Кайла Стоун

Под кожей

Текст книги выложен исключительно для ознакомления. Не для коммерческого использования!

При размещении на других ресурсах обязательно указывайте группу, для которых был осуществлен перевод. Запрещается выдавать перевод за сделанный вами или иным образом использовать опубликованный текст с целью получения материальной выгоды

Моей матери, которая мужественно сражалась и победила, освободив себя и своих детей из порочного круга насилия. Спасибо, что спасла нас.

Есть раны, которые никогда не видны на теле, которые глубже и больнее чем все, что кровоточит.

Лорел К. Гамильтон

Глава 1

— Сидни Шоу, пожалуйста, пройдите в кабинет директора. — Переговорное устройство хрипит от помех. — Сидни Шоу, вас немедленно ждут в кабинете директора.

Весь класс испанского языка третьего уровня останавливается на середине спряжения глаголов и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

Сердце в моей груди бешено колотится. Я не рассчитывала, что мне сойдет это с рук, но, думаю, надежда вечна даже для закоренелого циника. До этого момента, во всяком случае. Я запихиваю книгу и бумаги в рюкзак, пока мистер Примеро велит всем вернуться к работе.

Пока иду по пустым коридорам к кабинету директора, мой желудок сводит от ужаса. Единственные звуки — шелест и бормотание голосов за закрытыми дверями классов и шарканье моих кроссовок по изношенному полу. В приемной секретарь приглашает меня к закрытой двери в кабинет. Ей около двадцати лет, но она носит очки. Смотрит на меня поверх своей оправы «кошачий глаз», как будто знает все, и уже формулирует сплетни, которые разнесет в учительской во время следующего перерыва на кофе.

— Присаживайтесь, мисс Шоу. — Потягивая жвачку, она жестом показывает на стоявшие у стены кресла в приемной, покрытые каким-то замысловатым цветочным узором из 90-х. На одном из них свернулась клубочком первогодка, ее лицо неприятного зеленого оттенка.

Я сажусь на сиденье с ближайшей к кабинету директора стороны. Чувствую себя дерганой, нервной, отчего непроизвольно сжимаю и разжимаю руки в кулаки на коленях.

Через деревянную дверь доносятся голоса. Видимо, встреча началась без меня.

— Честно говоря, я не уверена, что еще одно отстранение от занятий поможет ей, — доносится из-за двери высокий голос директора, миссис Риттенбург.

— Очевидно, что нужно что-то делать, — заявляет заместитель директора, мистер Адейеми, своим глубоким баритоном.

Раздается новый голос, приглушенный, резкий, раздраженный.

— С меня хватит! Эта девочка представляет угрозу для общества. Серьезность ее проступка требует ареста. Я хочу, чтобы ее исключили.

Миссис Риттенбург прочищает горло.

— Да, мистер Коул. Мы примем вашу озабоченность к сведению. Будьте уверены, мы обязательно прибегнем к соответствующим дисциплинарным мерам.

Я смотрю на свои кольца. На дешевом металле и пластике появились красные пятна. Костяшки пальцев все еще болят. Это оказалось больнее, чем я думала, ударная волна прошла по всей руке. Отчетливо помню это удар, как с мягким хлюпающим звуком мой кулак встретился с чужой плотью. Я поморщилась.

О возможном исключении стараюсь не думать, но эта мысль становится все сильнее с каждым мгновением. В прошлом у меня достаточно наказаний и несколько отстранений от занятий. Фрэнк взорвется, если меня исключат. Он пойдет гораздо дальше. Кислота покрывает заднюю стенку моего горла. Я тяжело сглатываю.

Мое колено начинает дрожать. Невозможно написать об исключении в заявлении на поступление в колледж. А я не могу оставаться здесь, в этом жалком захолустном городишке, полном кукурузных полей и идиотов. Просто не могу.

В разговоре через дверь наступает пауза. Я едва слышу четвертый голос. Не подавая виду, что слушаю, я наклоняю голову.

— …успокойтесь на секунду.

— Успокоиться? — Мистер Коул кричит.

— …сгоряча… слишком остро реагируете… посмотрите на это с другой стороны.

Четвертый голос принадлежит школьному консультанту, доктору Янгу. У меня назначены еженедельные встречи с ним с октября младшего класса, когда я решила выступить за феминизм. Тогда я, если честно, набросилась на учителя физкультуры, который заставлял меня носить слишком короткую и слишком обтягивающую форму. Не исключено, что я назвала тренера Тейлора извращенцем за то, что он настаивал на обязательной спортивной форме для несовершеннолетних девочек-подростков, подчеркивающей женские формы. Хотя я застряла с доктором Янгом на целый год, мне теперь разрешено постоянно носить мои спортивные штаны.

Не думаю, что на этот раз я выиграю. Мое колено дрожит сильнее. Зеленолицая девочка открывает глаза, секунду смотрит на меня, потом переворачивается на бок и поворачивается спиной.

Доктор Янг продолжает говорить. Я пропустила большую часть.

— … одаренная ученица… жаль терять…

— Как вы смеете? — вклинился мистер Коул. — А как насчет злонамеренного нападения на моего сына?

— …не на территории школы… смягчающие обстоятельства.

— Вы, должно быть, шутите!

Миссис Риттенбург говорит что-то слишком тихо, чтобы я смогла расслышать, что-то о «вашей ответственности».

Мистер Коул хлопает дверью и стремительно несется к выходу. Прошло четыре года с тех пор, как я видела его в последний раз, со времени, когда я тусовалась с его падчерицей и моей бывшей лучшей подругой, Жасмин Коул. Он смотрит на меня и кривит верхнюю губу в яростном оскале, но продолжает идти.

Миссис Риттенбург вызывает меня к себе. С сцепленными руками на бедрах невысокая директор стоит за своим массивным столом. Рядом с ней возвышается заместитель директора Адейеми.

— Сидни, я уверена, что нам не нужно говорить тебе, как расстроен мистер Коул. — Миссис Риттенбург продолжает читать мне нотацию, и ее голос режет мне уши. — У нас в школе действует политика нетерпимости к издевательствам, ты понимаешь? Тебе нужно серьезно подумать о своем будущем, юная леди.

— Да, мэм. — Я киваю, изображая озабоченность и адекватное раскаяние. Мой пульс стучит в ушах. Свет слишком яркий. Голова кружится и меня тошнит.

Затем до меня доходит.

Они не собираются меня исключать.

Облегчение разливается по моему телу, его хватает, чтобы смыть тошноту. Почти. Я бормочу: «Да, мэм», когда директриса делает паузу, не отрывая глаз от выцветшего оранжевого ковра. Если я позволю себе встретиться с ней взглядом, она поймет, что мне не жаль. Мне совсем не жаль.

Доктор Янг трогает меня за плечо.

— В мой кабинет. Немедленно.

Я молча выхожу за ним из кабинета директора и иду по коридору. Кабинет консультанта маленький и тесный: стол из ламината, несколько блевотно-зеленых картотечных шкафов и доска объявлений, заполненная вдохновляющими клише вроде «Гений — это 10 % вдохновения и 90 % пота» и «Каждый — победитель». На его столе стоит фотография симпатичной азиатки с широкой, смеющейся улыбкой.

Я опускаюсь в темно-синее кресло напротив его стола и скрещиваю руки на груди.

— У этого парня серьезный случай мужского ПМС. Правда?

Доктор Янг прочищает горло и разглаживает свой слегка помятый серый костюм. Он кореец, ему где-то около сорока, первые пряди седины пробиваются сквозь черные волосы, зачесанные на лоб. Доктор Янг опирается локтями на свой стол и сгибает пальцы под подбородком и начинает одним пальцем постукивать по челюсти.

— Ты готова к разговору?

— Зачем?

— Ты ведь понимаешь, что стоишь на краю? — Он делает паузу, как бы ожидая, что я отвечу. — Сегодня тебя чуть не исключили. Мистер Коул хотел подать заявление о нападении. Он все еще может это сделать.

Мое дыхание сбивается в горле.

— Да, я поняла.

Он поправляет очки, щурясь на меня, как будто впервые пытается проанализировать какой-то незнакомый предмет.

— Сидни. О чем ты только думала, избивая двенадцатилетнего мальчика?

— Я не избивала его. Мы выясняли недоразумение.

— У тебя до сих пор кровь на кольцах!

Я опускаю взгляд на свои руки, удивляясь, что он заметил.

— Ладно, хорошо. Кажется, я его ударила.

— За что?

— Я уверена, что он — отродье демона, который хочет украсть души впечатлительных учеников начальной школы Брокуотер.

— А я уверен, что это не так. Попробуй еще раз.

Я кручу свое золотое кольцо с голубым цветком на среднем пальце.

— Ладно, хорошо. Он инопланетянин в детском обличье, посланный на Землю для сбора разведданных о нас. Он должен быть уничтожен до возвращения материнского корабля.

— Сидни, я на твоей стороне. Когда ты начнешь в это верить?

Я фыркнула. Нет никого на моей стороне. Я сама по себе. Всегда была, и всегда буду.

— Я не смогла удержаться. У него лицо, которое просто просит кулака.

Доктор Янг продолжает постукивать пальцем по подбородку.

— Что ты теряешь, говоря мне правду?

Этот вопрос меня зацепил. Мне нечего терять. И доктор Янг только что спас мою задницу, хочу я это признавать или нет. Он пытался спасти меня больше года. Мысль о том, что меня уже не спасти, еще не пришла ему в голову.

— Ладно, хорошо. Но мы говорим не о каком-то очаровательном маленьком мальчике, ясно? Этот урод — социопат в процессе обучения. Он постоянно мучает моего младшего брата.

Каждый день с начала занятий в школе три недели назад восьмилетний Аарон приходил домой с красными следами от пальцев на руках, синяками на коленях, прорехами на рубашке и крошечными уколами в коже от острого удара механического карандаша. Вчера вокруг его правого глаза расплылся темно-фиолетовый синяк. Наконец он признался, что хулиган — Джексон Коул, младший брат Жасмин. Когда Аарон произнес имя Джексона, что-то холодное и темное всколыхнулось у меня в голове. Я ни за что на свете не позволю другому Коулу испортить нашу жизнь. Только не снова.

— Хорошо. — Доктор Янг решительно кивает. — Думаю, я понял, но есть и другие способы справиться с издевательствами.

— Вы не понимаете. Аарон — другой. Он не может себя защитить. Кто-то должен. — Я пыталась убедить Аарона постоять за себя, но он не смог. Он слабый, мягкий во всех смыслах. Он не дает отпор. Никогда. Мир топчет его, а он просто позволяет этому происходить. Он так и останется чьей-то добычей на всю жизнь. Я не могу позволить этому случиться. Не допущу. Он хороший, невинный и чистый, как никто другой. Я хочу, чтобы он таким и оставался.

— Если проблема в буллинге, один из родителей должен связаться с учителем или администрацией начальной школы.

Я снова фыркнула. В каком фантастическом мире такое может произойти? Мама и Фрэнк даже не всегда могут накормить детей. Они либо пьяны, либо дерутся, либо вообще отсутствуют. Моя работа — защищать своих братьев. Никто другой этого не сделает.

— Вы сейчас серьезно?

Он вздыхает.

— Я понимаю, что твои родители не самые… надежные, но ты не можешь просто…

— Я должна была позаботиться об этом сама, ясно?

И я разобралась с Джексоном, как и обещала Аарону. Мысль о том, что брат Жасмин Коул причинил ему боль, горела в центре моего черепа, как белое пламя. Мне требовалось сделать так, чтобы Джексон пожалел о том, что связался с моей семьей. Так же как я заставила Жасмин пожалеть о том, что она связалась со мной.

Этим утром я пропустила первый урок и ждала на автобусной остановке на углу улиц Элм и Бродвью в единственном престижном районе Брокуотера. Джексон ездил на 709-м автобусе, том самом, на котором добиралась Жасмин, пока ее отчим не купил ей новый «Камаро». Несколько детей помладше копошились на тротуаре, расправляя свои дизайнерские футболки и пиная случайные камешки своими туфлями за восемьдесят долларов.

Джексон Коул сутулился на автобусной остановке в скейтерских джинсах и оранжевой футболке большого размера с надписью «Катайся. Ешь. Повторяй». Он поприветствовал пару похожих на него придурков. Прежде чем он успел сделать что-то еще, я уже стояла за ним.

Я крутанула Коула и вплотную приблизилась к его лицу. Глаза Джексона расширились.

— Слушай, ты, чудовище с мордой хорька. Я скажу один раз, и только один. Если ты хоть пальцем тронешь Аарона или даже посмотришь на него косо, я приду за тобой с бензопилой и отпилю твои модные туфли. Все ясно?

Его удивление быстро прошло.

— Убери от меня свои руки. Мой отец — адвокат.

— Это большая наглая ложь. Я знаю, что он дантист. И к тому же паршивый. Держись подальше от Аарона.

— А что, если нет? — Он запрокинул голову, прядь светлых волос упала ему на глаза.

Я планировала просто напугать его, не причиняя вреда. Но злость пронзила меня, как электрический ток. Я не смогла сдержаться. Схватила его за плечи и встряхнула.

— Не испытывай мое терпение. Я вырву твои внутренности и скормлю тебе кишки, кусок за куском. Ты меня слышишь? Оставь. Его. В покое.

— Отвали!

Я стиснула зубы. Где тот застенчивый мальчишка, который шпионил за мной и Жасмин через дверь ее спальни, прыгал в бассейн бомбочкой прямо рядом с нашими шезлонгами? Я вытеснила эти образы из головы. Этого паренька уже давно нет.

Автобус остановился рядом с нами. Джексон посмотрел на меня с отвращением.

— Этот урод-гомик получит все, что ему причитается.

Тогда я ударила Джексона Коула прямо по его самодовольному лицу.

Он упал на тротуар, схватившись обеими руками за нос, кровь хлынула между пальцами. Остальные дети уставились на меня в шоке, как будто я только что превратилась в сверкающего вампира на их глазах. Водитель автобуса закричал:

— Эй! Эй ты! Назад!

Я пошла прочь, стиснув костяшки пальцев. На моем лице расплылась жирная довольная ухмылка.

Я снова ухмыляюсь при одном только воспоминании об этом.

— Сидни, ты должна понять, — говорит доктор Янг. — Еще одна ситуация, связанная с насилием, и мы выйдем за рамки исключения. Мы будем говорить об ордерах на арест и полицейских протоколах. Пойми это. Ты будешь разговаривать — или даже хуже — с полицейскими, адвокатами и судьями. Ясно?

— Да. — И я понимаю. Ужас скребется по моему позвоночнику вверх и вниз. Мое колено снова начинает дрожать, и я прижимаю его руками. — Теперь я могу идти?

