвесторы много хотят из того, что мы не можем дать! Они хотят взять на рубль, а дать на сто! Да о чем вы, Захар Ильич?! У меня народ спивается, а у меня даже нарколога нет!

— Прекрасно понимаю. Сожалею, что не могу помочь ничем, хотя и вижу, что руки у вас опускаются, но не сдавайтесь!

— Да я вот, как спринтер поначалу рванул, даже газ, как вы знаете выбил…

— Может быть поддержки не хватает граждан, может быть взаимопонимания? Вы же еще молодой…

— Всякое бывает… Ну вот все было бы проще, если бы был достаточный бюджет, а какой тут бюджет, когда даже официально Новгородская область признана самой бедной в Российской Федерации…

— Не знал…

— Я тоже… И ведь вы понимаете, как только появятся дороги, появятся инвесторы, начнется что-то получаться, пойдет прибыль, найдутся, как всегда, это бывает богатеи, которые скупят всю землю на корню, и демянщина наша родная, как прекрасный край перестанет существовать!

— И это верно… Ну а если в купе, скажем, с другой область, с Тверской к примеру — у вас воды вокруг море, Селигер ведь граничит с ней…, а парусного клуба нет, ну яхт клуб — это довольно прибыльная история, если вокруг него развивать и другие направления. Вот от Осташково, насколько я знаю, добраться по воде до Полного недолго, и тут уже можно обойтись без дорог!

— Опять те же инвесторы, которые любят ставить необузданные условия!

— Ну ааа…, скажем, клуб моделирования, опять-таки, исторический клуб, привлеките кузнеца, можно ковать доспехи — это ж все на общественных началах на первых порах…, существуют целые всероссийские союзы по интересам…, с ними связаться…

— Ну вот вы Захар Ильич, пойдете преподавать в кружок популярной психиатрии или создадите на нашей земле клуб познавательной психиатрии, у нас ведь и интернат и взрослая психиатрическая больница присутствует?…

— Ну, я не местный житель, а вот Марина Никитична, когда обоснуется, мне кажется, вполне сможет, так ведь Мариночка?

— Да кому это нужно, нарколога слушать, к наркологу людей приводит один аргумент: «белочка»[16], да невозможность опохмелиться…, ну еще желание родственников заставить алкоголика бросить пить, хотя бы на посевную или уборочную… — Еременко был совсем не весел, не было ни одного пункта внушающего надежду, ни одного направления деятельности приносящего положительные эмоции, все валилось из рук, потому как ни финансовой помощи, ни моральной поддержки, а сегодняшние угрозы, пусть даже шуточные сверху и критика снизу просто вбивали его молотом отчаяния в наковальню печали, но он не сдавался и с честью держал удары:

— Курорт? Горнолыжный, ну привозил я сюда инвесторов, место понравилось, все прекрасно, но в заключении, как всегда: «Будем рады сотрудничеству, но когда дороги сделаете — без них народ не поедет!». Вот и все… Да и потом… Людям то места нравятся, они бы сюда и переселялись даже, да только, когда начинают спрашивать о здравоохранении, образовании, газе…

— Ну образование-то пока слава Богу, насколько я знаю, газ в Демянск провели вашими, между прочем, усилиями… Здравоохранение… Тут лучше помолчим…

— Вот именно, а ведь едут то с детьми, со стариками…, вот мимо и проезжают! А так места то действительно не только прекрасные, но святые!

— Так, может быть, Господь так хранит от постороннего глаза, может быть и не нужно сюда никого привлекать? Вот характерно же, глава эта ваша в Полново, она же не приезжим земельку продала, а своим родственникам!

— Вот именно…

— Ну а если из вообще известного опыта — очень хочется вам помочь, некоторые города или совсем неизвестные деревни за рубежом приобретают известность, благодаря проведениям различных конкурсов, соревнований…

— Угу… Просто говорить! Ну вот к примеру?

— Ну вот недавно был я приглашен в Англию, и там в одном городке, да даже меньше вашего, ежегодно проводится соревнование, как бы…, так скажем — кто дальше пролетит…

— И в чем изюминка?

— В том, что соискатели должны пролететь как можно дальше с обрыва над водой на предметах, совершенно не предназначенных для летания…

— Как это?

— Ну вот мне очень понравились такие: обычная чугунная ванная с приделанными маленькими крыльями на колесиках и с хвостом, ее разгоняли два парня в костюмах пловцов позапрошлого века, таких полосатых. За ним следовала дымящаяся сигара гигантского размера, крыльями из больших перьев, сделанных из папье-маше, так трое девушек, одетых в шутовские костюмы, спереди сидящая дама, с рулем больше нее самой, нарядилась в костюм курицы…

— И далеко он улетели?

— В том то и весь смысл! Через метр с лишним грохнулась ванная, сигара затушилась с диким шипением и клубом дыма, метрах в трех, но гогота и рукоплесканий собрали просто шквал. Пытался поставить еще парнишка в огромном костюме цыпленка, конечно, с крыльями, сидящий на велосипеде, стилизованном под гнездо тоже с маленькими крылышками и сиганул, пролетев аж пять метров…

— И кто же выиграл?

— Не поверите…

— Захар Ильич, не томите!

— Огромный рулон туалетной бумаги! А вот приз зрительских симпатий вручили двухсоткилограммовой балерине в пелерине из картона, она как на зонтике на ней планировала, правда недолго — под ее весом эта вертикальная юбка сложилась моментально, и она бухнулась под общие аплодисменты в воду, подняв целую волну цунами. Это даже транслируют по национальному телевидению, и эта трансляция имеет один из самых высоких рейтингов — дешево и сердито! А туристов, приезжающих поглазеть на это в десятки раз больше, чем самих местных жителей, они за эти два дня зарабатывают на два-три месяца!

— Хм… Шикарная мысль…, нооо как это все…

— Владимир Александрович, если вы прекрасную реконструкцию боевых действий, впервые этим занимаясь, смогли организовать, то это тем более получится.

— Наверное, вы правы …

— Да вы только клич бросьте, ну не могут там на верху не откликнуться…

— Да что о пустом-то, Захар Ильич…, у них там постоянная нехватка денег — на дорогу то нет… Нам бы сейчас вот с этими беглецами разобраться! Кстати, военные не приедут, у них неожиданное учение развертывается — даже до нас не доехали… Так что здесь тоже придется своими силами…

— Весело, нечего сказать… А спецназ?

— Из Валдая приехали шесть полицейских, трое их Старой Руссы… Вот теперь думаю, где их разместить и чем кормить… А у вас то какие планы?

— Мы хотим сейчас дождаться отца Олега, Никодим его встретит, а дальше или на хуторок, где землю купить Марине Никитичне предлагают или…, знаете, очень хочется побывать в демянском бору…

— Ох! Найдете вы на свою пятую точку приключений! Не забыли о беглецах, я так понял, что у них, какие-то серьезные намерения и на свою судьбу им плевать!.. — Подошли начальник УгРо и прокурор:

— Владимир Александрович, мы тут вот к какому выводу пришли, постановление на задержание Смысловского готово, другие Волковы, кроме одного, уже задержаны, к обыскам тоже все готово, теперь необходимо провести их, параллельно мы уже мобилизовали местных жителей, будут патрули из охотников и дружина из местных вооруженных мужиков, будем начинать активные поиски, пока ребята из других районов здесь. Егерь поможет, да и «отшельники» с нами — начнем с отдаленных деревень, где старики одни, их в первую очередь обидеть могут. Есть еще соображения. Олег сказал, что Смысловский жертвенник искал, походу больной на всю голову! Будем ориентироваться на это…, есть подозрение, интуитивное, конечно, что этот «Карлик» и гробовщик найдутся и вместе метнутся в одно из мест… — жертва им нужна, как я понял, ребенок… Мы предполагаем три точки, куда они могут выйти. Нужно снарядить туда народ — ребята бывалые, охотники, разберутся…, остальным разбиться по пятеркам и прочесывать леса, ну в отдельных районах…

— Слава Богу, хоть у кого-то есть план! Дорогие вы мои, я чем помочь могу?

— Да не будут наши сельчане с этим гадьем церемониться, а мы запрещай — не запрещай…, а… — завалят их мужики и спрашивать ни их, ни нашего мнения не станут.

— Действуйте на свое усмотрение, сами понимаете письменного разрешения дать не могу, да и никто не может…, а так — пропали бы они вместе со всем этим волковским пометом!

— Ясность полная, как говорят бывалые арестанты…

— С Богом!.. — Андрей Юрьевич уходя с Алексеем Игоревичем, опомнились:

— Да, Марин, а вы то куда намылились?… — Шерстобитова быстро поняла, что может уже в который раз не попасть в хуторок, который дважды уже не могла посмотреть, по причине погоды и навалившего по пояс снега. Теперь климатические условия соответствовали желаниям, а вот обстоятельства другого плана противодействовали. Захар Ильич тоже почувствовал, что может не попасть в это, уже столько раз описанное своей подчиненной, место:

— А мы вот решили своей дружиной взять наблюдение за хуторком в Девятовщине, а что там три озера, вполне эти уроды могут туда попереться, да и там наш товарищ уже, наверняка, целый город построил и рыбы наловил!

— Марин, при всем уважении… Олег, а ты то о чем думаешь?… — Шерстобитова напряглась, совершенно не умея подчиняться в таких случаях, да и не очень ощущала опасность:

— Так! Ну во-первых я офицер, хорошо владею стрелковым оружием, Захар Ильич, кого хочешь загипнотизирует, Олег с нами, да еще Никодим с будь здоров каким псом, и отец Олег! Вы видели отца Олега, да он гигант!

— Хорошая команда! А оружие то у тебя есть?

— Оружие… — нет… вот и дайте!

— Олег, ты берешь ответственность на себя? Смотри на тебе важный доктор и целый академик!

— Неее…, ну так то отстреляемся… Никодим еще…

— Ну вот… Ну смотрите сами… только осторожно…

ОТЕЦ ОЛЕГ И ДРУГИЕ

Только за поворотом скрылась машина, увозящая сыщика и прокурора, как оттуда же раздался страшный гул, будто к углу дома подъезжал на всех парах танк. Люди напряглись. Из-за поворота выскочит трехколесный мотоцикл, управляемый человеком, одетым в старую, потертую, коричневого цвета, кожаную куртку, из-под которого развевалось черного цвета одеяние, похоже на длинную юбку, кисти рук в коричневых же, древних, середины прошлого века, крагах, железной хваткой сжимали руль. Отдельной темой для обсуждения могла бы стать голова, защищенная видавшем виды танковым шлемом, с поверх него одетыми очками с выпуклыми стеклянными линзами, использующимися летчиками времен Второй мировой войны, с дополнявшими вид, длинной бородой с густой проседью и такими же волосами, длиною ниже плеч, развивающимися по ветру, что придавало спешащему по делам облик орла, стремящегося обогнать время. За спиной человека на ремне висела кожаная большая сумка, какие в советское время бывали у почтальонов.

— Е мое! Это кто?

— Марин, тебе ли не знать… — Марина с Захаром Ильичом, проводили мотоциклиста поворотом головы:

— Олежек, хоть убей — я его не знаю…

— Да это ж батюшка..

— Какой «батюшка»?!

— Да отец Иоанн!

— Отец Иоанн?… — Марина и Лагидзе переглянулись и хором произнесли:

— Что-то не похож!..

— Да это он так всегда носится на требы[17] … так и дешевле, и удобнее, чем на машине. А на авто уже семью возит, у него семь детей…

— Семь?!

— Ну да…

— Так! Нужно срочно рожать! Надо с Лелюшкой поговорить, чтобы… тьфу ты! ничего, Бог даст, рано или поздно маленьких Шерстобитиков…

— Даст, даст, Марина Никитична…, конечно, даст, но сначала, нужно дом построить… Ну что поедем?…

— Ну нужно же сначала Никодима и отца Олега дождаться…

— Олег, а они на чем?

— Елки зеленые, они же пешком…, или на собаке, за ними на станцию ехать нужно… — Они загрузились в «Газель» Олега и помчались в сторону автостанции.

Отец Олег сидел, тяжело опираясь на костыли. Это был уже не тот, пышущей силой и здоровьем великан, которого помнила Шерстобитова. Сильно похудевший за последние полгода, потерявший много сил, не имеющий физической возможности долго стоять, а ходьба и того давалась с трудом и болью. Четыре года назад он смог вернуть к жизни Марину, потерявшую на тот период смысл своего существования. Мир казался пустым и враждебно настроенным. Ее духовный отец, целый епископ, приложил много сил, чтобы поднять ее с колен после смерти родного отца, которая стала, как бы началом черной полосы. Владыка, как мог помогал, непрестанно молился, старался предпринять все, чтобы она чувствовала отцовскую заботу и товарищеский локоть, если не плечо, но требовалось много времени, которого у него, в связи с делами епархии, просто не было. В заключение всего ему пришлось отправиться в командировку от патриархии в Швецию на полгода, и оба приуныли.

Вот тогда появился отец Олег, раздумывавший недолго, зато подхвативший ее за осиную талию и увлекший в Вечный город Иерусалим в паломническую поездку, о которой можно написать отдельный роман. Кратко говоря, Марина вернулась от Гроба Господня другим человеком.

Уже тогда протоиерей Олег был болен диабетом, со своим двухсоткилограммовым весом очень мучился болями в ногах, ночи он мог проводить только в ходьбе по гостиничному номеру, распевая Давидовы псалмы, которые с удовольствием, через стенку слушала, как ее называли здесь «матушка», думая, что она супруга священника. Были и другие поездки, и паломничества с многими историями, но эта обещала стать особенной, поэтому протоиерей, не раздумывая ни секунды, переменив планы, рванул на Валдай, хоть и ходил то с трудом.

Кряхтя, он поднялся навстречу сестре во Христе, раскинул руки. Они, обнявшись, уселись рядышком на скамеечку.

«Михей», нужно заметить, ни на секунду не отходил от приехавшего, постоянно лизал ему руки, лицо, ноги, терся о бежевый подрясник, будто нашел то, что давно искал. Никодим улыбался и, блестя радостно глазами, похлопывал по огромной спине своего пса, приговаривал: «Ну вот, Господь сподобил, я же говорил, что скоро уже!».

Разговориться не удалось, Олег быстро перекинулся двумя-тремя фразами с Никодимом и скомандовал:

— Ну если хоть куда-то хотим успеть, нужно поторопиться.

— Ну отцу Олегу надо хоть душ с дороги принять…

— Маринушка, какой душ, вперед…, я чувствую, вижу, что нас ждет что-то удивительное. Вещи бросить, может быть, чайку хлебнуть и в дорогу. Мы вот тут с братом Никодимом, пока вас ждали, поговорили, он считает, что прямо сейчас в демянский бор нужно…

— Нууу… — Марина вытянула в притворной обиде пухленькие губки, показывая, что рассчитывала на другие планы:

— Ну мы хотели сначала на хуторок!.. — Олег, пытаясь учесть желания каждого, видя и в глаза Лагидзе блеск желание заступиться за свою коллегу, друга, единомышленника:

— Ребят, честно говоря, мы можем не успеть…, через пару часов начнет смеркаться, и мы как следует не рассмотрим хуторок. А как я понимаю, там и дня не хватит!

— Ну вот, как всегда! Меня Лелик убьет, если я в третий раз не привезу ему фотографий и не расскажу ничего о месте, где мы будем жить!.. — Захар Ильич понимая сложившуюся целесообразность ехать в первую очередь к бору, да и сам порядком заинтригованный этим местом, решил все свести к шутке:

— Ну насколько я знаю твоего мужа — он больше никого не убивает, так что тебе ничего не грозит! А и действительно лучше посвятить изучению хуторка завтра целый день… — Олег благодарственно кивнул и вставил:

— Нам только нужно будет в Острешно заскочить — я обещал проверить, раскопанный Смыслов-ским бункер, там очень хорошее место для того, чтобы беглецам спрятаться!

— А как же Виталик?! Он уже наверняка рыбы наловил, ухи наготовил и ждет, переживая от непонимания нашего отсутствия?

— Хотел бы я вот так попереживать денек-другой! Да ему лишний день в отшельничестве только за радость — вот увидишь…

— Хорошоооо… Ну мужики…, опять сговорились… Ладно сдаюсь силе, но не думайте, что буду паинькой, я с собой свой пистолетик возьму…

— Хм… Пневматика, если что не поможет…

— Олег, фи, какого плохого ты обо мне мнения… У меня есть разрешение на АПС[18] и естественно он сам!

— Ничего себе! Дашь посмотреть…

— Конечно так же, как мы сейчас поедем на хуторок. Обойдешься… Хе хе хе …

Через час с небольшим, напившись чая и крепенько перекусив, команда в составе: Никодима, «Михея», отца Олега, Марины, Захара Ильича, Олега загрузившись с продуктами и прочими причиндалами всё в туже «Газель», отправилась в сторону Острешно, чтобы после осмотра места, успеть засветло добраться до бора. Ночь обещала быть лунной, а потому с бело-голубоватой подсветкой, под покровом звезд и Господа Бога.

Где-то посередине «бетонки»[19] оказалось, что песко-гравийная «подушка» подмыта и несколько железобетонных плит, изменили свое положение, благодаря чему без их установки на место с помощью подъемного крана, проехать на этом виде транспорта не возможно.

Олег сообщил по рации о появившейся проблеме и о том, что они прямо сейчас направятся в «Демянский бор». Принял сообщение Михайлов, предупредив, что беглецов еще не нашли и даже их следа не видели, что очень странно, попросил быть более внимательными и осторожными, ведь гробовщик скрылся именно недалеко от «Демянского бора». Так же он сообщил, что обыск дома, приобретенного три с половиной месяца назад Смысловским дал ответы на многие вопросы, в том числе в подвале найдены двое детских останков, предположительно принадлежащих пропавшим девочкам:

— Не трогайте эту мразь, я ему собственноручно ж. у разорву!

— При всем уважении, Андрей Юрьевич, не могу вам этого гарантировать…, но приложу все усилии…, вот тварь, а я с ним два дня, как с родственником!

Эта новость ошарашила всех присутствовавших, благодаря чему на полчаса над путешественниками нависла тишина, пока ее не нарушил Олег:

— А ведь этот Смысловский, от нас с Никодимом недалеко от сюда (они уже подъезжали к самому бору), вот прям от самого бора утек… Кто знает, может быть, где-то здесь и околачивается… — Отец Олег, даже обрадовался такой возможной встрече:

— Вот и прекрасно — лучше с нами ему встретиться, чем с другими, кому, как не священнику и монаху с ним справиться, так ведь, брат Никодим:

— Истинно! Во славу Божию да послужим! С нами Бог!..

— А что в бору то этом, неужели настолько чудное место…, да и загадочные вы какие-то?… — Все понимали, что лучше «отшельника» никто не ответит, и он не заставил себя ждать:

— Тут, брат мой… чудные места… Поверь на слово — здесь оба мира сходятся без смертельного часа, тут человек может себя почувствовать в соприкосновении с миром духов, не расставаясь со своей плотью. Нутро каждого здесь раскрывается и каждый видит, что из себя представляет. Тут не нужно рыться в себе, искать грехи, мытариться, думая, как их уничтожить. Господь все показывает, а потом, если будет Его воля и осветиться можно. А ты, может, и чуда особенного дождешься?

— Какого же…

— Не знаю, но вижу, что тебе многое дано будет — не зря ты здесь!.. — С каждой минутой приближения к таинственному месту, люди все больше нервничали от ощущения неординарности бора, от понимания, что один из беглецов мог прятаться именно здесь, и от необычной отрывающейся возможности увидеть и узнать себя настоящими, суть чего каждый из присутствовавших понимал верно.

Отец Олег, в борьбе с болезнью, давно перестал думать о своем земном будущем, захваченный уже давно участью в вечность. Будучи из простых и прямолинейных людей, он успел отслужить в армии срочную службу, успел получить, еще в советское время специальность слесаря и поработать. В его жизни однажды случилась даже любовь настоящая, сильная, проникновенная, наверное, и по сей день платонически любит он ту одну, единственную, так и не опорочив своего чувства ничем плотским. Оба возлюбили Бога настолько, что приняли решения посвятить себя Ему в монашестве. Ко времени, описываемому на этих страницах, девушка, ставшая монахиней, перешла в мир иной, здесь его ничего, и никто не держал, а вот Господь звал всегда, и с Ним он не расставался.

Будучи воинствующим, я бы сказал, миссионером, он не мог терпеть ни малейшего отступления, признавал только ортодоксальное православие и ни разу его не предал, даже перед лицом смерти и тяжких испытаний.

Болезнь виделась никак страдание, хотя и приносила их во множестве, а милостью Божией, протоиерей не просил в молитвах облегчения, напротив, всего того, что Сам Господь определит ему в пользу и во спасение. Для него не было ничего важнее возможности спасения человеческой души, поэтому он с легкость и без раздумий устремлялся в подобные, как сказали бы многие, авантюры, видя в них служение Господу, и в чем ни разу не ошибся.

Читатель, как человек разумный по материальному, окажись на его месте, скорее всего, продолжил бы свой путь на лечение, даже желая присоединиться, хотя бы по причине понимая, что с такими слабыми силами для передвижения, ведь он и ста метров без гигантских усилий пройти не мог, будет не помощью, а обузой. Только очень верующий и уповающий на Бога человек безо всяких сомнений смог бы принять такое решение, заметьте — никто из присутствовавших в этой команде ни разу не подумал о нем, как об обузе, напротив, все только были рады его участию.

Приближаясь к бору, он шел все более твердым шагом, хоть и опираясь о оба костыля, сильно наклонившись вперед, переставляя свои мощные кода-то ноги, а сейчас еле волочащиеся. В то время, как впервые идущие по этому небольшому полю, к густо заросшей границе, как помнит читатель, у которой неожиданно появлялось, откуда ни возьмись, русло под земли неожиданно явившейся Явони, люди испытывали неудобство, тяжесть в ногах, тошноту, и какой-то необычный страх, как бы не пускавший их вперед, священник все больше выпрямлялся и все меньше опирался на подпорки.

Марина, с удивлением видя такую необъяснимую целеустремленность к этой пугающей неизвестности в то время, как сама она, вынужденная преодолевать себя, не выдержав, поинтересовалась, осипшим, почти мужским из-за психических и эмоциональных перегрузок, тембром голоса:

— Отец Олег, да что ж такое-то, я еле иду, а ты уже вприпрыжку?!

— Не огорчайся, Маринушка, я из вас самый грешный, вот поэтому Господь и гонит меня быстрее остальных… Я так думаю, что не человек туда идти не хочет, а грехи и страсти, приросшие к душе его, туда не пускают. Вот начни каяться и увидишь, в раз полегчает. Так ведь, брат Никодим?

— Истинно! Истинно! Ты один и понял! Не уж то, наконец, Господь смилостивился и тебя послал?!

— Куда послал…

— Сюда… РОдный мой, сюда, в Святую Земельку Свою… — Никодим шел легким шагом, не ощущая тяжести тела, опираясь на свою проблескивающую сквозь бороду улыбку. Пес шествовал теперь рядом с протоиереем, впервые предпочитая своего старого друга новому человеку. Оба, и Никодим и «Михей» чувствовали приближение важного момента — одному из семи «хранителей» этой земли пришло время уходить на покой, а замены, до сего дня, он рядом не видел. Эти новые люди вселили в него уверенность, что один из четверых и есть тот, кто сменит его.

И «отшельнику», и его верному другу пришелся по душе этот, еще недавно бывший великаном, но сегодня скрюченный тяжелой болезнью, священник. Старец узнавал в нем себя сто лет назад, хотя отцу Олегу было чуть больше пятидесяти, а ему тогда и тридцати не исполнилось.

Отец же Олег, дышал глубоко и часто, впопыхах совсем забыв о своем недуге, пот лился градом, но лицо светилось особенным светом, схожим, с тем, какой освещает его, когда человек бывает совершенно счастлив. Каким-то шестым чувством священник осознавал, что это последнее испытание в этой его жизни, пройдя которое Господь примет его в Свои объятия. Он действительно устал от понимания, что больше не может активно служить Богу, вырывая Его чад из лап врага рода человеческого, спасая из сект, наркоманского и алкогольного чада, где угодно и когда угодно. Его мощная натура, оставшись такой же мощной, как и прежде, в чахнущем теле, требовала большего от сегодняшних физических возможностей, но дух силен, а плоть немощна.

Он молился за всех, кого встретил, хотя бы раз в жизни, о всех, кто в этом нуждался, о всем мире, пытаясь взвалить на себя самый тяжкий труд — молитву и всегда помнил, что «за людей молиться — кровь проливать»[20].

Несмотря на все сказанное мной и понимаемое им, он остерегался упокоиться без последних покаяний и Таинства Евхаристии, надеялся, что Господь предупредит его о последнем дне, который, как ему казалось, уже не за горами. Сейчас он почти бежал впереди всех, что радовало Никодима, показывая на протоиерея, он говорил остальным:

— Вот человек Божий, хоть и болен, а летит, в то время, когда вам и ползти в своих грехах тяжко… Кайтесь, други мои, в покаянии тут облегчение — это первый вам урок!.. — И действительно, вспоминая моменты из своей жизни, подпадавшие под осуждения совести, путники начинали испытывать постепенно приливы жажды покаяния. Вот такая вот зависимость сил человеческой плоти и ее здоровья от духовной чистоты, очень быстро прививает привычку прислушиваться к собственной совести, соизмерять свои действия с богоугодным, от чего смиряться, зная, что смирение освобождает от тяжких последствий, кои случаются от первенства гордыни и тщеславия.

Смирение — это не насилие над собой, а знание себя настоящего, что становится основой верного выстраивания отношение к другим. Немного правил в евангельском законе, гораздо меньше, нежели в уголовном кодексе, и если задумается человек, то увидит, что проще выполнить первые, чем соблюсти второй, притом, что в первом руководит любовь, а во втором страх и безысходность…

Путь в несколько сот метров, не имеющий ни преград, ни препятствий, растянулся почти на час — как мираж, удаляющийся бор, казалось бы, вот-вот достигнутый, удалялся заново, как будто специально вызывая ропот и недовольство. Чем больше роптал человек и недовольно бурчал, тем больше сил приходилось ему тратить. Но только стоило обратиться к своей совести и проникнуться раскаянием, так мираж принимал совсем четкие очертания и быстро приближался.

В то время, как отец Олег и «Михей» достигнув кромки бора, стояли в ожидании остальных у высоких, плотно растущих деревьев, окаймляющих бор, Лагидзе, Шерстобитова и Олег шествовали все легче и легче ноги. За ними следовал, Никодим, внимательно глядя на растительность перед собой, выбирая и срывая, какие-то травки в уже образовавшийся большой пучок, который обещал передать, полюбившейся Алевтине Николаевне — тетушке Марины.

Надо заметить, что не было в природе ни одного человека, которому бы не понравилась эта женщина, лучащая задором и радостью жизни. Ни ее тяжелая работа, ни совсем, ни наполненная счастьем жизнь, ни тяжелые условия существования, ни болячки — ничто не могло наложить на нее печать уныния. Не было ни одного человека, встретив которого, она бы не облагодетельствовала, не поддержала, не успокоила.

Именно к таким людям, выходя изредка из лесной глуши, приходил «отшельник» порадовать чудными дарами природы и чудесных святых мест, которые мало кто знал, и еще меньше пользовался. Узнав, что у тетушки Марины бывает страшное по амплитудности кровяное артериальное давление, он вспомнил, какой травяной сбор может помочь, и, решив собрав, передать с племянницей со строгими указаниями, как и когда принимать.

Идя позади остальных, он радовался очевидным происходящим с ними изменениям, заметным невооруженным взглядом — облегчения при движении не могли быть без покаянных слез и раскаяния. Правда, при этом он не совсем не оглядывался, как каждый по-настоящему направляющий свои стопы к Богу.

В принципе, оглянись он в сторону оставшейся машины, то вряд ли, что-нибудь заметил. Будь это днем раньше, Никодим бы почувствовал присутствие зла, но не сейчас, когда главное было в определении приемника…

«Карлик» и Смысловский, сведенные вместе тем самым демоном, что завладел их волями, недавно вышли к этому же месту. Увидев подъезжающую «Газель», спрятавшись, решили подождать, наблюдая издалека. Конечно, они были осведомлены об открывшейся на них охоте, но мало придавали этому значения, поскольку с таким покровителем обойти засады и патрули не составляло для них сложности. Частично «хранитель» важностью момента был обезврежен, но то, что на это время все находящиеся с ним берутся под защиту этого святого места, жрец и его подмастерье даже не догадывались.

Дождавшись пока все пятеро не отошли на безопасное для них расстояние, двоица скрытно выбралась из засады и направилась в сторону машины в надежде поживиться съестными припасами, оружием, хоть чем-то. Найдя мешок с провиантом, приготовленный на завтрашний день, они, оставшись вполне довольными, хотели воспользоваться и машиной, что не удалось — не было ни ключей от замка зажигания, а как завести без него они не знали. Недолго думая, демон направил их по следам путешественников, полагая, что можно будет сотворить много зла с неготовыми к этому людьми, занятыми своими духовно возвышенными делами.

Нечистый дух увлеченный, как водится своей гордыней, не очень-то думал о том, что лишится на территории бора своих сил, возможность привнести в этот мир недоброе, затмило его древний опыт, и он сподвиг своих верных слуг, в расчете на нарушение планов увлеченных соискателей духовности и чудес…

Не станем забегать вперед, хотя два негодяя вполне могут взять силу над женщиной, стариком, почти инвалидом священником, и лишь одним крепким и здоровым Олегом, совершенно не подозревавших о возможности быть атакованными внезапно. Конечно, читатель вспомнит о псе-великане и будет прав, но не ни это среди уповающих на волю Божие главенствует, а именно Промысел Создателя, никогда не допускающий ничего не полезного и спасительного для человека, тем более умеющего и всегда выбирающего добро, а не зло…

Никодим, подойдя к ожидающим его, поинтересовался о самочувствии. Видя их эмоциональный подъем и готовность следовать дальше, он повел дальше честную компанию, в нетерпении ожидавшую продолжения.

Как водится, местом пристанища стал высокий холм, возвышающийся над, непонятно откуда взявшейся, речкой. Ничего не скрывая, «хранитель рассказал об особенностях её русла и целебности ее вод, сам подошел к краю берега, зачерпнул воды в большой медный, лужёный изнутри, чайник и повесил его над разведенным Олегом костром. Вынув из своего старого вещмешка бумажный кулечек, он достал пучок травяного сбора, и заварил чудного запаха настой, обративших к присутствовавшим со следующими словами:

— Это, как вы уже поняли не простое место, время, проведенное здесь вами, не исчисляется привычными часами и минутами, оно может показаться и годами, оставаясь на самом деле минутами. Что тут сон, что явь не понять сразу, но все они будут с глубоким смыслом. Здесь два мира сходятся безо всяких посредников и на любой точке этого маленького участка земли, вы одной ногой на земле, а другой в Царствии Небесном. Понимайте, что каждое мгновение вам нужно помнить, что Господь особенно пристально наблюдает за каждым из вас, хотя эти минуты всегда перед Ним были, есть и будут, ибо Он всегда и везде одновременно.

Здесь нет испытаний или искушений, но взгляд ваш теперь, буквально с этой минуты, обращен не во вне, но во внутрь вас. Здесь любой затеявший зло потерпит неудачу, ибо ищет возможности сделать его в окружающей природе бора и обстоятельствах, не имеющих ничего общего с привычными законами мироздания вне этого места, боясь даже заглянуть в свой личный мир, где увидел бы много из того, что ужаснуло, заставило поменяться и отказаться от многого, если не от всего, что так усердно губит душу.

Не думайте, видя звезды и луну, что сейчас ночь, все физическое и материальное теряет свой смысл. Я помогу вам, поскольку Господь дал мне умение ориентироваться в двух мирах. Если потеряетесь или станет страшно, ищете «Михея», он всегда с каждым будет рядом, поймет ваши страхи — просто прижмитесь к нему.

Захар Ильич, подняв голову вверх, ясно различил созвездие стрельца:

— Вот те раз! А вот я уверен, что оно должно быть в другом месте…

— В другом месте она действительно в другом месте… Да и темнеть только начало, а вот темнота спускается на нас или мы погружаемся в нее — сие никому не ведомо. Молитесь… — Страха ни у кого не было, быстро забылись и необычайность момента, и невероятность уже происходящего, и опасность демянского сегодняшнего бытия, в связи с еще не пойманными беглецами. Внезапно и совсем не заметно, у всех начали всплывать, когда-то испытанные от других людей благодеяния, чему каждый отдавал мысленное воздаяние благодетелям, постепенно осознавая неслучайность тех событий. С позиции нынешнего времени, даже неудачи и оборванные планы виделись самым лучшим выходом, а цепочка следующих за ними событий очевидно говорила, что иное их развитие стало бы пагубным и наименее полезным.

Именно это осознание, как на школьной доске, расписываемое преподавателем, раскладывало непревзойденность и непреодолимость Проведения Господня, что, как будто доказывая теорему, о тождестве духовной гибели и ведущей роли эгоизма и гордыни, которые есть ни главные движущие силы по стезе человека, а основные причины, сбивающие его с пути истинного, в отличии от давно с самого начала времен, предначертанное Богом по милосердию Его водительство Духа Святага.