Доктор Янг долго смотрит на меня.

— Сидни, твой потенциал, твой очевидный интеллект — никто не хочет, чтобы он пропал зря. Твои результаты тестирования оказались очень хорошими. Ты легко можешь поступить в приличный колледж. Мы все будем очень рады, если ты получишь высшее образование.

Я закатываю глаза.

— Ну, если это сделает вас счастливым, я обязательно подумаю об этом.

— Ты должна все исправить, привести в порядок свой послужной список. Это твой выпускной год.

Я знаю, что он прав, и ненавижу его за это. Как часто он прав, а я ошибаюсь.

— Ладно, хорошо. Как скажете. Я поняла.

— И твоя оценка по физкультуре. Ты должна подтянуть ее. У тебя уже есть двойка по бадминтону. Верно?

— Тренер Тейлор меня ненавидит.

— Разве ты не дала ему повод? Я не понимаю, почему ты записалась к нему в класс, когда тренер Пуглиси предлагает альтернативные занятия по физкультуре.

— Потому что я не девочка для зумбы, ясно? Вы реально видите меня с хвостиком и в спандексе? И я уверена, что пилатес меня убьет. — А еще я, оказывается, обжора. — Я могу идти?

— Нет. Пока нет. Ты слышала, что тебя отстранили от занятий? Ты выглядела так, как будто погрузилась в свои мысли в кабинете миссис Риттенбург.

Он снова удивляет меня. Я размышляю, признаваться или нет, но теперь нет никакого вреда, если признаюсь. Я пожимаю плечами.

— Я могла пропустить несколько вещей.

Доктор Янг кивает. Он выглядит усталым.

— Первое: трехдневное отстранение. Второе: письмо с извинениями Джексону Коулу. Третье: консультации два раза в неделю.

Меня обдает жаром.

— Почему я должна извиняться перед хулиганом? Нет, спасибо. Я пас.

— Ты всегда можешь выбрать исключение.

Я чувствую, как стены смыкаются. Я не могу быть исключена. Не сейчас, когда наконец наступил выпускной год и побег уже в пределах видимости, мигает красным значком ВЫХОД, то есть вручением диплома. И не сейчас, когда я знаю, как отреагирует Фрэнк, и что он сделает. У меня пересохло во рту. Я ненавижу каждое слово из того, что собираюсь сказать. Ненавижу это чувство капитуляции, поражения, позволения плохим парням победить.

— Ладно, хорошо. Я напишу это дурацкое письмо, но только под давлением официальных властей. Но зачем еще сеансы консультирования? Вы знаете, как я люблю эти еженедельные беседы с вами, но они мешают моей учебе. Это мой выпускной год, как вы любезно мне напомнили.

Доктор Янг что-то пишет в блокноте.

— Мы собираемся попробовать кое-что другое. Групповое консультирование.

— Звучит ужасно. Что это?

— Ты будешь продолжать встречаться со мной по пятницам во время свободного времени в 10 утра. Но мы добавляем занятия по вторникам в 9:30 утра. Ты и еще как минимум один ученик будете беседовать со мной в рамках небольшой групповой терапии.

Я недоверчиво смотрю на него. Это действительно звучит кошмарно.

— Кто?

— Арианна Торрес, к примеру.

Я громко смеюсь. Он, должно быть, шутит.

— Ни за что.

— Да.

— Какого черта у меня общего с мисс Королевой Красоты? Она что, проходит курс лечения от горя, потому что сломала ноготь?

— Мы обсудим все подробнее на нашей следующей встрече. Твое отстранение от занятий вступает в силу немедленно. Считая сегодня, завтра и понедельник, ты вернешься как раз к сеансу во вторник.

— Послушайте, док. Не получится. Я не могу…

Он встает и обходит свой стол. Распахивает дверь кабинета.

— Ты можешь, и ты сделаешь это. Я верю в тебя, Сидни Шоу.

— К черту все это. — Я выплевываю слова. Арианна Торрес — одна из самых популярных девушек в школе, прочно вошедшая в платинововолосый отряд стерв Жасмин Коул. Она состоит в студенческом совете, играет на флейте, и, что еще хуже, входит в число тех христиан, которые собираются у флагштока, чтобы помолиться, и каждый месяц расклеивают по всей школе плакаты «Доброе чистое увлекательное изучение Библии». Меня охватывает паника, как будто доктор Янг только что сказал, что каждую неделю я буду по часу сидеть в клетке с рыскающим тигром.

— Пожалуйста, береги себя, — мягко говорит он. Если я что-то и знаю о докторе Янге, так это то, что он тверд, как скала, как только принял решение. До него не достучаться.

Схватив рюкзак, топаю из его кабинета. Я пыталась помочь Аарону, но ситуация вышла из-под контроля. Как обычно, все, что я сделала, это только ухудшила положение. Насколько все стало хуже, я даже боюсь подумать.

Глава 2

Ученики вокруг меня смеются, визжат, хлопают дверцами шкафчиков, бросают папки и тетради в рюкзаки и сумки, толкают друг друга, обнимаются и флиртуют. Они движутся, как какой-то огромный, бездумный организм. Я игнорирую их всех.

Достав из шкафчика «Короля Лира», тетрадь по английскому языку и рабочую тетрадь по испанскому, я запихиваю их в рюкзак. По крайней мере я смогу сделать хоть какое-то настоящее домашнее задание во время этого нелепого отстранения. Закрываю шкафчик и разворачиваюсь, чуть не врезаясь в Жасмин долбанутую Коул.

— Ты сука! — Вьющиеся волосы Жасмин, прежде мышиного цвета, теперь выкрашены в ледяной блонд и гладко спадают по спине. Я едва могу разглядеть девчонку, которую знала раньше, за тяжелым розовым румянцем, чернильной подводкой и острыми слоями туши для ресниц. На ней белая блузка, облегающая живот, и идеально потертые джинсы-скинни.

— Какого черта тебе нужно? — огрызаюсь я.

— Ты совсем спятила?

Я сжимаю руки в кулаки, мои мышцы напрягаются.

— Похоже, кто-то забыл принять свои счастливые таблетки сегодня утром.

Небольшая толпа образует кольцо вокруг меня, с Жасмин в центре. Слева от нее стоит Марго Хантер, абсолютная королева-пчела школы Брокуотер. Марго высокая и стройная, вечно загорелая, с медовыми светлыми локонами, ниспадающими по спине крупными кудрями. Хотя она выглядит как чирлидерша, она увлекается театром и мюзиклами и играет главную роль в каждом школьном спектакле. Учителя боготворят ее. Она очаровательна внешне, но на самом деле мерзкая, скрытная, непробиваемая. Унижать девочек — такое же занятие для Марго Хантер, как красить ногти.

Жасмин вторгается в мое личное пространство.

— Ты избила до полусмерти моего младшего брата!

Пейтон Догерти и Изабель Гутьеррес теснятся вокруг нас.

— Ну и мерзавка, — с презрением говорит Пейтон, откидывая свои льняные волосы длиной до подбородка. У нее по-ирландски бледная кожа и склонность к произнесению неироничной чепухи вроде «Круто» и случайных буквенных конфигураций типа «ОМГ».

— Если бы ты разжирела еще больше, вокруг тебя вращались бы луны, — язвит Изабель. Она латиноамериканка, с огромными темными глазами и вьющимися черными волосами, подстриженными в стиле пикси с прядями голубого цвета. Она и Пейтон — участницы группы поддержки и «девушки-ралли». Они врываются на занятия и напоминают всем и каждому про гонки или футбольный матч, не забывая при этом кричать во весь голос и глотать коктейль «Кул-Эйд» для поддержания школьного духа.

Они совершенно не понимают, и никогда не поймут, что меня не волнует тот вес, который они считают таким отвратительным. Я ношу свой жир как броню. Это мой щит и мое оружие, баррикада против их жалких колючек и бесполезных стрел. Они не могут меня тронуть. Я раздавлю их как бульдозер.

— Ты чокнутая, ты знаешь это? — Жасмин тычет в меня пальцем.

Я отбиваю его.

— А твой брат — псих. Он получил то, что заслужил. Если бы только кто-нибудь врезал всей вашей семейке, то всем стало бы лучше.

Марго кладет свою руку на руку Жасмин.

— Она думает, что может ударить маленького ребенка и ей это сойдет с рук. Разве она не знает, что мы строго следим за соблюдением политики школы против издевательств?

Голос Марго спокойный и шелковистый. Ее фишка — говорить о непопулярных девочках так, будто их здесь вообще нет, будто они даже не заслуживают внимания. Либо так, либо несчастные девочки внезапно приобретают дурную репутацию. Они становятся шлюхами, переспавшими со всей футбольной командой. Они обманщицы, лгуньи, уродины, коварные сучки. Слухи распространяются по коридорам и классам, как ядовитый газ. Вы вдыхаете его, и предположения, слухи, сплетни и недосказанность застывают в ваших легких в конкретную правду. Я знаю. Она сделала это со мной.

— Возможно, тебе стоит сойти с этого пьедестала, — зашипела я. — Он начинает трещать под твоим весом.

Жасмин кривит верхнюю губу.

— Почему я вообще удивлена? Ты всегда была чокнутой психопаткой.

Боль раскалывает меня изнутри. Я ничего не могу с этим поделать. Из всех них она единственная, чьи слова до сих пор пронизывают меня до костей, заставляют страдать. Я притворяюсь, что мне все равно. Делаю вид, что я неуязвима. Сжимаю зубы и выталкиваю из себя все, кроме гнева.

— Наверное, трудно использовать весь свой словарный запас в одном жалком предложении.

Жасмин смотрит на Марго, затем подходит ближе.

— Ты вообще сейчас серьезно?

— Убирайся от моего лица. У тебя изо рта так воняет, что я не знаю, что тебе предложить — жвачку или туалетную бумагу.

Кто-то в толпе фыркнул. Глаза Жасмин сузились до щелей.

— Ты думаешь, это смешно? Мой папа говорит, что тебе место в тюрьме.

— Разве я выгляжу так, будто мне есть до этого дело? Уйди с дороги. — Я прохожу мимо вереницы лиц. Позади них в коридоре стоит Арианна Торрес и смотрит на меня, прижав одну руку к животу. Ее идеальное лицо застыло, его невозможно прочитать. Неужели она уже знает об этой дурацкой терапевтической группе? Ее отталкивает мысль о том, что она может застрять с такой неудачницей, как я? Почему меня это должно волновать? Мне все равно. Мне плевать на ее мнение. Я смотрю на нее, а она опускает голову и продолжает идти.

— Джаззи, заставь ее извиниться перед тобой. — Голос Марго сиропно-сладкий.

— Я лучше заживо сварю себя в чане с маслом, Джаззи.

— Это можно устроить. — Изабель скрещивает руки на груди.

Илай Кусума подходит вместе с Найей Моралес, потрясающей чернокожей девушкой и членом отряда Марго. Она смотрит на меня из-под пышного облака волос цвета карамели.

Илай обнимает Марго за плечи. Он капитан футбольной команды неудачников школы Брокуотер, «Дикие коты». Илай — один из тех образчиков идеальной внешности. У него сильная, широкая челюсть, великолепные янтарные глаза, а его тело словно высечено из гранита.

— Привет, дамы. — Он откидывает прядь лохматых темно-каштановых волос с глаз и сверкает мегаваттной ухмылкой. Конечно, он поверхностный, тщеславный и очень популярный, но никогда не был груб со мной.

Я поворачиваюсь к нему.

— Почему ты общаешься с этими умственно неполноценными куклами Барби?

— Эм, алло? — восклицает Найя, отбрасывая волосы. — Потому что мы горячие.

Илай просто ухмыляется и пожимает плечами, как будто ничего не может с собой поделать.

— Джаззи, заставь ее извиниться, пока она не пожалела об этом, — повторяет Марго.

— Ты не настолько красива, чтобы быть такой тупой, — говорю я. — Убирайся с дороги.

Лицо Марго ожесточается. Ее глаза становятся темными и яростными. Она привыкла, что девушки увядают под ее взглядом. Марго не привыкла к отпору, ко мне, и она очень зла.

Она не единственная. Мой пульс гулко отдается в черепе. Я хочу выцарапать ногтями их самодовольные, осуждающие глаза. Я бы даже попыталась это сделать, если бы в моем мозгу не значилось красными чернилами «ИСКЛЮЧЕНИЕ».

— Я предупреждаю тебя. Сдвинься, или я обрушу ядерный заряд на твою задницу.

Жасмин колеблется. Ее взгляд устремляется на Марго.

— Пойдем. Мне нужно принять душ после общения с этой кишащей инфекциями шлюхой.

Они собираются уходить. Мне следует заткнуться, но я не могу сдержаться.

— Тебе нужно больше, чем душ, чтобы избавиться от своих болячек.

Лицо Жасмин окрашивается в ярко-красный цвет.

— Ты психованная сука. Прямо как твоя мать.

Злость смешивается с болью, скручивающей мой желудок. Я смаргиваю горячие, жгучие слезы. Я не позволю им видеть, как плачу.

— А ты — гнойная задница, как и твой брат.

Я проталкиваюсь мимо нее, прежде чем полностью выйти из себя. Звенит звонок, и остальная толпа расступается, пропуская меня вперед.

— Шалава! — Марго насмешливо покашливает.

— Мы еще не закончили! — Жасмин кричит мне вслед.

Но я ухожу оттуда прежде, чем начну наносить удары. Я хочу только одного — сбить самодовольство с их лоснящихся от возбуждения голодных лиц. Мои глаза горят. Сердце бешено колотится в груди. Темные, болезненные эмоции грозят выплеснуться наружу.

Я знаю, что мне нужно сделать, что должна сделать.

Глава 3

Я распахиваю входные двери и резко сворачиваю налево с парковки, двигаясь вдоль ржавого, покосившегося забора, опоясывающего территорию школы. Сразу за парковкой есть прореха, достаточно широкая, чтобы проскочить через нее, скрытая рядом деревьев. Земля вокруг дыры в заборе усеяна окурками, обертками и прочим мусором. Густая полоса деревьев отгораживает курильщиков и наркоманов от учителей, выглядывающих из окон классов. Сегодня здесь никто не тусуется.

Пробравшись за забор, я продираюсь сквозь заросли подлеска и, лавируя между черным ясенем, красным кленом и белым кедром, добираюсь до реки. Официально это ручей Брокуотер, но он такой широкий и глубокий, что большинство людей называют его просто рекой. Он впадает в озеро Мичиган примерно в тридцати милях к западу от нашего крошечного городка Брокуотер, штат Мичиган, с населением в 3026 человек плюс 99 кукурузных полей.

Река — это единственное, что мне нравится в этом месте. У моста есть несколько глубоких мест, где в теплое время года собираются любители выпить, накуриться и переспать. Иногда они подбивают друг друга доплыть до массивной скалы в центре реки. Я иногда появлялась там, еще в седьмом и восьмом классах, пока все не пошло к черту. Теперь я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Журчащий шум реки пульсирует в моих ушах. Она кажется живой, как какая-то огромная, извивающаяся змея, которая может проглотить меня целиком. Над деревьями несколько облаков тянутся к солнцу. Жара и влажность высасывают энергию прямо из воздуха. Я чувствую себя тяжелее с каждым шагом, ноги словно цементные глыбы.

Несколько минут я пробираюсь вдоль берега реки, пока не подхожу к большому камню, торчащему в реку. Он достаточно велик, чтобы на нем сидели полдюжины человек, но это мой камень, мое убежище.

Я сажусь и снимаю рюкзак. Тепло камня просачивается сквозь джинсы. Насекомые стрекочут в тяжелой тишине. Надо мной возвышается огромный красный клен, заслоняя меня от солнца своими красноватыми листьями в форме ладони.

Кровь бурлит, кожа горячая и покалывает. Гнев, боль и потребность сталкиваются в моем сознании, грохоча как гром, рикошетом ударяясь о мой череп. Я достаю пластиковый пакет, в котором лежит свежая бритва, несколько сложенных салфеток и запас пластырей. Закатав штанину, я сдвигаю вниз носок. Нежные места ниже и выше моей лодыжки усеяны выпуклыми белыми уплотнениями и свежими порезами.

Только это может распутать темный клубок эмоций внутри меня. Только эта боль может обострить мое внимание, заглушить рев в моей голове.

Я наклоняю бритву к старому шраму чуть выше правой лодыжки. Шрам длиной в дюйм, толстый и узловатый, как белый червь. Я нажимаю на него, пока не вижу красный цвет, затем медленно провожу лезвием по поврежденной коже. Я приветствую боль, ищу ее, отыскиваю под кожей. Мое сердцебиение замедляется. Шум стихает, и сладкое, томное облегчение растекается по телу.

Черная с белыми пятнами бабочка Балтимор порхает над водой, ее крылья вспыхивают в солнечном свете. Иногда я вижу монархов или желто-коричневых шашечниц, парящих над кустами. При виде одной из них у меня всегда болит сердце, тело наполняется холодом и пустотой.

Я делаю еще один надрез, смотрю, как в моей коже открывается крошечная полоска, и позволяю своим мыслям унестись назад. В то время, когда мир еще не сошел со своей оси, в восьмой класс, когда Жасмин Коул все еще была моей лучшей подругой.

Она говорила слишком громко и много, а когда смеялась, фыркала как лошадь. Она носила очки и брекеты и была единственным ребенком, у которого в доме имелся настоящий микроскоп. Тогда Жасмин относилась к тем редким людям, которые, казалось, заранее знали, как сложится их жизнь. Она любила насекомых и науку и хотела изучать бабочек, стать лепидоптерологом, как ее отец, профессор науки из Нотр-Дама, умерший, когда она была маленькой.

На одной стороне ее гардеробной висела одежда, на другой — полки со старыми отцовскими принадлежностями: досками, стеклянными коробками для образцов, булавками для насекомых, конвертами, крошечными пинцетами, стеклянными и деревянными контейнерами, сачком с длинной ручкой и банками для убийства на верхней полке, к которым мать не разрешала ей прикасаться.

Стены спальни Жасмин украшали рамки с изображением бабочек, их крылья, окрашенные в яркие цвета, были расправлены и прикреплены крошечными металлическими булавками к витринам. За некоторых она заплатила или получила в подарок, других поймала сама.

Иногда я ходила с ней в экспедиции, таскала ее принадлежности в холщовой сумке, пока она искала цветы, приманивающие ее добычу. Я до сих пор помню их атласные, переливающиеся крылья, их названия, как шепот обещания на моих губах: Расписная леди, Белый адмирал, Траурный плащ, Мечтательное сумрачное крыло, Рифленый ласточкин хвост, Стеклянный крылатый плавунчик.

Жасмин собирала гусениц в банки, наполненные палочками и листьями. Изучала их, пока они прикреплялись к веткам и формировали свою оболочку, похожую на мумию, — куколку. Она называла их личинками, что всегда заставляло меня думать об опарышах.

Я сидела на ее кровати и рисовала, пока она работала. Я никогда не смогла бы убить бабочек, как Жасмин. Вместо этого я рисовала их. Я заполняла тетрадь за тетрадью древесными нимфами и монархами, адмиралами и волосатиками, ласточками и сернистыми, и моими любимыми — голубыми.

— Ты знаешь, как гусеница превращается? — спросила она меня однажды. Наклонившись над столом, Жасмин сосредоточенно втыкала булавку в грудную клетку бабочки, а затем с помощью полосок пергамента раскрывала хрупкие оранжевые крылья, не разрывая перепонок.

Я сидела на ее кровати, скрестив ноги, и делала легкий набросок большой голубой морфы, ее огромные переливающиеся крылья раскинулись в полете. Я штриховала средние тона угольной палочкой, медленно создавая глубину тени и света.

— Не совсем, — ответила я, потому что знала, что Жасмин умирает от желания мне рассказать.

— Ей приходится есть свое собственное тело. Мерзко, правда? Оно выделяет ферменты, которые переваривают его и растворяют почти все ткани. Смотри, я тебе покажу.

Она вытащила из одной из банок куколку, прикрепленную к маленькой палочке, и взяла нож. Я смотрела, как она осторожно разрезает пленчатую кожу, открывая сочащийся суп из гусеницы.

— Это отвратительно.

— Я знаю. Но взгляни на это. Во всей этой жиже все еще есть группы организованных клеток. Они содержат все, что нужно бабочке для развития крыльев, усиков, ног, глаз и всего остального, необходимого ей для выживания. По сути, она уничтожает себя, а затем перестраивается в нечто совершенно новое.

Я слушала, как Жасмин говорит, ее слова плели свой собственный кокон вокруг нас. Я использовала кусочки бумаги, чтобы растушевать и смешать слои, пока отдельные карандашные штрихи не стали неразличимы, а бабочка не стала выглядеть готовой взлететь со страницы.

— Есть одно исследование, — взволнованно поделилась Жасмин. — Исследователи обнаружили, что бабочки сохраняют воспоминания о том, как они были гусеницей, несмотря на почти полный распад клеток во время метаморфозы. Разве это не круто?

Этот разговор происходил незадолго до того, как Жасмин претерпела свою собственную метаморфозу. Летом между восьмым и девятым классом она поменяла очки на контактные линзы, а брекеты — на белоснежную улыбку. Мама отвела ее в салон и купила утюжок для выпрямления волос, и ее мышино-коричневые волосы превратились в шелковистые белокурые локоны, ниспадающие каскадом по спине, как в рекламе «Пантин».

Но именно популярные девочки сделали ее преображение полным. Марго Хантер приняла Жасмин в свой отряд стерв. Кроме того, отчим Жасмин владел единственным во всем городе бассейном, что предопределило ее судьбу. Жасмин сбросила свою личину ботаника, как гусеница сбрасывает плоть. И в отличие от своих бабочек, она не сохранила никаких воспоминаний о своей прежней жизни и прежних друзьях.

Я делаю еще один порез, задыхаясь от резкого укола. Стираю кровь салфеткой и смотрю, как снова расцветает красный цвет. У меня болит сердце. Все мое тело болит. Я делаю глубокий вдох, сдерживая слезы.

Жасмин знала, что я это делаю. Она знала о том, что происходило у нас дома. О некоторых случаях. В момент идиотской слабости я рассказала ей. Не знаю, почему. Только самопорезы приносят мне облегчение. Только это успокаивает бешеный бег моего сердца.

Думала, что, рассказав ей, смогу что-то изменить. Так и случилось, но не в том смысле, в котором это имело значение.

Я все еще слышу, как эти слова звенят у меня в ушах с того дня, когда опустила свой поднос рядом с ее на стол во время обеда. Марго и остальные уже сидели, но рядом с Жасмин оставалось свободное место. Жасмин была в одежде, которую я никогда раньше не видела: облегающая майка с блестками, обтягивающая грудь, потертые шорты и туфли на танкетке. Она посмотрела на меня.

— Тебе здесь не место, ты, эмо, калечащая себя уродина.

Я сидела так, будто она дала мне пощечину, мой рот застыл в полуулыбке, мозг не мог осознать ужас, разворачивающийся прямо передо мной.

Две девушки закрыли рты руками.

Глаза Марго расширились.

— Что?

— О, да. — Жасмин произнесла так, как будто это пустяк, как будто это старые сплетни. — Она каждую ночь режет ноги бритвой. Ей место в сумасшедшем доме или чем-то подобном.

— С мягкими стенами. — Губы Марго скривились в отвращении, когда она уставилась на меня.

— Сходи, запишись, — посоветовала Жасмин. Но она больше не смотрела на меня. Она смотрела на Марго. — От тебя воняет, как и от свинарника, в котором ты живешь.

Я чувствовала, что моя грудь вот-вот взорвется. Боль вибрировала, проникая в каждую клеточку моего существа. Я чувствовала себя хрупкой, полой, как будто могла расколоться и мои внутренности вывалились бы прямо на стол в кафетерии. Я заставила себя подняться на ноги, мои ноги дрожали, жар унижения пылал на лице. Боль оказалась слишком сильной. Как будто я держала в голых руках раскаленные угли. Я чувствовала, как горит моя кожа, мои кости.

Потянувшись, опрокинула ее поднос с едой, пролив равиоли с красным томатным соусом Жасмин на колени. Вышла из кафетерия под звуки визжащих и пронзительно кричащих девчонок. Я шла с гордо поднятой головой, но внутри мое сердце сжималось, превращаясь в огромную черную яму.

Я смотрю на отражение деревьев, рябящих на поверхности воды. С ветки где-то надо мной щебечет малиновка. Воспоминания все еще похожи на плачущие раны, даже четыре года спустя.

Сейчас выпускной класс, и мне плевать на них. Мне на все наплевать. До побега осталось меньше года. Но когда я пытаюсь представить себе это, то не могу. Я знаю, что должна попасть в колледж, но когда думаю о прошлом годе, мое будущее кажется пустым. Кипящая черная туча встает на моем пути. Я не могу видеть ни сквозь нее, ни вокруг.

Мой разум ускользает от темноты. Жгучие порезы концентрируют мое внимание. Боль заглушает крики в моей голове, притупляет отчаяние, пульсирующее под ребрами. Я использую последнюю салфетку и прижимаю ее к лодыжке, пока кровь не перестает течь. Смазываю новые порезы неоспорином и наклеиваю пластырь.

Смотрю на свой телефон. Я совсем потеряла счет времени. Уже больше трех.

Мне нужно успеть на работу после школы в «Bill's Bar and Grill», где я убираю столы. После этого — список дел настолько длинный и удручающий, что я выбрасываю его из головы. Запихнув вещи в рюкзак, я возвращаюсь в ад, которой стала моя жизнь.

Глава 4

Я провожу рукой по столешнице, убирая несколько старых газет и три пустые банки из-под пива. Ставлю коричневые бумажные пакеты и начинаю выгружать продукты: хлопья на завтрак, банки с нарезанными ананасами, лапшу рамен и пакет молока. Остатки мелочи я бросаю на стойку. Это все, что осталось от моих вечерних чаевых.

Мамы нигде не видно. Полагаю, она, как обычно, отрубилась в своей спальне. И Фрэнка нет уже несколько недель. Все на мне: приготовление ужина для мальчиков, уборка, стирка, укладывание их в постель, а потом домашнее задание, если мне удастся не уснуть. Я стараюсь не смотреть на состояние дома: обшарпанная мебель, грязные столешницы, дверцы шкафов, наполовину слетевшие с петель, грязь, скопившаяся в углах. Неважно, сколько я убираюсь, ничто никогда не выглядит чистым.

Угасающий солнечный свет льется на потертый кухонный стол. Мои младшие братья сидят друг напротив друга: восьмилетний Аарон наклонился вперед над блокнотом для рисования, маленькие плечи сгорблены так сильно, что шея едва видна, одиннадцатилетний Фрэнки откинулся на стуле, скрестив руки, с его губ свисает сигарета.

Я положила продукты на стол.

— Какого черта ты вытворяешь?

— Никакого. — Фрэнки закусывает сигарету.

Горячий гнев вспыхивает в моих венах. Я вырываю сигарету изо рта Фрэнки.

— Ты теперь куришь?

Фрэнки едва заметно вздрагивает.

— Да какая разница? Пошла ты, Сид-Ней. — Он произносит последнюю часть моего имени плаксивым распевом, затягивая «ней». Фрэнки называет меня Сид-Ней с тех пор, как ему исполнилось три года, когда он бегал за мной с Кроликом Банни, своей любимой игрушкой, зажатым в его маленьких кулачках. Его опухшее лицо было мокрым от слез и соплей. Он плакал, прося меня взять его на руки и унести подальше от криков и воплей, от звуков пепельниц и бутылок со спиртным, бросаемых в стены. В то время, когда он был еще ласковым и доверчивым, до того, как он начал превращаться во Фрэнка.

— Это яд. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Кого волнует? — Фрэнки смотрит на меня, отвечая таким же острым взглядом. Его глаза — кобальтовые близнецы моих, короткие колючие волосы — такие же блестящие иссиня-черные. Но там, где я крупная и массивная, он длинный и худой, вылитый Фрэнк.

Мой взгляд сначала скользит в сторону. Я тушу сигарету в пустом стакане, стоящем на стойке, и начинаю раскладывать продуктами. Он слишком молод, черт возьми. Кто-то должен сказать ему, кто-то в этом доме должен хотя бы изобразить родительскую заботу.

— Мне не все равно. Ты еще не готов к таким вещам.

— Хорошо, ма. — Фрэнки закатывает глаза.

— Я серьезно. Ты хочешь, чтобы тебя снова отстранили от занятий? — Конечно, я не говорю ему, что меня саму только что отстранили. Он пойдет прямо к маме, а я планирую сохранить все это в тайне. Фрэнк пропал, а мама настолько не в себе, что даже не заметит разницы.

Он просто пожимает плечами.

— А кого волнует?

Я ненавижу эти слова, даже когда они вылетают из моего рта.

— Ты знаешь, что скажет Фрэнк.

— Отцу пофиг. — Но его голос теряет часть своей решимости. Мы все знаем, что Фрэнку не все равно. Очень сильно. Хорошие оценки — это единственное, на что ему не наплевать, когда дело касается его детей.