Как просто, в связи с этим казалось разглядывать допущенные ошибки, неверные решения, всплывали их причины и мотивы, оказывалось, что просто было избежать всего, что привело к боли, мукам, неудобствам, бедам, страданиям, проблемам. Каждая цепочка взаимозависимостей выражала и подчеркивала одну мысль: пока человек творил богоугодное, даже не осознавая этого, Господь благоволил ему, как только он отходил от воли Божией, для вразумления Господь разрешал событиям развиваться таким образом, что бы показать, к чему приводят стремления греха и страсти, мало того, каждый понял, что не будь в это время Бог с каждым, то любое отхождения от Его закона, неминуемо повлекло бы моментальную кончину грешника. Они видели, как страдало Божественное начало человеческое с каждой новой порцией зла, накапливаемого в его деяниях, в емкостях ему отведенных злому и доброму для каждого раба Божьего, и как радовалось прибавлению бесценного добродетельного.

Внезапно каждый узрел, что зла помимо самих людей нет, но каждый является его проводником, становясь злым, и напротив, отталкивающий или борющийся с ним в себе, добр по своей сути. Нет зла, но есть злые люди. Не было сторонних видений, как мы описывали в прежнем путешествии по бору, но было откровение внутреннего «я» на фоне, будто нежданно оказавшегося перед Богом, снявшего с себя покровы лжи и неправды, взираемые, не через физические очи плоти, но через духовное око души.

Сколько продолжалось подобное, никто из сидящих у костра не смог бы сказать определенно, однако, все заметили, что вся пролетевшая перед ними жизнь, вместилась в промежуток времени, за которых заваренный травяной сбор остыть в кружках не успел, и еще приятно грел ладони на прохладе вечерней свежести…

Как сквозь вынужденную тишину, вдруг прорвались живые земного этого мира. Вот такие, особенно важные в жизни человека, минуты, словно, подхваченные естественным симфоническим оркестром, вторящим тем же тонам и палитре восторгов, охвативших сознание касанием разума, чего-то великого из потустороннего мира, и составляют ряд тех столпов, на которых строится не мудрствование человека, но его причастие к мудрости Божественной Вечности вместе с тем убеждая его в его бессмертии.

Необычным для каждого был этот, подобный смерти и воскресению духовный прорыв — заново прожитая собственная жизнь, раскрывшая наготу собственной греховной ничтожности пред Создателем, не осуждавшим, а убеждавшим не в низости падения, а в величии возможного роста в вздымании над своими слабостями, страстями, пороками, уготованного каждому чаду Божиему, уже в надежде спасенному и принятому в лоно святых.

Так случается, когда одинаковое необычайное и не поддающееся оценке спящего в суете разума событие, постигается сразу несколькими человеками, осознание чего требует усилий и увлеченности, а главное записи сути в архивах памяти. Осознание чего-то великого и непостижимого ранее, по выходу из зала величия этого события, требуется тишина для впитывания гармонии, в которую коснувшаяся истина всегда приводит душу человека. В этот промежуток конечности с просвещенным остается способность распознавать, что есть норма в мире духов, а потом и умение общаться ни посредством звуков или жестов, но мыслей и взглядов. В то же время, сквозь их чувства пробиваются доказательства окружающей их природы, физического мира, реальности их собственной плоти, нуждающейся не только в духовном, но и вполне осязаемом, обоняемом, видимом.

Такое состояние сродни первому моменту появления на свет Божий ребенка из утробы матери, правда, тогда среда принимается, сначала, враждебной, пугающей, чуждой, хотя и рядом мама, и Ангел, и торжество жизни, в это время принимаемой, как дар необходимый, Божественный, о чем каждый рожденный обязательно забудет, хотя и случается, что некоторые святые проносят это через все жизнь.

Сейчас, это «рождение» включало все тоже, кроме враждебности, чуждости, опасения, мир виделся именно таким, каким был создан в те шесть дней первой недели своего сотворения, сомнений, в чем совершенно теперь не было! Этот вечер воспринимался, как сочетование[21] с отдыхом Бога в седьмой день, не праздностью, как думается многим, а отданием всех помыслов, дум и стремлений к Самому Создателю в благодарности ни за что-то отдельное, но за все, ибо все до мельчайшего осознанного ныне нюанса, воспринималось во спасение.

Не часто Никодим посещал этот бор, еще реже видел такое чудо, как сейчас и еще ни разу ни свидетельствовал такому преображению. Теперь, хоть и в радости, но он был растерян, ибо перестал понимать, кто же из этих людей избранник. «Михей» снова вернулся к нему, каким-то отяжелевшим и уставшим. За эти два дня они оба особенно утрудились, а и сегодня подходил тот день, когда нужно было приложиться к источнику жизни, вода из которого уже была набрана в кожаную флягу.

«Отшельник» сам, почувствовав не дюжую усталость, кивнул собаке в сторону рюкзака, но тот только широко зевнув, простонал и больше не пошевелился:

— Ну «Михей»…, такой день, такая у нас радость, а ты… Ну да отдыхай, я сам… — Обойдя костер с любующимися небом «новорожденными», он запустил руку в раскрытую горловину вещмешка, вынул мягкую кожаную емкость и с удивлением посмотрел на нее — она оказалась пуста:

— Ну вот старина, то ли выпил кто…, что вряд ли, то ли Господь, наконец, призовет к себе — слава Богу за все!.. «Михей», чуть приподнявшись, оттолкнулся одноименными лапами в сторону и перевернувшись на спину, пождал лапы. Так, бывало, когда он хотел выразить особенное удовлетворение.

— Ааа… Значит радуешься тоже!.. Пузо тебе почесать?… А ведь грустно их оставлять… Что с миром сталось. Когда я только заступал, бесятина только брала в свои руки управление страшными правами, а сейчас… — Пес забурчал и заворчал недовольно.

— Знаю, знаю, что всегда бывает такое, но всегда, кто-то да остается преданным Богу… Привык я…, чувствовать тяжелую ответственность, так и не веря, что один из них. Гордыня это, наверное, Господь управит… Недолго, недолго нам с тобой ждать то… Пойдешь со мной?… — Пес мотнул головой. На его большой морщинистой морде особо, как-то заблестели преданные глаза, он высунул большой, широкий язык и запыхтел. Никодим, присел на колени перед другом, начав чесать ему пузо, сжал губы и глубоко вздохнув, простонал:

— То-то…, что твоя душа, будь ты собакой, была бы смертна, но ты ведь, слава Богу, не просто собака, но только я об этом знаю… Так, как ты любят только Ангелы. Вымолил я тебя у Боженьки, прося показать хоть раз, вот он мне и пустил тебя…, маленьким, несмышленым увальнем… Помнишь? Из этого вот бора я выходил, и вдруг «тяв» да «тяв»… — кто-то тявкал, а видать то и не было… Сорок лет назад это было… Столько собаки не живут…, не всем далеко и людям такое выпадает… Пора вести их… дальше… — В ответ отозвалась неожиданная тишина, сквозь которую пробился еле слышный разговор двух людей.

Голос и интонации одного хорошо были знакомы «хранителю», второй модой, но отливавший интонациями ветхого зла, что идентифицировал Никодим интуитивно — человек и собака напрягшись. Закрыв глаза, «отшельник» застыл и начал перебирать губами. Постепенно перед ним исчезли его попутчики и проявились, вместо них, сидящие у костра двое мужчин. Лица их серые, изможденные, глаза, блестящие не от усталости, а не воплотившейся злобы и не сбывшихся планов. Тот, что помладше, но явно верховодивший, резко и зло бросил:

— Где их носит?! Ты же сказал, что они должны быть на этом бугре, а потом на другой берег должны перейти! Дождь этот надоел и где эта река?!!! Слава злу, хоть огонь не тухнет!.. — Немного помолчав, он поднял голову, разглядел спрятавшийся взгляд Смысловского, и с ядовитой улыбкой продолжил:

— Ты давно служишь демону?

— Нет, я и понял то не сразу…

— А я и родился с ним в сердце… Ему нужна жертва. Он говорил, что у тебя есть две девочки…

— Были…, я их убил…

— Убить просто — это не служба! Это собственный эгоизм — ты сделал это ради своего удовольствия, а не в угоду господину, что есть малое зло, не полезное, если стало причиной невозможности более сильного…

— Нет, я сделал это от испуга, я еще не знал, что нужно делать…

— Где можно найти жертву?

— Я не знаю…, хотя мы проезжали одну деревню, там…

— Что?! Что там?!

— Я видел бабку и во дворе была девочка с козой…, и больше никого…

— Это далеко отсюда?

— Нет… Кажется по ходу к горе нам нужной…

— Ты знаешь, где жертвенник?

— По карте понял — тоже не далеко, все по дороге. Но где же эти? Надо их найти! Река точно здесь… Здесь пересечение двух миров, здесь точно река была, причем на тот берег можно было попасть не переходя ее, я помню, хотя и не знаю, как это сделать…

— По памяти, тысяча чертей!

— Надо идти, возможно, этот мир с ангелами прячет от нас братьев Распятого… — Никодим, глубоко вздохнув, посмотрел на напрягшегося «Михея», все продолжавшего валяться на спине, махнул рукой и говорившие, вместе с пасмурной погодой исчезли. Пес перевернулся, встал и приблизившись к «отшельнику», поднявшись на задние лапы, лизнул в щеку. Большой шершавый язык царапнув по коже, оставил влажный след. Оба отошли от костра, чтобы не мешать наслаждающимся чистотой духовного мира людям и тихонечко заговорили:

— Ну что, брат мой, кажется, пришло наше с тобой время… Что будем делать с этими слугами лукавого? Сами они не сгинут, бору не навредят, а вот ребятам могут, да иии…, ты же теперь знаешь их намерения и то, что они не остановятся.

— Дааа… Это тот самый древний демон с ним можно договориться только принеся жертву, тогда он уступает и делает, что у него просят…

— Мы не можем допустить жертвоприношений на этой земле!

— Но мы можем пожертвовать собой ради других — не для этого ли мы здесь?

— Идет. А сейчас?

— А сейчас Господь должен указать на свой выбор… Мы уйдем вместе…

— Хорошо, пойдем, нам нужно отвести претендентов в следующее место, которое укажет Сущий…

Вернувшись, они застали отца Олега, Марину, Захара Ильича и Олега уже пришедшими в себя и допивающими остывающий напиток. Никодим, взяв свою кружку, наполнил ее на половину и, отхлебнув, поинтересовался с интонацией, содержащей в себе ответ:

— Ну что, красны молодцы и девицы, бор долгих остановок не любит, готовы идти дальше?

— А «дальше» — это куда?… — Марина, очарованная и самим местом, и произошедшим, не могла представить, что может быть еще, что-то величественней и чудеснее, на что «отшельник», понимающий, что важнее не испытать, а сохранить опыт испытанного, произнес:

— Вот и посмотрим, здесь человек мало решает…, одна задача у каждого из вас — оценить, вложить в сердце все пережитое, сохранить и помнить о том, зачем сегодня все это дается. Явственнее, чем сейчас Господь в вас не будет боле, хотя от вас это и зависит — либо с Ним останетесь, или, как еврее в пустыне забудете.

Через десять минут все шестеро направлялись в глубину бора. Впечатленный событиями последнего часа Захар Ильич захотел обернуться и еще раз окинуть взглядом верхушку холма, где только затушили костер. Поворачивая голову через левую сторону, он заметил какое-то движение на противоположной стороне реки, остановившись и присмотревшись, он в сумерках рассмотрел шесть силуэтов, будто бы взявшихся по двое за руки и удалявшихся в обратном направлении. Прежде чем поинтересоваться у Никодима об этих существах, он довернул голову дальше и увидел слабый отблеск огня и дымок на том месте, где они только что были. Ему показалось, что у костра сидят двое людей и сразу почувствовал подозрительную напряженность.

Неслышно сзади подошел «хранитель» и легонько тронув за рукав куртки, шепотком предупредил:

— Бор всегда живет своей жизнью…

— Но как же, Никодим, мы же только были там и не было этих двух… Они не могли успеть…

— Были, были… Вы ученый, и все ищете объяснений, к которым привыкли, роетесь в своих знаниях, но попробуйте осознать, что знаемое человечеством до обидного мизерно из бесконечного знания. Я говорил, что здесь смыкаются два мира, бесплотный мир способен скрывать любое материальное, оставаясь при этом невидимым для людей, только животные в состоянии видеть духов, особенно кошки, но и они далеко не всегда, принимают непривычно происходящее в их мире. Поверьте, даже этот бор не всем открывает свое местоположения, порой проходят люди, как по большому полю, ничего более не находя, кроме самого поля и растительности на нем…

— Но ведь, эти вот двое сидят, кажется давно на том же месте, где мы еще недавно были…

— Они и были с нами одновременно…

— Как?!

— Законы не материального мира не поддаются нашему пониманию, скажем, для духа нет времени, нет стен, он передвигается силой мысли, может быть невидимым, а может и не замечать, материальное вполне может подчиниться некоторым законам того мира, а вот законы плоти — ничто для него. Больше скажу: эти двое — те самые беглецы, которых ищут…, и эти самые нелюди пришли сюда именно ради нас…

— Так нужно, что-то предпринять!

— Пойдемте, у нас мало времени, я объясню вам и всем, когда дойдем до места…

— До какого?

— Господь направит…

Они шли с пол часа, пока река не расширилась в устье настолько, что не стало видно другого берега. Сам Никодим удивился такому размаху. Марина, не удержавшись, спросила:

— Никодим, но ведь на карте Демянского района такого точно нет!

— Это уже не Демянский район, это… — В это время сквозь появившийся и исчезнувший вдруг туман, начал проглядываться остров, Никодим продолжил:

— Вот вы что на острове видите?

— Какое-то пустынное выжженное солнцем место… — Отец Олег, даже был поражен такому палестинскому пейзажу в этих местах и добавил:

— Какие-то камни…

Марина, посмотрев с удивлением на батюшку, посвоему констатировала:

— Да нет… Какой-то город, древний совсем… — Лагидзе, сжав губы и сдвинув брови к переносице в раздумье добавил:

— Я бы сказал холм, в виду какого-то города и дорога…

Олег, поняв, что его очередь, в недоумении констатировал:

— Вообще-то тут только вода… — Все посмотрели на последнего говорившего, затем друг на друга и, в конце концов, на, одинаково улыбавшихся, Никодима и собаку. Показав рукой в сторону необходимого направления движения, «отшельник» ненавязчиво посоветовал:

— Не стоит рассматривать происходящее с привычных позиций знаний — здесь они бессильны. И, кстати, Захар Ильич, те двое собираются идти в ту же сторону… — Марина напряглась:

— Какие двое, почему мы ничего не знаем?… — Лагидзе почувствовал себя в неудобном положении, желающего скрыть какие-то обстоятельства:

— Марина Никитична…, ну в общем, мы когда уходили, я нечаянно оглянулся и заметил, сначала, три пары каких удалявшихся в обратную сторону, относительно нашего движения, существ, а потом, взглянув на холм, где мы только были, костерок с двумя, сидевшими у него мужчинами. Вот Никодим говорит, что это те самые, разыскиваемые беглецы…

— Что?! Как это?… То есть мы…, да вы в своем уме… То есть мы одновременно были в одном месте и не видели друг друга?

— Но вы же на месте острова видите разное…

— Ааа… а их нельзя того…, ну что ли…, ну собаку натравить хотя бы?…

— Марина!

— А что «Марина», нужно же их попробовать остановить… — Никодим терпеливо попытался объяснить:

— Они, эти бестии, идут за нами, но будьте уверены, нам ничто не угрожает. Нужны же им не столько мы, сколько что-то, что есть у нас, сажем ключи от машины, оружие, им нужно добраться до одной из деревень, выкрасть девочку и принести ее в жертву, это кратко…

— Аааа!!! Ну это же ужас, надо, что-то делать!.. — Похоже, кроме Никодима никто не понимал, что происходит и что нужно делать, он попробовал еще раз:

— Нам нужно доделать начатое, иначе мы не замкнем круг, а, не замкнув его, не сможем помешать демону, слишком много сегодня людей способных его принять, потеряв одного, он обратится к другому — кругом разврат, блуд, пороки, поклонение «золотому тельцу», собственному эгоизму, тщеславию — у него есть власть удовлетворить многое в замен потребовав только жертву. Мы должны остановить не столько одержимых им, сколько изгнать его с этой земли… Пока мы не окончим, Господь укроет нас и отвлечет их…

Шестеро двинулись дальше и через час оказались, каким-то образом на другой стороне реки, где был пришвартован старый челн, куда могли поместиться только два человека.

Никодим, понимая почему именно так, предложил перевозить по одному из попутчиков, затем возвращаясь за следующим, перевезти таким образом остальных, последнего он захватит «Михея». Первым решено было перевозить Олега, хотя он решительно не понимал куда, поскольку не видел, как все остальные никакого острова.

Через пять минут не спеша гребя, «отшельник» подвез его к большой лодке с очагом, в которого горел костер и готовилась рыба:

— Останешься здесь…

— Да что-то…, как-то не по себе… Тут кто-то есть…

— Кто и где?

— Я не знаю, но чувствую…

— Хочешь вернуться, чтобы остаться на берегу?

— Останусь. Ты прав, конечно.

— Господь с тобой!

Следующим был отец Олег, почувствовавший себя совершенно ослабленным, поэтому выгружать гиганта пришлось с большим трудом, но почувствовав жар пустыни, он ощутил облегчение, и даже помахал рукой удаляющемуся от острова Никодиму.

Дальше было проще, лодку занимали в следующей последовательности: Олег, Марина, Захар Ильич, и наконец «Михей». Последние, прибыв на берег острова, не увидели здесь никого, понимая причину безлюдья, суетиться не стали. Разложив костер, достав из сумки с провизией припасенную снедь, начали, тихо перешептываясь, готовить:

— А ты знаешь, что Олег оставил сумку.

— «Михей», ты что…, какую сумку — вроде бы все здесь…

— Свою, с ключами от машины…

— Зачем же он так сделал? Вот негодник!

— Думаю, он, послушав тебя, понял, что важно замкнуться кругу и посчитал, что так этому никто не помешает…

— Ну тут мы уже бессильны, будем уповать на то, что…

— Господь управит!

— Во славу Божию!

— Как думаешь, долго придется ждать?

— Нам ушедших ребят или нам последнего путешествия?

— Ты понял…

— Понял… Думаю, что они появятся, как раз к ночному ужину… Пойду принесу рыбу, здесь она просто пальчики оближешь…

— Хе, хе, хе… Лапы, дружище, лапы!..

«Михей» вернулся через минуту, таща за хвост огромного осетра:

— Пойдет?

— Что-то, какой-то маленький…

— А я не особенно есть хочу…

— Но нас же сегодня не двое…

— Нас всегда трое…

— Господь с тобой!..

— Бог с тобой!..

— Ну что, пока будем ждать, помолимся?…

— Ну мы же и так всегда в молитве…

— Иногда нужно и вслух… — Никодим порылся в своем вещмешке и найдя искомое, потянул. На свет Божий появилась большая свеча, по идее никак не умещавшаяся туда, от куда ее вытащили. Подойдя к большому, высокому камню и встав лицом на восток, он поставил «бескровную жертву»[22] на самый верх и подождав пока подойдет «Михей», наложил на себя крестное знамение, встал на колени.

Шумевший до этого небольшой ветерок затих, казалось, что Господь, затаив дыхание, вслушивался в каждое слово молитвы, наслаждаясь любовью, вкладываемую в каждую букву. В ответ Он услаждал их предстоящей встречей в Царствии Небесном.

Свеча. Человек, как свеча, состоящая из внутреннего стержня, залога живучести пламени, и поддерживающей его пластичной плоти. Огонь в триединстве чада Божиего — душа его. Путь человека вяжет испытаниями и искушениями на его сердцевине узлы, отражающие каждую ранку, стоит пропустить эту нить между пальцами памяти и каждый узелок напомнит вторящееся болью пройденное. Но стоит только поменять ракурс взгляда на свое прошлое, как комочек на стройном теле нити, вызовет улыбку и направленное в небеса: «Слава Богу за все!».

Обстоятельства пытаются вылепить из тела удобную им форму, враг рода человеческого изо всех сих пытается извратить наши воззрения, на добро и зло, загрязнив око нашего ума, дабы мы отринули единственно возможный символ спасения — Крест Господень, и приняли любой другой, подсовываемый воинствующим духом злобы, мол, какая разница, свеча может быть любой формы, и будет при этом гореть, но Господь всегда Один и Тот же, Он принял крестную смерть и воскрес, и не было по другому, по другому не спасемся и мы.

Только появляясь в этот мир, первым криком своим загорается свеча нашей жизни, отдавая каждое мгновение частичку себя избранной чаше весов. Ни каждому дано «догореть» до конца, ни каждый оправдывает возложенные на него надежды, кто-то останется огарком, кто-то не даст и тепла, а кто-то лишь вспыхнув, мгновенно сгорит, обогрев в это мгновение весь мир, но всегда перед милосердным Судьей у врат Вечности предстает душа, держащая перед своим лицом два блюда с застывшим «воском» своей веры и нитью своих деяний, вытянувшихся в стезю. Свеча, сгорая, распространяет свет — другого назначения нет и ей не будет, какое предназначение этом свету придумает, держащий в руке или ставящий на подсвечник, не важно — свет разгонит тьму. Человек же способен пылая притягивать тень, а тлея, прятаться за мглу, но случается, что и одна только память о давно потухнувшем свете, излучаемом человеком, разгоняет мрак и через тысячелетия, заставляя забыть о нем навсегда.

Свет от свечи с каждым тихим неспешным звуком распространялся с невероятной силой, осветив до ослепления все окружающее пространство. Внезапно погаснув на восклицание «Аллилуя!», она оставила в памяти блеск, как от проскочившей только что молнии, за которой хотелось бежать, но Господь и не исчезал, всегда оставаясь внутри человека — ищите и обрящите!..

— Ну что, брат мой, пора собирать? Справишься сам?… — «Михей» качнул головой, поднялся и исчез в высокой траве, почти сразу появившись из дубовой рощи с другого стороны. «Что-то задержался старина в этот раз» — подумал «отшельник», и добавив: «Да и рыбу только одну сегодня поймал…, а может быть больше и нужно…» — поднялся сам навстречу претендентам, идущим маленькими шашками за собакой, как за поводырем.

— Слава Богу за все! Ну как раз к ужину. Испейте водицы, откушайте. В чистом сердце благое семя Слова Божия обязательно всходы даст… — Вернувшиеся в глубокой задумчивости, светящиеся словно только, оболочка их прикрывала бесконечный источник света, подходили они, пока не в состоянии и слова произнести. Такой исход радовал «отшельника», с улыбкой он постарался их вернуть в сознание:

— Все ли благополучно, братья? Чего Господь сподобил коснуться?… — Марина в глубокой задумчивости, явно пораженная своим участием в великом наказании отступников от воли Божии, произнесла:

— Страшной участи Содомы и Гоморры… и этот соляной столп…, лучше самой спалить все свою пагубу и забыть про нее навсегда, чем обрести взамен души своей пепел и язву… — Олег, посмотрев на нее, улыбнулся, в оттенке чего чувствовалось самоосуждение и недопонимание произошедшего с ним самим:

— Подойдя к Богу на шаг, как можно разувериться в Нем и пасть?! Но и тут Господь не корит, а спасет. Не видел я земли, потому что был в лодке, из которой вышедший апостол, не дойдя всего шага до Христа, потерял веру. Боже! Как же не потерять ее, не видя Твоего Лика, Отче?! — как ужасно почувствовать себя оставленным тобой!

Захар Ильич, не сразу нашел, что можно сказать, не мог и оценить увиденное, даже не столько увиденное, как свое отдаленное участие в кратком событии, перевернувшем всю историю человечества и мироустройства:

— Яяя… видел…, нет — я чувствовал боль Христа в каждой Его ране… и я понял, стоя невдалеке от Голгофы, что самая страшная и болезненная была в глубине. Он страдал не о Себе, Его большая боль, тогда еще в человеческом сердце, за тех, кто не смог и не сможет прийти в Его объятия и воспользоваться принесенной Им жертвой, вкусив не только надежду, но воплощение ее в своем спасении. Я не знаю, что теперь делать, ибо вся жизнь…, вся жизнь упрек самому себе, хотя и до сих пор сильно во мне чувство, что упрекнуть самого себя не в чем. Не знаю, что с этим делать, одно скажу — хочу быть рядом с Ним…, именно тогда и именно там!..

Настала очередь отца Олега. Лицо его, сверкавшее бесценными бриллиантами слез, излучало свет, конечно, какое-то по счету отражение, но того самого предвечного, что исходило от Самого Христа при его вознесении ко Отцу Небесному:

— Сорок дней…, сорок ночей Господь был среди камней и печаль о предстоящем не смутила Страдальца, в сердце Своем Он радовался ей! Искушал Его сам сатана, оставшись без победы над Сыном Божиим, возненавидел он все, чего коснулись ответы Христа, даже свои изощренность и самого себя. Отойдя, он не пал ниц, пред Тем, Кого более всего хотел видеть перед собой на коленях, но сотрясся от взгляда, который убьет его надежду — антихриста. Зло возбурлило в нем от осознания неизбежности скорого освобождения святых из ада и прежде всего первого, обольстившегося его коварным обманом Адама. Это освобождение души первочеловека — предвестие вечного падения, восставшего и поверженного архистратигом Михаилом первого из ангелов Денницы. Я видел свет от Лика Христа, и мой дух пал от моей греховности, потому как нет времени искупить… — Услышав исповедь о виденном последнего, Никодим и «Михей» переглянулись, осознав, кто избранник, и что теперь путь лежит к Игнач Кресту…

Подкрадывалось утро, восход светила не заставит себя ждать, нужно успеть встать перед источником света светов до первого луча. Кто знает, сколько идти до своего, и успеешь ли дойти до конца жизни. Кто-то сможет доползти по невероятно сложной, испещренной препятствиями, длинной стезе, а кто-то и несомый Самим Богом, умудрится вырваться перед самыми воротами Царствия Небесного, сорвавшись с лестницы в пропасть погибели.

Никодим шел по привычке, не выбирая путь, как и нужно ходить по Демянскому бору, а поднимая ногу, ставил ее на подставленный под нее Проведением Господним клочок земли. Уже занималась зарница, говоря ему, что приходит время, давно ожидаемое им. Он помнил такую же, чуть ли не кровавую, в день, когда ушли один за другим, те двое «отшельников», которых они с Прохором сменили сто лет назад. Как же тяжел был тот день от груза нависшей ответственности перед Самим Богом, и как легок сегодняшний в осознании скорого предстояния пред Ним…

Опушка, как и вчера с утра, когда он со Смыслов-ским, Олегом и «Михеем» ворвался на нее, неожиданно открыла для шестерых свои объятия. Подойдя к нескольким плотно стоявшим друг к другу деревьям, Никодим определил восток и встал к ним таким образом, чтобы солнце всходило через эту маленькую рощицу. Он застыл с закрытыми глазами, почувствовав, как подошел «Михей» и плотно прижавшись к нему, затянул, хотя, кому-то и могло показаться, что завыл, подхваченное человеком «Господи помилуй». Земля затряслась, подул жаркий ветер, первый луч, вырвавшийся из-за горизонта, скользнул по макушкам дерев и накрыл полянку. Все шестеро упали на колени, но не закрыли глаза. «Отшельник» смотрел, уже не мигая на крестообразную форму нестерпимого света, просвечивающуюся сквозь хвою древних елей, пока те не полыхнули, как купина перед пророком Моисеем. Языки пламени оторвались от вершков и поднявшись в высь с шумом опустились на присутствовавших. Вся опушка занялась зарницей восходящего солнца, мощь светового пучка, набрав за хвоей полноту, ударила лучами, охватившими всех шестерых, и так же неожиданно, как началось, все закончилось, оставив за собой аромат божественный трав, не имеющих аналогов на земле.

Бесполезно говорить, что испытывал каждый, до, вовремя и после. Через какое-то время, идентифицировав себя и место, где находились, они, встав в круг, смотрели, не веря глазам, ощупывая высокого белокурого великана, буквально помолодевшего за мгновение, вполне здорового и крепкого…

ПЛЕННИЦА

— Идите прямо, дети мои, «отшельник» скоро последует за вами, вы и не заметите его отсутствия. Мне нужно кое-что объяснить ему наедине — в этих местах сложно ориентироваться, но тайны эти не для всех. Простите ради Бога! И не бойтесь никого, беглецов уже нет здесь.

Марина, Захар Ильич, Олег и не думая прощаться, развернулись и направились по указанному направлению, через пять минут лес внезапно оборвался, будто спал, как воды водопада в обширный луг с сочной травой. Немного потоптавшись в нерешительности, памятуя о чудности этих мест, и опасаясь направиться в одно место, а попасть совершенно в другое, они, все же выбрав небольшую возвышающуюся над остальным полем, косу, пошли вдоль нее, надеясь, что именно так дойдут до «Газели».

Оставшиеся в бору трое, недолго помолчав, каждый о своем, по предложению Никодима, отправились к огромному дубу, откуда не возьмись, появившемуся посреди реки на маленьком островке.

— Ну что монах, неожиданно?

— Неожиданно. Нооо… я даже не знаю…

— А и знать нечего… Твои друзья ушли целыми и здоровыми, а мои сто лет назад полегли на следующий день от рук палачей…

— Ну я жил в деревне в юности, но лес для меня загадка…, а тем более бор…

— Не беспокойся, есть еще шестеро «хранителей», они скоро появятся.

— Когда и где их ждать?

— Они найдут тебя в самый подходящий момент — он скоро будет. До этого часа не бросай друзей — они нуждаются в тебе, с ними и первое испытание для тебя будет. Господь с тобой, потому ни о чем не думай! Помни, как только услышишь «Кто Господень ко мне!» — лети на всех порах, придет время, когда сила твоей мысли станет настолько мощной, что она сможет тебя, при необходимости, доставить в нужное место. Ты научишься говорить с остальными шестью на расстоянии, но избегай людей и их желаний, особенно старайся отвадить охотчиков до экстремальных ощущений, таким бор не показывай, а сами не найдут!

— Всегда один — я часто об этом думал, но почему-то казалось, что не смогу без непосредственного общения с людьми, если испытаю не воплотившееся в чем-то желание помочь, гнетет изнутри совесть, мол, зачем ты живешь, если никому сегодня богоугодного не сделал?!

— Знакомая беда…, забудь…, здесь все одно: что не минута, то польза — служи…

— А вот, отче, зверя такого можно будет приручить?

— Приручить не получится…

— Не у каждого «хранителя» может быть такой?…

— У каждого обязательно есть. Все звери тебе друзья, не будет тех, кто сможет тебя ослушаться, но такой… — Никодим обернулся к «Михею»:

— Теперь в самый раз… — Пес преданно посмотрел на человека, вытянул шею, взвыл и встав на задние лапы, застыл. Глаза животного постепенно засветились светом, который начал просвечиваться и через тело, как бы пробиваясь сквозь маленькие шовчики, будто шкура его сшита из множества маленьких кусочков, пока, наконец, все животное не превратилась в вытянутый пучок света, постепенно обретший еле угадываемый силуэт молодого человека. Нижняя часть его не касалась земли, а воображение человека, не в состоянии принять такое противоречие с законами физики, дорабатывало видимое до общепринятого — свет складывался таким образом, что казалось, будто он имеет крылья. У отца Олега сперло дыхание, вспотела спина, забилось сердце, заметив перемены самочувствия, Никодим улыбнулся:

— Ни животное это, а Ангел, придет время и твой появится, в каком-то обличии. Вот у Прохора — ужик, у Андрея — сокол…, ну да сам увидишь — Господь сподобит. Ну самое время тебе водицы испить и понять, как здесь ориентироваться. С пол часа Никодим водил Олега с закрытыми глазами, держащегося за его руку. Каждые несколько шагов, старец велел открывать глаза и пытаться сориентироваться. Получилось не сразу, поскольку нужно было не столько понять, сколько поверить тому, что под ногой окажется ни та кочка, которую ты видишь, а неизреченной и неизъяснимой чудесной прозорливостью Бога появляющаяся часть земляного покрова бора. Походка великана поменялась, его тяжелые ноги обрели легкость и мягкую поступь.

— Ну теперь веди.

— Куда же?

— Ну мы на каком бережку?

— Нааа ле… нет! на правом…. Нет-нет, конечно, на левом.

— Именно, а чтобы живой водицы испить, нужно зачерпнуть с правого бережка, стоя лицом на восток…

— Ну так надо в брод или вплавь — разве так не надежнее…

— Многие так пытались, но все там же оказывались, лишь «хранитель» может попасть на правый берег.

— Да как же это, отченька-то?

— Снова-здорово! Думай о месте назначении, поднимай ногу над землей и не спеша опускай, как только почувствуешь, что поверхность под ступней — опирайся. Пошел!.. — Монах перекрестился, понял ногу и начал опускать, опуская услышал, как зашелестела трава, и вдруг камень опустился на камень, ступня почувствовала твердую поверхность, наступив на угол камня, он спотыкнулся и начал падать:

— Господь поддержит!.. — Крикнул Никодим.