Я заканчиваю убирать продукты. Сминаю бумажные пакеты в два шара и бросаю их в мусорное ведро под раковиной. И мусорное ведро, и раковина переполнены. Посудомоечная машина сломана. Опять. Придется мыть всю посуду вручную.

Поворачиваюсь как раз в тот момент, когда Фрэнки пинает голень Аарона под столом. Аарон съеживается, пригибает голову. Там, где Фрэнки жесткий и твердый, Аарон мягкий. Даже черты его лица податливы: щеки пухлые, нос плоский, глаза широко расставлены и раскосые по углам, как будто они начинают растворяться в остальном лице. Мы с Фрэнки унаследовали тонкие, изящные черты нашего отца, но Аарон похож на нашу мать.

Внутри меня бурлят эмоции. Я хочу защитить его, оградить от тех, кто может причинить ему боль, но не могу. Я даже не могу защитить его от людей, которые живут в этом доме. Он должен научиться делать это сам. Он должен научиться быть сильным.

— Постой за себя, Аарон.

— Он не посмеет, — отмахивается Фрэнки. — Аарон боится. Слабак Аарон не знал бы, что делать, даже если бы на него напала девчонка.

Аарон сидит над блокнотом для рисования, его грязные кудри падают на лицо. Фрэнки наклоняется через стол и выхватывает его.

— На этот стол так интересно смотреть, правда? — Фрэнки бросает блокнот на пол.

Аарон сжимает карандаш, который держит в руке, побелевшими костяшками пальцев. Он ничего не говорит, ничего не делает. Он просто принимает это.

— Прекрати, Фрэнки. Оставь его в покое. — Страх за Аарона сжимает мне горло. Я возвращаю ему блокнот для рисования и поглаживаю спину медленными кругами, как делала, когда он был маленьким. — Все в порядке. Ты в порядке. Слушай, ты не можешь и дальше позволять людям издеваться над тобой, ясно? Даже Фрэнки. Ты должен постоять за себя.

Он кивает.

— Джексон Коул издевался над тобой сегодня?

Аарон смотрит вверх, слезы дрожат на его ресницах.

— Нет. Он не пришел в школу. Ты сделала то, что обещала?

— Я поклялась на мизинце, верно? Не волнуйся. Я позаботилась об этом. Он больше не будет тебя беспокоить.

Аарон вытирает сопли, капающие из носа, рукавом рубашки. Огромная ухмылка, которую он мне дарит, делает все это стоящим. Я бы сделала то же самое еще сто раз, невзирая на последствия.

Я включаю кран и начинаю мыть посуду. Я едва успела отмыть первую кастрюлю, как Аарон вскрикивает.

Развернувшись, хватаю Фрэнки за руку.

— Ты опять его пнул? Что я тебе только что сказала?

— Да пошла ты, Сид-Ней!

— Заткнись! Хочешь разбудить маму?

Слезы блестят в уголках его глаз.

— Ты делаешь мне больно!

Осознав, как сильно я стиснула его руку, отпускаю ее, но недостаточно быстро. На верхней части руки Фрэнки появляются четыре красных полумесяца. Чувство вины пронзает меня, острым лезвием вонзаясь прямо между ребер. Я только что облажалась. Опять.

— Прости меня. Я не хотела этого. Фрэнки, я..

— Сидни! — Мама стоит в луже солнечного света в дверном проеме кухни, ее ночная рубашка туго обтягивает ее тучное тело. Каштановые волосы вьются и липнут к шее. Ее лицо опухло, глаза стеклянные, расфокусированные. — Что это за шум? Кажется, я просила вас вести себя тихо.

Я сжимаю и разжимаю кулаки по бокам. Злость вытекает из меня, и внезапно я чувствую себя очень, очень усталой.

— Тебе лучше вернуться в постель, ма. Ты же знаешь, что тебе нехорошо.

Не хочу, чтобы мальчики видели ее в таком состоянии. Я беру маму за руку и веду ее по узкому коридору обратно в спальню. От нее пахнет потом и алкоголем.

— Ты обижаешь мальчиков?

— Нет! Я имею в виду, это случайность. Мне просто… мне жаль. — Я должна быть лучше. Я должна контролировать гнев, который поглощает меня изнутри. Я не могу позволить ему коснуться их. Это моя работа — заботиться о братьях, защищать их. Никто другой этого не сделает.

— Все, о чем я просила, это немного тишины и покоя. — Ее голос хрипит. Она ложится, и я накидываю одеяло на ее полные ноги. — Ты даже это не можешь сделать нормально?

Я вздрагиваю. Не хочу, чтобы ее слова задевали меня, но они все равно жалят. Они всегда жалят.

— Я стараюсь, ма. Хорошо?

На тумбочке валяются использованные салфетки, бутылочки «Адвила» и «Тайленола» и полупустые стаканы пива. Телевизор включен, как всегда. Я поднимаю стаканы с пивом, удерживая их в руках, чтобы не расплескать. В памяти всплывает мамин смех, давным-давно. Помню, как сидела рядом с ней за кухонным столом и рисовала, пока она занималась рукоделием или вязала мне шарф из шерстяной пряжи, которую позволила мне выбрать самой. Эти воспоминания такие давние, что уже помутнели.

— Как думаешь, твой отец будет дома сегодня вечером? — Она с надеждой смотрит на меня, как будто мой ответ может исполнить ее желание.

— Не знаю. — Я направляюсь к двери, переступая через несколько куч грязной одежды. Ненавижу запах этой комнаты, пропитанный потом, алкоголем и чем-то еще, чем-то затхлым и немытым. — Ты знаешь Фрэнка. Он то приходит, то уходит.

— Его нет уже несколько недель. Я пишу ему, а он никогда не отвечает. И не смей называть его Фрэнком. Уж тебе ли не знать. Ты и твой умный рот.

Я стою в дверях и смотрю на небольшой холмик ее живота.

— Тебе нельзя пить, ма. Ты беременна.

Взгляд мамы останавливается на телевизоре.

— Как только твой отец вернется домой, я перестану. Пара рюмок — это нормально. Все так делают. Фрэнк знает, как мне одиноко, когда его нет.

— Как скажешь. Слушай, я сегодня потратила все свои чаевые на продукты. Счет за электричество и воду должен быть оплачен в конце недели, — произношу слова медленно, с терпением, которого не чувствую. Я хочу вывести ее из ступора.

— Твой отец привезет деньги, когда вернется.

— Кто знает, когда это будет? Он всегда уезжает из города и оставляет нас ни с чем. — Он исчезает, мама ложится в свою постель, и все остальное остается на мне: счета, мальчики, готовка и уборка. Но даже если так, Фрэнк уехавший всегда лучше, чем Фрэнк здесь, с его нравом, его дыханием как от пепельницы и косым взглядом.

Она хмурится.

— Посмотри на себя, ты всегда говоришь о нем плохо. Ты пытаешься расстроить меня еще больше?

— Нет. Я пытаюсь сказать тебе, что мы на мели.

— Тогда мы позвоним тете Элли. Элли богата. Ну, достаточно богатая. — Она кашляет и вытирает рот о ночную рубашку. — В ее доме больше ванных комнат, чем у нас спален. Она могла бы дать нам немного, могла бы, но она никогда этого не делает… самодовольная старая карга. Она всегда считала себя лучше нас.

Тетя Эллен живет где-то в Огайо. Я не видела и не разговаривала с ней много лет. Она практически отреклась от моей матери, когда та вышла замуж за Фрэнка, как и остальные члены ее семьи. Была одна или две напряженные встречи. Я помню, как бегала по коричневой травяной лужайке с парой значительно старших кузенов. Помню, как ободрала колено.

Мама делает глоток из фляжки, которую спрятала где-то в кровати рядом с собой.

— Ты навредишь ребенку. — На этот раз я говорю тверже.

Ма просто игнорирует меня.

— У нас все будет хорошо. Фрэнк вернется домой. Он всегда так делает.

Я вздыхаю. Пытаться вразумить ее бессмысленно.

— Ты голодна? Хочешь поужинать?

Она щиплет себя за руку.

— Прекрати пытаться сделать меня толстой. Это бесит Фрэнка.

— Как хочешь. Спокойной ночи, ма, — говорю я, хотя сейчас только семь часов вечера.

Вернувшись на кухню, я ставлю пивные бокалы на стойку, так как в раковине нет места. Мальчиков нет, наверное, прячутся в своей комнате. На кухонном столе лежит буханка «Чудо-хлеба», банка арахисового масла и две пустые банки из-под нарезанного ананаса. Они сделали свои собственные сэндвичи, любимое блюдо, которое я впервые приготовила для них много лет назад.

В нашей семье знают, когда нужно оставить кого-то в покое. Сегодня никто из них меня не побеспокоит. Я беру початую банку арахисового масла и направляюсь в свою комнату.

Моя спальня находится на другой стороне гостиной, отдельно от всех остальных спален. Фрэнк настоял, чтобы у меня появилась эта комната, когда мне исполнилось тринадцать, сказав, что девочкам нужно уединение. Да, верно. Мне нужно личное пространство Фрэнка как выстрел в голову.

Я закрываю дверь в свою спальню и падаю на кровать. В ящике тумбочки я держу свои блокноты для рисования фирмы «Стратмор», угольные палочки, цветные карандаши «Призмаколор», мягкие ластики, пастель и палочки для смешивания. Мои карандаши — высокого качества, редкий подарок Фрэнка на мой выпускной в восьмом классе. Их пигмент такой же гладкий и насыщенный, как масляная краска.

Моя арт-стена находится рядом с моим шкафом. Большинство рисунков — это бабочки в дешевых пластиковых рамках, несколько рисунков моих братьев или пейзажи мест, где я никогда не была. Когда у меня закончились рамки, я наклеила свои рисунки прямо на стену. Мне нравится смотреть на бабочек, на их насыщенные, пестрые цвета, на гладкую форму их крыльев, поднятых в полете.

Мой желудок урчит. Я открываю банку с арахисовым маслом и выковыриваю большой кусок. Оно прилипает к пальцу, как гигантский слизень. Я слизываю его и делаю это снова. И снова. Я ем до тех пор, пока не наедаюсь до отвала, до вздутия живота и легкой тошноты. Но яма внутри меня никогда не заполняется. Когда банка наполовину пуста, я завинчиваю крышку и ставлю ее на тумбочку.

Боль скапливается за моими глазами. Мне нужно облегчение. Я отчаянно нуждаюсь в нем. Я роюсь под матрасом, нахожу упаковку бритв и пачку салфеток и прислоняюсь спиной к стене. Лезвие сверкает в сумерках, проникающих сквозь шторы. Я стягиваю с себя джинсы. Головокружительный парад ран украшает нежно-белое пространство верхней части моих бедер. Свежие красные порезы пересекают белые линии рубцовой ткани.

Я никогда не резала себе вены. Это выход для трусов. Если я когда-нибудь решусь, то сделаю это не так. Я воспользуюсь пистолетом Фрэнка, большим «Глоком» 22 калибра, который он прячет под матрасом, в те редкие ночи, что делит с мамой. Мы с отцом похожи; храним наши самые ценные вещи под собой, когда спим.

Я делаю три новых надреза, горизонтальных и выстроенных рядом друг с другом, каждый длиной около дюйма. Один за меня, один за Фрэнки и один за Аарона. Они мои братья. Они — моя ответственность. Порез Фрэнки глубже, чем у других. Я сильно нажимаю на лезвие, пока острая боль не сравняется с чувством вины. Стыд захлестывает меня. Я не хочу быть той девушкой, которая причиняет боль тем, кого любит.

Завтра я буду вести себя лучше, как-нибудь заглажу свою вину. Я буду гораздо терпеливее. Я просто так устала. А он такой грубый, такой злой. Он слишком похож на меня.

Когда я заканчиваю, уже десять. Я прижимаю ногу старой мочалкой, пока кровь не перестает течь, чтобы не испачкать простыни. Натягиваю боксеры и футболку большого размера, служащие мне пижамой.

Мои пальцы дергаются. Мне все еще нужно кое-что сделать. Я открываю ящик тумбочки и достаю блокнот и графитный карандаш. Я рисую скетч на Кролика Рэтти. Кролик Рэтти звался просто Кроликом, когда стал моим. Очаровательный белый плюшевый кролик с черными глазками-пуговками и самым мягким мехом, который я когда-либо держала в руках. Когда родился Фрэнки, я отдала Кролика ему. А когда через три с половиной года появился Аарон, Фрэнки передал игрушку ему по наследству.

Аарон до сих пор спит с ним каждую ночь. Сейчас мех стал матовым и грязным, один глаз-пуговица болтается. Набивка стала вываливаться из прорехи в лапе. Однажды мама спросила: «Зачем тебе этот старый крысеныш?». Но Аарон заплакал, и она зашила его розовыми нитками в один из своих хороших дней. И теперь мы зовем его Кролик Рэтти.

На моем рисунке у Кролика Рэтти огромные, мультяшные глаза. Он одет в плащ, который героически развевается за ним. Он стоит на лежащей на земле фигурке, его маленькие лапы подняты в знак триумфа. Я всегда делаю Кролика Рэтти героем, который приезжает на великолепном коне или срывается с места в стиле Супермена, чтобы спасти положение. Оторвав страницу, складываю ее в треугольник — единственный трюк оригами, делать который я научилась еще на уроках труда в средней школе.

В узком коридоре между ванной и комнатой мальчиков стоит буфет медового цвета, слишком громоздкий, чтобы поместиться в нашей крошечной кухне. Он занимает слишком много места и нависает из темноты, чтобы зацепить пальцы ног или поцарапать голени и бедра во время ночных походов в туалет. Ящики забиты всяким хламом, которым никто никогда не пользуется. Кроме этого.

В передний левый угол левого ящика я кладу бумажный треугольник. Это наш центр сообщений, когда нам нужно поделиться тем, что мы не можем сказать вслух в этом доме. Я рисую для Аарона скетчи с Кроликом Рэтти. Для Фрэнки раньше оставляла камни смешной формы. Он любил приклеивать к ним глазки, добавлять глупый рот перманентным маркером и складывать их на верхушке комода. Больше он так не делает.

Прежде чем забраться в свою кровать, я проверяю, как там мама. Она отключилась, громко храпит, между пальцами тлеет уголек сигареты. Я вынимаю сигарету из ее руки и раздавливаю ее в пустом стакане для воды. Затем возвращаюсь в свою комнату.

От света фар проезжающих машин по стенам скользят странные узоры. Я смотрю, как зеленые цифры будильника мигают с 23:59 на 00:00.