— И то верно… — Совершенно упав, он как-то с нарушением всех законов физики выровнялся, вернувшись в прежнее положение…

— Давай, давай, еще не дошли… — Сделав еще несколько десятков шагов, новый «отшельник», услышав журчание источника, открыл глаза, и увидел берег реки, усыпанный белыми костями. От неожиданности гигант отпрыгнул, но опустился на кости же, которые оказались весьма крепкими. Рядом стоял старец и, снова принявший облик пса, Ангел:

— Да, здесь много останков, и здесь их земля вытесняет на поверхность, найдешь новые не захоранивай — отпевай, совершай панихидку, здесь не только воины, но и те, кто знал Бога, они сюда приходили упокаиваться — святая земля. Не все пророки, не все святые известны, большинство отшельники, ушедшие от людей, но молившиеся за них. Молись особенно, когда поутру начнет испаряться с праха роса — большое облегчение душам грешников, праведникам то не важно.

Иди, брат мой, пей стоя лицом на восток — святая водица, можешь не крестить…

Через несколько минут бывший священник, еще недавно совсем больной, теперь здоровее любого, провожаемый двумя необыкновенными существами, подходил к краю бора, обрамленного высокими деревьями:

— Отче, когда мы увидимся?

— Скоро, брат мой, скоро — на Небе это мгновение, а здесь пройдет, может быть, пятьдесят, а может и сто лет, но что это для бесконечности. Мы будем тебя встречать, как нас уже встречают те, кого я сменил… Иди, с Богом! Трое обнялись и облобызались по-христиански и расстались…

«Отшельник», сделав первый шаг на залитый солнцем луг, увидел впереди идущих метрах в десяти своих друзей:

— Благодарю, что подождали!.. — Обернувшись с небольшим испугом и непониманием во взглядах, совершенно не ожидавшие его появления, все остановились. Марина ответила за всех:

— А мы и не ждали — сами только вышли…, ну что отче, чего теперь?

— Господь управит… — Широкими, уверенными шагами он повел попутчиков к месту, где еще ночью стояла машина, походя к месту, он увидели ее полное отсутствие. Олег молчал, Лагидзе возмущался, «хранитель», взглянув на Олега, успокоил:

— Знаю, что ты хотел, как лучше, но лучше всегда так, как Богу угодно! Успеем!.. Послышался шум со стороны еще видимого бора. Над вершинами леса поднималось два вихря, но скоро все затихло, чтобы раздаться двумя снопами света, устремленными в Небо. Ударив в небосвод, они быстро иссякли, в места же от куда они исходили, ударили две молнии при ярком солнце и послышался гром, в котором ясно слышалось «Слава Богу за все!»…

— Что это?!.. — Марина никак не могла привыкнуть к чудности этого места. Отец Олег обнял сестру:

— Не бойся, Маринушка, это Никодим с Ангелом ушли… — Марина, выпятив нижнюю губку, расстроено посмотрела снизу вверх:

— Умерли?

— Души не умирают, и смерти нет, они ушли, куда давно хотели, скоро нас встретят — там и сто лет, как мгновение… — Взяв все вещи у попутчиков и закинув их за плечи, «отшельник» хотел уже направиться в сторону от бора, как послышался другой звук и кряхтение с сопением, кто-то приближался, быстро пробираясь в траве. Лагидзе, Марина, Олег, предполагая, что-то нехорошее, прибавили, ускорив шаг. «Хранитель» же, напротив, остановился и развернулся. Скоро появилась черная мохнатая спина, волнообразно мелькающая над травой в такт прыжкам. Отец Олег стоял на самом обрезе траве. Аккуратно раздвинув носом траву на виду людей, появилось наглая моська медвежонка. Он посмотрел на стоявших перед ним и понимая, что опасности нет, выбрав самого здорового, направился к нему, деловито косолапя. Подойдя к ногам, он, перебирая лапами, поднялся опираясь на ноги мужчин, встал и забурчал, что-то себе в нос. Священник, положил поклажу на землю, присел, погладил, прислушался и неожиданно засмеялся:

— Да ты никак «Отче Наш» мычишь?! Ну хорошо, если это ты…, о ком предупреждал, то будееешь… «Лукой»… — Схватив, улыбаясь одной рукой вещи и закинув их за спину, он протянул оставшуюся свободной, в сторону, как делают родители, желая, что бы дети взялись за кисть, и сразу почувствовал маленькую, но мощную мохнатую лапку животного:

— Я знал, что это ты, ну ладно лезь на спину… — Подняв руку с малышом над головой, он водрузил поверх вещей и «Луку». Компания засмеялась, предвкушая счастливое продолжение нового знакомства, впрочем, не совсем понимая, кого послал Господь «отшельнику»… Разговаривая о событиях ночи, все пятеро отправились до ближайшего места, где мог бы работать мобильный телефон…

* * *

«Газель» уже с пол часа стояла в кустарнике недалеко от деревни, где жила бабушка и ее внучка. «Карлик» и Смысловский, спрятавшись за угол уже покосившейся, от старости избы, прислушивались к звукам внутри, пытаясь понять, есть ли там, кто-то еще.

Зло трусливо, поскольку опирается только на низменные чувства человека, его пороки и страсти, не имея совершенно ни одной опоры во вне. Но злой человек и злу то преданным постоянно быть не может, весь его внутренний мир сплошная разруха и дисгармония, ничего в нем не тянется к созиданию, а поскольку призывает такой только подобное себе, оно к нему и притягивается.

Чужое зло в отношении себя такие считают не справедливым, не в состоянии же признаться себе самому о нищете своего духа, они не позволяют ему сокрушиться о своей гибели, поэтому и людей других предпочитает видеть в нехорошем свете, осуждая их за тень падающую от себя, не признавая и даже не различая в них достоинств и положительных качеств, ибо ненавидят все живое по слову Божию, а лишь через призму любви становятся заметны добродетели. Такие способны только осуждать, тянутся к власти, где с наслаждением продолжают ненавидеть, не поддерживая или помогая, а топя и подталкивая, обосновывая для себя и окружающего мира такое поведение выполнением своего долга.

Придет день, когда они разглядят пустоту и никчемность своей жизни, разлучая их черную душу с трясущимся от ужаса телом, Ангелы вырывают одно из другого, швыряя к ногам тех, кому они были слугами. Не светящиеся светом благодати и не полноценно Богом напитанные их души обращаются они к Лику Господню, а как больная, воспаленная, выжатая насилием мышца, иссушенная и обезвоженная, отлетают они сами от Него, не в состоянии пережить славу Сущего, в сторону тьмы и холода духовного, прозорливо по милосердию Божиему, созданному для ожидания такими Страшного Суда…

Двоих спрятавшихся пугали псалмы, напеваемые старушкой и отрочицей. Но не любит ждать враг рода человеческого и быстро способен омрачить ум человеческий, тем более готовый к греху. Только стало понятно, что в деревне больше никого нет, а псалмы затихли, Волков, совершенно обезумевший, направился к двери и вкрадчиво постучал. Дверь оказалась открытой, ее распахнул ребенок с огромными добрыми глазами, светлыми прямыми, распушенными волосиками до пояса, ясным взглядом:

— Здравствуйте! Я Лиза. Вам чем-нибудь помочь?… — «Карлик» опешил от такой простоты и безбоязненности и растерявшись, не сразу придумал, что предпринять:

— Лиза… Ааа, дома кто из взрослых?

— Бабушка, но она болеет, я сама могу помочь, что вам дать?… — Такая наглая открытость и светлый образ Бога в ребенке взбесил демона, захватив всю волю оторопевшего нечестивца, и разойдясь в своем гневе, он надоумил начать избивать ребенка и только вопль ее, на который выбежала с серпом в руке бабушка, заставил остановиться и бежать, схватив Елизавету с собой.

Старушка, видя, как внучку насильно запихивают в машину двое мужчин, охнула и медленно начала оседать на пол крыльца. Силы и так отобранные болезнью, покидали ее, будто прорвавшийся, через дамбу, сель. Слезы бессилия и отчаяния текли по сведенному судорогой лицу. Она не упала, а так и сползла, упираясь спиной о косяк входной двери. С последней искрой жизни, взлетевшей к Богу, расслабились и мышцы, отпустившие серп, брякнувший на доски. Душу ее подхватили два Ангела и быстро согрев, успокоили последнюю ее печаль: «Господь с Елизаветой, а ты к Нему»…

Лиза была девочкой не простой, в свои семь лет умела больше любого среднестатистического молодого человека или девушки. Нелегкая жизнь заставила ее закалить свой характер, а все тяжелые минуты, заполнить не переживаниями или саможалением, а стремлением, как можно больше познать и научиться. Бабушка ее была преподавателем, заслуженным, между прочем, всю свою жизнь преподававшим в северной столице. Сюда же обе попали в попытке оторваться от проблем, появившихся благодаря родителям Лизы, ставших стечением обстоятельств наркоманами. Надежда Федоровна в воспитание внучки вложила всю свою любовь, передав многое единственному, оставшемуся в живых, родному человеку, что развило дерзкую в любознательности девочку быстро и необычайно всесторонне. Кроме того, с трех лет она занималась гимнастикой и плаванием, обретя за несколько лет прекрасную гибкость, силу, спортивную форму.

Сообразительности ее мог позавидовать любой взрослый, упертости любой осел (в хорошем смысле), а неумению отступать, любой военачальник, при том, что тупое стояние на месте было не в ее характере. Маневренность ее детского разума, обстоятельность подхода, безбоязненность действий при убежденности своей правоты не имели равных. В ней рос прекрасный администратор, творческий человек, великий стратег, видящий с первого взгляда целесообразность действий и не боящийся пользоваться и малым шансом для достижения цели.

Внешне девочка — ангел, совсем не производила впечатление грозного противника, уже развитого интеллекта, только какой-то по-взрослому глубокий опытный взгляд мог навести на какие-то подозрения. Выкравшие ее, видели в этом беззащитном существе перепуганную малолетку, честно говоря, действительно испугавшуюся поначалу.

Побоев она не боялась, в каком-то смысле даже привыкла, часто получая тычки и удары от своих родителей, которых не поворачивается язык так назвать. Весь страх и боязнь, как рукой сняло, когда через стекло отъезжающей «Газели» она увидела оседающую бабушку, кроме которой у нее в этом мире больше никого не осталось.

Шестым чувством она поняла, что они больше не увидятся, а кто в этом виноват, подсказывать было не нужно. С этой минуты двое негодяев обрели в этом малолетнем человеке самого злейшего врага, которого и предположить в ней было невозможно!

За всю свою жизнь Волков не встретил ни одного человека, которого не передернуло бы от его взгляда и внутри, которого не зародился бы первобытный страх. Многие умеют преодолевать подобное чувство, но далеко ни каждый способен скрыть все сопутствующее ему: выделяемый запах, реакцию зрачков, мимику, неконтролируемую часть интуитивного поведения, скрытые реакции. Он ожидал внешних проявлений испуга и от Лизы, поскольку даже Смысловский чувствовал себя дурно, при взгляде на своего попутчика.

Если любой из читателей попал бы в такую ситуацию, то единственным его желанием было бы — «свалить по-тихому» и больше никогда не попадать в такие ситуации. У малышки были другие планы, именно планы, которые выстраивались с быстротой полета мысли.

Для начала она попыталась понять смысл своего похищение. Наверное, в семь лет сложно догадаться, да что догадаться, хотя бы задуматься над таким вопросом, но наш маленький герой пошел методом исключения, сразу поняв, что ради выкупа ее воровать бы не стали, на органы продать у этих отморозков ума не хватит, кушать в ней нечего, в рабство к этим недоделкам она была бы рада попасть, поскольку уже были готовы планы по их сдачи в полицию, но и этот вариант она отшвырнула в сторону.

Немного испугавшись мысли о сексуальном насилии, о чем видела репортаж по телевизору, она сделала ввод, что таких намерений у этих взрослых нет, иначе этот акт давно бы уже совершился.

От одной мысли о таком исходе комок подкатил к горлу и мурашки пробежали по всему телу. Быстро совладав с собой, Лиза ударилась в поиски ответа, но не нашла. Тогда она решила искать ответа в разговоре с похитителями:

— Эй, придурки, а вы в Бога верите?… — Волков, не поняв от куда голос, покрутившись, остановился на ребенке, который кивнув, повторил вопрос…

— Ты что заткнуться не можешь?

— Не верите значит… А в кого верите?

— Я тебя сейчас убью и разрежу на кусочки!

— Что бы было больнее, сначала режут, а потом убивают… — Вовочка, глядя на нее широко раскрытыми глазами, понял, что ему нравится ход этих мыслей. А то, что ему нравилось, всегда хотелось продолжать:

— Малявка, да что ты понимаешь?!

— Ну уж побольше тебя, я хоть читать умею!.. — По Вовочке было видна его полная безграмотность и эта констатация больно ужалила его гордыню. Он хотел податься в сторону пленницы, чтобы нанести удар, но в это время гробовщик подъехал к развилке:

— Я не знаю, куда ехать, и вообще, я понятие не имею, куда мы едем! Эта гора хренова «Ореховна» — где она?… — Нужно сказать, что оба не имели понятия, где находится искомая и хуже всего не представляли, как в их ситуации можно узнать. Смысловский помнил только те места, где был с Олегом, а где карта понятия не имел.

Единственная реакция Волкова на появляющиеся затруднения — неоправданный гнев, изливающийся на то, что ближе. В этот раз этим «ближе» оказалась сумка, в которой были оставлены Олегом ключи от зажигания. Раздирая ее в клочья, молодой человек орал, что было мочи, плевался, топал ногами, бил в стекло головой, хватался за сиденье, пытаясь вырвать его вместе с собой. В конце концов обвинил во всем Романа:

— Ты, трупоед вонючий! Был он в бору этом хреновом! Да ты там ничего найти не смог! Теперь ничего не знаешь — на кой ты мне нужен?! Девка и то умнее тебя, может у тебя сердце вырвать?!.. — Он не мог успокоиться минут пять, но после израсходовав все силы, порезавшись о плотные нитки сумки, прокусив губу перед тем, как замолчал, крикнул:

— Вези, куда знаешь дорогу!.. — От сюда было всего ближе в Острешно. Смысловский, воспрянув духов, ибо вспомнил в том месте разобранный им вход в бункер управления и рванул в ту сторону.

Лиза, услышав о принесении в жертву, поморщившись, поняла, что речь, скорее всего о ней. Не особенно понимая, как и где это обычно происходит, интуитивно осознала, что сделать это в «куда знаешь дорогу» вряд ли выйдет. Из разговора стало понятно, что, скорее всего, это может произойти на горе, название которой она не очень хорошо расслышала. Читала она хорошо, бабушка просила читать каждый день несколько глав из Ветхого и Нового Завета и еще по главе из «Деяний апостолов».

Из Ветхого завета, она хорошо знала, что жертвы приносятся на возвышенностях, на специально построенных жертвенниках, при скоплении народа, и приносятся не любые, а особенные животные, хотя иногда было написано и о людских жертвах. Тут ей вспомнилась жертва, которую должен был принести ветхозаветный Авраам — своего единственного сына, которого вез долго к какой-то горе, с кучей дров и горшком с огнем. Как-то непроизвольно вспомнив о дровах, она и промолвила:

— А дрова то у вас есть?

— Какие дрова?

— Ну когда приносят жертву, ее сжигают…

— Да тебе откуда знать?…

— Я же сказала, что читать умею… В специальных волшебных книгах так написано…

— Я тебя сейчас заткну!.. Читала она… — Но немного подумав, Волков заинтересовался:

— И че там еще написано?

— Нууу…, написано, что должен быть жертвенник…

— Вот именно, а ты не знаешь, где здесь жертвенник? Я тебе конфетку дам… — Лиза посмотрела на предлагавшего, как на идиота:

— У тебя нет конфет…

— Я найду…, Рома, у тебя есть?

— Нет… Наверняка у бабки были…

— Бабка сдохла… Надо было, хоть пожрать у нее взять… — Перспектива вернуться к бабушке понравилась девочке, и она попыталась подтолкнуть похитителей к возвращению в деревню:

— Ну у нас то в деревне вас точно никто искать не будет, конфеты там есть, в буфете — бабушка там прячет всегда от меня… — И подумав еще немного:

— И дров у нас много заготовлено… — Рома, притормозив, обернулся:

— Ну там то нас точно искать не будут — это верно… А кто у тебя бабка?

— Учительница….

— И карта у нее есть?

— У какой же учительницы нет карты… Только он, все равно читать не умеет…

— Я умею… Ну че, вернемся — хоть поедим… — Все бурлило в «Карлике», демон гнал его к жертвеннику, но объяснить, где он не мог — это должен был сделать сам человек. Ярость древнего врага рода человеческого взыграла настолько, что вылезла через тембр голоса:

— Да что вы слуги! Слуга всегда знает где жертвенник господина! Ищите! Не найдете, я вас уничтожу!.. — Рома съежился — после того, как появился рядом с ним «Карлик», вся его уверенность и сила перешла к нему, оставив ему только страх и отчаяние, гнавшие вслед маньяка, которого только и сдерживал отсутствующий жертвенник, местоположение которого не было известно. Если бы ни это, давно среди живых не было ни гробовщик, ни девочка, да и любой другой попавшийся ему на пути, будь то человек или животное.

— Давай… Хоть пожрем…, а дрова — это верно… — Сколько же было тайничков в недавно купленном бабушкой домике. Любящая пожилая женщина опасалась такой повышенной любознательности внучки и старалась оградить от всевозможных неприятных последствий экспериментов, проводимых внучкой, поэтому не разрешала без ее ведома пользоваться любыми инструментами, ножами, пилами, отвертками, резаками, но разве можно удержать неудержимую? Лиза прятала, где угодно все запретное, что бы в любое время можно было взять то, чем хотелось воспользоваться, а для этого ей приходилось устраивать маленькие потайные места.

С надеждой она возвращалась в деревню, все больше охватываемая переживаниями о судьбе бабушки. Она понимала, что плохо ей уже никто не сделает. Что значит упокоиться, она пока не полностью осознавала, кончину своих родителей и грудного братика, воспринимая это событие спокойно, сделав не сложное заключение, исходящее из их жизни конченых наркоманов — отмучились. Но не так было с бабулей, ей очень хотелось, чтобы она жила, ведь старушка заменяла ей мать, отца и весь мир семьи, который она по-настоящему никогда и не видела.

Ясный до каждого мгновения вид оседающей на пол крыльца пожилой женщины, ее безнадежный взгляд, посылающий последнее благословение и извинение, как-то ясно дали ей понять, как я уже писал, что они больше не встретятся. Вот именно на этой ступени своих рассуждений девочка и посчитала необходимом остановиться.

Дорога обратно заняла меньше времени, по всей видимости, знание дороги сыграло свою роль. Проходя мимо тела усопшей, она погладила аккуратно уложенные седые волосы на голове последнего родственника, и прошла за тянущим ее «Карликом», который решил, что самое надежное место для ее нахождения будет на печке привязанной к трубе. Именно там и были основные тайнички, потому что бабушке было нелегко туда забираться. Лиза, одетая в длинный льняной комбинезон, белоснежной рубашки с длинными же рукавами и поверх всего накинутой, вязанной кофте. С обратной стороны верхней, передней части комбинезона, куда крепились лямочки, был ряд кармашков, непонятно зачем сделанный, вот туда она и сложила мелки, маленькую рогатку, которую сама сделала с маленькими шпонками, катушку с нитками и подушечку с иголками. В носки они спрятала маленький ножичек в маленьких же ножнах, спички со спичечным коробком и женские гигиенические тампоны в маленькой пачке, которыми еще и не думала пользоваться, поскольку время еще не подошло — ей нравилось наблюдать, как они брошенные в воду разбухают.

Карманы закончились, а таких нужных предметиков, имевших огромную для нее ценность, оставалось еще достаточно. Немного подумав, она разложила, пока мужчины ели приготовленный бабушкой завтрак, на подушке лупу, пузырек с йодом, пакетик с солью, которую интересно было бросать в огонь, и маленькое попугаичье разноцветное перо. Немного подумав, она так и не смогла выбрать, что-то конкретное, а потому начала прятать все в единственное оставшееся место, как говорила бабушка — панталоны.

Вовремя успев, Лиза не попавшись, была снята и посажена на лавку напротив. Оба взрослых вперились в нее взглядом, думая, как проделать задуманное быстро и безопасно для них самих. Волков крутил перед ее лицом большим ножом, еле сдерживаясь, чтобы не воткнуть в маленький, так возбуждающий его живот. Повернувшись к Смысловскому, он, загоревшись понравившейся мыслью, предложил:

— А давай ее того… по очереди… — Девочка поняла, о чем речь, ведь мама с папой часто занимались этим «того» у нее на глазах, называя это по-разному в том числе и так. Она видела, как насиловали, находящихся в состоянии наркотического опьянения женщин, били без всякого повода, и даже опрашивали с пристрастием, какого парня, укравшего наркотики, делая ему маленькие надрезики на ноге, но как только отсекли палец, он сразу сознался, сказав куда спрятал. Именно поэтому, зная, что главное вытерпеть, и все пройдет, не особенно боялась, а понимая, благодаря прочитанной Библии, что жертва должна быть чистой по аналогии с ветхозаветным барашком, Лиза спокойно заявила:

— Тот, кого приносят в жертву, должен быть идеальным, а иначе ее не примут, а тот, кто принес ее пострадает… И вообще я есть хочу, вот умру раньше времени, тогда придется нового ребенка искать… — «Карлик» в ярости ударил ее в живот кулаком, она упала. Лиза не испугалась и не проронила ни слезинки, наоборот улыбаясь, пробурчала:

— Лизоньке не больно — Лизонька довольна!.. — И уселась на прежнее место… Волков сплюнув в тарелку, толкнул ее в сторону ребенка, сказав подельнику:

— Ноги ей стреножь, что б не убежала, и руки свяжи… И кляп вставь, больно много говорит… — Девочка вскрикнула и притворно наругалась, в конце гневной тирады заключив:

— Вы и найти ничего не можете, если бы я вам не подсказала вернуться, вы бы уже заблудились где-нибудь…

— Ладно кляп не нужно… — Смысловский, видимо понимая, комичность ситуации и, вместе с тем, безвыходность положения, заметил:

— Надо, что-то делать, тут нечего ждать. Возьмем припасы, может быть инструменты, дрова и нужно ехать. Нас весь район ищет!

— Ну и загружай или руки отсохли — будешь болтать, обрежу по локоть…

— Ты машину водить не умеешь, и нужно ехать в бункер, нас там точно никто не найдет, а где он только я знаю…

— Умник! А гора то где?

— Да что тебе эта гора сдалась — почему именно там?!

— Потому что мой господин так хочет… Или он тебе не господин тоже?

— Ну он перестал со мной говорить, как только ты появился, и мне обидно! Я не слышу «маму», я соскучился по ее голосу…

— А я жалею, что свою не порезал на ремешки, спать с ней спал, а вот…

— Я тоже…

— Что тоже…

— Я любил только ее и не знал других женщин… — Лиза сморщилась и встрепенулась, как делают вышедшие из воды животные:

— Вы спали со своими мамами?

— Ты ничего не понимаешь! Лучше, конечно, с такими маленькими, как ты…

— А жениться не пробовали, может быть понравилось бы?

— Вставь ей кляп!

— Я больше не буду, и вам…, нам… то есть…, правда нужно от сюда уезжать. Если вас ищут, то здесь точно найдут.

— Но ты ж тварь мелкая, только что сказала, что не найдут!

— Так вы ж не говорили, что вас ищут… — Пока мужчины собирали продукты и загружали дрова и другие, понравившиеся им причиндалы, Лиза старательно писала мелом на местах, на которые, как ей казалось, обязательно обратят внимание, слова «БУНКЕР» И «ОСТРЕШНО»…

ПОИСКИ

Водитель Еременко быстро довез путешественников до Демянска. Все пятеро, в том числе и маленький, пушистый, постоянно кряхтящий комочек жесткой, бурой шерсти «Лука», вернувшись в снимаемый Шерстобитовой дом у церкви, быстро занялись делами, необходимыми для подготовки к поискам. Марина, хоть и охваченная всеобщим азартом, несколько расстроилась от мысли, что так и не попала на хуторок:

— Так, мужики! Я что-то не поняла…, я сюда приехала не в казаки — разбойники играть, а посмотреть землю, которую мы с мужем покупать собираемся. Вот за два дня, где только не была, а вот к хуторку, даже не приблизилась… — «Отшельник», покачав головой, попробовал противоречить:

— Маринушка, нельзя этих нелюдей оставлять на свободе!

— Да кто ж против, но для этого полиция есть, мне послезавтра на работу, а я за ними гоняться буду?! Да я из пристрелю…

— Угу… И в кутузку за превышения самообороны…

— Но вы ж меня не сдадите? Так, Олег, ты хочешь сказать, что, если я палить начну, ты отвернешься, что ли и не добавишь?!

— Нееет, так-то я первый шмалять начну…

— Ну и мужикиии…

— А я Марину поддерживаю, в конце — концов, одно другому не помеха, ведь там тоже посмотреть нужно…, мало где эти мерзавцы появятся… — отец Олег, будто вспомнив, вставил о прежнем:

— Никодим, просил сообщить или остальным «отшельникам», или в полицию, что они уже присмотрели себе жертву: в какой-то деревеньке…, там только бабушка и внучка живут… Кажется, Олег, ты с гробовщиком там был…

— Был — это точно… Так…, но это в сторону Велье[23], это…, если точнее, от Демянска не в сторону Полно-во на развилке у Истошно поворачиваешь, а налево к Велье. Проезжаешь Есипово и не доезжая Осинушку…, там на лево и по большаку до моста… Мостище здоровый, будто Горбатый к Кремлю… А там озеро такое немереное вытянутое…, сейчас… А! Хвощно, а деревенька там всего-то один дом, а второй развалина — стоят на высоком холме… Красивое место… Но если туда налево, то на хуторок направо… А где остальные то?…

— Захар Ильич, вы как себя чувствуете?

— Дааа…, в порядке, совсем не устал и, конечно, помогу…

— Тогда вы с Мариной в полицию или к Еременко, а мы найдем «отшельников»…

— А что к ним ехать, вон они — легки на помин… — Все посмотрели на свет в окне, затем сквозь стекла: только припарковались на обочине дороги у церкви две машины — одна УАЗ «Патриот», на которой ездил главный сыщик — Андрей Михайлов; вторая, только привезшая путешественников и снова вернувшаяся с Еременко. По дорожке к домику уже направлялись подполковник и глава администрации.

— ЗдорОво, исследователи! Чего наисследовали?

— Да одни чудеса, но они разумному анализу не поддаются…

— А Никодима с его песиком, где забыли?…

— Ушел он…, с песиком — Ангел это его был…

— Куда ушел?

— В мир иной…

— А где же трупп?… — Андрей Юрьевич, многое воспринимал, через свои должностные обязанности, прекрасно понимая, как любой нормальный человек, что, если есть констатация смерти, значит, должен быть и труп, как минимум, чтобы определить причину таковой.

— В бору остался…

— Надеюсь место запомнили…

— Место… — Захар Ильич, чуть не поперхнулся сухарем. Он очень сам изменился за последние два дня, тем более после недавней историей с известным, по недавно истории, депутатом государственной думы, Буслаевым, участником которой был непосредственно:

— А вы сами-то Андрей Юрьевич, бывали в этом месте, где нет мест…

— Не успел, как-то… Что за чушь — есть место, нет места?! Если есть земля, значит есть и точные координаты — это же понятно… А вы, Захар Ильич, что имели виду, говоря: «В этом месте, где нет мест».

— Да, честно говоря и сам не понимаю… Там видите ли феномен, какой-то природный, толи из-за титанического разлома под нами и морем нюансов, толи здесь этот…, настоящий «Бермудский треугольник», толи действительно мир вещественный и духовный здесь сходятся безо всякого посредничества, только зло там поглощается, а добро в каждом туда зашедшем с открытой душой укрепляется и увеличивается…

— Что-то вы мне голову чепухой забиваете… Нет, ну, конечно, у нас здесь местаааа еще те…, там былины, легенды, «хранители», тайны — сам в детстве слышал… Даже вот исторический факт — дивизия СС, здесь, возможно даже в этом бору, почти поголовно истреблена была — от двадцати тысяч сто пятьдесят человек осталось! Но что-то все в бабушкиных рассказах так и осталось…

— Ну тогда… Тогда попробуйте сами этот бор найти, и реку, хотя бы на карте, которая по нему проходит… Только поесть возьмите и теплое, что-нибудь…, а то не равен час, через месяц только выйдете… — Михайлов, покачав головой, махнул рукой, отвернулся от странного академика, и как раз столкнулся со здоровым и высоченным отцом Олегом. От неожиданности встречи такой гигантской махины и потешно возившегося и пыхтящего медвежонка у него в руках, отпрыгнул назад, чуть не сбив Марину:

— Да что б тебя!

— Извини, Марин… Ты кто? В смысле — что-то я вас не помню, и что это в руках… Е мое, медведь!

— Медвежонок — «Лука»…

— Да что у вас тут, «места без мест», медведи, «Лука», богатыриии… нннеизвестные?!

— Андрей Юрьевич, я протоиерей Олег, только сегодня приехал, мы с вами уже виделись…, а «Лука» — ну теперь уже почти родственник, так скажем…

— Отец Олег?! Ну ведь вас все плохо, вроде бы, было со здоровьем?!

— Ну так в бор попадете…

— Да что вы меня все бором, еще «песчаным колодцем» испугайте… Кстати, следы этих негодяев не заметили?

— Были, причем одновременно… Мы же в деревне брошенной совсем рядом были, когда «тушенку» брали.

— Значит в этой стороне мерзавцы! Да! Вот, хорошо, что напомнили… Провели анализ в Новгороде — человечина, мать ее!

— Господи помилуй! — Отец Олег по привычке перекрестился, Михайлов осекся:

— А что я сказал?

— Да Бог с ним… — Марина, обошла стол и с интересом обратилась к Андрею:

— А акта экспертизы нет — любопытно было бы взглянуть?

— Да ты все правильно сказала…, прямо слово в слово — вот, что значит профессионал. Жаль у нас нет таких возможностей… — Еременко, все время сидевший во главе стола, отхлебывая из предложенной кружки целебный травяной сбор, наблюдая за сценками, сменяющими одна другую, заметил:

— Ну вы даете!

— А что?

— Да вам, что о чудесном и невероятном, что о каннибализме, что о медведях — все едино, как будто о спичках… Батюшка, как так, вы ж совсем плох были…

— Ну вот попил водицы, которой Никодим, Царствие ему Небесное, указал и вот…, правда пред тем такую страшную покаянную баню прошел, что и не думал прощенным то быть! Я вот чего хотел… эээ…, не знаю…, не запомнил, как вас…

— А Владимир — для друзей какой официоз…

— Слава Богу за все… Хотел просил у вас разрешения остаться…, так сказать навсегда, вы как власть… — без этого то никак…

— Отчего ж… Только у нас все приходы заняты, да я насколько знаю, вам самим то нельзя, вас же присылают…

— О! Об этом не переживайте, мне приход не нужен… Я вон в лесу, как Никодим с «Михеем» — так и мы с «Лукой», благословение на затвор уже есть, я брал…, думая в монастыре упокоиться, а здесь такое дело — Господь сподобил дальше жить!..

— А на что ж вы существовать то будете? Да и хата, какая-никакая нужна…

— Не имейте волнений, все уже продумано — «отшельником» буду, а келейку найти просто…

— Ну раз так…, ну если благословение…, ну вот… Андрей Юрич, ты как?

— А я что — я ж не поп! Это не моя епархия, раз так нужно, то пусть будет затвор… Это…, только вот по поводу «Луки», тьфу ты! медведя… — это нужно с егерем…

— Конечно, не переживайте — это в первую очередь. Вот, что пока не забыл, мы как раз об этом и говорили… Мы с Никодимом слышали, как эти два…, ну… беглых человека, которых все ищут, говорили.

— Как?! Где они? Что значит слышали? Слышали и ничего не предприняли?

— Бор этот — такое место… Мы, как бы в одном месте были, но друг друга не видели…

— Батюшка, вы никак употребили?!

— Я?! Нет, отрицать, конечно, не буду, случается усугубишь парууу… стаканчиков, но только так, чтобы я вино, а не оно меня контролировало…

— Отец Олег, вы нам тоже не говорили, что сами слышали…

— Никодим… А! ну не объяснить этого — чудо и сесть чудо, ну вот поедем, как вы изволили сказать, труп забирать, там все и поймете…

— Да что это?! В одном месте одновременно и не заметили, это ж не дом многоквартирный!

— Хуже! То есть, прости Господи! Лучше, конечно же, а еще точнее иное, совершенно ни поддающееся осознанию через любые законы! Вообще вам нужно знать, что они планируют принести в жертву девочку из деревни…, как Олег?

— Софронково — это у Хвощно, между Осиново и Осинушкой, как к Велье ехать, на развилки у Истошно налево…

— Е мое! Занесло! А от куда девочка?! Володь, там же «мертвая деревня»?!

— Да одна преподавательница, захотела именно там…, глава местного образования и подмогнула, а что ж плохого то — деревня возвращается… Ты, кстати, там мост видел, по нему ж танк пройдет! Зачем так не знаешь?

— А кто его знает! Так, друзья мои, нужно лететь в деревню эту, пока чего не случилось.

— Так мы и хотели…

— Ага, спецназ хренов, что б и вас тоже в жертву… — Тут он наткнулся глазами на вопросительно глядящего на него отца Олега и оскалившего пасть медвежонка, и осекся:

— Нууу…, так-то мысль хорошая. Оружие-то есть?

— Может быть с нами?… — Подполковник потер руки в нетерпении, радуясь такой мысли:

— Володь, я тебе тут нужен?

— Дааа… Валерич то на месте…

— Ну да, с Михалевым вы тут управитесь. Сейчас позвоню, скоординируюсь, да поедем… — Пока он вводил в курс дела своего начальника, отец Олег пытался в перерывах между фразами довести до полицейского оставшуюся не озвученной информацию, но смог только после окончания разговора подчиненного с начальником:

— Андрей Юрьевич, я же не договорил…

— Да я вижу.

— Жертвенник у них на горе Ореховной…

— Так, отче, че ты еще не досказал?

— Да вроде бы все… О господине они говорили — одержимы им…

— Что за господин?

— Поймешь ли?

— Да я понятливый…

— Ну до этого не во все ж поверил… Демон ими управляет, а потому нужно стараться понять не их, а его, спаси Господи!

— А теперь по проще — я семинарий духовных не заканчивал…

— Со времен свержения Архистратигом Михаилом с Неба Денницы…

— А покороче… Вообще ничего не понял…

— Враг рода человеческого не один, с Неба были свержены и треть ангелов, теперь они бесы, а Денница, что значит, Ангел Зари — сатана…

— Е мое! Ни хрена себе!..

— Так вот среди этих отродий есть сильные, слабые, очень важные — разные… Этот, с которым мы столкнулись, тот самый, что был…, ну скажем у греков Дионисом, а у римлян Вакхом, в его честь проводились всевозможные обряды, главным из которых были оргии, часто заканчивающиеся насилиями и даже смертями, в виде жертв ему приносили, в том числе, и человеческие жертвы, он и в более древнем мире был — народы перенимают друга от друга. Так вот, до этого он питался только человеческими жертвами, вот и тут появился. Скорее всего…, как я понял, эти двое давно ему служат, теперь он ими овладел полностью…

— Если так…, а Христос из какой прежней древней веры?

— Господи помилуй! Да тебе, сын мой исповедаться и причаститься нужно, не равен час погибнешь с богохульством на устах! Кайся!!!.. — Настолько грозно и громогласно это прозвучало, что лопнула электрическая лампочка на кухне, свалилась полка в коридоре и распахнулось створка окна. От неожиданности Андрей, как-то интуитивно упал на колени и крикнул:

— Прости!

— Не мне — Богу… — Священник показал на икону, стоящий на коленях, повернулся к Лику Спасителя и повторил, довершив начатое земным поклоном. Батюшка, собирался было, взяв за плечо, поднять полицейского, но здесь ворвался отец Иоанн, с порога благословляя, увидев такую картину, он оборвался на полу слове:

— Свят, свят, свят! Чей-то у вас тут?… — Отец Олег невозмутимо:

— Блудный сын, отче — прибыло в вашем полку, принимайте…

— Дааа… он и так нашенсткий…

— Тем более… Вот прямо сейчас хочет исповедоваться…, так ведь брат Андрей… — Подполковник, несколько не удобно почувствовал себя в такой ситуации, хотя нужно сказать, что только произошедшее с ним, принесло чудное облегчение, даже боль в спине прошла, мучающая целую неделю.

— Правда?

— Истинно…

— Отойдем… — Пока суть да дело, остальные перегрузили часть находящегося в холодильнике в ящик, и понесли к машине теперь уже шикарно и надежно сделанной «Буханке» специалистом высокого класса по тюнингу суперпроходимой технике — Валерием, известным в Демянске автомобильным мастером. По городской привычке туда же отнесли и дрова под общий смех, уже освободившихся отца Иоанна и Михайлова. Туда же перенесли два охотничьих ружья, воду и сумочку с фотоаппаратом — страничка в соцсетях Марины Никитичны требовала постоянного пополнения, фиксации на пленку такого приключения она пропустить никак не могла.

Подкрепившись, решили отправляться.

Настоятель «Крестовоздвиженской» церкви, что возвышалась у дома, направлялся в туже строну, но дел по требам было много, поэтому отказался ехать в одной машине, запрыгнул на свой трицикл и упылил никого не дождавшись. Посмотрев ему в след, Андрей, перекрестившись удивлялся:

— Когда все успевает, как бабка на метле… Ой!.. — Отец Олег уже поднял руки, чтобы отвесить увесистый подзатыльник, но увидев выражение лица полицейского только рассмеялся:

— Так-то брат от греха плевком не избавишься! Ну в путь… — Поехали на двух машинах, но теперь, помятую что случилось при перевозке «Карлика» на Валдай, Михайлов, узнав, что перед каждым делом нужно брать благословление, благословился и со спокойной душой поехал следом.

Прощаясь с Еременко, Андрей поинтересовался количеством полицейских, которых они с шефом решили оставить в городе. Оказалось, что дружинников и вышедших на охрану мужиков вполне достаточно, он прикинул сколько времени потратится на обследование западной и северной частей района и поняв, что к вечеру не успеют, подумал, что неплохо было бы обратиться к «отшельникам».

Читатель может подумать, будто полицейский забыл о сказанном отцом Олегом о месте нахождения беглецов, и подумать, что прочесывание другой стороны Демянского района не целесообразно. Но вспомним, что одержимые теперь обладали автомобилями, что позволяло им быть мобильными, а потом его опыт подсказывал, что опираться можно только на факты, а не на рассказы, тем более такие. Он слышал, конечно, об этом боре, но ни разу так и не попал туда. Никодима он уважал, но многое в нем было непонятно. Возраст старца никак не мог приняться им в серьез, хотя и был подтвержден документально. Земляки Андрея были горазды на выдумки и побасенки, любили и пересказывать, и сочинять байки и небылицы, делая это так, что не поверить было невозможно. Единственно, где не было выдумок — это в показаниях о собственном преступлении, если такому дано было случиться…

Минут через сорок две машины остановились на развилке у Истошно… Михайлов вышел из машины, здесь уже был Олег, он и попросил остановиться. Дорога, хотя и была асфальтовая, но сильно разбитая, в выбоинах и глубоких ямах, покрытым тонким слоем пыли и песка. Сыщик сразу догадался о причине остановки:

— Ну что видишь свои колеса?

— Сложно сказать…, по идее, если они прячутся, а они прячутся, то им тут делать нечего.

— Но только так можно от «Демянского бора» и деревни, где жила бабулька с внучкой, доехать до «Ореховны»…

— Так то оно так… Да и в версию эту я верю…

— Хотелось бы, что бы так… Ну?…

— Тут есть еще одна, а может быть и две дорожки по лесу…

— Да откуда? Этот «Карлик» машину то никогда не водил, а гробовщик…, как я его прощелкал… — здешних мест не знает! Ведь чуял, что он бесятина! Понимаешь, ведь действительно, Смысловский здешних мест не знает, какие еще лесные дороги?!.. Хотя, кто его знает…

— Да не кори себя, нельзя ж каждого подозревать… Да и он ничего явно то ни делал…

— Зато теперь с лихвой! Я с него за этих двух девочек кожу с живого снимать буду!.. — Олег присмотрелся:

— Вот похоже на мои…, смотри, «Юрич»… Вооот… — Он прошел чуть дальше, до другой выбоины:

— Вооот… — Еще немного подальше была большая прореха в асфальте:

— Ну и вот здесь…, вот видишь, след от чопика — я колесо на прошлой недели пробил заднее правое…, вот оно еще…, и у меня у меня задние покрышки на правой стороне больше снаружи стерты, а левые внутри…

— Как так?

— Ну вот так, после аварии, такая вот фигня, лучше выровнять не вышло, так я сначала на одну сторону их ставлю, а когда сотрутся, меняю, они у меня так в два раза дольше ходят! Хе хе хе…

— Ну так, что получается… Только туда?

— Ну с этой стороны туда, а вот… Е моё, а здесь оттуда… Так…

— Тааак! Давай быстрее в деревню… — Оба вскочили по местам, взревели двигатели, машины сорвались с места, будто наперегонки…

Старушка так и «сидела» опершись о косяк, серп лежал рядом, под опущенной бессильно рукой. Уже появилось на шее трупное пятнышко, еще по каким-то признакам, Марина определила:

— Три-четыре часа назад упокоилась…, быстро…, ну понятно — обширный инфаркт… Наверное, увидела, как девочку забирают, хотела защитить, да сердце прихватило…

— Да от куда ты все знаешь, Марина Никитична?… — Андрей с восторгом смотрел на красавицу с задумчивым выражением лица. Захар Ильич добавил:

— Ей мертвые давно все рассказали о себе… — И шутя добавил:

— Кто знает, может быть и сейчас подсказывают!

— Захар Ильич, накажу!.. Ну вот насилия точно никакого не было. Значит, столкновения не было. В доме, вряд ли они были, иначе труп бы задели… — мимо нее пройти, не задев сложно… — Отец Олег крикнул из дома:

— Смотрите, тут, что-то написано мелом…, и вот здесь… — На местах, куда сразу при входе падали интуитивно взгляды вошедших, о чем Лиза догадалась, виднелись, знакомые нам слова. Олег быстро сообразил:

— Ну, конечно, Смысловский же разобрал вход в зал командного пункта…, и дорогу туда знает… Нужно туда быстрее… — Андрей не привык делать спешных выводов, но предпочитал все выяснить, собрать в один массив, и лишь потом делать выводы:

— Захар Ильич, Марина Никитична, это по вашей части, посмотрите пожалуйста, кто писал? И когда — может быть поймете… — Марина подошла ближе стерла пару букв, поднесла налет на пальце к носу, понюхала, потерла между подушечками, попробовала на язык:

— Да, вроде бы свежее…

— Это детский почерк, конечно, немного на взводе писалось, что не удивительно… — Лагидзе увлекался этой темой и даже обрадовался, что смог пригодиться. Андрей не унимался:

— А что еще могут означать эти слова с точки зрения девочки?

— Ну если игра какая…, я вот…, гм, в похороны очень любила играть в детстве. Мне куклу дарили, я делала так, как будто она умирала, обычно это была авария, падение с высоты…, ну всякое бывало, потом я устанавливала причину смерти… Хе хе… Руки. Ноги, голова в разные стороны, как в лучших традициях фильмов ужасов…, потом вскрытие показывало причину смерти, потом… В общем главное, к чему все это приводило — похоронная процессия с участием и кукл, и подружек, последние, между прочем, в восторге были всегда…, и не нужно смеяться. У меня даже домашние животные и даже корова один раз участвовала, правда, почему-то после этого перестала молоко на неделю давать…

— Распереживалась, наверное, от такой потери…

— Андрей! Вот увидел бы, сам бы впечатлился.

— Да не спорю, ты ж талантливая… Хотя это лучше, чем лесопилку разорять!.. Я так понял, что могут эти слова значить что угодно, но ни в этот раз!..

Ну и отлично… Что мы имеем в результате?… Если Марина говорит, что вряд ли эти твари внутри были, а девочка смогла написать место, куда они направились… Стоп! Она не могла же знать заранее, в дом бы их бабуля не пустила без схватки… Не выходит… — Отец Олег вмешался:

— Все правильно, я как-то заметил, что одержимые на людей кидаются, а вот трупов опасаются, не всех, правда, а тех людей, которые Бога любили, ну святых, так сказать. Мощи святых для них, как печь, раскаленная для медузы, вот они и не тронули. Раба Божия явно верующей была — по убранству комнат видно…

— Верно… Значит?… Олег ты сказал, что следы и туда и сюда, то есть они выкрали девочку, женщина, не выдержав, умерла..

— Царствие ей Небесного!..

— Да, да… Нооо…, почему-то они вернулись — вот!.. Они зачем-то возвращались!

— Поели… Тут видно, что не ели, а неаккуратно жрали…

— В это время ребенок, нашел мелки, и смог написать слова, зная, что мы прочтем. Ни хрена себе ребенок! А сколько ей интересно лет… Ага! Вот фото… Судя по всему лет пять-семь… — Марина подошла и взглянула на фото, стоявшее на буфете:

— Какая хорошенькая! Вот твари! А вот видно, что любят друг друга… вот и бабушка и внучка…, и вокруг них весь мир чужд им… Волосики прямо золото, глаза голубые — никогда таких не видела! Не люблю зеленые и голубые…

— Так у тебя ж зеленые…

— Неее люююблю! А у нее прямо небесные — васильковые… Маленькая такая, хрупенькая, прям игрушечная… Мужики, надо спасть!!!..

Останки пожилой женщины по требованию Шерстобитовой перенесли в холодный погреб, чтобы, как она сказала, внучка могла проводить бабушку в «последний путь» в открытом гробу. Дверь закрыли на замок, окна на ставни, что бы никто не смог своим нечаянным присутствием помочь преступникам замести следы. Михайлов доложил по рации начальнику полиции Демянска обстановку, предупредил, что искать нужно именно в этой стороне, обозначил место, куда они выдвигаются, и обещал выходить на связь каждые пятнадцать минут, попросив, по возможности, как можно скорее выслать сотрудников и дружинников, что бы оцепить район поисков…

Марина и Захар Ильич, не могли оторвать взгляд от красоты, раскинувшегося перед ними вида. С высокого пригорка открывалось большое озеро, окаймленное с трех сторон лесом. Солнце в самом зените, освещало окрестности не позволяя оставлять тени, играющие мелкие волны, переливающиеся на легком ветерке зеленые листочки, бликовали на его лучах. Справа на запад уходило русло Явони, образуя достаточно высокий каньон с почти отвесными берегами, внизу которого, преодолевая пороги и перекаты, неслась чудо-река, перенаправленная Ильёй Муромцем. Трава в месте дома, на самом верху возвышенности, будто только скошенная, аккуратным ковром застилала несколько гектаров вокруг, местами допуская произвольно раскиданные островки, ни от куда взявшихся, полевых цветов, будто специально устроенных клумб. Из-за дома виднелись несколько рядов небольших грядок, по которым носились пестрые цесарки, весело и бойко кряхча и курлыча. Невдалеке вышагивал большой и важный петух. Почему-то они не выходили за изгородь, хотя могли. Небольшое стадо гусей возвращалось с озера, их встретить готовились надувшиеся от важности совершенно черные, с голой розовой шеей и головой индейки, будто перед последним боем, взъерошившие свое оперение. Они одновременно прислушались — блеяли козочки, но их видно не было. Марина смахнула слезу:

— Нет в живых уже бабушки так все ладно устроившей, внучке грозит смерть, а вокруг все живет, будто ничего не случилось, и солнце радостно светит, и вода…, вон плещется, и речка, восторгаясь своей удали, течет, а здесь несчастье…

— Маринушка, все обойдется и внучку спасем и…

— Если спасем…, я хочу ее удочерить — такой ангелок!

— Ты?!

— Я, я…, Захар Ильич!

— Но ты же детей ненавидишь!

— А кто сказал, что это ребенок?!

— Ого! Действительно чудеса…, ну не знаю, что-то я сомневаюсь, что…

— А вы верьте… Как же я всего этого хочу! Хоть сейчас въезжай сюда… — На эти слова теплый ветерок дунул в лицо, расшевелив длинные кудрящиеся волосы, обдав свежестью Родиночки, сзади, откуда не возьмись, появившаяся козочка потерлась бочком о ногу и проблеяла, что-то совершенно человеческое, из машины вывалился «Лука» подбежал и обнял за вторую ногу… — коза уставилась на меховой темный комок и закивала головой, размахивая бородкой и рогами. Лагидзе, глядя на эту идиллию, совсем растерявшись, произнес: «А может и судьба…»…

Две машины, теперь «Патриот» впереди «Буханки», неслись в сторону оставленной военными «бетонки». Дорогу уже восстановили сами сельчане, благо сложного для них привычные действия ничего не имели. Пыль сопровождала их столбом, как в пустыне Господь евреев, но в отличии от тех времен не Господь спасал избранный Свой народ, а люди старались спасти одно маленькое, как им казалось, беззащитное существо от ужасной участи, что, конечно, было богоугодно, как и сама борьба с демоном и его двумя слугами. Господь был рядом, в каждом из охваченных праведным гневом, впереди них, и главное — Он был с Лизой, которая, чувствуя это, не боялась никого и ничего…

Что бы попасть в Острешно, нужно было снова миновать развилку у Истошно, и в этот раз повернуть налево. Получалось, что дорога в двух местах шла вдоль большого озера с песчаными берегами. Напротив середины водоема, был поворотик, перед которым Андрей затормозил. Выбежавший из «Буханки» Олег, подскочил к водительской двери:

— Че, «Юрич»?

— Здесь фермочка. Нужно заскочить, разузнать, может че видели или, не дай Бог, что-то случилось, уроды могли и сюда завернуть. Но кому-то нужно остаться, могут ведь проехать, тогда разминемся. Будь наготове!

— Лады… Ну ты поезжай, а мы тут…, на стреме…

— Давай…

Деревенька называлась Ползуны. Здесь несколько, до десятка, человек, все близкие родственники в трех поколениях занимались фермерским хозяйством, весьма успешно развивая свое дело. Тому были причины: отсутствие привычки праздности, нелюбовь к алкоголю, двое имели сельскохозяйственное образование, они же после окончания соответствующего ВУЗа, успели поработать в столице, и заработанные деньги вложили в ферму.

Михайлов внимательно всматривался в поверхность дороги, но были, как и на развилке видны только автомобильные следы без отпечатков протектора — сухой песок не запечатлевал четкого рисунка. Притормозив за двести метров, он вышел и направился, как говорят местные — вдоль кромки леса, чтобы не быть замеченным раньше времени в случае, если беглецы свернули в эту сторону. Честно говоря, подполковнику очень не хотелось, чтобы здесь, что-либо произошло, и не потому что могло случиться преступление, попортив показатели — не любил он когда хорошим людям жизнь портили уроды и недоноски…

На развилке у капота сошлись все участники «экспедиции», весело наблюдая за театральным представлением, которое устроил «Лука». Олег задумчиво поинтересовался у «отшельника»:

— А где ж его мать-то? Не сделали ли мы чего-то нехорошего то — егерю может не понравиться… Ведь медведица то где-то должна быть… — Отец Олег посмотрел без осуждения:

— Ты помнишь тот бор?

— Хм… Еще бы…

— Он выбежал из него…, но бор таков, чтооо… Не знаю, Господь всемогущ! Одновременно каждый из нас был в разных местах: Я в пустыне, ты на море, Маринушка у Содома и Гоморры, Захар Ильич на Голгофе…, а ведь при этом, сам маленький пятачок островка, который, скорее всего привиделся, не покидали. Его отец, как и каждого из нас Господь! И, значит, каждый из нас брат ему…, или сестра. Я уверен, что он не поиграться пришел… Егеря, конечно, уважу — ему возможно и виднее… Ну посмотри, что он делает… — «Лука» в ответ на все сказанное, подкатился к священнику и обняв его за мощную ногу, быстро вскарабкался на грудь и обняв лапами за шею, лизнул в бороду. Народ засмеялся.

Лагидзе не сомневался, что отец Олег прав, но один вопрос его интересовал:

— Вот вы же священник, специализирующийся, так сказать на очищении душ тех заблудших, кто попал под влияние сект. Я хорошо понимаю механизм завлечение в это рабство, но вот здесь откуда такие вот проявления, как семья Волкова, скажем… — своего рода маленькая секта? Люди здесь отзывчивые, открытые, не испорченные, что на уме, то и на языке. Где поссорились, там же и помирились. Ведь я насколько знаю, этой семье поначалу много помогали, хотя и знали от куда дети, наверное, осуждали, но не оттолкнули — от куда столько зла?… — Отец Олег не был готов к ответу и пока он думал, включилась Шерстобитова:

— Захар Ильич, а тут вообще бывали такие люди, наверное, как и везде… Я вот помню бабуля рассказывала, что у них была ведьма, мама меня даже раз водила к колдунье…

— Господи помилуй!..

— Ну я говорила, вам отче…, так вот, что-то она пошептала, вытащила из ранки нитку, и опухоль спала на глазах с пальца, боль прошла… Ух и выслушала мама от бабульки и от сельчан! Ну такая она была нелюдимая и не приятная, зайдет в дом и глазами по углам шасть, шасть, могла принести чего-то или предложить, предлагая настойчиво, будто заговоренное, кого проклинала, если верили в это — беда случалась. К одиноким мужчинам приставала, предлагая пирожками с чайком угостить и вареньем. Один вот так пропал… Была девица, пока до ворот храма вели под руки, все хорошо было, а дальше начиналось беснование, то петухом поет, то мужским голосом визжит и ругается, а к иконостасу подводили, так у самого аналоя, вдруг какая-то сила из церкви ее вышвыривала — сам человек себя запустить так не мог… Убилась она потом… Был мужчина. В Мамаевщине жил, как начинал сверху горы начиная вокруг своей оси вращаться, да с такой скоростью, что и лица не рассмотреть, серел только сразу, хотя, краснеть должен бы был, и так вот с горки метров двести слетал, как вихрь. Козлом блеял, мычал, в церковь зайти не мог… Были тут такие. Правда вот так чтобы зло открыто творили не было.

— То-то… Ну…, если вспомнить, опять-таки бор ваш…, наш «Демянский»…, ведь там сколько зла выходит из людей, если у кого были, то и бесы вон… А вспомните, как в притче о бесновавшемся…, Господь в стадо свиней выгнал целый легион бесов, бывший в одном человеке… Вот и тут, вполне может быть, что выскакивают они из бора, и ищут себе новую жертву…

— А почему ж, батюшка совсем не изгоняются?

— А тут ведь тайна, которую можно так рассудить: в бору то это, как бы, не столько по молитвам человека покаявшегося происходит, а благодаря обстоятельствам это чудесного места и милости Божией, как бы авансом происходящее, а если бы по молитвам, то Господь прямиком услал в преисподнюю злых духов. Люди же знают о боре, а много ли желающих побывать в нем? Почти нет! А ведь попасть туда, все равно, что найти Господа в своем сердце! Да, храм многие, слава Богу, посещают, отец Иоанн грозен, но никто без настоящей веры чуда ни сделать не может, ни воспринять его по достоинству — все по вере. В Священном Евангелии что написано? Господь все по вере самого человека, нуждающегося в помощи, делал: нет веры — нет чуда! Вот и ищет бес в кого вселиться можно, а ведь, если сам человек не позволит, у нечисти и малого шанса человеком овладеть нет! Одни Богу молятся, но и такие пускают — не без греха, а иные смеются над ними — вот сладкая пища для демона… — Послышался звук приближающегося работающего двигателя УАЗ. Олег констатировал:

— «Патриот» Юрича, видать все в порядке… — Андрей остановился, открыл окно и протянул стоящему рядом «отшельнику» мешочек:

— Это твоему «Луке», сладкое… От куда ребята узнали о твоем медведе, не пойму…

Сворачивать, кроме, как в Ползуны было больше некуда, поэтому дорога лежала только в сторону Острешно к бывшей взорванной точке…

ПОГОНЯ

Пока «экспедиция» собиралась, проверяла дом в деревне Софронково, потом посетила Ползуны, пока рассуждали и подбирались, соблюдая все предосторожности, ради возможности эффекта неожиданности, к заброшенной шахте, в компании Волкова и Смысловского тоже происходили некоторые события.

Лиза не теряла надежды, напротив, понимая, что ее надписи должны найти и обязательно последуют им, пыталась выдумать любую каверзу и привести ее действие. Троица очень быстро достигла бункера, но надолго располагаться не стала. Как только они подъехали к шахте, гробовщик наконец-то услышал голос «мамы», по которому страшно скучал. Ему казалось, что все покинули его, былые уверенность и даже появившаяся дерзость с небывалой силой, иссякали с быстротой артериального кровотечения. Апатия и бессилие привели к отсутствию азарта и плену безразличия. Волков злился на него, не видя прыти и отсутствия боязни от своего присутствия. Владеющий обоими, демон понимал, что в таком «покинутом» состоянии Смысловский зла много не сотворит, поэтому проявился вновь.

Это появление было не столько энергетическим, сколько интеллектуальным, поскольку в отличии от «Карлика» нервная организация Романа была тоньше и сложнее. Интуитивно тот почувствовал ошибочность прибытия в это место и, как следствие опасное для конечной цели, потерю времени. Уже сворачивая с «бетонки», Смысловскому начало выкручивать суставы. Так, бывало, когда он смел, ослушавшись матери, пытаться не участвовать в ею организованных оргиях с участием других лиц, или в последнее время, когда он начинал задумываться о том, что творит.

— Мы не туда едем! Сюда нельзя… Нужно…

— Я сам решу, куда и когда нужно… Ты сам говорил, что здесь безопасно.

— Это место не один я знаю, а поскольку многим известно, что местность эту я знаю плохо, то и сюда нагрянут… — Остановившись у самого входа, похожего больше на большой бетонированный лаз, мужчины вывели сопротивляющегося ребенка и затащили его внутрь. Все, что они нашли в салоне машины — это толстую, старую веревку, которой и привязали девочку к арматуре, торчавшей из стены. Недолго думая, шкода, вынула тюбик с клеем и обмазала оба узла. «Суперклей» быстро схватился, превратив узлы в камень. Дальше она, напевая, задумалась, где бы оставить настенную живопись своего авторства. Она сообразила, что раз развязать узел не получится, его придется обрезать, а для этого нужно сходить в машину, плюс к этому конец веревки останется на арматуре болтаться на самом видном месте и сможет послужить приманкой для взгляда, а значит, где-то здесь и нужно творить!..

Тем временем, разнервничавшийся гробовщик искал выход из создавшегося положения, тупиковая очевидность, которого, наконец дошла до него. Он понял, что много ездить на этой машине не получится — бензина немного, ищущую именно эту «Газель», да и наверняка, уже догадались куда они устремили свой взгляд, а потому разозлился на девчонку, уговорившую вернуться в деревню, но потом успокоился, ощутив внутри себя недюжую силу и уверенность в том, что услужив своему господину, тем самым устроишь будущую свою жизнь — кем же нужно быть, что бы верить «отцу лжи»?!

Выход был один — стараться передвигаться скрытно. Азарт вновь вернулся к нему, он почувствовал прилив не только сил, но и воли, и вновь осознал важность конечной цели.

Нужна была карта и он, найдя ее бардачке, бросился изучать. Волков в это время делал, что-то непонятное. Сначала он искал, какой-то камень, найдя его подбирал другой, какой именно нужно объяснить не смог. В течении получаса он мучился, ударяя один о другой, выбросив оба, и так повторялось несколько раз, пока не получилось некое подобие первобытного ножа. Увидев поделку, Роман залюбовался, хоте взять в руки, но получил удар в зубы:

— Только я могу касаться его, только мне доверено приносить жертву! Еще раз попробуешь, и я на тебе попробую эту штуку… — Зло назревало в каждом, способное вот-вот разорвавшись, затопить все, включая в первую очередь их самих, как назревший гигантский фурункул. Понимая это, демон, поочередно ослаблял то одного, то второго, единолично управляя обоими.

Внезапно гробовщика осенило, увидев обозначение на карте горы «Ореховна» и рассмотрев, что она совсем недалеко, он предложи ехать самым необычным длинным путем, чтобы ввести в заблуждение возможных преследователей. Оба понимали, что необходимо задуманное делать на закате, поэтому заторопились:

— Ты уверен, что мы не проскочим по главной дороге?

— Понятия не имею…, но есть лесные. В лесу вроде бы сухо, дождь не предвидится, на карте, какие-то обозначены, возможно проедем, по-другому нас перехватят, а так мы запутаем след, выиграем время, сделаем все и вырвемся через Селигер, переплыв на катере на другую сторону, а там хочешь в Москву, хочешь в Питер… И вот еще что, нужно искать «братьев». «Мама» сказала, что их много, целые легионы, она выведет меня на них…

— Нас!.. Хм… Посмотрим… Ну и куда сейчас?

— В сторону Полново, это направление от нужного нам места, но так мы заставим поблудить преследователей, я чувствую их!

— Но ты же сказал, что нам дорога туда закрыта…

— Это основная, скорее всего, перекрыта…, ты, наверное, забыл, что ты бежал из под стражи, они ищут тебя…, а теперь и нас. Но я же говорю, есть проселочная, я посмотрел — ни болот, ни низин по пути, застрять негде, хотя придется проехать мимо трех озер и у одного свернуть налево, ну там вроде бы высотка, далее чуть вверх по карте, и как раз выйдем куда нужно, и главное не засветимся… это военная карта, еще советских времен, тут даже броды обозначены…

Негодяи отъехали буквально за двадцать минут до подошедших с трех сторон участников «экспедиции», с четвертой ворвался Михайлов на своем «броневике», как Ленин в историю, так же, как и вождь врюхавшись по самое пузо в неожиданное. Плюнув на завязший УАЗ в глубокой луже, он выскочил и присоединился к остальным. Опоздание было очевидным, но хуже всего была въедливость сыщика, с которой он всех заставил прочесать каждый миллиметр бункера и в радиусе ста метров всю окрестность.

Пришлось потратить час с небольшим, но зато было найдено достаточное количество улик, а главное очевидный вектор направления движения, в виде «наскальной» живописи мелками, оставленной сообразительной маленькой «россомашкой», как назвала ее Марина.

Даже не видя ни разу малышку воочию, она полюбила ребенка вполне по-матерински, все больше переживая за ее судьбу. Мужчинам дважды пришлось успокаивать ее, и все два раза после того, как Юрич рассказывал пояснил свои догадки:

— Неее…, ну это монстр какой-то! Ну вот я бы…, да кто бы еще догадался, намазать веревку клеем, ну ведь не разодрать же! Да и клей-то, где она взяла — это ж «суперклей», такой детям доверять нельзя — ничего не склеят, но приклеятся сами к себе!

— Юрич, а зачем она так сделала, и почему ты думаешь, что это она, а ни эти уроды…

— Эти уроды ее привязали, и понятно зачем… А вот клеить… Ну, наверное, догадалась… Ну вот заноза она, конечно, в их заднице! Додумалась, я так думаю, что потеряют они время пытаясь ее развязывать, а потом разрезать, да и веревки у них наверняка в обрез… — Шерстобитова вытирала слезы, представляя маленького упертого мужественного человека, знающего, что осталась на всем белом свете совершенно одна, ужасно переживая за бабушку и из-за происходящее, со всей серьезностью в свои семь лет анализируя в такой стрессовой ситуации каждый нюанс и скрытно оставляя записочки, даже не зная, найдут их или нет…

Андрей, удивленный таким поведением, не был столь эмоциональным в отношении ее судьбы, но зато разошелся в восторгах, источаемых сообразительности ребенка:

— Не, ну я ей точно медаль выбью! Это ж просто невероятно, она ж нам все секреты и планы сумела раскрыть! Вот смотри! Полново — почему-то это, правда, кажется невероятным…, если они рвутся к «Ореховне», дальше вот здесь «три озера» и «на закате»… Вот, что бы это значило?… — Лагидзе сам проникся к девочке и возненавидел ее мучителей настолько, что готов был при всей своей интеллигентности и сдержанности разрезать их на тоненькие ремешки:

— Я их достану! Я, конечно, извиняюсь, но так это нельзя оставить! Нужно торопиться!..

— Захар Ильич, вот вы академик, нам ваш интеллектуальный потенциал нужен для разгадки этих письменов, но нужно понять: если разгадаем — поймаем раньше!

— Извольте. Так…, я местность, конечно, совсем знаю, нооо… Вот «Ореховна» …, ннн — еще одно подтверждение, что это их конечный пункт, там, кто-то должен их ждать!

— Согласен!

— «Три озера», вот это вот не знаю…, как и Полно-во, хотя слышал от Марины этот населенный пункт!

— Ну конечно! Это же… — Марина захлебывалась от избытка чувств, поняв, что хотела сказать Лиза:

— Вот ср. ь! Конечно, «три озера» — это у Полно-во! Это и есть хуторок наш, куда мы никак не доедем! Если от Полново ехать, то как раз сначала в Девятовщину въезжаешь, а потом и хуторок, вот он как раз между этими озерами. Думаю, вряд ли здесь еще три озера вместе есть…

— Есть еще парочку таких мест, но они далеко от «Ореховны», и туда от сюда по скрытым тропам не попасть быстро. Ну тут, уверен, ты права…, иначе названия «Полново» бы не было… Ну это ж надо!.. Ну никак она так может… Да так и взрослый не сможет! Вот партизан маленький!.. — Андрей, вынул карту, через открытое окно своего «Патриота» и, не обращая внимания, что машина погрузилась еще глубже, уже по четверть дверей, углубился в изучение карты.

— Андрей Юрьевич, ну что вы тянете, прошу вас, дорога каждая минута, поехали, поехали, дорогой вы наш милиционер!

— Захар Ильич, сейчас…, ведь мы их не встретили, а я, честно говоря, не совсем понимаю, как туда можно не по бетонки попасть. От сюда больше никак не выедешь, мы должны были встретиться. А они уехали ну максимум час — полтора назад.