Проходят часы, а я не могу уснуть. Тяжесть темноты, потолка, дома, неба, усыпанного колючими звездами — я чувствую их как груз, как железо на моих костях.

Тяжесть, которая никуда не уходит.

Глава 5

Металлические прутья стула давят мне в спину. В окна пустующего класса, который доктор Янг использует для своих так называемых сеансов групповой терапии, бьют крупные капли дождя. Десяток стульев и парт придвинуты к дальней стене под доской объявлений. На ней все еще висят пожелтевшие списки кандидаток в королевы выпускного бала и расписание работы кафетерия двухлетней давности. У меня заурчало в животе.

Я расположилась поближе к ряду серых окон и ржавому радиатору под ними. Дождь такой сильный, что я едва вижу линию деревьев в пятидесяти футах за школой. И совсем не вижу реки.

Доктор Янг постоянно смотрит на часы.

— Она скоро придет.

А я так старалась опоздать. Черт. Мои веки тяжелеют, и я просто хочу проспать весь этот день. Я потратила свои три дня отстранения на уборку в доме, доделывание домашнего задания и дополнительные смены в «Bill's Bar and Grill». Заработала достаточно, чтобы оплатить счет за электричество, по крайней мере, до следующего месяца. Мама так ушла в себя, что даже не заметила, что по идее я должна быть в школе. Я взяла ее мобильный телефон, пока она спала, и удалила сообщение из администрации о моем отстранении от занятий. И перехватила письмо по почте. Иногда это так просто.

Дверь в класс открывается, и вплывает Арианна Торрес.

Я сжимаю руки в кулаки на коленях.

— Давно пора.

Щеки Арианны раскраснелись. Она очень худая. На ней брюки цвета хаки и обтягивающий розовый кашемировый свитер, который подчеркивает бронзовый оттенок ее кожи и ореховый цвет темных глаз. Густые черные волосы волнами рассыпаются по спине. Лицо как у куклы-пикси, с носом-пуговкой и полными губами. На лбу красуются созвездия прыщей.

— Простите, — говорит она, задыхаясь. — На французском задержали и…

Я вздыхаю достаточно громко, чтобы прервать ее слова.

— Арианна, это Сидни Шоу. Сидни, это Арианна Торрес. Я думаю, что занятия в малой группе действительно помогут… раскрыться.

— А где остальные участники? — спрашиваю я.

Доктор Янг нахмурил брови.

— Возможно, в будущем к нам присоединятся еще несколько учеников. Однако сейчас мы начнем с вас двоих. Всем будет полезно немного выйти из своей зоны комфорта. Почему бы вам не представиться? Сидни?

— Ну, как только что сказал добрый док, меня зовут Сидни. Я оказалась здесь потому, что убила трех кошек и выпила их кровь.

Арианна недоуменно поднимает брови.

— Ладно, пять кошек. И две собаки. Но я не пила кровь собак. Вкус прикольный.

Арианна закидывает правую ногу на левую и разглаживает складки на брюках. Она смотрит на доктора Янга.

Доктор Янг прочищает горло и рисует круги пальцами под подбородком.

— Давайте начнем с Арианны. Может быть, на ее примере Сидни увидит, как это делается, и будет больше готова к сотрудничеству.

Арианна сидит прямо, ее маленькие, похожие на птичьи руки сложены на коленях.

— Я секретарь выпускного класса. Я в списке отличников. Я в группе…

Я фыркнула.

— Продолжай, продолжай, пожалуйста. Я большая фанатка групп.

— Я играю на флейте. Первый номер. Я живу на Бродвью, это через мост. О, и поскольку все всегда спрашивают, мои родители колумбийцы, но они оба почти всю жизнь прожили в Штатах. Они никогда не учили меня испанскому, так что не просите меня помочь с домашним заданием. А глаза у меня от природы такого цвета, а не от контактных линз.

Я уставилась на доктора Янга, пытаясь передать в его мозг свое отвращение и возмущение. Неужели он не видит, насколько это ужасно? Это ужасная, кошмарная идея.

— Как считаешь, ты могла бы рассказать о том, почему ты здесь? — спрашивает ее доктор Янг.

— О, пожалуйста, давай, — предлагаю я. — Так хочу услышать, какие ужасные злодеяния тебе пришлось пережить, чтобы заслужить место в этой эксклюзивной терапевтической группе.

Арианна приглаживает волосы обеими руками. Она такая худая, что из-под ее тонкой кожи, кажется, торчат кости.

— Я просыпаюсь по утрам и чувствую грусть, как будто меня тянет вниз какой-то тяжелый груз.

— И почему же? — задает вопрос доктор Янг своим голосом мозгоправа.

— Я не знаю. — Она грызет ногти. Я вижу отсюда, что ее ногти на обеих руках обкусаны до крови. Кожа вокруг ногтевого ложа красная и неровная.

— Ну, поэтому мы здесь. Чтобы вместе разобраться. — Доктор Янг бросает на меня один из своих взглядов. — Ты уже готова к разговору, Сидни?

— Я говорю с тех пор, как пришла сюда.

Доктор Янг хмурится на меня. Я смотрю на него в ответ. Он притащил меня сюда. Я никогда не подписывалась на это и не соглашалась делать ничего, кроме как приходить. Кроме того, каждый раз, когда я смотрю на Арианну, вижу Жасмин. Я вижу все, что потеряла. Мое сердце сжимается. Я не хочу быть здесь. Я не хочу думать ни о чем из этого.

— Когда мне было три года, родители отдали меня в цирк. Там меня заставляли стоять на голове по шесть часов каждый день и притворяться, что я мутант.

Арианна выглядит так, будто только что проглотила что-то неприятное. Доктор Янг только вздыхает.

— Групповые занятия не дадут результата, если мы не будем сотрудничать и честно говорить друг с другом.

Знакомое раздражение нарастает внутри меня, ревущее, выходящее из-под контроля чувство, которое смывает все остальное.

— Включает ли это «мы» вас? Все ли вы нам рассказали о себе? Вы играете в группе? А кошек едите?

Доктор Янг хмурится.

— Нет и нет. Сидни, ты готова стать полезным членом этой группы?

— Конечно, нет. Я ни за что не расскажу ничего этой мисс Королеве Красоты. Думала, весь смысл в том, чтобы поместить меня к таким же несчастным ученикам, как я сама.

— Она такая же, как ты.

— Нет, она избалованная богачка, у которой слишком много свободного времени.

— Я возмущена этим заявлением. — Голос Арианны звучит тихо. — Ты во многом заблуждаешься. Но понимаю, у тебя большие проблемы с гневом, и то, что ты рушишь других людей, вероятно, помогает тебе чувствовать себя лучше.

Я уже даже не чувствую боли. Только злюсь.

— Проблемы с гневом? — Я наклоняюсь вперед, моя верхняя губа кривится. — Ты что, начинающий фрейдист? Притворяешься психически ненормальной, чтобы изучать психов, как животных в зоопарке?

— Нет, конечно, нет. Просто пытаюсь сказать, что, кажется, я понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь, — оборвала я ее. — Даже не пытайся.

Доктор Янг прочищает горло.

— Я думаю, первое правило, которое нам здесь необходимо, — это уважение. Каждый имеет право говорить то, что хочет сказать, и другой человек должен уважать это, даже если он не согласен со сказанным. Сидни, ты идешь по очень тонкой грани. Я не думаю, что тебе хочется быть исключенной из этой группы, верно?

Мой рот сжался. Он держит меня на крючке, и знает это. Я не могу быть исключена. Я должна находиться здесь, независимо от того, насколько сильно презираю весь этот балаган. У меня нет выбора. Больно говорить это.

— Нет.

— Хорошо, тогда. Почему бы тебе не сказать нам настоящую причину, из-за которой ты здесь?

— У меня «проблемы с гневом». Я склонна причинять боль людям, которые выводят меня из себя.

— Тогда почему мы вместе в этой группе? — Арианна нахмурилась на доктора Янг. — Разве ее проблема не связана с моей?

— Не совсем. Сидни?

Док собирается заставить меня это произнести. Я ненавижу его еще больше, чем обычно. Неважно, что все уже знают, благодаря Жасмин Коул. Неважно, что это нацарапано на стене туалета спортзала, вместе с несколькими другими изречениями. Я не хочу ничего ей выдавать. Но они оба смотрят на меня. Он не выпустит меня из этой вызывающей клаустрофобию комнаты, пока я не скажу.

— Я режу себя. Я вампир. Мне нужно как-то добывать кровь. Кусать людей в наши дни не принято.

— Я тоже так делаю. Режу себя.

Мой желудок скручивается в тугой узел. Почему эти идеальные девушки ведут себя так, будто у них есть какие-то проблемы, кроме поиска парня или неудачных причесок? Меня тошнит от этого. Мне хочется ударить Арианну по ее идеальному носу. Это создаст ей некоторые проблемы.

— Поздравляю. Хочешь приз? Мы вручаем награды «самой трагически неуравновешенной» участнице группы.

Арианна выглядит потрясенной, как будто она еще более отчаянно хочет сбежать, чем я.

— Я понимаю, потребуется время, чтобы открыться, но верю, что это произойдет, если постараться, — говорит доктор Янг. — Вот почему мы будем продолжать встречаться и обсуждать наши проблемы. Каждая из вас обладает силой для исцеления себя и друг друга. Я буду вашим посредником, но настоящая работа зависит от вас. Что касается тебя, Сидни, мое терпение не безгранично. Помни об этом.

— Как скажете.

Он продолжает, а я просто смотрю, как тикают минутные стрелки на часах на стене.

— Разве еще не пора идти?

Доктор Янг смотрит на часы. Он встает и отряхивает штанины.

— Да. Думаю, на сегодня мы прервемся. Не забудьте вернуться в следующий вторник, в то же время, в этот же свободный класс. — Он бросает на меня острый взгляд. — Я жду вас обеих здесь.

Я выхожу из класса и уже почти дошла до своего шкафчика, как прозвенел звонок. Мой желудок урчит, напоминая, что я пропустила завтрак. Каждое утро, собирая мальчиков к автобусу, я не оставляю себе времени ни на что, кроме батончика мюсли по дороге.

Я забегаю в кафетерий, чтобы взять в автомате пакетик «Reese's Pieces». Я почти всегда беру «Reese's Pieces» или упаковку тарталеток с арахисовым маслом для перекуса или обеда. Я хожу на речку, в школьную библиотеку или сижу в машине, чтобы поесть. Это дешевле, чем покупать обед в кафетерии, и это избавляет меня от необходимости проводить со всеми этими придурками еще одну лишнюю минуту.

Следующим у меня урок классической литературы с мисс Пьер, единственный хоть сколько-нибудь интересный предмет в школе Брокуотер. Из ее класса едва видна река, поэтому я не стараюсь садиться у окон.

Мисс Пьер любит проводить дискуссии в классе. Она хочет, чтобы мы говорили о расах, классах, сексизме, империализме, жадности и других темах, что может выжать из всех книг, написанных белыми авторами-мужчинами, через которые мы должны продираться в средней школе. Хотя, на самом деле, мне нравится Шекспир. Читая его приходится сосредоточиться; предложения похожи на головоломки. Чтобы понять истинный смысл, нужно потрудиться.

— Доброе утро, класс, — приветствует нас мисс Пьер с порога. Ей всего за сорок, ее светло-коричневая кожа еще не обветрилась, но волосы полностью посеребрены. Она оставляет их естественными и вьющимися до подбородка, что придает ей легкую утонченность. — Сегодня с нами новый ученик.

Все оглядываются в поисках новенького, но, кажется, уставились на меня. Нет, они смотрят немного наискосок. Новый ученик сидит прямо слева от меня. Он азиат, с копной черных волос, торчащих вверх по всей голове, как будто парень выкатился из постели, не потрудившись взглянуть в зеркало. На нем оранжево-черная клетчатая рубашка, застегнутая до воротника, как если бы он готовился к Хэллоуину. Его кожа оливкового оттенка покрыта болезненными кистозными прыщами. Он улыбается и слегка машет рукой. Кто-то хихикает.

Мисс Пьер достаточно мудра, чтобы не ставить его в неловкое положение, заставляя говорить что-либо.

— Пожалуйста, постарайтесь оказать ему помощь, чтобы он чувствовал себя желанным гостем сегодня. А теперь давайте продолжим. В третьем акте, сцены с четвертой по пятую, которые вы должны были прочитать вчера вечером, Шекспир бросает нам вызов идеей безумия. Лир впадает в безумие, бродя по пустоши во время бури. Я бы хотела уделить некоторое время обсуждению причины безумия Лира. Есть ли цель в безумии? Как Шекспир использует его, чтобы подстегнуть изменения в своих персонажах?

Пока мисс Пьер говорит, новый парень поворачивается ко мне и протягивает руку.

— Я Лукас Кусума.

Я игнорирую его руку.

— Лукас Кусума, как Илай Кусума?

— Он мой двоюродный брат. Я живу с ним некоторое время. Понимаю, не слишком большое семейное сходство, верно?

Я просто смотрю на него.

— Наши папы — индонезийцы. Моя мама — американка китайского происхождения, а мама Илайя — из Аргентины. Он пошел в нее. — Лукас пожимает плечами. — Люди все время спрашивают, почему мы не похожи.

Он родственник Илайя Кусумы, бойфренда Марго Хантер, подружки Жасмин Коул. Это все, что мне нужно знать.

Рука Лукаса все еще висит в воздухе между нами.

— А ты?

— Это не было приглашением к разговору. — Я открываю книгу и смотрю вперед.

— Но как тебя зовут? — шепчет он, как будто я только что его не отшила.

Другие ученики все еще крутятся на своих местах, глядя на его лицо, на белые угри, наполненные гноем, и красные, зараженные бугорки, их рты искажены отвращением и презрением. Нить красного гнева завязывается в моем животе. Ну и что? Почему они осуждают и ненавидят всех, кто хоть немного отличается от них? Они все такие недалекие, мерзкие и ужасные. Я презираю каждого из них. Сейчас я презираю Лукаса так же сильно, но это не имеет ничего общего с состоянием его кожи.

У меня нет никакого желания с кем-то разговаривать. Все это знают, и они практически оставили меня в покое, за исключением Отряда Стерв. Особенно мне не хочется разговаривать с Кусумой. Никогда.

— Пссст, — шипит он.

— Отвали.

— Просто скажи мне свое имя.

— Ты отравляешь мой воздух своим присутствием. Исчезни.

Лукас пожимает плечами, уголок его рта приподнимается.

— Кто-то — угрюмая обезьяна.

— И что это должно означать?

— Сидни Шоу, есть ли что-то, чем ты хотела бы поделиться с классом? — Мисс Пьер смотрит на меня из передней части класса.