— Это верно… Простите — кавказский темперамент…

— Ничего! С нами свяжетесь, обрусеете…

— Да я и так уже… Господи, как это происходит со мной?!.. — Подполковник подошел к Олегу:

— Так, смотри, Олежек, хрень какая, где тут выезд, вроде рядышком дорога пунктиром обозначена… Так вот эта вот… — этааа…

— К Ильиной горе… точно говорю, часто езжу, здесь лучше дорога, чем асфальтная, хоть и песок…

— Так, а если…, а вот эта вот? Вот смотри она проходит, в аккурат в двухстах, а может и ста метрах от шахты — это ж совсем рядом… — Он поднял голову, сориентировался и повернулся в нужную сторону:

— Так, надо вон там посмотреть…. Кто-нибудь… — Отец Олег уже направился за «Луков», рванувшим в указанную сторону, на что Михайлов посмеялся, имея в виду медвежонка:

— Ну без тебя то вообще никак!.. Может его вместо собаки служебной взять, еще и не страшно будет…

— Думаю священник не даст!

— Да уж… Богатырь!

Через пять минут «друзья» вернулись:

— Порядок, там проем в деревьях, и дальше песчаная укатанная дорога… Там следы…, если я не ошибаюсь такие же, как на развилки у Истошина, с чепиком на правом…

— Так понял, по машинам!.. — И тут же осекся, вспомнив о застрявшем УАЗе. На одной машине можно было отправиться, но всегда лучше две.

С минут двадцать еще прокопались, но вызволили из плена «Патриот», и рванули следом. Пока воевали с грязью, успели подумать и о надписи «На закате», придя к выводу, что это то самое время, принятое язычниками приносить жертву[24], Лагидзе так и подметил, что, как правило, все оргии у капищ Диониса происходили к вечеру и всю ночь, как и подобает нечистым силам.

Первым поехал Олег за рулем «Буханки» — он знал лучше дорогу, поскольку уже пару раз, когда-то здесь проезжал, правда не через шахты, а вдоль берега озера у Отстрешно. Дорога вела до уже «вымерших» деревень Высокуши и Ляховичи, а дальше, совсем проселочная вела до Девятовщины. Не доходя первого, лежащего до Девятовщины озера, «лежало» болотце, очень смущавшее подполковника, ибо он прекрасно понимал, что ни Смысловский, ни тем более Волков эти мест совсем не знают, но почему-то поперлись именно этим путем, не обещавшим, кроме скрытного передвижения ничего хорошего.

Отставание составляло час с небольшим — это ни там много, учитывая неумение ездить беглецов по таким дорогам, плохое ориентирование, да и машина у них «на ладан» дышит и не такая проходимая. Еще смущало Андрея карта, показывавшая, что от «трех озер» дорога обозначалась и вовсе пунктиром, скорее, как ее отсутствие, в одном месте прерываемом, как раз на речке Черная, таким образом, будто бы проехать нужно было с километр по самому устью. Но как это получится сделать на «Газели»?!..

* * *

К этому самому моменту над этим самым маленьким болотцем стоял страшный ор. Зачем-то «Карлик» именно здесь потребовал остановиться, что и было сделано. Грязи здесь видно не было, но примешавшийся к песку торф, делал эту часть пути, при условии, хотя бы небольшого дождя, сложной для человека никогда не имевшего опыта езды по скользкому и рыхлому покрытию.

Легкий дождик не замедлил себя ждать, и пока Волков ходил по следам назад и проверял только ему одному известное обстоятельство, смочил смешанную поверхность.

Отсутствие опыта вождения по пересеченной местности сказалось на трогании с места. Колеса пробуксовали, но водитель не успокоился и еще сильнее нажал на акселератор, в результате, колеса вырыли небольшие, но очень скользкие ямки. Пять минут ругани и раздумий окончились решением одному толкать, а другому пробовать ехать.

После двух попыток тронуться, последняя из которых почти удалась, «Карлик» выволок Лизу из салона и заставил присоединиться к себе, мол, и вес меньше и сила, хоть какая-то.

Девочке досталось место только сбоку, недалеко от крышки бензобака, помощи от нее не могло быть никакой, поэтому она лишь делала вид. Поняв, что это за крышечка и вспомнив кадры из какого-то фильма, где какая-то хулиганистая барышня, дабы кому-то насолить, кинула в бензобак гигиенические тампоны, она улыбнулась наличию у себя таких же. Тут же пришла мысль и о том, что можно просто оставить на дороге один из них — набухнув под дождиком, он будет хорошо заметен, благодаря чему станет прекрасным доказательством следования беглецов вместе с ней по этой дороге.

Мысль понравилась и подтолкнула к исполнению. Для начала Лиза умудрилась одной рукой во внутреннем кармане открыть коробку, затем вынуть запечатанный тампон, поднести к зубам и ими разорвать упаковку. Правда тут случилось неожиданное для нее — тампон вывалился и упал на дорогу, а пакетик остался в зубах. Пришлось все повторить, стараясь учитывать урок, но подняв глаза, ребенок увидел через отражение в зеркале пристальный взгляд гробовщика.

От неожиданности девочка выронила всю пачку, которая, рассыпавшись, оказалась уже заметной и для «Карлика». Поняв, что скрыть свой замысел уже не удастся, она сделала первое, что пришло в голову — начала ругаться сама. Волков, отвесив ей оплеуху, увидел валяющиеся тампоны и начал избивать ребенка, вступился Роман, но не из-за жалости, а в виду наличия высокого интеллекта, требующего ответы:

— Да стой ты! Давай выясним сначала, что она хотела, потом хоть убей ее…

— Убить… — пока рано… Что ты затеяла, маленькая тварь?!.. — Ручьи слез от испуга текли непрестанно, заикающимся голосом, она что-то пропищала. Ничего не поняв, он встряхнул ее дважды, ударил по щеке ладонью и потребовал снова ответа. Естественно, его снова не последовало, тогда за дело взялся Смысловский, отвечая которому, Лиза, якобы, смогла собраться, на деле просто наконец придумала, что сказать:

— Вы взрослые придурки! Неужели не знаете, что у женщин бывает раз в месяц?… — Волков, желая только одного — побыстрее закончить начатое, снова стал избивать, пока его не остановил Роман:

— Ты что не знаешь, что у женщин бывают месячные?!.. — И уже обращаясь к пленнице:

— И что?

— А то, что у меня они уже раз были и сейчас начались снова!.. — Тут ее посетила просто гениальная мысль, наверное, просто не возможная для семилетнего ребенка, как и сами месячные:

— Вы что хотите, чтобы я вам кровью весь… этот… жертвенник забрызгала — она…, кровь…, же грязная?!.. — Оба взрослых опешили, поскольку мыслей по этому поводу не имели, да и вообще такие подробности приземляли, как бы вопрошая: «А вы вообще, чем заняты то?!». Вопрос остался без ответа, но что бы, хоть как-то прояснить его, они оставили его на волю ребенка:

— И что ты предлагаешь? Что ты хочешь сделать?

— Идиоты! Это тампоны, они предотвращают кровоток…

— Иии?

— Мне нужно одним из них воспользоваться!

— Ну и пользуйся…, кто тебе мешает…

— Я не могу это делать, когда на меня смотрят, вы что не знаете, что девушки очень стеснительны, тем более в моем возрасте…

— И что ты от нас хочешь?

— Что бы отвернулись… — Волков снова ударил ее ладонью:

— Может быть еще отпустить тебя предложишь?!

— Еще раз меня ударишь иии…

— И что?

— И я убью себя!

— Иии… что?!.. — Оба не очень поняли к чему это сказано, и как она это сделает, но немного остудили свой пыл в избиениях:

— Ладно мы отвернемся, но если что… — Они отвернулись, встав к ней спиной по обе стороны, относительно нее, Смысловский держал веревку, привязанную к ее шее. Распечатав пакетик, теперь двумя руками, она аккуратно открыла лючок бензобака, открутила пробку и бросив тампон внутрь, так же аккуратно, бесшумно закрутив пробку и закрыв маленькую дверцу.

— Ну ты долго еще?

— Если бы я делала это каждый день, а то всего один раз…, надо же надежно, что бы все получилось.

— Смотри у меня, если не получится… — Маленькое ангельское личико в нескольких кровоподтеках ехидно улыбнулось и изрекло:

— Все в лучшем виде, вам понравится…

— А мне то че?! Ладно, давай толкать… — Машина, после этого выехала на удивление легко, видимо почва под протектором подсохла, благодаря чему сцепление увеличилось.

До поворота с песчаной дороги на лесную осталось немного. «Газель» въехала в лес, лиственные деревья уступили соснам и елям. Проехав еще немного, они вырвались на место, где с одной стороны продолжались хвойные деревья, а по правую руку открылся вид на большое лесное озеро невероятной красоты.

Лиза, совершенно забыв о неприятном, мягко говоря, приключении, с ней происходящим, впитывала каждый метр окружающего за стеклами машины пространства. Ее богатое воображение уже настроило сказочных замков, заселило их сказочными же персонажами, был и ее большой дом, почти крепость, из ворот которой выезжал важный и прекрасный принц, увидевший ее пленницей в машине и уже бросившийся на помощь. Девочка настолько размечталась, что начала представлять, как он будет расправляться со злодеями, а потом они будут праздновать эту героическую победу. Обязательно будет огромный пир, где будет, конечно, бабушка, где-нибудь в отдалении, даже не за столом — ее биологические родители. Нет-нет, они не должны быть на таком празднике жизни, поскольку не заслужили, пусть смотрят издалека, зато за столом, совсем рядом, будут восседать настоящие король и королева с окружавшими их рыцарями и каждый получит по заслугам.

Обязательно после окончания банкета и бала у нее появится много-много детей, которые быстро вырастут, станут выдающимися людьми, они с принцем никогда не постареют, зато всегда будет место и время подвигам и балам… Тут она немного осеклась, вспомнив, что не любит тратит время впустую, и совсем не оставила в своих мечтах места любимым занятиям, своей любознательности, путешествиям, поделкам, писанию картин, и главное — радости жития в семье, настоящей, как у всех детей, с мамой и папой, которые бы ее любили, баловали, не отталкивали, обращали внимание на ее нужды и желания, не били…

Тут она вспомнила, что, по сути, стала сиротой, а значит, нет у нее родителей, и нет ничего и никого! Лиза испугалась, что ее никто не любит, никто не ждет, она совершенно никому не нужна, и она даже понятия не имеет, где взять хотя бы кусок хлеба, где прилечь отдохнуть, ее даже выслушать никто не захочет.

Озеро сразу приняло чуждый вид, никак не могущий принять ее в свои объятия, она обернулась к двум мужчинам, подумав, что даже согласна быть с ними всегда: пусть бьют, ругают, заставляют работать — она с радостью все вынесет, лишь бы быть кому-то нужной! Никак ее несчастье не сливалось воедино с тем, что ей грозило, но вспомнив об этом, девочка подумала, что возможно и такой конец, который они ей приготовили, тоже не плохо, ведь она сможет быть полезной, а главное, очень скоро увидит снова бабушку.

Вот на этом слове «полезной» она осеклась в своих мыслях еще раз, ведь она верила в Боженьку, понимала, что испытания — это не зло, а во спасение, значит, это хорошо, хоть трудно, страшно, не удобно, и очень не хочется, к тому же в том, что собирались сделать эти двое не может быть ничего угодного Богу, а значит, она просто не имеет права в этом участвовать по собственной воле! Именно поэтому она и сопротивлялась! Елизавета очень хотела наказать их за бабушку, но вспомнив о тампоне в бензобаке, подумала, что эта хитрость не помогла, а в фильме показали неправду, разозлилась на саму себя, из-за своего бессилия. Мысли побежали сами собой, направляемые страстным желанием оказать сопротивление и отомстить за бабушку.

Она оглянулась назад: «Ни коня, ни принца, ни замка, никого, значит, рассчитывать придется только на себя! Хотя нет, я же знаю, что кто-то обязательно нас ищет и этому кому-то обязательно пригодились мои усилия — не могли не помочь! Вот тот, кто придет, а он или она, обязательно придет, и обязательно успеет вовремя, станет моим…, моей…, нннн… — их будет двое! Обязательно двое — он большой, сильный, красивый, благородный и ооочень добрый, а она… самая красивая и тоже добрая, иии… вот они и возьмут меня к себе, станут моими родителями, и не важно, где и как мы будем жить, я буду делать все, все… и очень их полюблю…». Размышления прервали страшные вопли, ругань и какое-то быстрое и бестолковое перемещение по салону автомобиля.

— Что ты стоишь?!

— Это не я, а автомобиль хренов встал, и ехать не хочет!

— Почему?

— А я от куда знаю… Заглох и не заводится… — Слышался неприятных сухой звук электростартера, бесполезно пытающийся завести двигатель, в который, как понял читатель, не поступал бензин. «Карлик» был взъярен, он попытался лупить Романа, но тот огрызнулся и выскочил из автомобиля, и чуть было не провалился в небольшое болотце, расположенное полевую сторону от дороги, у самой «трубочки»[25], неудачно остановившись у самой ее кромки. Трясина булькала и даже немного напугала, хотя и было видно, что если яма эта и глубока, то не велика по размерам.

Смысловский, обошел машину, посмотрел под нее и не увидев ничего, что могло быть причиной неполадки, подумал, что нужно покачать педалью газа топливо, которое по какой-то причине плохо поступало, ему показалось, что шум бензонасоса, какой-то слабый.

Лиза сидела у самой двери, напротив Волкова, открывшего дверь и зло на нее глядящего — по всей видимости торжество маленькой, но победы, игравшей в ее глазах, бесило его, и слава Богу он не догадывался о настоящей причине остановки. Вынув сделанный им каменный нож, он примерился к ее груди. Увидев, что изделие это пройдя сквозь тело, вполне сможет выйти, с другой стороны, удовлетворился и начал себе представлять, как это будет происходить.

В это, как раз время, как нож был приставлен к телу ребенка, гробовщик, накачав, как ему показалось, достаточно топлива, повернул в замке зажигания ключ. По иронии судьбы ручка переключения скоростей осталась стоять на первой передаче, а колеса направлены в сторону болотца — так вышло, когда он залезал в кабину и помог себе, схватившись за руль, что и повернуло передние колеса в эту сторону.

Накачавшегося бензина, прошедшего сквозь вату, хватило только на то, чтобы, попавшая искра, зажегши его в цилиндрах вызвала силу достаточную для проворачивания колес ровно настолько, чтобы «Газель» прыгнула в болотце, для начала передней осью.

Машина уперлась большим бампером в тину, но не почувствовав сопротивления продолжила медленно скатываться и погружаться самой тяжелой своей частью все глубже и глубже в трясину.

Немного сдерживало движение машины с вновь заглохшим двигателем, первая передача, послужившая причиной такого «прыжка», с испугу Роман быстро ударил по рычагу, благодаря чему колеса более не притормаживались и движение в болото ускорилось. Опомнившись, водитель, схватился за ручку ручного тормоза и потянул на себя, но было уже поздно.

Поняв создавшееся положение, Смысловский не уместно и нецелесообразно засуетился, хотел выскочить через водительскую переднюю дверь, но она уже наполовину погрузилась и достаточно быстро уходила в густую жижу, угрожающе булькающую, а теперь еще и издающую неприятный запах. Поднялся крик перепуганных неожиданным, не самым лучшим изменением в планах. Волков вылетел через боковую дверь, даже забыв о Лизе, она сидела, с улыбкой наблюдая за происходящим, не шелохнувшись.

Выскочил, наконец перебравшийся, через спинки передних сидений, Смысловский, совершенно обалдевший от постигнутой неудачи и сразу начавший оправдываться. Не слушая их, только спасшегося гробовщика, начал бить ногами, меньший по габаритам Вовочка. Еще немного и они потеряли бы свою жертву, которая затаилась в надежде, что лучше умереть такой смертью, чем быть принесенной, какому-то демону в пищу.

Оба одновременно вспомнили, что ребенок привязан, и бросились «спасать». Веревка, хоть и была не самого хорошего качества, но резалась каменным ножом не важно. Частично Лиза уже погрузилась в трясину, быстро наполнявшую салон автомобиля, ее удалось вытащить из завладевшего ею чрева «Газели». Все получилось, буквально в самые последние мгновения, когда собственность Олега, как бы потеряв последние силы сопротивляться, сделала рывок в глубь, исчезнув полностью, под конец попрощавшись большим воздушным пузырем, выскочившим из салона.

Втроем сидели они уже не на дороге, которой, как таковой не было, но на густо растущей траве, между стоящими высокими соснами и елями. Легче было передвигаться по покрытой сухими иголками, отвалившейся от стволов великанов корой и прошлогодним мхом, земле. Нависшая над ними тишина, констатировала провал всей планов — так могло показаться стороннему наблюдателю, на деле же произошедшее, очень задержит преследователей и собьет с толку их помощников, а вот для одержимости, кроме смерти одержимого помех нет!

Дело в том, что на поверхности, по которой ступали сейчас ступни ног этих троих путников, почти не остается следов, в добавок ко всему, Смысловский выбрал по неумению ориентироваться по карте, чудом захваченной из машины, не самую прямую дорогу, а точнее, ошибочное направление, и второпях, совершенно уверенный в своей правоте, повел за собой остальных.

Через полчаса преследователи, ненадолго задержавшиеся на месте первого застревания «Газели», устремившись далее по следам, были уже у «трубочки» и совершенно четко осознали, что машина и все бывшие в ней ухнули в трясину. Обойдя это место они, разумеется, нашли следы, на трава не давала точного ответа сколько человек спаслись, к тому же достаточный слой иголок и коры, скрыли направление движения, а предположительное было несколько в стороне.

Более тщательное изучение дало бы плоды, но времени было немного, а рвущегося, куда-то в чащу «Луку» из-за, большого перенапряжения и переживания о судьбе девочки, никто не обратил внимание. Все старались найти выход:

— Если неглубоко ушла, можно петлей троса нащупать крюк, у меня сзади фаркоп был, и вытащить… Там наверняка воздушный пузырь, может останется девочка жива. Эти твари, если сами и спаслись, то ее точно бросили…

— Давай трос… — Кто-то уже тащил канат:

— Да ты что, обалдел что ли! Лопнет, когда тянуть будем, там же, как это… — засосало, короче! Нужен металлический трос, и перекинуть через бревно, чтобы земля не мешала, и не дай Бог камень…

— Мужики, а системы блоков ни у кого нет, что бы увеличить тягу… Давайте, что-то делать!.. — Андрей уже по рации вызывал подмогу, которая рванула сразу от горы «Ореховной», где уже заняли позиции полицейские, прибывшие туда на ГАЗ — 66, на котором стояла мощная лебедка, работающая через привод вала отбора мощности. Парни, почти истерии бросились в кузов и помчались в указанное место, а поскольку брод никто не знал, направились в объезд, через Полново потому, что другой дороги объяснить никто не смог.

Олег вынул снова ракетницу, зарядил предпоследний патрон и пальнул в воздух, надеясь на помощь «отшельников». В результате все силы стягивались именно сюда, а вот гора с жертвенником совершенно опустела. К ней, ни о чем не подозревая, направлялись пешком двое совершенно озлобленных мужчин, волоча за собой совсем выбившуюся из сил, беззащитную, но не сдавшуюся Лизу, оставлявшую по пути, через какое-то расстояние накопленные предметы, которые уже подошли к концу. Когда закончились и они, и подошел черед ножниц и мелков, она догадалась отрезать кусочек материи от одежды и бросать их, оптимистически думая, что герою соответствующей сказки, где он оставлял кусочки хлеба, было гораздо сложнее, как минимум, потому что их съедали птицы…

«Лука», во-первых, почувствовал след, а во-вторых, нашел, какой-то предмет, оставленный ребенком, но не имея рук и цепких пальцев, не мог достать ножны от маленького ножичка, завалившиеся между двумя камушками. Все время, пока «экспедиция» возилась вокруг утонувшего микроавтобуса, он старался достать предмет, но пока безрезультатно. По своему обыкновению отец Олег, настолько увлекшийся поиском возможности спасения, находясь одновременно в молитвенном порыве о спасении находящихся в утонувшей машине, поэтому не смог обратить должного внимания на порывы медвежонка, думая, что тот хочет лишь поиграть, совсем забыв, кто перед ним.

Впрочем, помощь подоспела в течении двадцати минут, пролетевших совершенно незаметно. Молодые люди, выскочив из грузовика с полным пониманием дела, ринулись на помощь, причем так рьяно и массово, что иногда мешали друг другу. Не в состоянии сдерживать свои эмоции в ожидании конца операции по спасению, Марина, направилась наверх холма, разделявшего это место с тремя озерами, куда она так стремилась, а попав, даже не обратила на красоту этого места внимание.

За ней последовал Лагидзе, подбирающий удобный момент, чтобы успокоить женщину, очень хорошо понимая ее состояние. Идя в пяти метрах, он внимательно прислушивался и успокоился, видя отсутствие примет перевозбужденности. Позади слышались уже не такие сильные крики, редкость их говорила о том, что все зная, что делать, трудились почти молча без лишних движений, теперь не мешая друг другу.

Поднявшись на самый верх, Шерстобитова затаила дыхание, увидев непревзойденную и не сравнимую ни с чем картину открывшегося пейзажа.

Двух озер, тех, что ближе к Полново, то есть саму деревню Девятовщина, видно не было, они располагались ниже, поскольку это озеро Оберетно лежало на самом верху огромного холма, который так и хотелось назвать горой. Она оглянулась. Длинный, довольно пологий спуск украшался соснами и небольшим ручейком, сначала не замеченным, но сейчас видным, как на ладони. Взглянув снова вперед, она залюбовалась противоположным берегом, покрытым лесом только отчасти, «обнаженная» вторая половина, одетая в траву и малинник, растущим пятнышками, будто руслами цветастых рек обвивались пестрыми дорожками многоцветья, колышущемся на слабом ветерке. Верх сосен на заросшей половине, выделялся крутыми острыми макушками вертикально сверху освященным солнцем, пробивавшим сквозь прогалы между кронами, создавая таким образом чередующиеся то тенистые, то охваченные солнцем перекаты.

Ближе к озеру сосновый бор переходил в какие-то, вкрапления, расположенного в хаотичном, хотя и весьма продуманном, порядке, кустики, растущие между огромными валунами, натащенными сюда древним ледником.

Ближе к срезу воду кустарник заместился круглым щебнем или мелким окатышем, спускающимся в само озеро, играющее мелкими волнами у самого берега. Дальше в сторону центра поверхность успокаивалась и становилась идеально зеркальной, в ней отражались быстро плывущие облака.

Марина заметив, что форма озера с ее стороны была похожа на буку «Ш», улыбнулась, подумав — «Шерстобитиковое», но вспомнив о возможности гибели прямо сейчас и здесь маленькой, совсем не известной, но такой уже совсем близкой девочки, расстроилась и выругавшись в свой адрес, повернулась, что бы посмотреть назад, но вместо места разворачивающихся событий уткнулась взглядом в грудь Захара Ильича:

— Ой!

— Я за тобой пошел…, я им бесполезен…, и за тебя беспокоюсь… Красиво… Нет, ни так… Это настолько прекрасно, что вполне сравнимо с красотой Грузии…

— С красотой Руси ничто не сравнится… Как вы думаете, Захар Ильич, спасут?

— Однозначно! Не знаю как, но спасут или спасем… Я, почему-то думаю, что в машине нет никого… — у них наверняка была, хотя бы минута…

— А почему же вы не сказали: «Я не могу сказать точно».

— Я всегда оставляю место…

— Но если они…

— Они не уйдут далеко. Люди настолько во взведенном состоянии, что достаточно вспышки, что бы слаженная работа встала, поэтому не станем мешать и получив ответ, двинемся дальше… — Позади них послышался голос Андрея:

— Согласен, я тоже думаю, что там нет трупов, а только трупы там возможно найти, скорее всего они ушли…

— Ну а вы-то почему не кинулись в погоню?

— Нужно делать засаду, если побежим через болота, можем спугнуть, и кто знает, что они предпримут, не приведи Господь, пропадут в болотах! И, честно говоря, я не понял в какую сторону они пошли. По рации я сообщил, что без вертолета нам никак, обещали выслать, на подлете выйдут на связь. И почему-то я очень верю этой девочке — именно на закате все должно произойти. Не знаю, что ими движет — бесовщина какая-то!

— Именно, друг мой, это уже не столько патология, хотя, разумеется, и это тут имеет место… Именно бесовщина! Поэтому готовым нужно быть к чему угодно…

— Марина Никитична, ты как?

— Ужасно, яяя… так прониклась к девочке, что теперь не могу думать о нет в отрыве от себя или, как об умершей… Даст Бог все получится, хочу забрать ее к себе…

— Это целый процесс, но все в наших силах приложим, чтобы упростить его… — Сзади внизу завели двигатель ГАЗ-66, сразу послышался какой-то не характерный для двигателя автомобиля скрежет: «Вал отбора мощности» — констатировал Михайлов. Через десять секунд появилась задняя часть утонувшей машины, люди стали цеплять багром все, что можно было прощупать сквозь разбитые окна, кто-то разбивал еще целые стекал, что бы скорее выпустить из салона, набравшуюся туда грязь, кто-то не дожидаясь пока вся полностью «Газель» окажется на земле, бросился и попытался открыть, почему закрывшуюся боковую дверь, с трудом это получилось, благодаря чему поток хлынувший из нее, сбил с ног смельчака, облегчив работу лебедки.

Очень быстро стало заметно, что машина пуста. Все выдохнули с облегчением. Марина, Лагидзе, Михайлов побежали вниз. За их спинами остался девственный прекрасный уголок большого лесного озера, раскинувшегося на километр в длину и метров пятьсот в ширину. Оно странно заманивало любителей таких мест, обещая полные свободу и безопасность, покрытые райскими пеленами и прекрасной невообразимого создания Божиего.

Противоположный берег, который так же ожидался каменным, оказался песчаным, лишь с редкими большими валунами. Камышовые заросли занимали тоже некоторые места, служа местом для выводка маленьких утят, родители которых то и дело выскакивали на звуки, издаваемые копошащимися, где-то вдалеке людьми. Именно здесь «разбил» свой лагерь Виталий, очень надеющийся, что раздающие звуки — эти прорывающиеся к нему друзья, а потому начал варить уху из семи сортов, свежее пойманной рыбы, делать гриль из форели, поставил коптиться линя и поставил огромный самовар. Не имея возможности оторваться от готовки, он и представить себе не мог какие события развиваются в непосредственной близости от места его отдыха…

В полукилометре от лагеря, разбитого Виталием, метров пятьдесят ниже него, люди стояли совершенно ошарашенные результатом своей работы, хотя именно на такой и надеялись. Марина, еще издали обратила внимание на нападавшего на отца Олега «Луку», «хранитель» застыл, подняв голову на верх и не отрываясь смотрел на небо. Подойдя к медвежонку, она игриво шлепнула малыша и показала рукой, мол, веди. Немедля ни секунды, тот кинулся со всех четырех лап и через минуту привел женщину к находке. Обрадовавшись такому повороту событий, Шерстобитова обняла зверя, урчавшего довольно и сразу начавшего облизывать человека, проявившего к нему столько тепла.

Следом прибежал и «отшельник», закончивший благодарственную молитву и, наконец, понявший смысл приставаний своего нового друга. Появились и другие, с одновременно вышедшими из леса с двух сторон двумя престарелыми охотниками, оказавшимися, как и почивший Никодим, а теперь и отец Олег, «отшельниками». Одним был Прохор, второй, непроницаемо молчаливый, мотнул, приветствуя головой, потом назвался Серафим. К его ноге не спеша подошел очень крупный, с совсем выцветшим мехом, выглядевший потрепанным, но крепким, старый лис, с совершенно человеческими умными глазами. Первое, что сделали животные — медвежонок и лис, не обращая на людей никакого внимания, подошли к друг другу, потерлись носами и сели рядом, будто росли вместе, родившись в одном помете. Никто не обратил на это внимание, кроме отца Олега, но он промолчал, поскольку вспомнил, что каждый из «отшельников» имеет своего зверя.

Оба пришедших точно никого не видели, но откуда-то знали, что несколько человек двигаются в сторону горы «Ореховна» и уже перешли в брод реку, если на машине очень быстро поехать в объезд, через Полново, можно будет одновременно оказаться у этой высоты.

Расспрашивать было некогда, народ побежал, занимать места в машинах, двое не сговариваясь рванули по следу и направлению, указанному медвежонком и «отшельниками», среди них оказался Олег. Марине пришлось занять место водителя в УАЗе «Буханке», но из-за стоявшей не очень удобно машины, она оказалась в конце колоны. Впереди летел Михайлов на своем «Патриоте», везя отца Олега, двух «хранителей» и их зверюшек. Он с опаской посматривал на зоопарк, расположившийся на полу и выглядевший самыми спокойными существами.

Сам очень нервничал, понимая, что предстоит схватка, как он хорошо уже понял, не с простыми преступниками, а непредсказуемыми одержимыми. На всякий случай он решил, что при наличии возможности будет стрелять на поражение, лишь бы спасти эту девочку, которую заочно зауважал и очень сожалел, что не смог спасти жизнь ее бабушке… Наверное, не было человека спешащего в этих машинах на помощь, не мечтавшего стать главным героем, но не от тщеславия, а единственно от жажды спасти и противостоять злу, исполняя свои служебные обязанности. К тому же среди полицейских, прибывших из Валдая, были конвоировавшие Вовочку Волкова, вынуждены почти сутки искать его безрезультатно по лесам, потому, сих пор, находящиеся «на взводе» …

Место назначения и действия по прибытии к горе преследователей теперь были совершено понятны каждому, но не преследованием выглядел этот бег на перегонки, а спринтерским забегом с одной целью — успеть вовремя. А что же беглецы, изо всех сил старающиеся привести свои планы, любыми средствами в исполнение? Что можно сказать о людях, с точки зрения нормального современного человека, творящие нецелесообразное. Наши предки, жившие тысячелетие назад, наверняка поняли бы их и у Лизы не было бы и шанса на спасения. Еще до пришествия христианства в эти земли, идолопоклонники считали правильным приносить в жертвы лучшее из того, что имели, очень часто этим «лучшим» становились дети, красивые, чем-то выдающиеся среди сверстников, чистые сердцем, добрые душой. Отдавая лжебогу лучшее, они надеялись умилостивить зло, но разве оно может быть добрым или милостивым?

А ведь и в самом деле, ведь стремление любого врага рода человеческого имеет только одно направление — погубить, как можно больше душ! И как в этом свете выглядят те, кто не хотели быть принесенными в жертву, избежать убытков, связанный с верой в рукотворных идолов, поиском все новых и новых жертв? Когда мотивацией служит не нажива, а собственное спасение и попытка сохранения своего благополучия, поступки носят более отвратительный характер, в основе которых часто лежит подлость, интриги, месть.

Из троих двое — явно гибнущие, и ничто не сможет их спасти, жизнь же ребенка и его душа, под охраной Всевышнего, прежде всего, имеющего одно желание — спасти нетленную душу, причем, чем раньше это может состояться, имеется в виду возраст человека, тем надежнее спасение.

ЕЛИЗАВЕТА

С каждой минутой жизни человек все больше грешит, не в состоянии удержаться перед появляющимися то и дело искушениями. Зная действительный путь с каждой подробностью мгновения его существования, Отец наш Небесный мог бы спасти нас в самом начале нашей жизни, не давая развиваться истории нашего греха, в чем покаемся мы или нет еще большой вопрос, но делает это редко, скорее попуская человечеству впадать в уныние от произошедшей с человеческой точки зрения несправедливости, ведь любому взрослому, тем более родителю понятно — ребенок должен жить, не подвергаясь ни мучениям, ни страданиям, он ничем не виноват ни перед людьми, ни, тем более, перед Богом, и при поверхностном взгляде именно так.

Но что будет Елизавета, вырасти она и стань взрослым человеком, какой путь выберет? Отдадут ли органы опеки ребенка возжелавшей приютить ее не только в своем сердце, но и в своем доме, Марине, или примут решение оставить ее сиротой на государственном обеспечении, через что она может стать обозленной на весь мир выпускницей детдома, без перспектив, нищей, никому не нужной. Кто знает, как станет развиваться завтрашний день наш — всего-то день! В чем Господь нас найдет, в том и судить будет — и в чем же?!

Прожить жизнь обязательно нужно, но как же не хочется преодолевать испытания, не соблазняться искушениями, потворствовать соблазнам, которые приносят нам наслаждения, и как же не хочется, даже мыслей нет о необходимости задумываться о пагубности наших частых желаний, ведущих нас в зев погибели, к пропасти страданий, начинающихся еще при жизни, ибо грех и ведет к ним, как источник и причина болезней, как сама врожденная смертная. Мы не думаем о настоящем «потом», настигающего каждого живущего по смерти, лишь о том, что скоро и только в этой жизни, которая скоротечна, и которую мы не боимся прожить, как нам этого хочется, потому что почти никогда не задумываемся о ее конечности.

Вот именно сейчас был момент, когда многие из наших героев больших или малых, значимых и не очень, неожиданно встали перед вопросом о «смерти», как мы ее называем, хотя важнее, что мы о ней думаем: ужасной, не желаемой, отбирающей все ценное, до отчаяния неизбежной, хотя всего на всего, являющейся лишь переходом из предполагаемого в очевидное. Вот момент, поставивший всех их перед Ликом Божиим и личиной демона, заставивший увидеть не просто преступников или сумасшедших, но ведомых злой силой, не просто откуда-то взявшейся внутри них, но захватившей, направляющей, губящей.

Каждый, проникнувшись судьбой маленького человека до этого никого неизвестного, имел не одинаковые мысли в разные промежутки времени этого краткого пути до горы «Ореховной». Один и тот же участник преследования, можно сказать даже опасался додумывать до конца некоторые мысли, пытаясь заменить одну страшную, другой более утешительной. И в самом деле, что было известно о девочке, ставшей центром внимания? Она была сирота, точнее стала ей сегодня утром, причем самым безобразным и печальным образом. Каждый знает, что ждет в нашей стране ребенка, лишившегося родственников, но ее мытарства начались с самого ужасного испытания, которое только можно придумать!

Кто-то мог, задумавшись, обратиться к недавнему прошлому ее, но что бы он там увидел? Родителей, употреблявших наркотики и все связанные с этим перипетии, от которых и нужно, и должно ограждать малышей. Бабушка, на исходе своей жизни, стала как спасательный круг, вырвавший внучку из болота безнадежности. Представь, дорогой читатель, состояние дитя, постоянно теряющего надежду, все больше погружающегося в брошенность и ненужность, теряющего, вроде бы, только обретенную твердую почву под своими маленькими ножками, в замен которой приходит все более тяжелые испытания и сложные условия существования.

«Зачем так жить?» — говорят себе многие отчаявшиеся взрослые, имеющие в своей жизни много хорошего, приятного, счастливого, зависящие в своей полноценной законной свободе сами от себя, давно достигнувшие совершеннолетия, и всегда имеющие возможность улучшить свое положение, за счет своих усилий.

У Лизы же не было ничего такого, что можно было определить, как жизнь ребенка, имеющего детство в полноте своей. Все, что она могла вспомнить, касалось некоторых моментов с теми людьми, которые ее родили, но не смогли растить, и конечно, настоящей любви только одного человека — бабушки, изо всех сил пытавшейся возместить ей, хоть что-то. Будем честными — у нее многое получилось, гораздо большее, чем у настоящих стопроцентных родителей, имеющих все возможности.

Этот пожилой человек, совершенно разбитый и раздавленный судьбой своей дочери, между прочем, отличницы и умницы, сбившейся в четырнадцать лет с верного пути настолько, что через год употребляла героин, как принято говорить у наркоманов, «находясь на системе». Красивая девушка, не имела отказа, получала сколько хотела, ведя одновременно и соответствующий образ жизни, последствием чего стало рождение мальчика, умершего через пятнадцать лет от передозировки наркотических средств. Тогда Лизе, совершенно своей внешним обликом напоминавшей ангела, а действиями «вечный двигатель», было два годика. Именно тогда ее забрала к себе бабушка.

Отказа не было ни в чем, хотя запросы были, скорее разумными и целесообразными, чем детскими. Любознательный ребенок не по годам прыткий и внимательный, вбирал в себя все, что была в состоянии дать ему окружавшая ее среда и знания воспитательницы. Такому ребенку ни один родитель нарадоваться не сможет, ибо и сам себя воспитывает, и сам себя растит, отдавая всю свою любовь, лишь за то, что его приняли в семью и не мешают жить.

Так продолжалось не долго. Через четыре с лишним года, оба «родителя» упокоились по той же причине, что и первый ребенок мамы Лизы, причем случилось так, что она была очевидцем всего этого ужаса, наблюдая и пытаясь помочь не только взрослым мужчине и женщине, но и постоянно плачущему грудному мальчику, недавно появившемуся на свет.

Иногда приходящие дяди и тети, что-то брали, но не обращали никакого внимания на лежащих на диване, уже как три дня назад «остывших» папу и маму. Последним замолчал грудничок, как оказалось погибший от такой же передозировки, поскольку мама кормила грудью молоком, перенасыщенным наркотиками.

Лиза сама вызвала карету скорой помощи, она и дверь открыла, объяснив все доподлинно. Прибывшие вслед медикам полицейским и в голову не пришло, после обнаружения огромного количества героина, подумать о ребенке, и к вечеру она осталась наедине с постигшим ее ужасом. Читатель спросит, мол, где же была бабушка, что вполне естественно. Старушка несколькими днями раньше попала в больницу с инфарктом и только пришла в состояние позволявшее ходить и обслуживать себя, разумеется, любые переживания ей были противопоказаны.

Зная это, тогда еще шестилетняя внучка, и словом не обмолвилась о произошедшем телефону, напротив рассказывала, как все хорошо и прекрасно.

Но как всегда случающаяся беда не приходит в одиночестве. Из добрых побуждений видя девочку одну, иногда скромно просящую хотя бы кусочек хлеба, взамен предлагаемой отработки: убраться, что-то приготовить, за кем-то поухаживать, выгулять собаку, что угодно, соседи позвонили в управление «опеки», представители которой приехав, собирались, оформив документы на неспособность ни одного из родственников быть опекуном ребенка, после чего отвезти ее в детский дом. Лиза не собиралась при живой бабушке признавать себя сиротой и тихонечко убежала, одев, что первое попало под руку.

Она нашла бабушку, проведя почти сутки в поисках, в момент ее появления старушка чуть было не получила второй инсульт, но все обошлось. Через две недели обе благополучно обосновались в квартире старушки, но не прошло и дня, как заявились кредиторы, требующие вернуть огромную сумму денег или наркотики, которые им должны были реализовать родители Лизы, и которые естественно после появления полиции исчезли.

Нет смысла объяснять почему пожилая женщина не стала обращаться в полицию, понимая, что такие рискованные шаги против серьезных наркодиллеров сродни самоубийству, быстро продала квартиру за две трети цены, и исчезла в стороне, где ее искать точно не будут. Так мы дошли до причины их появления в брошенной деревни, где они прожили чуть больше полугода душа в душу, казалось бы, совершенно лишенные каких-либо надежд…

Конечно, все участники погони и знать большинства того, что я сейчас описал не могли, но ощущали, хотя бы поверхностно, тяжелейшее психическое состояние несчастного ребенка с утра потерявшего последнего, самого любимого родственника. Сказать, что она сама не понимала своего сиротства и смерти в полной мере, было бы неправильно. Очевидно, что это не то взрослое понимание, что вызывает настоящий шок у родственников, моментально переводящих чужую смерть на свою собственную еще не состоявшуюся, но неожиданно начинающую остро ощущаться, что отталкивается и не принимается, как конечное свойство любого живого организма.

Но все до единого, даже совершенно не обладающие тонким эмоциональным восприятием, человека ощутили отчаяние от ожидания перемен к худшем, которое преследовало ее в течении всей маленькой, но уже такой тяжелой жизни.

Следующей мыслью был факт того, что хуже уже быть не может, и следующим за этим интуитивным порывом каждого было желание помочь и спасти несчастную от расправы. Некоторые, даже мечтали сыграть в этом какую-нибудь важную роль, но на этом цепь рассуждений обрывалась. Дальше думать не хотелось, а ведь именно дальше и крылось то, о чем опасался бы подумать любой холодно рассуждающий человек.

Дальше ее ждал детдом! Как известно мало кто хочет попасть в эти заведения, хотя безусловно есть среди них и такие, в которых старательный и честный персонал изо всех сил пытается не дать стать маленькому человеку беспризорником в том смысле, в котором мы привыкли о них думать, как о никому не нужных, всеми брошенных, особо опасных. А ведь между тем далеко не все такие, хотя безусловно, прошедшие школу выживания в одиночку, они похожи на зажатых в угол зверюшек или диких и злобных на весь мир, заведомо виноватых во всем, в том числе и в своей судьбе, «брошенок». В этом виноват каждый, выросший благополучным, но не желающий помочь взрослый, ибо уже никогда не сможет пройти путь Елизаветы до этого времени, не принимающей близко к сердцу чужое детское несчастье, зная, что такое его не постигнет никогда, а ведь если она будет спасена, каждый может помочь, хоть чем-то, но поможет ли?!Многие ли из нас помогаю тем, кто в этой помощи нуждается. Копейку, которой можно поделиться безболезненно можно всегда найти — Господь воздаст сторицей!..

Находясь в состоянии повышенной нервозности, ехавшие в машинах, ни с того ни с сего, начали спрашивать друг друга, а смог бы, кто-нибудь в случае спасения девочки ее удочерить. Только один человек желал этого безмерно — Марина Шерстобитова и не потому, что она хорошая, а другие плохие — детский и не обоснованный подход. Ее желание было неразумным и непродуманным, но ее стремление исходило из самых глубин сознания, принявшим порывы души и сердца, да и невозможно было не принять!

Другие опасались, кто наследственности, кто уже сформировавшегося, скорее всего, сложного и упертого характера, кому-то достаточно было своих детей, а кому-то и свои надоели, уже выросшие, но так и не научившиеся быть самостоятельными и самодостаточными. Кое-кого, пугала ответственность перед этим маленьким человеком, но находились и такие, которые понимали, что этому ребенку нужно соответствовать, а чувствовать свою слабость, не дисциплинированность, привычку праздности, скупость, лень, перед ним не хотелось, да и кому нужен еще один котлован для закапывания денег, когда и на себя заработать в этих местах было сложно.

Вот и получалось, что останавливающаяся мысль сразу после спасения, все равно возникая, толкала дальше, в стену противоречий, мол: «Бедная, бедная Лиза, и спастись беда и не спастись несчастье! И позади ужас, и впереди нет просвета!».

Разум наш слаб только по одной причине — он умеет рассуждать, исходя только из обстоятельств, известных ему на этот момент. Но кто способен знать все?! Только Бог! Такие примеры призваны каждого человека научить, или хотя бы подтолкнуть внимание его к Промыслу Божиему, что может привести к навыку упования на Его волю.

Как это просто и одновременно сложно настолько, что почти никому не удается этому научиться, а в недоверии к нему гибнем мы сами, губим все созидаемое с помощью Святого Духа для нас самих же, отказываемся от помощи Создателя, уповая на волю своего эгоизма и тщеславия. А ведь: «Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: придите благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали мне есть; жаждал, и вы напоили меня; был странником и вы приняли Меня; был наг и вы одели Меня; был болен и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи, когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.»[26]…

Ну а что же Елизавета? В свои годы, не достигшие еще и первого десятка, у этого человека было обостренное чувство справедливости, соединенное с совершенным отсутствием страха, но повышенным чувством долга. Не задумываясь, она могла ставить ультиматумы уже девушкам и юношам много старше себя, и что характерно, пятнадцатилетние были не в состоянии противостоять логике и доказательности ее обвинений.

Кто-то уступал, видя в ее глазах блеск, отчаянного мужества, готового идти до конца рыцаря без страха и упрека; кто-то понимая свою неправоту, видя невыгодность своего положения, делал вид, что просто не хочет связываться с малолеткой, мол, не очень то адекватной и способной вполне на безотчетное членовредительство, ибо с пустыми руками добиваться справедливости они не приходила.

Жизненная школа научила ничего не бояться, а разум, выбирая одну цель, отстранял в сторону все, что может помешать ей добиться, не учитывая даже чувство самосохранения.

Конечно же Лиза не была простым малолетним бычком, после своих побед гордящимся и тщеславящимся, она просто не умела этого делать, да и всю ее предыдущую жизнь было не перед кем — всем было наплевать, бабушку же она любила, собрав в один луч все чувства, предназначенные родителям, братьям, кому угодно, направив его к сердцу этой пожилой женщины, видевшей смысл своей жизни в оберегании внучки.

Так было и сейчас. Девочка не могла воспринимать кончину единственного оставшегося родного человека так же, как это воспринимают взрослые. В какой-то мере это было боле эмоционально, а в какой-то — менее, но эти эмоции, захлестнувшие ее лишь отчасти, начали воплощаться в формирующемся внутри нее требование справедливого воздаяния тем, кто обидел бабушку. Подобное не могло на сегодняшний день иметь одного адресата, в список входили и те люди, что вынудили их переехать из города в деревню, и те, по вине кого бабулька попала в больницу, и те, что пытались воспрепятствовать попасть ей, после смерти родителей в клинику, и теперь вот эти два странных человека, как ей казалось, не совсем понимающие, что они делают. Логика в их поступках часто отсутствовала, при совершенном отсутствии волнений за последствия, даже то, что может произойти после заката сегодняшнего дня мало задевало разум обоих.

Она давно поняла, кто из них верховодил, но не чувствовала в Волкове и малой толики задатков ведущего, зато некая сила, насильно волочащая куда-то, настолько очевидно выворачивала его наизнанку, что становилось жутко и действительно пугало. Она не могла понять, что он на самом деле хочет в момент обращения к ней, да он и сам не знал и не задумывался, почему избивал, ругал, ненавидел, убивал, просто всю свою жизнь делая только то, что хотел, а хотел его больной разум только мучить и видеть страдания других. Именно поэтому глядя на маленькую пленницу, оказавшуюся способной не сломаться, не бояться, не молить о пощаде, «Карлик», ощущая свою низость, слабость, неспособность думать, потому впадал в гнев и просто бил, что было его реакцией, позволяющей почувствовать себя выше ребенка.

Лиза безошибочно определила причину такого поведения, быстро осознав его слабость перед собой, благодаря чему и перестала опасаться чего-то большего, по крайней мере, пока они не дошли до какого-то «жертвенника», о котором эти двое постоянно теперь говорили.

Второй был умнее и продуманнее, он казался ей полностью подчиненным воле первого, но интуитивно видела, что какого-либо влияние Волков оказать на гробовщика был не в состоянии. Что-то другое завладело им, причем имея влияние не постоянное, а периодическое. Видно, было, что Роман человек взрослый с большим опытом, не принимает первенство Волкова своим сознанием, но становится, словно ребенок, при этом, как будто прислушиваясь к чему-то внутри него.

Такое состояние было ей не известно, а значит, не понятно. Иногда она совсем по-взрослому пробовала влиять то на одного, то на другого, ища слабые места, определяя, чем именно она может воспользоваться для достижения своих целей, столкнув их интересы или гордыни. Читатель, наверняка, уже заметил, что будь он сам на ее месте, то смог бы уже ни раз бежать. Возможно, так, но мы же помним, что было главным желание — не бежать, а добиться возмездия…

Если бы у них была возможность следовать по прямой, конечно, имея в виду ровную дорогу, без препятствий, хорошо знакомую, то они давно были бы на месте — расстояние между местом потери «Газели» и интересующим их разделялись не более, чем три — четыре километра. Они бы и дошли быстрее, если бы не водная преграда, которую они уже преодолели, можно сказать, что с трудом и даже с потерями, составляющими сапоги Волкова, которые он поленился нести сам, а заставил тащить, через брод Лизу, чем она не могла не воспользоваться, сделав вид, что поскользнулась и упала в воду. Течение было не таким сильным и быстрым, но если постараться, то нужное впечатление всегда можно создать.

Лизу понесло, она старательно под водой подгребала, в принципе так и могла уплыть, потому что отменно плавала в отличии от Володи, державшего ее за веревку и упустившего ее конец от неожиданности. Такой маневр заставил по холодной реке и не в самую жаркую погоду продвинуться в сторону на несколько сот метров, что оказалось именно тем маневром, который нужно было совершить для точного выхода к «Ореховной».

Этого и по карте нельзя было понять, знали такую подробность, лишь несколько охотников и «отшельники», заканчивающие в это время усилия по доставанию «Газели» из трясины.

Возможно, узнай они, что хотел показать «Лука» между двумя валунами, уже и настигли бы беглецов, но все выстроилось несколько по-иному…

Сапоги были упущены, Лиза водворена на берег, в замешательстве задумавшись: «А собственно, что значит «принести в жертву»?». Саму суть она понимала, но вот тонкости процесса оставались скрыты. Ну, скажем, что бы вскипятить воду, нужно налит ее в чайник и поставить на огонь, а что произойдет с водой и с тем, что в ней находится, и почему — не очень, то есть, в чем выразятся последствия принесения такой жертвы для нее, она не понимала.

Далее ее пытливый ум продолжал поиск ответов, сбивая ее с мыслей о происходящем: «Если так важно приносить жертвы, даже не думая о последствиях и своей судьбе после этого, значит, это настолько важно, что приносимая польза сама по себе должна быть весомее цены испытываемого страха… Только не похоже, что убить человека было хорошим делом! Если так важно принести меня в жертву…, а почему именно меня, я ведь не считаю себя хорошей девочкой? Если так важно и не страшно за то, что будет потом, почему они сами себя не приносят? Наверное, они не подходят… Наверное потому, что уже выросли из возраста, когда это можно делать… Хм… Никогда о таком не слышала от бабушки… Вот свечка в церкви — это бескровная жертва и батюшка говорил, что такие жертвы Богу угодны, а самая лучшая: «жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит!»[27] — вот! «Сердце сокрушенно и смиренно» — что это значит? Интересно, это больно сердце сокрушать? Когда убивать будут, наверное, больно, ведь когда просто бьют — больно…, но ничего, главное за бабушку отомстить, они еще пожалеют!»…

Солнце клонилось к закату, нужно было спешить, поэтому ни выжимать промокшую насквозь одежду, ни тем более, сушиться никто не стал, Волков настолько выбился из сил, что их хватило только на пару подзатыльников Лизе и столько же желчных фраз, закончившихся третьей: «Ничего, скоро прирежу тебя, как барана и дело с концом!». Буквально после этих слов, невдалеке перед ними проревел двигатель, какой-то колымаги с оторванным глушителем. Дороги видно не было, до нее было метров пятьдесят, максимум сто, понимание чего подбодрило негодяев — все выглядело успешно и получалось вовремя. Интересно, что звук этот издавал трицикл отца Иоанна, спешащего на помочь братьям, который был уверен, что все будет происходить недалеко от Полново, поскольку именно оттуда поступили последние вести.

Останься батюшка на этом месте, то можно было многого избежать, но на все воля Божия! Через три минуты трое вышли на дорогу, имея вид потрепанных осажденных воинов, сбежавших из только что освобожденной крепости.

Впереди них в ста шагах возвышалась гора, хотя в общепринятых понятий — высокий холм с довольно отвесными склонами, покрытыми молодой и плотно растущей травой. Самый верный вариант подняться на верхушку представлялся по пологой части холма, расположенной сбоку слева. Волкова посетила легкая нерешительность, смешавшаяся с растерянностью, как будто растерявшись, а может быть, осознав, что именно сейчас нужно будет что-то совершать, он не мог сориентироваться с чего начать.

Роман же напротив держал себя в руках, был сосредоточен и напряжен важностью момента:

— Ну что двинули?

— У нас дров нет!

— Забудь. Ты жрец, тебе дрова не нужны! Я слыша голос «мамы»…, но это не мама! Сейчас он говорит, что действовать нужно быстро, иначе нам помешают… — Смысловский, сказав, последнюю фразу, взглянул на «Карлика» и пробранный до самых пят его неожиданно твердым и злым взглядом, втянул голову в шею. Волков смотрел на него прожигающим насквозь глазами, потрескавшимися лопнувшими сеткой кровавых сосудиков, поверх уже высохшей на коже воды, кое-где оставшейся капельками, выступил пот, глаза его утонули в черных кругах и заблестели, быстро увеличивающими толстыми красными прожилками вен, теперь изрезавшими всю слизистую глаз. Его и без того бледное лицо, потемнело и могло показаться почти посиневшим, оттекшая от губ кровь, выкрасила своим отсутствием их в серо-бледный цвет. Волосы, прилипшие к лбу, друг другу, словно намазанные толстым слоем геля, повторяли, не совсем удачную и правильную форму головы, уши выделились на этом фоне и слегка вытянулись вверх, приняв причудливую форму.

Смысловского покоробило и ужаснуло не только этот вид, но и показавшиеся длинными и не естественными ногти, которым больше подходило бы называться когтями. «Карлик» ссутулился настолько сильно, что на спине проявились сильно выделяющиеся лопатки, совсем не похожие на самих себя, но скорее на обломки крыльев. Руки вытянулись почти до колен, и повисли, как безжизненные плети, при этом, ставшие короче рукава рубашки оголили очень худые, но рельефные мышцы предплечья, будто с них сняли кожу. Последняя действительно не была похожа на нормальное человеческое покрытие, но на мелкую матовую чешую. Нос вытянулся и облепил подробности строения хрящей, оставив при этом, будто раздутыми его крылья.

Но самым страшным и неприятным, все оставался, его взгляд. Все что он выражал — это злость! Злость ко всему — человек, как и его господин, овладевший им полностью, пожирал им все, даже могло показаться, что попавшее под него вяло, кукожилось, морщилось, а иногда, имея и более тонкую структуру, испепелялось. Одного такого хватило ему обратить на Лизу, как силы покинули ее, воля превратилась в пластилин, из которого лепил именно Волков. Жутким и не человеческим оказался и голос, очень низкий, шершавый, приглушенно выкрикивающий слова, не терпящие замедления в подчинении или ответах:

— Хватай ее и бегом наверх — это жертвенник!

НА «ОРЕХОВНЕ»

Отец Иоанн мчался с быстротой молнии, его шарф развивался, как ветер, танковый шлем рассекал потоки ветра, а краги, надежно сдерживающие, то и дело пытающийся вырваться, руль, защищали от пыли и песка. Проезжая «Ореховну», он почувствовал, как кольнуло сердце, мышцы ослабли, чему он испугался настолько, что хотел было остановиться. Но несмотря на то, что в глазах помутнело, а горло сдавил комок, превозмогая прерывающееся дыхание, он только прибавил скорость. Перед глазами стояла эта совсем крохотная девочка, стоящая, как-то необычно, будто она поддерживала бабушку, а не наоборот, за руку. Дважды они приходили на исповедь, обе трогательно и трепетно исповедались, и потом по завершении службы, тихо уходили, оставляя тысячу рублей «на храм». Почему-то, он откладывал эти деньги и не тратил на восстановление храма, будто знал, что они еще понадобятся самим подающим, как часто и случалось.

Ему запомнились ее большие чистые васильковые глаза, настолько чистые, что его посетила незабываемая мысль, что ни ему нужно ее исповедовать и причащать, а ей его, уже несколько десятков лет служившего в этой церкви протоиерея. Почему-то он совсем не запомнил пожилую женщину, однозначно она была добрым человеком с измученным взглядом, а вот внучка ее, с такими взрослыми глазами, так и осталась стоять перед ним.

Видя ее перед собой, он не мог остановиться, хотя именно этой слабостью Господь велел ему остаться на месте и защитить дитя.

Через менее, чем десять минут священник встретился с летящими навстречу машинами, как раз посередине их пути, ничего не понял, кроме того, что нужно спешить в обратном направлении, развернулся и последовал за ними, подумывая, что если бы знал причину и конечную цель, смог бы опередить добраться до нее раньше остальных. Через пять минут показалась «Ореховна», точнее, какое-то странное явление, а совсем не ее возвышение над всем, выделило ее среди прочего мира.

Сначала он различил несколько молний, одновременно ударивших в плоскую вершину, присмотревшись сквозь старые стекла авиа очков, он с удивлением обнаружил, что над холмом, как бы стоит столб, напоминающий по своей консистенции грозовую тучу, местами «отделанный» крупными мазками в кроваво-багровых тонах, опирающийся на всю поверхность ее вершины. В свете заходящего солнца это смотрелось зловеще, особенно, если учесть, что окружающая территория беспрепятственно освещалось багровеющим светилом.

Протоиерей перестал задумываться, осознав, что непоправимое зло происходит именно там, прибавил газу и рванул в обгон машин по обочине, под удивленные взгляды попутчиков.

При приближении стало очевидным, что на горе шел дождь, даже не дождь, но настоящий ливень, при том, что облака над видно не было! Батюшка опешил, наложил мысленно на себя крестное знамение, и закричал «Отче Наш». К сожалению, он не с той стороны направился объезжать гору, но быстро поняв свою ошибку, вернулся и одновременно с другими машинами влетел на склон. Потоки воды лили по узкой дорожке, будто специально мешая поспеть помощи вовремя. Тяжелый УАЗ «Патриот» стащило в сторону, и он, заскользив боком, чудом не опрокинулся, застряв одним колесом между двумя редкими валунами. Водитель ГАЗ-66 направил машину по слишком крутому углу склона, и он, забуксовав, тяжело продвигался метр за метром, будто специально сдерживаясь. Поняв, что пешком будет быстрее, люди выскакивали из кузова и скользя по размокшей земле, карабкались самостоятельно.

Удачно вгрызался УАЗ «Буханка» своими новыми широкими покрышками с ребристым и глубоким протектором, но потоки воды и ему не давали взлететь на верх, как хотелось бы быстро. После последнего поворота, одно колеса из-за спешки съехало с наезженной части и заскользило по инерции вниз. Только чудом, Марине удалось остановить скольжение, но предстояло преодолеть еще метров двадцать-двадцать пять по мокрому склону.

Отец Иоанн, то и дело придерживаемый в своем порыве впереди, терпящими неудачи, автомобилями, наконец, смог рвануть вперед, но не зная, где именно должны происходить события, которые все так старательно пытались сейчас остановить, взлетев на плоскую часть вершины проскочил ее до конца, так ничего и не увидев.

Валун же, располагался чуть ниже недалеко от въезда на вершину, как бы прикрытый ее плоскостью. Сорвав шлем, батюшка отчетливо услышал крики и направил трицикл в сторону источника, но это были спешащие по склону полицейские, ругающиеся и матерящиеся, только подскочив, к ним, он наконец сообразил, где искать…

* * *

Одержимость Волкова действительно видоизменила его настолько, что любой человек испытал бы страх под влияние его теперешней внешности, в том смысле, что ощутил бы влияние чего-то сверхъестественного. Подверженный такой же одержимостью слуга демона, каким был Смысловский, проникся, как и он, важностью и мистичностью момента, отбросил все земное и человеческое, постепенно впитывая в себя мир мистицизма и становясь его частью, будто мир злых духов стал единственно существующим.

Теперь в «Карлике» Роман видел действительного вершителя судеб в человеческом обличии. С каждым мгновением окружающее изменялось в соответствии с приближающимся моментом. Внезапно гора окружилась бесконечно толпой демонов, ревущей и требующей жертвы, видимыми только этими двумя обезумевшими. Смысловский пытался успокоить их, обнадеживая принимаемыми им и жрецом усилиями, но злые духи, как лава, бурля вокруг, то и дело угрожали спалить все вокруг, в том числе и их, подскакивающими огромными кипящими кусками, расплескивающими при падении шипящие огненные брызги.

Гробовщику ощутилось так явственно это изменение, что он начал догадываться — гора стоит посреди ада, а они втроем явно особенно отмечены своим сюзереном за большие заслуги, гордыня всплеснула небывалым взлетом тщеславия, что выразилось в бурном желании скорее предпринять то, ради чего они здесь появились.

Как только они дошли до валуна бурлящая лава, несколько успокоившись, начала резко пребывать, и уже ставший диктатором над ним внутренний его голос, давно переставший быть «материнским», перестал просто поторапливать, но приказал торопиться.

Жертву, совершенно обездвиженную и обессиленную, положили наверх огромного валуна, растянув веревками руки в разные стороны. Шаман указал, что под спину нужно положить что-то, что выгнет ее грудную клетку навстречу ножу. Быстро нашелся булыжник идеально подошедший под эту задачу. Вскочив на жертвенник, шаман исполняя, какой-то танец, подвывая гортанно, на каком-то, ему одному известном, языке, взывая демону, будто физически начинавшему появляться над лежащей. Как только Лизе показалось его присутствие настоящим, она из последних сил начала читать молитовку, зная, что Тот, Кто создал Вселенную, никогда ни оставит ее один на один со злом. В добавок ко всему, когда ее заталкивали наверх, она сумела вытащить мелок из кармана, и пока никто не видел, начертила в половину своего роста крест на поверхности камня. На ее глазах начертанное стало крестообразной прорезью, будто выбитого символа. На него, ничего не подозревая ее и бросили, сразу растянув. Ощущение прилегавшего к спине только свершенного чудо, придало ей такие силы, что она смогла, собравшись с ними, противостоять если не физически, то морально. Мелок оставался в ее руке, и она стала чертить маленькие крестики на одном месте, под ладонью.

В это время, как жрец встал над ней, небо извергло из себя сноп молний, каждый из участников принял их на свой счет и возликовало зло в себе, а добро в мире, первое — не зная будущего, и предвкушая близкий конец безвинного существа, Второе — прозорливо принимая грядущую победу добра над злом.

Именно этот сноп видел протоиерей и ускорился. Обрушившийся на гору ливень, был горяч, пах не озоном, серой, будто проистекание его начиналось не в небе, а в преисподней. Я не зря сказал об отсутствии облаков, не говоря уже о тучах — их не было, и дым развеянный сопутствовал этому дождю.

В руках Волкова, уже мало похожего на человека, появился каменный нож, он показал его во все стороны бушующей толпе воинствующих духов злобы, поднял кверху, будто обмывая его, посредством примитивного танца, вливаясь в экстаз, вибрируя гортанными звуками. Именно в это время лава сделала рывок, устремившись к самому валуну, особо рьяными были большие огромные капли, ползущие странно вверх, против всех законов физики, одна, самая стремительная, приближалась по серпантину и поравнявшись с ними, проскочила мимо.

Не обращая на это внимание, жрец сел на колени поверх тела жертвы, разрезал на груди одежду, оголив грудной хрящ, под которым билось кристально чистое сердце и замахнулся, держа двумя руками каменное жало, воздев голову кверху, выкрикивая какое-то заклинание. Именно в это время девочка, почувствовав в себе небывалые силы, попыталась потянуть руки к себе, что получилось совсем немного — младший жрец, державший крепко за оба конца, не оставив и шанса.

Именно в это время отец Иоанн, осознав свою ошибку, направил трицикл в сторону валуна и со всего маха, как с трамплина устремился вниз. В нужное время, оттолкнувшись руками от руля, а ногами от подножек, надеясь пролететь таким образом, чтобы оказаться на верху, но не рассчитал и пролетел мимо, по касательной ударившись о склон, чуть было, не сбив совсем близко приблизившегося отца Олега с державшимся на спине сосредоточенным «Лукой».

Трехколесная техника, будучи тяжелее своего наездника, пошла по более крутой траектории и врезалась в стенку жертвенника, расплющив своей массой гробовщика, превратившегося во мгновение ока не только в груду мяса, но вспыхнувшую, как готовый костер из сухих поленьев, что было принято жрецом за явный знак «Пора, костер готово». Нож пошел по длинной дуге вниз, как раз в это время, медвежонок, сопровождаемый криком отчаяния, забравшегося наверх горы «хранителя», понимающего, что не успеет преодолеть за это время маленького отрезка пути, запущенный сильными руками в сторону распростертой на камне жертвы, как-то необыкновенно быстро, будто телепатически, перелетел больше десяти метров по диагонали снизу вверх, и еще не опустившись, внезапно вспыхнул невероятно чистым и ярким светом, как стена вставшим между жрецом и жертвой. Свет изрек: «Да запретит тебе Господь!»[28].

Навстречу замедленно опускающимся рукам, блеснул огненный меч, выбивший каменный клинок, тело «Карлика», продолжающее по инерции движение удара, направленное вниз, ударилось о поставленный щит светлым Ангелом, оттолкнувшим его с такой силой, будто того поразила молния.

Потом люди видевшее это чудо, в основном с заднего ракурса, рассказывали, что из медвежонка мгновенно вырос огромный медведь, излучающий изнутри небывалый свет. Кто-то спорил с ними, убеждая, что это был вовсе не медвежонок и потом медведь, а Ангел, имевший вместо плаща шкуру медведя, но никто не сомневался, что видел, пусть и сзади настоящего Ангела.

Кто-то бросился к упавшему Волкову, но не успел подбежать, как ударило сразу несколько молний, испепеливших его бренное тело и место вокруг. Марина, выскочив из машины, подбежала к камню, но увидев на нем громаду, покрытую бурой шерстью, отпрянула. Медведь, обратив на нее внимание, спрыгнув, встав рядом на четыре лапы, немного согнув их в суставах, будто предлагая воспользоваться, как ступенью. Шерстобитова, недолго думая, так и сделала, мысленно поблагодарив, и наконец, увидела ту, которую полюбила, как дочь еще вчера…

Лагидзе, понимая, что все закончилось благополучно, остановился невдалеке, отряхивая измазанные колени и качая в некотором недоверии к произошедшему только на его глазах, головой, про себя говоря: «Ну и где здесь место твоей психиатрии? И кому здесь нужна твоя психотерапия? Два таких чуда за полгода — это само по себе не нормально! Ну что же делать, если меня прямо толкает в них, ну нельзя же отказываться от очевидного… Пресвятая Богородица, Матушка наша, что же дальше?!»…

Догорающий костерок из гробовщика, мало кого интересовал, кроме одного человека. Михайлов, плюнул на до сих пор скатывающийся «Патриот», только выровняв и поставив его не боком, а вниз передком, рванул вверх, как раз успев вовремя, чтобы зафиксировать случившееся.

Посмотрев на сидящих рядом с валуном медведя, облизывавшего свою, теперь просто огромную лапу и отца Олега, плюхнулся рядом, изо всех сил сдерживаясь, расхохотался от этой картины. «Отшельник», не глядя, поинтересовался:

— Андрей Юрьевич, ты чего?

— Ну вот ты мне скажи, ну вот кто мне поверит, если я все это напишу в рапорте?! Даже, если вы все выступите свидетелями, ну никто ж не поверит… — «Лука» повернулся к ему большой головой и улыбнувшись во всю пасть, аккуратно толкнул его в плечо, потребовав сладкого.