Моя шея пылает от жара. Я прочищаю горло.

— Нет, мэм.

Весь остаток урока я сижу на своем месте, уставившись прямо перед собой. Я едва слышу слова. Наконец, звенит звонок.

— Увидимся позже, Сидни Шоу. — Лукас одаривает меня однобокой ухмылкой. Я не знаю, чему он так радуется, или почему заинтересован в разговоре со мной. Это чертовски нервирует.

Глава 6

Следующий день практически повторяет предыдущий. На классической литературе Лукас Кусума снова пытается поговорить со мной. На этот раз я даже не отвечаю. Смотрю прямо перед собой, делая вид, что увлечена дискуссией в классе.

На половине урока он передает мне записку. Буквально бумажную записку, как будто мы в средней школе. Когда он наклоняется ближе, я улавливаю запах мятной жвачки и небольшой избыток парфюма, который имеет лесной, густой аромат, напоминающий мне о деревьях вдоль берега реки — дубе и клене, сосне и иве. Я комкаю записку и бросаю ее на пол, не глядя на него. Лукас пытается снова, и я сталкиваю маленькую сложенную бумажку со стола предплечьем. Что такое с этим парнем, который не понимает намеков?

Когда звенит звонок, я хватаю свои вещи и быстро выхожу из класса.

— Эй, Сидни! — Я узнаю его голос позади себя, но продолжаю идти.

Направляюсь в кафетерий, чтобы взять пакет с «Reese's Pieces». Я только что вскрыла пакет и закинула горсть в рот, когда вижу Жасмин, Марго и их отряд, идущих по коридору прямо ко мне. Арианна с ними, но не впереди, а немного сбоку. У них у всех в руках украшенные айфоны, они пишут СМС, одновременно болтая и идя. Им не нужно беспокоиться о том, что они с кем-то столкнутся, толпа сама расступается перед ними.

Арианна видит меня первой. Она слегка качает головой. Но уже слишком поздно. Сильно накрашенное лицо Жасмин искажается в усмешке.

— Как ты вообще еще здесь? Я думала, они уже заперли тебя в клетке.

Мое сердце гулко стучит в животе. Я поднимаю подбородок.

— Не повезло.

Она оглядывает меня с ног до головы.

— Отличный наряд. Похоже, что кто-то тебя в него нарядил и забыл сказать, когда. Тебе вообще надоест есть?

Я отправляю горсть конфет в рот и громко жую.

— Не-а. Может, и тебе когда-нибудь надоест быть жирным куском человеческого мусора? Возможно, если бы ты съела немного своей косметики, то стала бы красивой внутри.

— Ты такая сука.

— Видишь? Ты только что подтвердила мою гипотезу.

Марго кладет свои наманикюренные пальцы на руку Жасмин.

— Просто продолжай идти.

Когда я прохожу мимо них, Марго пинает меня по лодыжке одним из своих шипованных трехдюймовых каблуков. Я тяжело падаю, приземляясь на руки и колени. Оставшиеся конфеты «Reese's Pieces» рассыпаются по полу.

Несколько человек смеются.

— Упс. — В голосе Марго звучит приторная сладость. — Удивительно, как некоторые люди доживают до конца дня.

Мой разум вспыхивает красным. Они хотят драки? Я устрою им драку. Посмотрим, насколько они высокомерны со сломанными носами и подбитыми глазами на их идеальных лицах.

Прежде чем я успеваю подняться, кто-то хватает меня за руку и поднимает на ноги. Лукас. Он так близко, что я вижу блеск масла на его лбу. Я вздрагиваю и пытаюсь стряхнуть его руку, но он крепко держит меня.

— Не надо, — просит он низким голосом. — Оно того не стоит.

— Она того не стоит. — Марго отбрасывает волосы на плечо.

Жасмин щурит глаза.

— Не трать на нее свое дыхание. Она просто жирная уродина. Ничтожество.

Лукас крепче сжимает мою руку, как будто точно знает, что я собираюсь сделать. Его пальцы сильные и теплые. Я чувствую его тепло через ладонь. Он прав. Я не могу. Я не могу позволить себе действовать. Я не могу быть изгнанной. Я заставляю себя глубоко дышать, раз, два, три раза. И этого достаточно. Красное пятно перед глазами медленно исчезает.

Марго и Жасмин вышагивают по коридору. Учащиеся расступаются и двигаются вокруг нас, либо полностью игнорируя, либо бросая на нас презрительные взгляды. Хлопают шкафчики, и толпа шагов направляется в класс, в обеденный зал или к входной двери.

Я выдергиваю руку. По-прежнему ощущаю отпечаток его руки. Я ожидаю увидеть след, но его нет.

Мои щеки покраснели. Мне ненавистно, что Лукас видел, как они одержали надо мной верх. Ненавижу, что он — или кто бы то ни было — видел меня на коленях, поверженной. Стыд и унижение жгут меня.

— Не трогай меня. Никогда. Какую часть фразы «оставь меня в покое» ты не понимаешь?

Лукас снова улыбается этой ужасной однобокой ухмылкой.

— Пойдем со мной на обед.

Мой желудок сжимается. Невозможно. Ни за что. Никак. Я понятия не имею, чего он от меня хочет, но не настолько глупа, чтобы поддаться на его игру. По идее, он член «Отряда сучек». Это все, что мне нужно знать.

— Вероятность подобного так же мала, как снежная буря в июле.

— Ну, это же Мичиган. Разве это место не славится своей темпераментной погодой?

— Я ухожу. Не смей за мной идти. — Я поворачиваюсь на каблуках и направляюсь в другую сторону, к выходу.

Забегаю в туалет, пока меня никто не заметил. Прислонившись к раковине, я не смотрю в зеркало. Я не хочу смотреть.

Через минуту дверь в туалет открывается. Входит Жасмин Коул, все еще сосредоточенная на своем телефоне.

Мой желудок сжимается.

— Ты следишь за мной? У тебя какая-то странная одержимость слушать, как я писаю?

Удивление промелькнуло на ее лице, прежде чем она изобразила усмешку.

— Нет, черт возьми. — Жасмин достает тюбик помады из кармана своих фиолетовых обтягивающих брюк и смотрит на себя в зеркало. Она щурит глаза. — Ты на самом деле нечто невообразимое, знаешь это?

Внутри меня открывается трещина. Болезненные воспоминания вонзаются в мой мозг, как щепки. Жасмин с ее громким, звонким смехом и постоянной болтовней, которая почти заполнила все пустые места внутри меня. У нее получалось заставить меня чувствовать себя нормальной только силой своей буйной воли. Я помню то лето после восьмого класса, когда почти каждый день ездила к ней домой на велосипеде. Всего в миле от моего дома, а ее аккуратный, усаженный деревьями район казался другой планетой. В ее доме всегда было чисто и светло. Как будто переносишься в фильм со счастливым концом, где ее мама готовила нам хрустящие бутерброды с огурцами. А мы нежились в бассейне, пока не обгорали на солнце, или валялись на ее кровати, я делала наброски в блокноте, а она сосредоточенно накалывала крылья бабочки.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она, глядя на меня в отражение зеркала.

— Я могу спросить у тебя то же самое. Это ты спустила на меня свою шавку.

Она закатывает глаза.

— Что? Ты имеешь в виду Марго? Ты сама навлекла это на себя. Думаешь, никому не будет дела, если ты ударишь невинного шестиклассника?

— Невинного? Что ты куришь? Ты же всегда его ненавидела.

По лицу Жасмин пробегает что-то похожее на недоумение. Она как будто совсем забыла, что я когда-то знала все ее секреты. Жасмин прочищает горло.

— Неважно. Дело даже не в этом.

Она наносит свежий слой малиновой помады и поджимает губы. Я ищу что-нибудь, что могу узнать, какую-то ее часть, которая сохранилась с прежних времен. У нее те же тонкие, ровные брови, вмятина в центре носа, оставшаяся после несчастного случая на физкультуре в пятом классе, те же прищуренные зеленые глаза.

— Что с тобой случилось?

Она выпрямляется.

— Со мной ничего не случилось. Алло? Люди меняются.

Я хочу верить, что это Марго украла ее у меня. Хотя на самом деле мы уже отдалялись друг от друга тем летом после восьмого класса. Жасмин не понимала, почему я перестала смеяться. Почему начала вдыхать еду, как воздух, все больше и больше, столько, сколько могла запихнуть в свой раздутый живот. Почему мне нужна жировая броня для защиты. Больше всего она не понимала, почему я режу себя.

Я помню выражение ее лица, когда впервые рискнула показать ей себя. Мы лежали в шезлонгах у ее бассейна. Мои руки дрожали, когда я поднимала край плавательных шорт. Мне хотелось, чтобы она увидела меня. Мне необходимо было показать ей, что происходит внутри меня, что мои нервы разлетаются на осколки. Но я не могла произнести ни слова. Могла только показать ей, отчаянно желая, чтобы она поняла. Надеясь, что Жасмин увидит, как боль, которую я писала на своей коже, это только вершина, только начало темного ужаса, не подающегося описанию.

На ее лице, когда она увидела мои ноги, застыла смесь замешательства, шока и отвращения. Она вскочила на ноги, как будто я превратилась в таракана.

— Мама хочет, чтобы я закончила кое-какие дела, — только и сказала она, заворачиваясь в шафрановое полотенце. Больше мы никогда об этом не говорили. Тогда меня в последний раз пригласили к ней домой. Несколько месяцев мы почти не разговаривали. К Рождеству мы стали чужими.

Я моргаю от воспоминаний с горячими, жалящими глаза слезами.

— Мы обе изменились.

Она смотрит на меня в зеркало, как будто тоже вспоминает.

— Да, наверное, да.

— Это не обязательно должно быть так.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Твой брат издевался над Аароном, — объясняю я, мой голос дрожит. — Вот почему я это сделала. Помнишь Аарона? Маленького чумазого мальчишку, который все время ел мелки? Сейчас ему восемь.

Она моргает.

— Это ничего не меняет.

— Джексон поставил ему фингал под глазом.

Жасмин поправляет свой кремовый свитер на плечах.

— Мне все равно, ясно? Это не моя проблема.

Я вздрагиваю.

— Просто скажи своей шавке, чтобы оставила меня в покое.

— Если ты не заметила, Марго делает то, что хочет.

— Поверь мне, я заметила. Ты должна быть осторожна. Сближаться с ней — все равно что обниматься с гремучей змеей.

— Она не так уж плоха. — Но при этих словах ее взгляд скользит по зеркалу.

— Да, точно. Если ты так думаешь, то действительно идиотка. Каждый имеет право порой быть глупым, но ты злоупотребляешь этой привилегией.

Что-то меняется в лице Жасмин, как будто закрывается дверь.

— Мне почти жаль тебя. Почти. Ты чуть не сломала нос Джексону. Моя мама плакала. Ты просто… ты психопатка, урод. Ты заслуживаешь всего, что с тобой происходит. — Она поворачивается и выбегает из туалета.

Я стою там, звук биения моего сердца отражается от кафельных стен. Боль прожигает меня насквозь. Я хочу оцепенеть, хочу, чтобы мое сердце было высечено из камня. Вместо этого я чувствую себя так, будто кто-то прижал зажженную сигарету к моей коже.

Глава 7

На уроке государственного управления я сижу сзади, на месте, расположенном ближе всего к окнам. Реку не видно сквозь деревья, пока в ноябре не опадут листья. Несколько красных кленов начинают уже окрашиваться, их листья становятся красновато-розовыми.

— Готовясь к тесту в пятницу, давайте подумаем о наших экономических отношениях с иностранными государствами, включая НАФТА, тарифы, иностранную помощь и санкции, — говорит мистер Кросс. Это древний мужчина лет шестидесяти, который подстригает три оставшиеся пряди волос над блестящей кожей головы, все еще носит на работу костюм-тройку и должен был уйти на пенсию пять лет назад. Он буквально просто читает по учебнику, и его хрипловатый монотонный голос вводит половину класса в ступор после обеда. Некоторые играют в «Кэнди Краш» на своих телефонах под партами. Другие просто дремлют, положив голову на сложенные руки.

— Надеюсь, вы уже отметили дату в своем учебном плане, но наша совместная работа по анализу проблемы на десяти страницах должна быть выполнена всего через несколько недель, друзья. — Он всегда говорит «мы» и «нас», как будто не освобожден от кучи домашней работы, которую раздает.

— Но у меня контрольная по химии! — стонет кто-то.

Мистер Кросс игнорирует жалобы и продолжает.

Я рисую на последней странице тетради. Набрасываю серебристо-голубую бабочку, формирую ее усики, завиток хоботка, сложенные в виде богомола сегментированные лапки. Затем грудную клетку, брюшко и крылья, разветвленные жилки, прозрачные мембраны, покрытые крошечными плоскими чешуйками. Хотя у меня нет цветных карандашей, я представляю себе сияющий, пудрово-синий цвет ее крыльев. Я затемняю черный контур по внешнему краю передних и задних крыльев. Темные участки штрихую карандашом, нажимая все сильнее и сильнее, пока бумага не рвется.

— Я понимаю, что не все еще выбрали себе партнера, — продолжает мистер Кросс. — Было бы хорошо, если бы мы сделали это побыстрее. У нас ровно двадцать четыре ученика, и у меня на столе лежит тот же лист регистрации, что и на прошлой неделе. Запишитесь до того, как уйдете сегодня из класса, или я буду вынужден снизить оценку на десять процентов.

Все стонут. Уровень шума быстро достигает заунывного рева, когда народ разбивается на пары. Три четверти класса находят себе партнера за пять секунд. Они хватают свои рюкзаки и тетради и выбегают из класса, крича, смеясь и толкая друг друга. Я еще больше сутулюсь на своем месте. Я ни за что не буду сотрудничать ни с одним из этих придурков. И тот факт, что у меня нет выбора, заставляет меня скрежетать зубами и представлять, как я все разрушаю. Бензопила на столе мистера Кросса стала бы хорошим началом. Я вырываю рисунок из тетради. И уже собираюсь скомкать его и выбросить в мусорное ведро, когда тень падает на мой стол.

— На самом деле получилось очень хорошо. — Арианна Торрес прижимает учебник к груди и настороженно смотрит на меня. — Типа, как у профессионального художника.

— Ты удивлена? Ожидала увидеть фигурки из палочек от уродца из трейлерного мусора? Или, может быть, наброски отрезанных частей тела, ножевых ранений и других жутких материалов?

— О, неважно. — Она начинает уходить. Останавливается. Разворачивается обратно. Пожевывает нижнюю губу, словно хочет что-то сказать.

— Выкладывай.

— Тебе нужен партнер?