— О! Тебе, поди еще сладкого подать нужно…

— А почему бы не подать, он между прочем, главную роль сыграл…

— И то верно, а то ведь…, если учесть с какой скоростью ты, друг мой растешь…, лучше тебе сейчас сахарку раздобыть, а то ведь, не ровен час, отбирать будешь… Ну ладно, ладно… Ах ты хитрец, ну вот скажи, как это у тебя так вышло то?… — Сверху Марина сидела в обнимку с Лизой, что-то рисовавшей мелками на камене, будто ничего не случилось. Шерстобитова с умилением наблюдала, не переставая удивляться ребенку. Внезапно та оторвалась, посмотрела ей в глаза и спросила:

— А это правда был Ангел, или все-таки медведь?

— Конечно, девочка моя, Ангел. Но мало кто в них верит, поэтому они являются в других образах…

— А почему он так быстро вырос?…

— Ну это ты можешь у него сама спросить… Ангел… — дааа, именно Ангел… И кажется твой Ангел — Хранитель…

— Угу…, ааа… ты не передумаешь о том, о чем мне пообещала?

— Не поняла…

— Ну бабушка говорила, что нужно трижды услышать от человека его обещание, тогда точно исполнится… — Тут кто-то закричал, показывая вниз, на уже скатившуюся со склона машину подполковника, теперь по инерции подскочившую на кочке, и как будто «снявшуюся» с ручного тормоза, ускорившуюся в сторону дороги, при переезде которой ее ждал съезд в небольшое болотце.

Михайлов вскочил, окинул взглядом, остановился на «Луке» с мольбой во взгляде, но тот, продолжая так же забавно улыбаться, повалился на спину, хлопая себя по пузу и в лапы, как в ладоши.

— А что б тебя!!!.. — Андрей кинулся вниз, не удержав равновесие и заскользил на пятой, как на русских горках с такой скоростью, что наблюдавшим со стороны стали очевидны две вещи: он успеет, но до конца доедут одни уши…

Марина, даже не обратила внимания на этот маленький штрих, разрядивший напряженность ситуации. Вся полностью занятая думами о Лизе, собравшись с мыслями, заключила:

— Ты знаешь…, я вот даже у мужа не спрашивая, знаю, что мы тебя заберем, даже тогда, когда за это потребуют все, что у нас есть — это раз! Мы уже тебя любим, и считаем своей дочкой и, слава Богу, что нашли тебя — это два! И в-третьих — а разве ты не чувствуешь себя моей дочкой?!.. — Договорив, доктор наклонил голову, чтобы увидеть глаза ребенка — Лиза, прильнув спиной к ее груди, обняв руку, положенную поверх своей, тихо спала…

ХУТОРОК

Спящую героиню событий последнего дня аккуратно спустили с огромного валуна, отнесли в «Буханку» и укутали в одеяло, пропавшее костром. Марина, не отрываясь, не выпуская ее руки, села рядом. Через открытую дверь было видно деловито снующих полицейских. С тремя из них, совсем еще детьми, так и не пришедших в себя после увиденного, разговаривал Захар Ильич, выглядевший совершенно счастливым. Он жил психиатрией, да и самой науке казалось без него скучно. Постепенно молодые люди оттаяли, и начали даже улыбаться, еще десять минут, и они выполняли, какие-то распоряжения, вполне довольного Михайлова, поддерживавшего одной рукой свои протертые при спуске до дыр штаны — именно такой ценой успевшего спасти свою машину.

Отец Иоанн, стоя на коленях, на краю склона верхнего плато, лицом на восток, что-то читал наизусть с закрытыми глазами в пол голоса. Сделав земной поклон, он встал, и вынув маленький потрепанный требник, открыл на какой-то страничке и зычным громким голосом прочитал, выбранный им псалом, и далее еще несколько абзацев. Это произвело впечатление — несколько человек повернувшись в туже сторону, наложили на себя крестное знаменье и поклонились, коснувшись рукой земли.

Через пару минут у валуна он уже разговаривал с отцом Олегом, Прохором и Серафимом. Выросший медвежонок, бок о бок с старым лисом, сидели на краю скоса горы, наслаждаясь, освещаемым, почти скрывшимся за горизонтом, солнцем, видом на Селигер и окружавшие его леса. Немного парило от земли — нагретый за день холм, отдаваемым в атмосферу теплом, испарял влагу, только что обильно пролитую дождем.

Проснувшаяся Лиза, прижалась к Шерстобито-вой и взглянув ей в глаза, как ни в чем не, бывало, поинтересовалась:

— А где мы будем жить?… — Сжав руку малютки, Марина качнула головой в сторону валуна, предлагая пройтись несколько шагов и подвела ребенка к хвостатой паре:

— Смотри…, видишь в дали раскинулось большое озеро…

— Красиииво…

— Теперь посмотри… вон там, правее, видишь? Такой, как бы подъем…

— Ага…

— Вот там вот сосны, они немного светлее елей. Вот там вот на самом верху есть озеро…

— Там, где поднимается дымок?

— Е-мое! Это ж Виталик! Совсем забыли!

— Виталик?

— Ну да, мой товарищ, классный дядька!

— А папа тоже классный?

— Все, что я могу сказать — такого больше нет! Тебе понравится! Так вот туда сейчас и поедем…

— Ааа… это там, я тампоны рассыпала?

— Обалдеть! Какая же ты сообразительная! Именно там. Вот если проехать, так, как вы ехали, еще дальше от того места, а не поворачивать на лево, к тому месту, где «Газель» утонула, там будет сосновый бор, выходящий к берегу, вот там нужно будет построить домик, заняться участком, пристаньку соорудить…

— А баньку? Бабушка говорила, что банька обязательно нужна…

— Само собой и банька, и погребок, и летняя кухня и маленькая лаборатория…

— Лаборатория?

— Ну конечно! Хочешь я тебя научу делать чучела?

— Ух тыыы… здорово! А ты умеешь?!

— Еще как…

— Поехали прямо сейчас, посмотреть то место?

— А почему нет… Кажется здесь мы больше не нужны… — Они пошли к Олегу, как раз подоспевшему под самый конец трагедии и теперь копавшемуся в моторе УАЗа:

— Олег…

— Ну и делааа…

— Что случилось? Вроде бы там все было в порядке…

— Так и в порядке, простооо… Понимаешь, ремень ролика «натяжителя» старый был и порвался, я нашел его еще у подножья горки…

— И что?

— Вот именно… А как ты сюда без него заехала? Вот это вот и не пойму…

— Ну ехать можно?

— Можно… Хм… Смотрю ты уже привыкла к местным чудесам…, а вот я, что-то не очень…

— Поедем на хуторок, мы ж так и не доехали, да и дочка хочет…

— Дочка?… — Олег, резко выпрямившись от неожиданного заявления, треснулся со всего размаха головой о стойку и вскрикнул:

— Уй! Как дочка? А чего же ты молчала о дочке то?!..

— Ну мы еще неее…, как бы этооо…

— Не успели оформить это… — Лиза не смущаясь выручила мать, и потянула ее к Лагидзе, что бы захватив, уже успевшего понравиться ей, вполне довольного собой, дедушку, отправиться смотреть будущее место, где собирается жить ее семья, и разумеется, она сама.

К ним присоединился отец Олег, как он сказал, чтобы узнать место, где ему всегда будут рады. Перед отъездом новоиспеченный «отшельник», о чем-то поговорил с Никодимом и Серафимом наедине, и затем, похристосовшись по-христиански, отправился к УАЗу.

— О чем это вы так серьезно с этими бородатыми дядьками, отец Олег?

— Теперь другое служение…, прежде нужно отцу духовному позвонить, благословиться, а затем… Ох, много тут тайн, и те, что мы видели только их поверхность, но вам про и думать не нужно…

Не доехав метров пятисот, компания вышла, а машину отправили с Олегом к озеру, чтобы самим пройтись пешечком, наслаждаясь красотой, звуками, запахом леса и густотой охвативший от благодати эмоций. По дороге Лизе скормили половину имеющихся припасов — у девочки был на удивление здоровый аппетит и совершенно не чувствовалось никакой душевной травмы, как последствия таких страшных событий. Марина не выпускала ее из своих объятий, а дочка ее руки из своих. Они поговорили о бабушке, в процессе чего девочка обнаружила удивительное мнение, мол, там, где сейчас бабушка спешить не нужно, подойдет время и ори встретятся — там, она обязательно будет ждать ее, но это не скоро, ведь впереди вся жизнь! А то, что люди обычно делают с телами тех, кто перестает жить, происходит не раньше трех дней, а потому времени еще минимум двое суток. Не поверив собственным ушам, Марина переспросила:

— Но ведь, наверное, тебе жаль бабушку?

— Не-а, как же ее можно жалеть, когда ей сейчас лучше, чем при жизни — это она нас жалеет, ведь у нас еще впереди столько испытаний, но она будет молиться… Вот видишь, мы же нашлись!.. — Во истину взрослым всегда есть чему учиться от детей, но хватит ли ума у нас осознать это?!..

По пути им пришлось пробираться через невысокий, но часто растущий ельник, вдыхая в себя запах свежей еловой смолы, затем настала очередь вперемежку меняющих друг друга сосен и взрослых елей же, пропускающих, через прогалы между стволами томную, еле заметную розоватость, от заходящего солнца, отражающуюся от темно синего, подсвеченного луной, неба, ложащуюся на поверхность воды озера, на котором были еще заметны отражения играющих в бег на перегонки, несущиеся по ветру облачка.

Местами пробивался сквозь ковер высохших иголок, мелкий кустарник, в сумерках, принимающие вид разных животных, встречались маленькие опушки с особенно пахучим можжевельником по краям, на пути то и дело вырастали огромные валуны или россыпь более мелких, обросших, с одной стороны, мхом. От места, где они ступили на родную землю, выходя из машины, не было видно, что рельеф местности был выше, позади развалившегося великана Селигера, которого от с этого места видно уже не было, могло только представиться, как он мог от сюда выглядеть, но и само понимание невероятности этого клочка земли завораживало.

Неожиданно сосны, ставшие единственными деревьями метров сто назад, уступили очередь, открывшейся перед путниками россыпи валунов величиной с человека, стоявших то вплотную к друг другую, то мельчая, на расстоянии метра — двух. Между ними, будто специально, оставался виляющий промежуток, ровно усыпанный щебнем, шириной, как раз для проезда машины, выходящий на небольшой пятьдесят на пятьдесят метров пригорок, метра на три возвышающийся над всем остальным. Таким же разбросом череда камней уходила по воду и было видно, что здесь так было всегда. Именно здесь и расположили свой лагерь Виталик и сопровождавший его Саша Бойцов.

Девственность места поражала! При внимательном обследовании живой мир оказывался настолько многочисленным, что медвежонок, хоть и вымахав до гигантских размеров, подпрыгивал, увидев одно или другое насекомое, или маленького млекопитающего. Он первый бросился в еще холодную воду и сразу поймал огромную рыбину, которых даже бегло присмотревшись можно было разглядеть у самого берега несколько десятков.

Никто не хотел замечать, что закат, обыкновенно длящийся пять — семь минут, не заканчивается больше часа, багровые тона, украшали камень, воду, хвою, мягко, но быстро плывущие облака, почти касающиеся макушек сосен.

Виталик, словно Робинзон Крузо, впервые за полтора десятка лет увидевший возможность покинуть свой остров, принимал гостей, как старожил, вместе с Александром суетясь по хозяйству, закладывая в чан на костре ингредиенты для ухи, насыпая в коптильню можжевеловые стружки и укладывая линей, с пол часа выловленными собственноручно, разводя угли в самоваре и без умолку делясь впечатлениями от этого места, даже не выговаривая ни слова из-за такого жуткого опоздания, пока вдруг не вспомнил:

— А вы куда пропали то?! И кто это у нас за новая прелестная барышня?… — Марина, прижав к себе дочь, как ни в чем не бывало, улыбаясь, ответила:

— Да вот дочку мою спасали…, чуть было в жертву ее не принесли… — Виталик, предполагая услышать все, что угодно, даже ни сразу понял, что ему сказали, а после третьего раза, растерянно заулыбался в уверенности, какого-то неудачного розыгрыша.

Взрослые долго смеялись ситуации, и недоверию «Робинзона», а на деле не знали, как можно объяснить произошедшие за два дня события. Пришлось прийти на помощь Елизавете, за пятнадцать минут очень простыми и ясными словами расставившая все на свои места. Сказка понравилась каждому, но ревел только один — Виталик настолько распереживался, что обнял маленькую страдалицу и омыл своими слезами макушку ребенка.

Конечно, ему требовались более конкретные объяснения, да и не только ему, ведь все подробности удалось собрать воедино только моему замечательному читателю, благодаря чему ты увидел полную картину.

Пока происходило все описанное в последнем абзаце, уха, копчёный линь и самовар поспели, и явили свои дары на стол. Гости этого места, а на деле перспективные жильцы, ибо хозяевами язык не поворачивается их назвать, в виду понимания обитания здесь уже многих поколений за прошедшие тысячелетия, почившие в Бозе и нет, договорились поужинать, и лишь потом преступить к внимательному изучению последних двух суток.

Насладившись яствами, занимавшими весь стол, кто-то вспомнил, что именно сейчас самый клев, чем придал азарта честной компании, неожиданно вспомнившей, что все изначально прибыли сюда рыбалки ради, благодаря чему все, без исключения, выбрав снасти, отправились к берегу, где и закинули удочки в нависшем молчании, впрочем, продолжавшемся не долго.

Только Виталий собирался удовлетворить свое любопытство по поводу этой истории, как свет фар пробился сквозь темноту леса. Через минуту, ушедший Бойцов привел Владимира Анатольевича Еременко с супругой Мариной, в сопровождении прихрамывающего отца Иоанна, оставшегося без средства передвижения. Тут же их познакомили с дочкой Марины Шерстобитовой. Наконец-то священник рассмотрел спасенное чадо, радуясь от всего сердца.

Пока прибывшие глава администрации и его супруга слушали рассказ о происходящем непосредственно на самой горе «Ореховне», кто-то перетащил к самому бережку стол с самоваром и раскладными стульями, на которых комфортно разместились все до единого. Разведенный здесь же костерок затрескал сухими сосновыми сучьями, что стало прекрасным фоном для полившегося задушевного разговора, словно раскинувшаяся на огромном плоскогорье река.

Говорили обо всем и ни о чем одновременно, каждый старался вспомнить, сначала, что-то смешное из жизни своих детей, больше всех смеялась Елизавета, в воображении перекладывая эти истории на себя и своих новых родителей, прекрасно понимая, что будет еще множество своих, еще только ожидающих впереди.

Олег, вытирая слезы со щек, глубоко вздохнул и подняв голову, говоря, закивал:

— Дааа… Такое место! Здесь жить просто не получится, здесь с Самим Богом наедине беседовать можно. Тут, если глаза закрыть и постараться прогнать все мысли, хотя бы на мгновение, можно услышать звуки начала времен и их конец… — Отец Иоанн, перекрестившись:

— Истинно… Не много на земле таких мест! И честь и счастье жить в таком — обратись взглядом своей души к дням сотворения мира и услышишь дыхание Святага Духа, носящегося над водою!.. — Отец Олег, будто пронизанный важностью момента, встал во весь свой огромный рост и продолжил, медленно накладывая на себя крестное знамение:

— «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.»[29]. Благодать то какая, братия!.. — Захар Ильич, соглашаясь, кивал седой головой:

— Жаль не знаю я от куда эти строки, но чувствуется мощь и бесконечная мудрость первозданности. Мне кажется в этом месте будучи похороненным, будешь продолжать жить… — Марина, обнимая дочку, поцеловала ее в макушку и и тоже отметилась:

— Отченька мой — Владыка Маркелл, так и говорит всегда, мол, человек пока живет, часто интуитивно вспоминает о бессмертности своей души так или иначе, да осознать никак не может этого! Вот и вы сейчас, Захар Ильич, догадались о давно, точнее, всегда вашей душе известной истине…

— Хм… И именно здесь!

— Господь во всем, но здесь это совсем очевидно! Вот душа и поет!.. — Еременко, глядя по очереди на каждого говорящего, поражался про себя новому открытию, и не сдержавшись, все-таки произнес:

— Диву даешься… Я некоторых из вас знаю долго и хорошо, и вот такого никогда не слышал, даже не знал, что такие мысли в ваших головах содержатся! Хотя…, вот и сам…, забыл про все печали, обо всех проблемах… вот спросите меня, что завтра нужно делать — не отвечу, хотя час назад только об этом и думал. Слава Богу, хоть эти ужасы закончились. Надо же одним днем, сразу целый клубок…, и как гора с плеч! Молодцы вы все-таки! Даже батюшка наш, отец Иоанн отметился геройским поступком! Это ж вы, отче, на таран хотели мерзавцев взять…

— Полно те! Я почему-то думал, что драндулет мой съедет и остановится…, прости Господи, а если честно — вообще не умел! Уже в полете со страху от мотика своего оттолкнулся, до сих пор не пойму, как сообразил!.. — Отец Олег добавил:

— Это так… Если бы не «Лука», я бы и не сообразил бы его так подкинуть… Вот не поверите, он мне человеческим голосом так крикнул в ухо, что я так же со страху и запустил…

— Ну прямо так и человеческим…

— Да не в этом дело…, я вот о другом думаю — вот ведь странная вещь, еще с утра он был медвежонком, а сейчас уже… — ну вот сами посмотрите… — «Лука» тяжело и глубоко вздохнул, и совсем, как человек развел лапы, только что не сказал: «Ну а я-то тут причем» и нагнувшись, почесался о плечо «отшельника».

Веселый смех грянул над озером, но быстро смирился перед величием прекрасного, перейдя снова в тихий разговор:

— А ведь и то верно, многое нас не удивляет. Ведь столько сегодня видели, а все одно завтра посуетимся, увлечемся мирским, о Боженьке лишь изредка вспоминая. А ведь… смотрите! Опоздай мы на какую-нибудь минутку…, и не было этого вечера, и не назвала бы Марина с Лизой — мать дочерью, а дочь матерью. И что бы мы стали, и где бы дух наш был? А почему так? Разве наша в этом заслуга? Разве нам здесь почет? Именно все вовремя произошло: и чтобы спасли, и что бы спася поняли благодаря кому смогли это сделать, и что бы после в очередной раз поняли, где место язычеству и кто, на самом деле эти божки, и что сильнее, мудрее, прозорливее Бог всего, что конечно, а вечен только Он… — Отец Олег, как будто сам пораженный выводом, взглянул на отца Иоанна, одобрительно кивнувшего с добавлением».

— Сущий!..

Внутри себя каждый понимал, что священник прав, но как мимолетно такое признание, самому себе, и как глубока полочка памяти, где хранятся такие истины, а мы ленивые и гордые, погрязшие в своих грехах, мало причин имеем искать их и ставить в «красный угол» своего сознания, дабы помнить и не забывать первопричину своего существования и его смысл.

Марина Еременко неожиданно вскрикнула, все обратились к ней, а затем в сторону, куда она показывала рукой — у самой кромки воды, между большими валунами, опираясь на них своими стенами, стояла небольшая, невероятной красоты часовенка, с колоколенкой на три колокола. Тут же послышался чистый и раскатистый звон трех, очень сочетающихся тонов, будто, кто-то, очень осторожно управляя веревками, воздавал хвалу Господу, колокольным распевом.

Сидящие перекрестились, первым опомнился протоиерей Иоанн:

— Свят, свят, свят! Воистину: «…где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»[30]! Раз такое всем привиделось, значит стоять здесь храму… — ни дать ни взять в честь спасения чада, отрочицы Елизаветы и победы добра над злом, прежде всего в нас самих. Ну что Марина Никитична, будешь теперь покупать здесь землицу?

— Ой буду, ой буду, отче! Но ведь нужно заслужить в таком месте обосноваться и главное — соответствовать ему.

— Все правильно — если народ забывает Бога, Господь напоминает о Себе всевозможными попущениями дьявольских козней. Если не напомнит Он, а человек не вразумится, не жить возгордившемуся на земле обетованной и не спастись! Если Господь привел тебя сюда, значит, есть тому причины! Если откажешься от этого, считай, отвернешься от милости Божией. Никого не слушай, много причин может появиться от землицы отваживающих, но ни одна ни сбудется. Может быть даже самой не поверится, что это возможно или целесообразно — эти сомнения в тебе говорить будут, а вот на чем они основываются понять еще предстоит. Разглядишь и увидишь — как пар будут причины эти, развеются и останется только Бог. А то, что сегодня кажется, будто доставать не будет, само явится в той полноте, что действительно тебе и семье твоей действительно потребна будет!

Жалею я, что ни каждому дано такое место и не каждый способен осознать его бесконечную ценность — здесь ведь и к Господу отходить проще будет — Он ведь рядом и бессмертность души очевидна!

— Дааа… Все понимаю и соблазны есть… Лелюшка сюда очень хочет и отченька наш благословил уже… Даже строительства часовеньки…, теперь знаю какой… — Подул теплый ветерок, очертания храма развеялись, но остались в душе каждого, точь в точь повторив те, что были Царствием Небесным, бывшим внутри них самих…

Люди настолько устали от напряженности крайних двух суток, настолько были поражены красотой этого места и расслаблены счастливым исходом последних событий, что, оторвавшись от реалий, увлеклись своим воображением и окружающим их рае-подобным пейзажем.

Неожиданно Еременко, вырвавшись из плена своих грез, заметил сидящих рядом с ним людей и отметил для себя, что ни только место изменило его, всех без исключения:

— Наверное, в такие минуты и в таком настроении не страшно покидать эту никчемную жизнь… — Улыбнувшись собственной не присущей ему мысли, он закончил ее почти противоположной:

— А ведь и верно, как здесь можно быть несчастным?!.. — В ответ он услышал тишину, ощутив умилявшихся созданной Богом красотой, людей, среди которой наиболее красивой была сама тишина, Начальник которой сам Господь…

Костер уже не трещал сухими паленьями, а шелестел и немного подшептывал редкими всполохами в большой куче углей, радуясь веселыми искрами, поднимающимися к небу целыми снопами. Луна любовалась спокойствием и умиротворением, освещая и окрашивая не только воду, но и все освещаемое пламенем и лунным светом, будто предлагала: «Взгляните, а вот еще здесь, и вот здесь, и вот там столько прекрасного, что нужно будет рассмотреть завтра по утру…». Сам лес, играющая мелкими волнами вода, каждый маленький камушек отражали пляску ярких языков огня, рождаемого угольями, преломляясь в их подсветке.

У самой воды, выбрав большой, достаточно плоский валун, отец Олег встав на колени лицом к востоку, читал привычную молитовку своего вечернего правила, восторгаясь невероятной великой милости Божией, рядом по собачий сидел «Лука», в глубокой задумчивости глядя на звезды, наверняка, общаясь с Ангелами, которых безусловно видел и знал, если не сказать большего о нем самом.

Мощное тело новоиспеченного «отшельника» в накинутом поверх шерстяном одеяле, виделось в лунном свете, сливающимся с прыгающим, уже отмеченным мною, отсветом от затухающего костра, то вырастающим, то кренящимся в одну и в другую сторону, то складывающемся в земном поклоне и вырастающем снова, будто из-под земли.

Говорить совсем не хотелось, красноречивая мелодия жизнелюбия души Божиего мира, обрушившись на оглушенных ее людей, вливала в них то прекрасное состояние духа, противиться которому могут только одержимые злом люди.

Тем временем подкралась полночь, все вновь уселись вокруг костра, разлили в походные алюминиевые кружки свежезаваренный чай на воде из родничка, обнаруженного невдалеке, отец Олег благословил легкую ночную трапезу, больше похожую на легкий перекус и произнес:

— Господи! Благодарим тебя за хлеб насущный, подаваемый нам, подавай нам на каждый день, и как подаешь нам, прощай нам грехи наши вольные и невольные, и даруй нам жизнь вечную и Царствие Небесное. Аминь! С Богом, братья и сестры вкусите… — Можно написать целую книгу о кулинарных впечатлениях, и мыслях, пришедших в этот момент, но ни одно слово, придуманное за всю историю человечества, не сможет выразить настоящие ощущения присутствия Бога, а ведь это только малая часть того, что открылось здесь, в этой, особенно Им любимой новгородской земле…

Общество людей в этот вечер в отдалении от костра, разделяло много животных, я не имею в виду медведя и старого лиса, а совершено диких, подтянувшихся из глубин чудного, дремучего леса, с которым звери никогда не теряли родства. Между друг другом они были мирны и соблюдали спокойствие — принимая сегодня старших братьев, именно сейчас решивших, что здесь, вот в этом месте, и есть их обетованная земля, где нужно жить, успокаиваться, говорить с Богом и в Боге…

ПОСЛЕ

Уже с пол часа стояли шестеро «хранителей», среди которых были, знакомые нам Прохор и Серафим, выбравшие место непосредственно позади отца Олега. Так долго никто не оставался напротив этого места, совершенно преображающегося ради такого момента. На памяти этих почтенных старцев, только четырежды являлась ушедшая под землю церковь, и каждый раз это была одна и та же причина — явление нового «отшельника». Храм сиял не столько изливаемым из его алтаря светом, сколько благодатью, снисходящей на нового приемника и тех, кто стоял рядом. Парадные двери открывались, но войти в них было не возможно, открывались и Царские врата в алтарь, появлялись и святые угодники, когда-то бывшие «хранителями» этой земле. Много их было, с некоторыми, несущие сегодня эту «службу», были знакомы лично, еще при жизни, большинство из просиявших в славе Царствия Небесного, не были известны людям, но Господь знает каждого! Сегодня с ними со всеми знакомился новообретенный их брат Олег.

По сути, жизнь его подходила к концу, но случилось так, что возрастая в вере и сознании, он набрал полноту качеств, соответствующих этому служению. Нельзя сказать, что он сам дошел до этого — Господь вел его, еще до начала веков зная, зная, что он нужного достигнет.

В Демянский бор новый «отшельник» уже попал избранником, прошел тем самым предварительную подготовку, теперь здесь совершалось освещение. Он уже подробно рассмотрел свою жизнь в прошлом, теперь пролетело перед его сознанием все, что пригодится в будущем, но он молил Бога еще об одной услуге, и Господь даровал. Все-таки, будучи всю свою священником, он нуждался не просто в служении «хранителя», но и желал оставаться молитвенником за людей. Господь дал ему особенное послушание, но мы не узнаем об этом сейчас, ибо не сможем понять должным образом, если только в следующей книге…

Расходились семеро после рассвета. Отец Олег обрел новые качества, знания, просветился сознанием, уже не способным затуманиваться или удивляться чудным свойствам, проникающим в этот мир из мира духов. Прошлая жизнь его теперь совершенно не имела никакого значения, хотя и оставались некоторые точки притяжения, избранные люди, некоторые воспоминания, но все они касались либо Бога, либо этого необыкновенного места.

Они не прощались, даже не произнесли ни слова — ни к чему слышащим друг друга мысленно, тратить зря силы на произношение звуков. Каждый направился в свой угол, конечно, хуторок, приглянувшийся Марине, входил в зону ответственности отца Олега и поверьте, не случайно. Наступит время и «Лука» каждый раз следуя со своим старшим братом, будет без труда находить подвешенный на одном и том же суку горшочек с медом или малиновым вареньем. Редко проходя мимо оба могли перебороть в себе желание посетить Шерстобитовых, которые им всегда были рады. Эти несколько часов становились теми мгновениями, когда медведь и человек разделялись, один уходил в баню, второй не мог отказать себе в игре с большими собаками хозяев хутора и их детьми, которые никогда не оставались без подарков и совсем не боялись огромного медведя…

Семья Волковых была этапирована в полном составе, сначала, в Валдай, затем в Великий Новгород, где след их теряется. Останки заживо сгоревшего «Карлика» произвели на его мать неизгладимое впечатление, при опознании трупа, она узнала его по одним ей понятным приметам, но не смогла принять, видя в нем сильнейшего из людей, которому начала молиться, как богу. Тяжелая патология в течении полугода ухудшила ее состояние, и скоро она перестала утяжелять землю свои телом…

Сложнее всей пришлось подполковнику Михайлову. Исписав несколько десятков страниц отчетов, он пришел к выводу, что не может составить ни рапорт, ни докладную записку, внося в них произошедшее за эти дни. Писать правду, значит, самостоятельно доложить о своем не адекватном состоянии, придумывать складно, таким образом, чтобы вместить туда все события, приводя в соответствие с нормой общепринятого не получалось, поскольку нужно было объяснять свои действия и мероприятия, но там, где есть место чуду, почти не остается места логике.

Печальным шел он с обеда, не в состоянии собрать мысли так, чтобы действительно случившееся назвать словами, не имеющими к мистике совершенно никакого отношения.

Прекрасный день, глаза земляков, наполненные восторгом, солнце и даже новая предложенная должность не радовали его, пока позади не послышался звук звоночек из детства — такой же был на его трехколесном велосипеде, правда, это было лет сорок назад. Он повернулся и встретился взглядом с улыбающимся протоиереем Иоанном. Андрей сначала, виновато улыбнулся, но, когда осознал полностью представшую перед ним картину, рассмеялся в голос.

Перед ним гордо, в своем далеко не новом подряснике, с привычными шарфом, обмотанном вокруг шеи, в шлеме и летных очках, но без «модных» краг, которые казались явно лишними, сидел батюшка на… большом, старом, как мир, велосипеде. Понимая причину смеха, совершен не смущаясь, священник объяснил:

— Ну, дорогой мой, это у вас казенные машины и мотоциклы, а у меня мой конь приказал долго жить, осталась машинка, но ее только для нужд семьи и церкви могу использовать, ну а на требы ездить и это агрегат сойдет — всяк удобнее и быстрее, чем пешком. Отец говаривал, что достался он ему, как трофей от фельдфебеля германца, в благодарность за то, что папа его благословил на отступление. Как не странно очень крепкий аппарат. Так что вот езжу с удовольствием, хотя и дольше времени уходит, зато похудел и окреп, а то все в церкви и в церкви. А ты что такой квелый, случилось что?

— Отче, вот ты мне скажи, чудеса у вас как принято описывать?

— Это что значит?

— Да то и значит, что не знаю, как докладную писать — одна чушь получается. Чудеса то к делу не пришьешь!

— А что тебя смущает?

— Ну вот как я напишу, что отец Олег бросил медвежонка на грудь жертве, пока тот летел успел вырасти, а как приземлился превратился в Ангела и поверг к ядренее Фене этого засранца с каменным ножом?! Или, скажи на милость, как опишу твой полет на твоем этом летучем трехколесном голландце, который врезался в валун и сжег к той же Фене Смысловского, а ты удачно пролетел мимо и благополучно спланировав, приземлился ничего себе ни поломав?…

— Ну не так уж и удачно, зад по сей день болит…

— Или ты думаешь поверят тому, что этот Волков, отброшенный щитом Ангела, упал на землю и был поражен сразу десятком молний и чуть ли не весь сразу сгорел, вместе с куском земли? А что бы ты сказал на доклад целого подполковника, в котором семилетняя девочка выглядит умнее всех вместе взятых преследователей и преступников. Ведь, кто его знает, чем бы закончилось, если б она тампон в бензобак не бросила или писульки свои не оставляла! Вот как мне это все описать и объяснить…

— Да просто…

— Что… «просто»? Как это?

— Как, как… Сказку сочини про царя Колбаску… Тебе нужно суть доложить, причем так, что бы выглядело правдиво и безо всякой мистики, так ведь?…

— Так точно…

— Ну и пиши, к примеру: поскользнувшись на краю камня Волков упал в костер, предназначенный для сожжения тела потерпевшей, или как у вас там…

— Иии? А Смысловский?

— Смысловский? Нууу… Смысловский…, скажем пытался достать нож каменный, и был затянут в кострище гибнущим «Карликом», не желающим гибнуть в одиночестве…

— Нууу… Так себе… А кто ж Елизавету спас?

— Напиши, что ты…

— Неее…, я так не могу…

— Ну тогда Росгвардия — сейчас это модно, думаю и спрашивать не будут, как это произошло…

— А ее у нас нет…

— Нууу… тогда…, ну тогда пусть этим героем станет Захар Ильич…

— Лагидзе?

— А что тебя смущает?

— Он не согласится!

— Ну так это ж он не согласится…

— Отче! Нельзя ж врать…

— А кто врет? Он разве не стремился изо всех сил спасти и помочь, разве он не положил бы вместо девочки себя? Разве…

— Да понял…, понял…

— Ничего ты не понял. Пиши просто факты: задержан, отличился, доставлен, ты же лучше меня это знаешь, захотят уточнений, подточнишься. Это тебе, наверняка, хочется о Родиночке своей крикнуть — какая она замечательная и необычная, а ведь очень часто, чтобы сберечь что-то, нужно скрыть. Не для каждого она — для избранных Божиих. Кого Господь сам сюда приведет, тому и вручит ее… Такие люди, хоть и не были на этой земле раньше, а заведомо ее уже любят и рано или поздно доберутся до нее…

Через пол часа Михайлов уже докладывал Михалеву о происшествии и предпринятых полицией мерах.

— Вот и молодца… Лихо справились, а главное без сучка и задоринки написал… А вот еще что — ППСники просили напомнить по поводу минивена этого Смысловского. Его обыскивали?

— Тьфу ты! Да нет, честно говоря, еще не успели, а тогда…, останки девочек то нашли, ну и бросились дальше…, в погоню, будь она не ладна… Валерич, а вот скажи честно…

— Ну?

— Если бы я своего «Патрика»[31] ухайдокал, мне бы его восстановили?