Я смотрю на нее и вижу Жасмин. Вспоминаю четыре года одиночества, такого глубокого, что оно словно постоянная, дикая боль в груди. Я не могу позволить себе чувствовать эту боль. В какую бы игру ни играла эта особа, я не собираюсь на нее поддаваться. Не в этот раз. И никогда больше. Во мне нет места для еще одной душевной боли.

— Мне ничего не нужно.

— Но у тебя есть партнер?

— А ты как думаешь?

Арианна тяжело вздыхает. К этому времени класс опустел, за исключением мистера Кросса, сидящего за своим столом.

— Послушай. Это не операция на открытом сердце. Моя подруга Лин-Мэй просила меня, но я отказалась.

Я вскидываю голову. Она пожалела меня, вот и все. Она занимается благотворительностью, чтобы получить больше звезд на свою корону, или что-то в этом роде. Это последнее, что мне нужно.

— Я не объект твоей жалости.

— Знаю. Конечно, нет. Я думала… — Она хмурится, и я могу сказать, что Арианна уже сожалеет о том, что пытается сделать. — Но тебе нужен партнер.

— Послушай, у меня нет ни времени, ни карандашей, чтобы объяснить тебе это. Я не хочу быть твоим партнером. Ни в чем. Никогда.

Она вздрагивает.

— Ну, теперь уже слишком поздно. Мы единственные, кто остался.

Я сминаю свой рисунок в шар и запихиваю его в рюкзак. И снова у меня нет выбора.

— Как скажешь. Мне все равно.

— Это «да»?

— Просто подпиши этот чертов лист. — Я забираю свой рюкзак и убегаю так быстро, как только могу.

Глава 8

После школы я отправляюсь на смену в «Bill's Bar and Grill». «Bill's» — это небольшой ресторан из красного кирпича недалеко от главной магистрали города. В нем около двух десятков столиков и кабинок оранжевого цвета с изодранной обивкой. Внутренние стены выложены кирпичом и украшены парой сотен старых номерных знаков и черно-белыми фотографиями Мэрилин Монро, Джеймса Брауна, Элвиса, Джеймса Дина, Нэта Кинга Коула и Рэя Чарльза в рамках.

— Привет, Билл, — говорю я, проходя в кухонную зону. Здесь есть гриль, жаровня, разделочный стол и раковины из нержавеющей стали. Потрескавшийся плиточный пол и заляпанные столы видали лучшие времена.

— Как дела, малышка? — Билл Бовэ, владелец и управляющий, переворачивает гамбургеры на гриле и одновременно шинкует красный перец на разделочной доске. Билл учился в университете вместе с Фрэнком в 90-х годах, оба получали футбольные стипендии. Фрэнк — высокий, худой, быстрый, с сильными руками — играл на позиции ресивера. Билл был полузащитником. Они оба вернулись домой со второго курса. Фрэнк потерял стипендию из-за плохих оценок. Билл порвал связки во время игры. Он немного прихрамывает, но все еще выглядит как полузащитник — большой и крепкий, толстошеий, с огромными ручищами.

— Все то же старое дерьмо, — отвечаю я, завязывая фартук. — Как дневная публика?

— Тихо, — говорит Билл со вздохом. Он гаитянин, с кустистой бородой и длинными дредами, убранными назад, чтобы они не мешали ему работать.

По выходным здесь толпятся местные жители, но в будни до шести обычно тихо. Билл никогда не ставит меня на выходные и не дает мне лучшие часы. Он знает, что потеряет клиентов. Когда я работала официанткой, то, бывало, кричала на грубиянов, специально проливала их напитки или задерживала заказы. Это не принесло ничего хорошего ни клиентам, ни Биллу, так что теперь я обслуживаю столики. Работа неприятная: собирать грязные тарелки и посуду, выгребать недоеденные объедки в промышленные мусорные баки, оттирать жирные, липкие столы. Еще я доливаю напитки и иногда разношу посуду клиентам, если официантки заняты.

Сегодня спокойно, всего полдюжины клиентов. Я делаю свою работу, не разговаривая ни с кем, улыбаясь только тогда, когда это необходимо. Это занимает мои руки и мой разум. Когда работы мало, я проскальзываю в поварскую и краду из фритюрницы картошку фри или куриные крылышки без костей, пока никто не видит.

Запах еды просто ошеломляет. Он на моей коже, в моих волосах. Мне хочется съесть все, что попадется на глаза. Я хватаю горсть горячего картофеля фри и запихиваю его в рот, проглатывая в три глотка. Он обжигает меня.

Колокольчик над дверью звонит в передней. Хватаю бумажное полотенце для рук с раковины и вытираю жир с губ. Засунув блокнот с заказами в карман фартука, я выхожу.

Я напряглась. Это Лукас, новенький с растрепанными волосами и прыщами. Иногда сюда заглядывают ученики старшей школы Брокуотер, но в основном они тусуются в «Чили» или кафе-мороженом «У Делии», или ездят в рестораны на побережье в тридцати милях к западу. Илай Кусума никогда сюда не заходит. Так что же здесь делает Лукас?

Он садится в угловой кабинке, локти на столе, волосы на правой стороне головы взлохмачены и торчат в разные стороны, как будто Лукас только что проснулся после дневного сна. Он играет с чем-то в руках.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю я. Вопрос звучит резко.

Он поднимает на меня глаза, зачатки ухмылки искривляют его рот.

— Я пришел за едой и приятной атмосферой. Что ты здесь делаешь?

— Работаю. — Я скрещиваю руки на груди и смотрю на него.

— Я знаю.

Волоски на моих руках зашевелились. Что, черт возьми, не так с этим парнем?

— Ты преследуешь меня?

— Нет! Я же сказал, я здесь как клиент.

— Отлично. Тогда что тебе нужно?

— Что-нибудь выпить?

Я вздыхаю и закатываю глаза.

— Как скажешь. Хочешь шипучку?

— Что это?

Он играет со мной? Подстраивает мне какой-то трюк?

— Не будь тупым.

Лукас щурится на меня.

— Нет. Правда. Что такое шипучка?

— Эм, алло? Газированный напиток, полный сахара, от которого гниют зубы.

— О. В смысле содовая. Я возьму «Маунтин Дью».

— Прекрасно. Но это шипучка. Никто не называет ее содовой с 50-х годов. Мы больше не носим пышные юбки.

— Я из Флориды, из города под названием Бушнелл. Мы называем «Маунтин Дью», «Кока Колу» и все остальное содовой. — Он улыбается этой большой, однобокой улыбкой, которая делает его юным и искренним. Это почти очаровательно. А еще мне хочется его ударить.

Я пожимаю плечами.

— Рада за тебя.

— Но, если здесь это называют «шипучка», значит, так оно и есть. — Он потирает то, что держит в руках. Это серебряная зажигалка, украшенная розовым черепом со стразами.

— Не показывай ее в школе, а то тебя заклеймят как педика. Или еще хуже. Не то чтобы у меня были с этим проблемы, но некоторые люди, похоже, так считают. Просто предупреждаю тебя.

Он хмурит свои густые темные брови и смотрит на зажигалку.

— Принял к сведению. Это моей мамы.

— Конечно. Если тебе нравятся розовые блестки, то у тебя большие проблемы, чем я думала. Брианна примет твой заказ через минуту.

Я иду в подсобку, беру соломинку и высокий стакан, наполняю его в автомате для напитков и несу обратно к столику.

— Держи.

Лукас все еще смотрит на зажигалку. Он больше не улыбается.

— Мама дала мне ее перед моим отъездом. Она… она умирает. Четвертая стадия рака груди.

Вопреки себе, я чувствую укол сочувствия к нему.

— Жизнь — отстой.

— Вот почему мой отец отправил меня сюда. Дома толку от меня, как от козла молока.

Хорошая шутка, но я не говорю ему об этом. Просто заношу её в свой мозг на будущее.

Он прочищает горло. Потом кладет зажигалку на стол и смотрит вверх.

— Знаешь, скоро будет вечеринка, если точнее во вторую пятницу октября. Недалеко от Сильвер Бич. Ксавьер Джонс-Грей — ты его знаешь? Он в футбольной команде вместе с Илайем. У его бабушки и дедушки есть дом на пляже. На выходные они едут в Маскегон за антиквариатом или что-то в этом роде. Ксавьер устраивает грандиозную вечеринку с костром. Еда, пиво, все такое.

— Как скажешь, — повторяю я. Чего он хочет? Почему продолжает говорить со мной? У меня от этого зуд и дискомфорт. Мне уже надоел наш странный разговор.

— Так… ты хочешь пойти со мной?

Моя кровь холодеет. Я застываю.

— Что ты только что сказал?

— Я спросил, не хочешь ли ты пойти со мной. Типа на свидание. Или не на свидание. Неважно. Я гибкий.

Я пристально смотрю на Лукаса. Мое лицо пылает. Должно быть, это розыгрыш. Но его глаза кажутся такими искренними, такими серьезными. Какая-то маленькая часть меня шепчет, что если… Я отбрасываю эту мысль так же быстро, как она появляется в моей голове. Никто не приглашал меня на свидание почти четыре года. Во всяком случае, не по-настоящему. Я одиночка. Это то, как я живу, кто я есть. Мое сердце — камень. Так и должно быть.

— Нет, спасибо.

— Ладно, хорошо. Уверена, что не хочешь подумать еще раз? Я отличная компания, обещаю.

— Что ты себе выдумал? Тебе нужно остановиться. Не путай меня с кем-то, кому не все равно. — Я заставляю себя уйти, прежде чем Лукас успевает отреагировать.

Пожилая пара уходит, и я хватаю свой поднос, чтобы освободить их столик. Место немноголюдное, но достаточно оживленное, чтобы я могла избежать Лукаса. Тем не менее я чувствую его взгляд на себе, пока работаю. Я чуть не разбиваю тарелку, когда отправляю грязную посуду в раковину. Я бросаю туда скомканные салфетки и недопитые чашки. Мой взгляд затуманивается. Другой рукой я протираю глаза основанием ладони. В любом случае это обман, он притворяется, что хорошо ко мне относится. Наверное, Марго и Жасмин что-то придумали. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Так будет лучше.

Уже почти пять часов вечера, когда Лукас наконец уходит. Я освобождаю его столик. Он съел весь заказанный им бургер с грибами, и на столе нет ни крошек, ни мусора. Под его пустой чашкой лежит десятка. Я отдаю все официантке, Брианне. Может, мне и нужны деньги, но не нужна его жалость. Или его жалкие щенячьи повадки.

Его столик — последний. Наконец, я могу уйти.

— Как твоя мама, малышка? — спрашивает Билл, пока я снимаю свой грязный фартук.

Он всегда называет меня «малышка», никогда по имени. Билл стоит у разделочного стола из нержавеющей стали, нарезает салат, помидоры и лук для куриного салата «Фиеста».

— Нормально, — отвечаю я, как и каждый раз. Никому на самом деле неинтересно.

— Давно ее не видел.

Я пожимаю плечами.

— Как Фрэнк? Его я тоже давно не встречал.

Когда Фрэнк дома, он всегда собирается с Биллом и его собутыльниками каждые выходные, чтобы поиграть в покер, напиться и вспомнить дни славы. Обычно он уезжает раз в месяц или два на пару недель, на случайную работу, краткосрочные подработки на заводе или просто, чтобы вырваться из плена.

— Он скоро появится, я уверена.

Билл делает паузу и поворачивается ко мне. В его темных глазах появляется озабоченность, которую он иногда проявляет.

— А как ты сама, малышка? Дома все в порядке?

Мое тело напрягается.

— Супер.

Он продолжает смотреть на меня, его нож наполовину поднят над разделочной доской.

— Ты уверена?

Я облизываю губы. Никогда не знаю, что сказать, когда он так себя ведет, но не похоже, что Билл действительно хочет знать. Он дружит с Фрэнком. Даже если я расскажу ему все, он просто примет сторону Фрэнка.

— Все фантастично. Потрясающе.

— Ладно. Всего хорошего, малышка.

Я киваю, вешаю фартук и беру ключи.

Помятая пятнадцатилетняя «Камри», на которой я езжу, принадлежит маме, но когда у нее случаются приступы депрессии, она не выходит из дома. В общем, машина моя. Двигатель издает хриплый, хрюкающий звук, прежде чем завестись, но он все равно работает.

Мы живем всего в миле или около того от города, но аккуратные кварталы быстро уступают место фермам, яблоневым садам и старым, обветшалым домам, спрятанным в полях и лесах вдоль неухоженных грунтовых и гравийных дорог. Дома на моей дороге — это бетонные коробки или трейлеры с покосившимися крыльцами и пожухлыми газонами.

Наш трейлер находится в четверти мили вниз по дороге. Он стоит на двух акрах, за соседскими кукурузными полями. Он двухсекционный, и раньше был вполне приличным, до того, как все пошло прахом. Мама сажала в оконные ящики свежие розовые герани и изящные белые и фиолетовые петунии. Она посадила плющ, и лианы вьются по обеим сторонам столбов крыльца и тянутся вдоль крыши. Она попросила Фрэнка прикрепить васильково-синие ставни, и некоторое время каждый год красила их по-новому.

Но тем летом четыре года назад все изменилось. Ее пьянство стало еще хуже. Она стала впадать в ступор все чаще и чаще. Она не выбиралась из дома и почти не выходила из своей спальни. Она начала забывать, как быть Ма. Раньше, даже когда Фрэнк пил и дрался, все было плохо недолго. А теперь плохо всегда. Теперь белый сайдинг потускнел и покрылся плесенью. Деревянные ставни облупились. Цветы погибли. На второй ступеньке крыльца сломана доска. Но плющ все еще там, зеленый, полный и постоянно растущий, протягивая свои усики вдоль крыльца. Надеюсь, когда-нибудь он захватит весь трейлер.

Я въезжаю на заросшую сорняками подъездную дорожку.

И чувствую это, как перемену погоды, как колебание течения, оповещающее рыбу о приближении акулы. Это его черный грузовик, заляпанный грязью, с наклейкой на бампере в виде силуэта обнаженной женщины и стальными шарами, свисающими со сцепного устройства. Он здесь.

Фрэнк дома.

Глава 9

Я вцепилась пальцами в руль до побеления костяшек. Подумала о том, чтобы свернуть с подъездной дорожки и поехать куда-нибудь еще, — куда угодно, но некуда. Вдалеке грохочет гром. Воздух пахнет озоном и вот-вот разразится гроза.

Я открываю входную дверь, ноги как свинец, сердце колотится в горле.