— Конечно, дорогой…

— Ничего себе… Ну вот я так и знал, что у нас все в этом плане правильно!

— Конечно, восстановили бы…, гонял бы сейчас на равнозначном виде транспорта — велике, как отец Иоанн, довольный всем! А что — бензин не нужен, денег на обслуживание — гроши, а здоровьяяя….

— Ну вот что ты за человек…

— Сам же все знаешь… От куда в ж. е алмазы?! Ты мне вот что скажи — что с матерью то это гробовщика делать будем?

— А что с ней?

— Ну… Она ж теперь одна… старушка то…

— А она сама чего?

— А кто ее знает… Ты, кстати, ее видел?

— Неееет…

— Ну так и увидь…

— Валерич…, ааа…, она где есть то? В доме то мы ее не видели… Вроде бы Смысловский говорил — это по словам Олега, что он сестру вызвал…

— Ну значит с сестрой она..

— В доме нет ни сестры, ни матери…, и вообще у Смысловского нет сестры…

— Может двоюродная?

— Ну… В общем мы были в доме, там пусто, и такое впечатление, что там живет…, гхы, гхы…, жил один мужчина…

— Либо он ее на тот свет отправил, либо…

— Она парализована… — уехать сама не могла!

— Так это что ж нам еще уголовное дело заводить? Вот как хочешь, чтобы без этого!

— Хм… И как это, если труп найдем…

— Просто найди ее!..

Через час УАЗ «Патриот» и УАЗ «Таблетка», тоже, что «Буханка» в простонародье, такая же, как у Марины, только с медицинским крестом на боку, не спеша подъехали к дому на Масылинском озере, купленным несколько месяцев назад Смысловским у убитой им женщины. Подполковник с красными от недосыпания глазами и пересохшими губами, раздавал указания своим подчиненным:

— Мужики, нам нужно найти эту бабку живой! Хотя, где она прячется… Мы подробно только дом и вот эту и эту часть участка обследовали. Давайте так, вы двое у воды и садик…, ну так поверхностно, если бы была «подснежником» давно бы появилась, а зимой земля, раскопанная сейчас бы просела, так что если закопал — кто его, больного ублюдка, знает… А мы пока быстренько по ту сторону дороги посмотрим…

На говорившего, через боковое стекло минивена Смысловского смотрели полные ненависти глаза. Настолько они были полны ярости, что вылезли, как принято говорить, «из орбит» и уже очень долгое время не прикрывались веками и на мгновение.

Только очень злой человек, я бы даже сказал, одержимый, может испытывать к другому такую ужасное чувство. Конечно, Михайлова можно было назвать косвенным виновником смерти Романа, но очевидно, что виновата во всем в первую очередь именно его мать.

Все мною рассказанное о ней, наверняка, впечатлило читателя, но уверяю тебя, друг мой — это еще не все. Несколько абзацев уточнят и дораскроют жуткость некоторых мазков, я бы сказал, самых важных в этой сегодняшней картине.

Это существо, которое и существом то описать рука не подымается, относилось к тем, что и после смерти способны, одним воспоминанием о себе навевать ужас и неприязнь. Вещи, когда-то принадлежавшие подобным, как заразные проклятья, несут в себе приманку для бед и несчастий. Можно по одному этому понять, какими они были при жизни.

Ни один человек, проходящий мимо, не оставался без проклятия этого взгляда, встретившийся бы с ним, ни смог бы избавиться от дурной мысли, почувствовав материализующуюся злобу внутри себя, направленную туда этими страшными по виду глазами.

Так случается, что человек прожив жизнь, сохраняет о себе только одну неизменную подробность — это взгляд. Он может становиться только глубже, взрослее, сильнее, властнее или наоборот, но он всегда остается принадлежностью одной личности и одного сознания. Никогда взгляд добрый, не меняется навсегда на злой — добрые люди отходчивы, быстро раскаиваются в своем гневе, считая в любом случае виновными только себя. Исключение бывает только, когда человек подпадает под воздействие обретенной или проявившейся врожденной патологии, уничтожающей личность и сознание, или посредством химического или механического воздействия, рушится само тело мозга.

Не станем судить об этом случае, нам важен сам факт этого взгляда, буравящего каждого сквозь сильно тонированные стекла.

Какое намерение может иметь человек с такими глазами? Что происходит в его голове? Скорее всего сам взгляд, не способный поменяться на другой, может указать на это. Ненависть к людям, к любым и каждому никогда не закончиться хорошо ни для самого ненавидящего, ненавидимого им. Наверное, таким взглядом обладают смертники в последние мгновения своей жизни, уже начавшие инициировать взрывное устройство в толпе ничего не подозревающих граждан.

Осмотр потребовал двадцать минут и не показал ничего. Михайлов оперся спиной о минивен, как раз подставив свою шею под этот взгляд в непосредственной близости. Ему показалось, что кто-то уколол его тонкой иглой в сам спинной мозг, почесался и почему-то почувствовал слабость. Мысли спутались, а вестибулярный аппарат перестал подавать и принимать команды мозга. Ноги еще чувствовали в себе силу, но равновесие удержать уже не могли, а потому чтобы не рухнуть, Андрей подогнул колени, но не рассчитал — получилось очень быстро, и падая, он ударился нижней честью о свою же коленку. Это было последнее, что он запомнил…

Кто-то суетился совсем рядом, слышался детский голос, остальные звуки показались очень знакомыми, настолько знакомыми, что можно сказать — родными. Андрей ни сразу вспомнил, что с ним произошло и, тем более, не знал почему. Во рту все пересохло, он попытался, что-то сказать, но вышел скрип. Послышались шаги, очевидно, что женщины: «жена» — понял он.

— Анрюша! Ну ты что, дорогой! Весь город переполошил! Нельзя так работать, ты себя в гроб загонишь, хорошо Марина Никитична рядом была и медики… — Он прокашлялся, но так ничего и не вспомнил:

— А что со мной?

— Что, что… Обезвоживание…, вот чудно же, Марина судмедэксперт, а сразу поняла, что с тобой. О! Кто-то пришел, наверное, ребята твои, как раз в это время обещались… — В комнату ввались трое и сразу наперебой начали задавать вопросы, что-то рассказывать, от кого-то передавать приветы, шум нарастал, пока Михайлов не замахал тяжелыми руками, прося замолчать:

— Ничего не понимаю, че орем-то… Дайте лучше попить…

— Пивка?… — На такое предложение влетела супруга и ну давай, стегать всех троих расшитым рушником:

— Ах вы нехристи! Добить его хотите?

— Да что ему будет?… Прилег на пол денька… В самый раз по пивку… — Андрей, посмотрев на сослуживцев, произнес:

— Вы ж не пьете, да и я тоже…

— Ну мы так, что в магазине было, то и… Думали лимонад твой любимый — «Буратино», а это… Да! ты ж самого главное не знаешь!

— Чего, интересно?

— Да бабку то нашли…

— Ну слава Богу!

— Толькаааа…

— Что еще…

— Нууу… тебе бы самому посмотреть…

— Да говорите уже…

Думаю, что лучше будет, если читателю расскажу я сам, поскольку если пытаться передавать рассказ полицейских, торопящихся вставить каждый свое слово, может выйти отдельный, причем, очень запутанный рассказ.

Вот что было, после того, как подполковник потерял сознание. Конечно, все увидевшие бросились к нему, не думая ни о машине, ни тем более о том, кто в ней мог быть и какой взгляд иметь.

Андрея погрузили на носилки, подоспела как нельзя лучше, ехавшая смотреть продаваемый сруб, Марина Шерстобитова с Захаром Ильичом, она-то и определила причину потери сознания — обезвоживание наложилось на несколько следовавших друг за другом стрессов, что и вылилось в такую реакцию организма. Она прямо на месте приняла ряд простых мер и посоветовала отвести домой, дав еще несколько указаний, которые и исполнила супруга.

Когда все утихло, кто-то вспомнил о том, что единственным не исследованным объектом оставалась машина Смысловского.

— Мужики, машина стоит уже три дня, если бабка, там…, хотя че ей там делать, то наверняка уже упокоилась, а если и жива, то все равно ей нужна помощь врачей. Предлагаю врачам и осматривать… — Посмеявшись, решили поручить дело вскрытия автомобиля самому молодому, но прежде связались с Рубцовым. Прокурор сказал, что данное ранее постановление о проведении обыска распространяется и на движимое имущество. Его подчиненный был на месте, и подтвердил наличие такого постановления, после чего в ход пошла обычная монтировка, легко открывшая боковую дверь.

Воздух оказался спертым, но не вонючим, как бывает при наличии трупа. Аккуратно заглянув внутрь салона, молодой человек увидел «адмиральское» кресло, развернутое к нему спинкой. Позвав еще раз, он не получил ответа. Кто-то предположил, что бабка не только парализована, но и глуха.

— Ладно, медики, идите разбирайтесь… — Двое санитаров забрались внутрь и о чем-то переговариваясь, повернули кресло, так как по-другому подобраться к женщине было невозможно. Тот, что поздоровее нагнулся к опущенному и лицу, посмотрел и не говоря ни слова рухнул так же, как Михайлов без сознания на пол. Второй, не поняв в чем дело, вылетел визжа от испуга наружу…

Послушав это, Андрей спросил:

— И в чем дело то? Что с бабулей?

— Юрич… Ты это… Давай ка сам, мы пока не трогали, а то скажешь, что не то сделали… И вообще там бы специалисту…

— Что опять Шерстобитову просить?…

— Ну тут ты сам смотри, мы то как-то издали смотрели…

Через два часа, придя в себя после очередного укола, сделанного приехавшей с Лагидзе Мариной, Михайлов, рассказал им суть дела и попросил проехать с ним и посмотреть.

— Ну если «проехать», то, как тут отказать, верно, Захар Ильич?

— Что-то я, Маринушка, уже начинаю переживать! Как мы с тобой куда-то едем, то обязательно что-то сверхъестественное происходит … Поехали, поехали, снова вы меня заинтриговали…

Машина остановилась около, как сказала, потом Марина, натурального сарая «аля баня» с одной деревянной дверью и одним небольшим окном. Над дверью висела табличка, а точнее доска с какой-то, давно намалеванной, не читаемой на ней надписью.

— Еще кого-нибудь захватим?…

— Нееет, Марина Никитична, приехали.

— Хочешь сказать — это и есть местный морг?

— Увы и ах!

— Но там хотя бы холодильник есть?

— Марин, какой в ж. у холодильник! Ну от куда? У нас в домах то не у всех есть, многие по старинке погребами пользуются…

— Ну это же… А как же у вас его не закрывают, когда комиссия приезжает?

— А приезжают, и практически сразу уезжают…, а в акте… — все их устраивает, короче…

— Обалдеть! А нам в Питере всею голову отстреливают, то шилдик не так, то бирочка не на той ноге у трупа, то свет недостаточный… А как же здесь работают то? Должен, как минимум быть стол с подогревом, сток для воды, крови, дезинфекция…

— Вот сейчас нам и покажешь и расскажешь…

Посреди сарая пять на четыре метров стоял металлический стол, сваренный лет пятьдесят назад, явно нетрезвым сварщиком, и явно не для этих целей. С одного торца помещения у самой стены были деревянные нары в два яруса, на которых лежал один труп, накрытый почти коричневого цвета простыней. На противоположной стене висел рукомойник, из тех, что раньше пользовались повсеместно не имеющие водопровода. Вместо раковины под ним, стояло треснутое до середины пластмассовое ведро в цветочек. В углу занял место небольшой столик и табурет, сделанный из стула путем отпиливания спинки. Над столом висела полочка, несущая на себе два граненых стакана, запотевших навсегда, а может быть, просто настолько грязных, стопку листочков в клеточку, выдранных из школьной тетрадки, затупившийся «химический» двухсторонний карандаш, который Марина видела в своей жизни только раз и то в детстве. Над столом висела большая лампочка на толстом, двухжильном, витом проводе, который еще до войны применяли для внешней проводки. Зажигалась она никак иначе, как несколькими поворотами вокруг своей оси, и так же отключалась, только поворачивать нужно было в обратную сторону. Шер-стобитова попробовала «включить» что получилась, и что вызвало дикий восторг, при оправдательной реакции Михайлова:

— Блин, ну, зато надежно! И красть нечего, и запирать не нужно…

— Хм… А если труп украдут?

— Зачем? Марин, мы, конечно, живем в аккурат между Москвой и Питером, но мыслей подобных столицам не имеем. Все, что происходит у нас с покойника, проходит по древней традиции, а потому ни сами они никуда не уходят, не их никто не ворует… Скажешь тоже!.. — Марина, улыбнувшись, направилась к трупу на нарах, приподняла простыню и удивившись увиденному, поинтересовалась:

— Может быть, все-таки, уходят? Андрюш, это мужик, а бабка то где?

— Марин, да вот же на столе… — На столе лежало нечто, хоть и тоже под простыней, но судя по форме ею обтекаемой, мало было похоже на тело человека.

— Ну хорошо… Не убежала бабуля — сама виновата!.. — Сняв до половины простыню с верхней части тела, Марина увидела шелковый халат из которого торчали руки в перчатках, лицо покрывал большой капюшон, далеко не чистый, а само тело казалось то ли надутым, то ли набитым изнутри чем-то плотным.

— Ну а че не раздели то? Неужели и санитара нет? Андрей, ну вот чем ее вскрывать то… Е моё!.. — На последней фразе, которую она произнесла, не повысив тона Шерстобитова отодвинула с лица капюшон, оголив неожиданное.

Стоявший рядом Олег отпрыгнул, Захар Ильич, сразу заинтересовавшись причиной такой реакции, заглянул через плечо и отшатнулся, перекрестившись, сам же подполковник выругался длинной и смачной фразой без единого классического слова великого русского, трижды сплюнув через левое плечо.

Марина, взглянув на каждого по очереди, пробурчала:

— Что-то мужик нынче брезглив пошел..

— Да ты что железная что ли?

— Да нет, как говорит Лелик — бриллиантовая… Да я такого насмотрелась за свою карьеру, что это, так себе сценка из средней паршивости спектакля…

— Однако спектакли у тебя! У нас санитары сознание теряют, люди вон уже напридумывали целый триллер, ну вообще-то неприятно…

— Согласна, я просто худшее предполагала… — На них из-под капюшона смотрели огромные глаза хищника с щелевидным, вертикально стоящим зрачками, поблескивающими изнутри зеленоватым сиянием:

— Ну это просто выбор удачный. Смысловский, как я поняла, был грамотный и хороший танатопрактик, почему вот он именно такие вот глаза выбрал? Это уже по специальности Захара Ильича и моей второй — психиатрии. Глаза хорошего качества — стекло со специальной глазурью, светящейся в темноте, в том случае, если побывают, какое-то время на свету. Так-с. Черепу лет пять. Идеально очищен от мягких останков, выварен и зачищен, покрыт специальным составом и сверху матовым лаком. В принципе хорошая профессиональная работа, глаза закреплены. Тааак, поверх зубов, я так понимаю, в связи с отсутствием некоторых, нанесен специальных пластиковый компонент, быстро твердеющий до состояния натуральной кожи… Вообще оригинальная конструкция…

— Фу ты, меня уже тошнит. Нахрена он это сделал?

— Я вам больше скажу — я уверена, что это череп его матери…

— Да ну! Ну и гадость…

— А конструкция… Захар Ильич, как думаете, почему он не стал восстанавливать полностью её лицо, ведь по восстановленным губам видно, что он в совершенстве владеет методом Герасимова?

— Думаю, для восстановления полной конструкции лица в нем превалировали воспринятые им, якобы ее желания, как самки, но диссонирующий с этим страх, как перед первенствующей, причем явно насильствующей, над его личностью, заставлял искать выход в половинчатом решении. Она уже умерла, но он продолжал либо воспринимать ее живой, либо, скажем упрощенно слышал ее голос. Конечно, он понимал ее смерть, но весьма своеобразно, как минимум он был уверен в возможности ее воскрешения, страстно желал этого, но только в той части, которую он любил, а не опасался. Мать, конечно, подавляла сына. И если судить, кого-то за его поступки, то конечно родительницу! Я уверен, что вот такой вот вариант частичного восстановления останков в его сознании гарантировал ему возвращение матери в таком виде, в котором он мог превалировать над ней. Как говориться он и с ней не мог, и без нее не мог!

— Согласна, вот умеете же вы ко всему словечки подобрать!.. Ага… Паричок, такой ничего — из натуральных волос… Грим… Посмотрите, как оригинально! Он не стал восстанавливать мышцы и прочий покров лица, но прямо по кости наложил грим…, и как наложил! Какое чувство цвета и объёма… Ну я-то, конечно, лучше бы справилась…, но я и женщина…

— Вы хотите сказать, чтооо…

— Когда у одной знакомой погиб муж, она захотела хоронить его в открытом гробу, при том что из-за нанесенных увечий это было не возможно…, я его загримировала…, всем казалось, что он спит… Хотя были и более сложные варианты.

— Марина Никитична, а что с телом…, санитары сказали, что оно…, какое-то странное…

— Тааак, а что тело… Дайте-ка ножичек… Ага спасибо… — Надрезав халат, Марина обнаружила плотную ткань. Будто чем-то набитую, взрезав ее, она выпустила наружу совершенно белый мелкий песок. Разочарованно потерев его между пальцами, она расстроено окинула малочисленную аудиторию взглядом и не глядя нанесла несколько ударов по разным частям тела. Из «ран» побежали струйки того же самого белого песка:

— Ну, конечно, белый — какой еще, черным или желтым не обелишь… Хотя что удивляться, когда в уме или в разуме люди пытаются прибегнуть то к колдунам, то к экстрасенсам, на что-то надеясь. Вот вам, господа, типичный случай воскрешения человека с помощью, пардон, нечистой силы… — и до чего все это довело!..

— Ну он был болен с детства…

— Это понятно…, как и мама… Наверняка случился, какой-то катаклизм в ее судьбе, что и стало катализатором прогрессирования, какого-то заболевания. Думаю, что внешне это никак не проявлялось, наверняка она была на хорошем счету на работе, даже могла пытаться завести семью…, возможно, произошло еще что-то…

— К примеру, супруг бросил, или предпочел другую…

— Сто процентов, и тут ее вообще понесло…, в результате чего, предметом сексуального домогательства стал единственный ребенок…

— По многим причинам: от родства, до уверенности в его преданности…

— Но должно было настать время, когда он попытался выйти из-под ее диктата…

— И ту произошло…, либо нервный срыв и инсульт…

— Либо он ее убил…

— Тоже вариант…

— Эдипов комплекс…

— Это для начала…

— Захар Ильич! Какой же интересный случай. Как думаете, мы имеем здесь случай только патологий или…

— Однозначно «или»… Бывает, что патология выступает воротами, в которые врываются…, вот тут нужно оговориться — я всегда относился с осторожностью к внедрению в психиатрию потусторонних сил, но здесь нет другого объяснения, поэтому продолжая фразу, скажу — бесы. Случается, что злой дух доводит человека до настолько одержимого состояния, приучая его к порокам, не совместимым с разумным существованием, что гомо сапиенс трансформируется в настоящего демона, что и случилось с «Карликом». У нас в отделении тяжелой патологии есть такой экземпляр, так вот нет ни одного доктора в моем центре, осмелившегося бы зайти к нему в палату в одиночку, санитары трясутся втроем к нему, приближаясь, а между тем пациент на них только смотрит. Я, знаете ли, собираю разнообразные реплики и выдержки святых отцов, и вот наиболее прозорливые из них пишут, что страдания в аду причиняют себе сами люди, не в том смысле, что мучают себя, как мазохисты, а в том, что не могут удовлетворить свои страсти, так вот это усугубляют бесы одним своим видом, который человек, а тем более душа, переносить просто не в состоянии. Однако стоит заметить, что в подавляющем большинстве случаев нам приходится иметь дело с болезнью… Немного отвлекся я, простите… Так вот. Хотя, вот что, коллега, если бы проследить последние несколько лет Смысловского, думаю, можно было бы констатировать сильные изменения, особенно последние месяцы, и вот тут…, ты знаешь…, я не стал бы утверждать, что тут не обошлось без злой силы. Да, да…, теперь мое прежнее мнение имеет некоторые бреши… Слава Богу!

— А вот Владыка сказал, что в каждом свой бес… — это он, конечно, не о патологиях, а о грехах и страстях, мол, без воинствующего духа злобы не обходится никогда… — Олег и Андрей терпеливо ждали окончания разговора о высоком, но на этой ноте Михайлов решил вклиниться:

— Уважаемые, на вашем клаваквиуме…, тьфу ты!.. коллоквиуме, конечно, интересно, но что писать то?

— Андрюш, а тут нечего писать, тут все просто. Не нужно раскрывать подноготную принадлежности костных останков, просто напиши: костные останки в виде прекрасно сохранившихся костей черепа в полном объеме, идентифицировать которые не представляется возможным в следствии обработки поверхности черепа напильником.

— Ну да… Нормально звучит, и дело возбуждать не нужно…

ЭПИЛОГ

Марина, не думая и минуты, решила приобрести эту землю, хозяин участков, хоть и удивился желанию жить в такой глуши женщине, привыкшей к блеску и благам цивилизации, но не задумываясь скинул цену и посоветовал, к кому обратиться за качественным срубом.

На следующий день, осматривая огромные бревна и пытаясь понять, как может выглядеть сам дом, она вспомнила о необычности этих мест, и решила оставить этот вопрос открытым до приезда мужа.

Лизу сразу взять не получилось, еще придется пройти, через многие препоны, обучение в школе приемных родителей, суд, систему, лишь поверхностно выглядящую целесообразно, не учитывающую всех аспектов, но главное очень затянутую, что тяжело и для детей, и для приемных родителей. Здесь будущей матери предстояло еще столкнуться и с хорошими людьми, искренне переживающими за судьбы беспризорников и сирот, и с теми, кто плевать хотел на детей и родителей, видя в этом только возможность наживы. Но имея таких покровителей, по-иному сложиться не могло, и через несколько месяцев Лиза с удовольствием представлялась Елизаветой Алексеевной Шерстобитовой.

Лагидзе с удовольствием посещал Демянск, только теперь добираясь на своем личном вертолете, часто привозя иностранных коллег, все время пребывания здесь не закрывавших рот от изумления красот русского севера.

В общем-то, ничего не поменялось с тех пор в Демянском районе, кроме того, что от Еременко настойчиво требовали превратить район в особую туристическую зону, чему мешали, прежде всего, «убитые» лесовозами дороги. Инвестор, имевший желание сделать курорт и построить санаторий недалеко от «Ореховной», узнав о произошедшем там во всех подробностях, исчез с горизонта. Как сказал глава администрации: «Наверное, почувствовал, как сам подгорает на святой земле».

Мало кому из демянцев могли понравиться планы развития туристических маршрутов, строительства системы отелей, санаториев, курортов, как минимум потерей земель, который обыкновенно скупают сразу сотнями гектаров, огораживают, делают частными владениями, оставляя местным жителям только болота и непроходимые места, лишая выхода к берегам озер и рек.

Кто знает, может быть, когда-то появятся средства, и твердая рука сподобится вложить их таким образом, чтобы ничего не изменить и не испортить, создав основу для экономики района, пусть и на основе туризма и отдыха, ведь не зря испокон века места эти назывались путешественниками «Русской Швейцарией». Когда-нибудь так и будет…

Надо отметить, что события, описанные в книге, не канули в безвестность, но просочившись в мир суеты, привлекли к Демянску многих искателей приключений и экстрима. Но ни один из них не смог найти ни проводника, ни Демянского бора, ни даже того места, где ушла под землю церковь, хотя и становились участниками и свидетелями многих чудных историй, приезжая вновь и вновь, потому что нельзя не полюбить этот край, не увлечься его загадками, не оценить кристальную чистоту природы, не переоценить историю его и значимость не только для людей далекого прошлого, но и сегодняшнего настоящего.

Можно констатировать, сложившуюся здесь сегодняшнюю ситуацию, как катастрофическую, в связи с алкоголизацией молодого поколения, предпочтения родных просторных пенатов городу. Где-то я слышал, что когда-то, совсем в древние времена земля отчищалась подобным образом от человеческого несоответствия своей святости, переводя его в подобающее ему место. Да, люди хотят городского уюта, денег, посещения ресторанов, уважения не от себе подобных, а истеблишмента или тех, кто богато и важно выглядит, статусности, желают вырваться из плена нищеты и зависимости от той же земли, на которой нужно работать. Да они предпочитают город деревне и имеют на это полное право, но что на что он меняют? Что, приобретая, оставляют они для своего потомства?

Как умиляемся мы, внимая красоте италийских пейзажей на фоне виноградников, горных чайных плантаций, греческих оливковых королевских рощ с тысячелетней историей. С открытыми ртами засматриваемся на простых фермеров европейского запада или Америки, довольными восседающими на фоне своих садов и золотящихся колосьями полей. Как любим читать о свободе и самодостаточности рыбаков первых веков, охотников, собирателей. Глядя на все эти прекрасы, мы имеем от самого рождения лучшее, чем Господь дает им, но вырастая покидаем, меняя на грязь и суету города, добиваясь же высоких заработков и положения, гордимся в своей слепоте, тем, что заживо себя похоронили.

Безусловно современность с ее ошибочностью и нарочитостью политики, направленной на уничтожение фермера, тяжка, но Господь всегда дает трудящемуся более заслуженной им награды! Разве не столько же сил и воли тратит бросивший землю, изо всех сил, пытающийся стать горожанином? Но что он имеет за свои труды? Землю? Нет! Но он рад ее отсутствию, оправдываясь, что она ему не нужна. Чистые, настоящие продукты, в которых уверен? Нет! Но это его не волнует. Театры, музеи, кинотеатры? Нет! У него нет ни желания, ни времени на их посещение. Может чистый воздух и свободу? Нет! В городе нет ни того, ни другого. Наверное, соседей, которые дороги, близки, всегда готовы помочь? Нет! часто горожанин теперь не знает, кто живет рядом. Значит, должно быть тихо, спокойно, безопасно? Нет! Об этом лучше молчать, поскольку лишь в средневековья городские стены были аналогом безопасности — слишком многое должен горожанин соблюдать, что бы обманувшись, убедить себя в своей безопасности. Что же тогда? Ни общения с природой — только стены, стекло, машины; ни звуков ее первозданности — только какофония города и его механизмов; ни запахов естества, созданного Господом — только искусственные запахи духов, одеколона, дезодорантов; ни тишины — первого признака присутствия Бога.

Творениями рук свои окружил себя человек в человеческом муравейнике, отказавшись от творения Бога и удивляется откуда, в душе его диссонанс, почему нет гармонии в окружающем его мире, зачем мир вокруг него такой агрессивный и ядовитый.

Если задумается тот, кто носит независимо от того, верит он или не верит в Бога, Его образ, зачем ему город, то рано или поздно придет к ответу: чтобы иметь свободное время, которое можно потратить на созерцание, отдых, удовольствия, что бы можно было приобрести перечисленное, почувствовав себя частью общего блага, данного только горожанам, вкушая, далеко не всегда нужные и полезные продукты прогресса и цивилизации. Но разве есть в этом что-то настоящее и не осталось ли оно там, откуда вы уехали.

Что будет, если оставить город на десять лет без людей? Он превратится в развалину и помойку. А что стало с оставленным вами родительским домом, когда-то возделанным полем, плодоносным садом? Он вернул себя Богу и стал природой, живой, красивой, частью первозданного.

Мне возразят: но в деревне нет возможности получить образование; нет медицины; нет достаточной инфраструктуры, нет ничего, где можно весело провести время. Я не буду спорить, не стану ничего доказывать, не хочу прибегать к общепризнанным примерам более цивилизованного, чем наш мира, я просто задам вам один вопрос: «Где вы больше всего любите отдыхать?». Можете не отвечать, я сам горожанин в третьем поколении и знаю, что самый желанный и прекрасный отдых для живущих в городе, на природе, она же природа — лучший, хоть и забытый, врач.

Кто может помешать учиться, кто хочет, тот всегда достигает знания, и кто желает с Божией помощью находит приложение своих умений в любом месте земного шара. Не сложно жить вне города, сложно научиться этому, как и всему, чего ты не знаешь.

Господь никогда не благоволил городам — они рассадник греха, но каждая травинка — икона Его.

Бог любит каждого их нас, не зависимо от того, где мы живем, но больше попускает на тех, кто уходит от созданного Им, дабы отворотить от искушений и вернуть в Свое лоно.

Кто ближе к земле и природе, тот полон забот, свободен от праздности, зная, что завтрашний день в руках Божиих. Кто укрылся в джунглях бетона, железа и стекла, имеет сердце, переполненное желаниями, вытеснившими и саму память о Создателе.

Чем больше человек признает свою зависимость от Бога, тем более счастлив, чем меньше, тем успешнее навязывает ему ненужного враг рода человеческого.

Мертвый камень, неживой метал, засохшая краска, застывшее стекло и маленькое окно в мир Божий — разве они могут сравниться с тем, что тебя окружает, когда ты вырываешься вне городских стен. Ни одно домашнее животное не выглядит счастливым в стенах квартиры, хотя многие питомцы и довольны своей жизнью, но среди них в городе нет места тем, кто создан Богом в услужение человеку плодами своей жизнедеятельности, да и те же коты и собаки, спроси их, всегда выберут природу.

Каждому свое, но не нужно долго думать над тем, что именно уготовил Господь каждому своему чаду от создания Им мира. Там только и может раскрыться полностью внутренний человек и лишь после этого, ни на мгновение, не забывая кто он, кто его Бог, пройти стезей, угодной Богу…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

20 февраля 2018 года.

г. Липецк. ФКУ ИК-6.

Примечания

1

Похоронное агентство.

2

«Образы в иных случаях носят характер по преимуществу видо-подобный, в иных же — по преимуществу мыслительный, но более всего — смешанный. Так как и видоподобные образы влекут за собой ту или иную мысль, то всякие образы у подвижников именуются помыслами» — св. преп. Силуан Афонский; «Страстные помыслы или возбуждают вожделевательную силу души, или возмущают раздражительную, или омрачают мыслительную» — св. Максим исповедник; «Начало и причина помыслов лежит в разделение преступлением человека единой и простой памяти» — св. преп Григорий Синаит; «из помыслов одни секут, другие посекаемы бывают; и то злыми помыслами посекаются добрые, то опять добрыми посекаются злые» — Авва Евгений «Добротолюбие».

3

Древние кладбища с захоронениями, обложенными камнями и каменным крестом, от слова «жаль».

4

Древний бог солнца.

5

Жидкость в ухе.

6

Калибр патронов состоящих на вооружении Вермахта.

7

Маузер 98.

8

До сих пор коренное население называет Демянск Демяном.

9

Моргом.

10

История реальная, как и всем места, поселки, деревни, с их названиями и жителями.

11

Домашнюю.

12

Великий князь Константин Константинович Романов «К.Р.». Осенью 1914 года его сын князь Олег погиб на фронте.

13

Главный герой романа «Дневники обреченных».

14

Преподобный Силуан Афонский.

15

Жители деревни Лычково.

16

Белая горячка.

17

Священнодействия и молитвословия, совершаемые священником по нужде отдельных лиц. К ним относятся таинства: Крещение, Исповедь, Причащение на дому, елеосвящение (помазание тела освященным елеем), венчание. Также случаются соборования и отпевания, освящения дома, построек, транспортных средств, любых других объектов строительства, прочего, совершаемые на выезде, за пожертвования и без на усмотрение священника, проводящего требы.

18

Автоматический пистолет системы Стечкина.

19

Обыкновенное название в просторечье дороги из бетонных плит, укладываемых военными строителями в сторону военных объектов.

20

Святой преподобный Силуан Афонский.

21

Соединяться с Господом всей нашей жизнью и духовной, и физической, направляя мысли к доброму, божественному богомыслию в молитве.

22

Так называют свечу.

23

Озеро Велье, входящее, как и озеро Селигер в состав Валдайского природного заповедника.

24

На рассвете приносили жертвы богу солнца, богу зари, плодородия, к примеру Яриле.

25

Так местные называют небольшой мостик, через маленькую речку или вдоль болотца, где вода протекает по проложенной под ним железобетонную трубу, диаметром не меньше полуметра.

26

Святое Евангелие от Матфея Гл.25, Ст.34–40.

27

Псалом 50.

28

Слова, сказанные Архангелом Михаилом дьяволу, когда последний хотел забрать тело пророка Моисея.

29

Бытие. Гл. 1, Ст. 1.

30

Святое Евангелие от Матфея, Гл.18, Ст.20.

31

УАЗ «Патриот».

Content

Шерстобитов А.Л.
Демон на Явони Мистический триллер

ГРОБОВЩИК

ЖРИЦА И МАТЬ

ДЕМЯН

СВОИ

«КАРЛИК» И «ГРОБОВЩИК»

«ПЕСЧАНЫЙ КОЛОДЕЦ» И ДРУГИЕ ПРИЧУДЫ

ДЕМЯНСКИЙ БОР

СОВЕТЫ И ЗАПРЕТЫ

ОТЕЦ ОЛЕГ И ДРУГИЕ

ПЛЕННИЦА

ПОИСКИ

ПОГОНЯ

ЕЛИЗАВЕТА

НА «ОРЕХОВНЕ»

ХУТОРОК

ПОСЛЕ

ЭПИЛОГ

Примечания