Он сидит за кухонным столом с мальчиками. Купил им наборы моделей автомобилей, и кухонный стол завален газетами, клеем и кусочками миниатюрных машинок. Аарон стоит на коленях на стуле, поставив локти на стол, его пухлое лицо светлое и счастливое. Фрэнки сидит по другую сторону от Аарона, его глаза прищурены, а лицо напряжено, когда он тщательно наносит клей на боковое зеркало.

Фрэнк смотрит вверх, его загорелая кожа морщится вокруг рта, когда он улыбается.

— Сидни! Моя блудная дочь. Я бы обнял тебя, но сейчас немного испачкан. — Он поднимает руки и шевелит пальцами, на которые попал клей. Он вытирает одну руку о руку Аарона, и Аарон хихикает.

— Фу, гадость, папа!

— Не беспокойся, — говорю я. Мысль о его руках на мне заставляет содрогнуться. Я кручу свои кольца на пальцах, стараясь, чтобы руки не дрожали.

Глаза Фрэнка затуманиваются, но только на мгновение.

— Тогда позже. — Он переключается на Аарона, помогая ему приклеить крыло.

— Где мама?

— Она на кухне. Готовит ужин. Разве ты не чувствуешь запах?

Теперь чувствую. Курица с подливкой. На плите стоит кастрюля с рисом.

— Значит, у нее хороший день?

— Каждый день, когда папочка дома — отличный, правда, парни?

Мальчишки с нетерпением кивают. Они надеются, что так и будет. Я молюсь, чтобы так и было, ведь нас ничто не спасет, если окажется иначе.

— Вот так. — Фрэнк направляет руки Аарона, когда они приклеивают крыло к задней части маленькой металлической машины.

Я просто стою там. Буря эмоций бурлит в моей груди. Фрэнк — красивый мужчина, его блестящие волосы откинуты назад со лба, такие темные, почти иссиня-черные, как у меня. Его глаза похожи на мои: цвет голубого пламени.

— Присаживайся, детка. Сейчас время семьи. — Фрэнк жестом указывает на стул рядом с собой, его тело худощавое и сильное, каждое движение грациозно, и напоминает о временах, когда он был звездой команды «Дикие коты» Брокуотера.

Я чувствую непроизвольную тягу, желание угодить этому красивому, харизматичному мужчине, ставшему моим отцом. Если я просто сяду и наклею на лицо улыбку, тогда все будет по-настоящему. Возможно, я смогу включиться в этот фарс и поверить в него, как Фрэнки и Аарон. Может быть, в этот раз все будет по-другому.

Только вот эхо каждого другого раза бьется в моем теле, в моих костях. Горечь накапливается, и я ничего не могу с собой поделать.

— Где ты был?

— Когда?

— Последние три с половиной недели, когда у твоей семьи едва хватало денег на еду.

— Мне пришлось работать, чтобы добыть деньги. Разве я не всегда приношу деньги? Теперь у нас их много. — Он вытирает руки о газеты и достает из кармана джинсов толстую пачку долларов. Он перебирает купюры, глядя на расширившиеся глаза мальчиков.

— Сколько здесь? — спрашивает Аарон.

— Двадцать штук, малыш. — Глаза Фрэнка сияют. — Твой папочка — настоящий победитель.

Я думаю о новой обуви и рюкзаках для братьев. О ремонте «Камри». О новой посудомоечной машине. Оплате счетов и покупке продуктов на годы. Только это не продлится долго.

— Но куда ты ездил, что ты делал?

Он никогда не уточняет, где берет деньги. Может быть, он ходит в казино «Четыре ветра» в Нью-Буффало, или в «Файеркиперс» в Батл-Крике, или даже в казино в Детройте. Он делает ставки в карточных играх, блэкджеке, стад-покере, рулетке и баккаре. Или нанимается на случайную работу к друзьям, переделывает дома или копает канавы, или, кто знает, может быть, грабит аптеки или угоняет машины. Меня ничто не удивит.

Он хмурится.

— Какая муха тебя укусила? Что случилось с детьми, которые уважали своих родителей, и знали, когда нужно держать рот на замке?

Фрэнки смотрит на меня. Я все испорчу. Я разозлю его, и тогда он выпьет еще больше, и это будет конец модельным машинкам за кухонным столом и ма, готовящей ужин. Я провожу языком по передним зубам. Мне хочется кричать на него, требовать ответов. Я бросаю взгляд на Аарона. Он смотрит на меня с ожиданием, в его карих глазах горит редкий огонек. И что-то сдувается внутри меня. Им нужна эта счастливая иллюзия. Я не буду той, кто отнимет ее у них.

— Ладно, хорошо. — Я обхожу стол.

— Куда ты пошла?

— У меня домашнее задание. Три работы, которые нужно написать к пятнице.

Домашнее задание всегда успокаивает его.

— Хорошая девочка. Как твои оценки? По-прежнему все пятерки?

— Конечно. — Не совсем. Но дайте ему время, и он напьется настолько, что забудет о своем вопросе.

Он тычет пальцем во Фрэнки.

— Видишь? Если твоя бестолковая сестра может это делать, то и ты сможешь. Какие у тебя оценки?

— Все пятерки, — лжет Фрэнки. Я не поправляю его. Когда смотрю на Фрэнки, в моем сердце что-то замирает. Где-то внутри этого одиннадцатилетнего крутого парня скрывается маленький мальчик с огромными глазами, любящий Кролика Банни, храбрый, старающийся быть сильным, когда крик становился слишком громким. Тогда мы утешали друг друга. Теперь этого нет.

— Хорошо. Молодец!

Я огибаю стол и почти свободна, только меня блокируют в проходе между кухней и гостиной. Это ма.

— Вот ты где. Иди помоги мне помешать соус. — Ма вытирает руки о фартук. Она вымыла волосы, убрала длинные пряди назад, сделав что-то вроде французской косы. Ма накрашена, но розовые диски румян на ее щеках мало помогают скрыть бледность кожи. — Смотри, что твой отец купил для меня! — Она держит керамическую банку в виде самого уродливого керамического петуха, которого я когда-либо видела.

— Что это?

— Банка для печенья! Видишь? Вкусняшка, вкусняшка! — Она снимает голову и шею птицы.

Как будто кто-то собирается печь печенье в этом доме. Она передает мне петуха, и я нахожу для него место на стойке рядом с задней дверью.

Мама наклоняется над Фрэнком и целует его в лоб. Он обхватывает ее рукой, поглаживая живот.

— Так чем все занимались, пока я вкалывал как проклятый?

Я отворачиваюсь от этой внезапно ставшей идеальной семьи и помешиваю соус. Фрэнки рассказывает о научных проектах в школе, о местных соревнованиях по скейтбордингу, к которым он готовится на следующей неделе. Аарон болтает о своих учителях, о художественном классе, о создании коллажей из газет и макаронной лапши.

— Ты бы поосторожнее с этим искусством, а то превратишься в педика. — В смехе Фрэнка слышится жесткая нотка.

— Фрэнк. — Голос мамы легкий, дразнящий. Она порхает по кухне, вытаскивает из духовки чесночный хлеб, проверяет курицу, достает с полки стаканы, останавливается у стола, чтобы взъерошить волосы Аарона, сжать плечо Фрэнка. Эта ма, с улыбкой на грубом лице, отличается от больной, потной, плаксивой женщины в кровати, когда Фрэнка нет дома. От хнычущей, неуклюжей коровы, которой она становится под гнетом Фрэнка. Моя мать — хамелеон; ее личность меняется по мановению руки Фрэнка.

— Уберите со стола, мальчики, — говорит она. — Ужин скоро будет готов.

— А чем занималась ты, Сьюзи Кью? — спрашивает Фрэнк, помогая мальчикам укладывать модели машин обратно в коробки.

— О. Ну, ты знаешь. Готовка, уборка, забота о детях и ребенке в моем животе.

Я сжимаю челюсть. Боль в мышцах не дает мне забыть.

— Черта с два ты это делала. Это я убиралась. Я следила за тем, чтобы у мальчиков была нормальная еда. Я поднимала и одевала их, собирала в школу, заставляла принимать душ и чистить зубы. А ты три недели не могла поднять свою ленивую задницу с кровати.

Мама смотрит на меня. Ее глаза становятся жесткими и блестящими.

— Следи за своим языком, девчонка. У нас добрый семейный ужин. Конечно, я вздремнула пару раз. Во мне растет ребенок.

— Уважай свою мать, — рычит Фрэнк. — Или я отрежу твой нахальный язык.

Я должна заткнуться. Мне нужно заткнуться. Но что-то внутри меня острое как стекло, не дает. Я не могу сдержаться.

— Я не лгу! Она не выходила из своей комнаты все это время! Она даже душ почти не принимала. Я все делала.

— Что я тебе говорила, Фрэнк? Она всегда пытается выставить меня в плохом свете. Она пытается настроить тебя против меня.

— Это ложь!

— Хватит! — Фрэнк хлопает кулаком по кухонному столу.

Я прижимаюсь к столешнице. Лица мальчиков побелели от ужаса.

— Оставь свою мать в покое. Ты ленивая, неблагодарная…

— Фрэнк, — вклинивается ма своим сладчайшим голосом. Она подходит к нему сзади и разминает его плечи. — Не позволяй ей все испортить. Мы празднуем! Мы празднуем твой приезд!

Взгляд Фрэнка пронзает меня. Наступает долгий, полный напряжения момент, когда мы все просто ждем и смотрим, что он сделает дальше. Он моргает, поворачивается и улыбается мальчикам.

— Кто хочет сто баксов?

Мои братья ликуют. Фрэнк отделяет хрустящие двадцатидолларовые купюры, такие новые, что они выглядят фальшивыми. Я не получаю ничего. Я этого и не жду. Они наказывают меня за то, что я сказала правду.

Когда еда готова, я убираю газеты, мою стол и расставляю столовое серебро. Фрэнк сидит справа от меня, его присутствие словно излучает тепло. Я ем в тишине и позволяю разговору крутиться где-то рядом. Фрэнки и Аарон едва могут умолкнуть на мгновение, им так хочется рассказать Фрэнку все мельчайшие подробности своей маленькой жизни.

Я заглатываю рис, курицу, кукурузу, подливку. И не чувствую вкуса. Вилка за вилкой. Мой желудок наполняется, и я ем еще, еще, еще, еще, пока вот-вот не взорвусь. Мама приносит яблочный пирог и ванильное мороженое, я съедаю и их тоже.

Ухожу, как только убирают со стола, и провожу остаток вечера в своей комнате. Сегодня порезы длинные и глубокие. Я делаю пять из них, сильно вдавливая лезвие в белую плоть левого бедра. Кровь идет больше часа.

Глава 10

Вторник наступает слишком быстро. Я сутулюсь на жестком металлическом стуле в классе групповой терапии, глядя в окно и ожидая начала следующего сеанса пыток. Снаружи листья на деревьях у реки окрасились в цвета ноготков и ржавчины.

Я раздражена и неспокойна. Вчерашнего сеанса резания не хватило. Тьма, которая поселилась во мне, сочится по венам.

— Так, так, — ерничаю я, когда Арианна опускается на стул и убирает рюкзак между ног. Она одета в шелковистое платье-слип, кожаные сапоги до колена и джинсовую куртку. — А не наша ли это Королева Красоты. Соблаговолила присоединиться к нам сегодня?

— Извините. Мне пришлось забрать мою…

— Вообще-то, мне пофиг.

— Сидни, в этой группе неуместны обзывательства и оскорбления. Мы уважаем друг друга, помнишь? — Доктор Янг выглядит более уставшим, чем обычно. Его рубашка помята, а под мышками уже начали проступать пятна пота.

— Как скажете, док.

Кожа Арианны сияет даже под светом люминесцентных ламп в классе. Она прижимает руки к своему плоскому животу. Она слишком совершенна для того, чтобы выразить это словами.

— Мы оба рады, что ты смогла прийти, Арианна. Сегодня я подумал, что мы поделимся какой-нибудь простой, не угрожающей информацией о себе. Например, где мы родились, как долго здесь живем, чем занимаются наши родители и т. д. Кто хочет начать?

Арианна сдвигается на своем месте, скрещивает ноги.

— Думаю, я начну. Моя мама — врач общей практики, у нее свой кабинет на Уолтон-роуд. Мой папа — пастор христианской церкви Вестсайд. Раньше он был помощником пастора в мегацеркви под Чикаго, но ему надоело быть маленькой рыбкой в большом пруду. Здесь он может стать большой рыбой, я думаю. Мы переехали сюда в середине моего первого года обучения.

— Так ты веришь во всю эту религиозную чушь? — спрашиваю я.

— Это не чушь, и да, я вроде как верю. Я верю в Бога.

Я качаю головой.

— И как все эти «мир и радость» помогают тебе? Все твои молитвы, пятничные занятия по изучению Библии и листовки «Иисус любит тебя», которые ты и твой маленький клуб расклеиваете по всей школе, как граффити. Как по мне, помешанность на Иисусе не идет тебе на пользу.

Рот Арианны сжался.

— Я с удовольствием объясню, если тебе правда интересно. Наличие веры не означает, что твоя жизнь идеальна.

— Но это значит, что ты не должна резать свое тело, храм Божий, верно? Разве это не кардинальный грех или вроде того?

Она смотрит в сторону.

— Ты имеешь в виду католиков. И самоубийство.

— Как скажешь.

— В любом случае. — Арианна пожимает плечами. — Я просто пытаюсь быть нормальной, наверное.

Она так сильно напоминает мне Жасмин, что мне больно. Я скриплю зубами.

— Ты думаешь, резать себя — это нормально? Это новая «модная» вещь, которую вы с подружками делаете, чтобы скоротать время?

— Нет! Конечно, нет. Никто из них ничего не знает ни о чем. — Арианна грызет ноготь своего мизинца. — И вообще, я думала, мы говорим на не опасные темы?

— Так и есть, — соглашается доктор Янг. — Давайте вернемся к этому, хорошо? Арианна, у тебя есть братья и сестры или домашние животные?

— Я единственный ребенок. У меня есть белая персидская кошка по имени Клео.

Я изображаю рвоту.

— Это пытка или терапия?

Доктор Янг смотрит на меня.

— Предпочитаешь быть в другом месте?

— Вообще-то, да. Я бы предпочла пить охлажденное виноградное вино на пустынном пляже на Гавайях. И все же я здесь. Странно, но так бывает.

— Ты вольна уйти в любое время. Однако, твои действия будут иметь последствия. И твои слова.

С какой бы радостью я свалила отсюда прямо сейчас. Но он прав. Я не могу. Я еще больше ссутулилась на своем стуле и кручу кольца на пальцах. Арианна продолжает говорить, а я не обращаю на нее внимания. Я отвечаю на все глупые вопросы, которые док мне задает, о моих братьях (двое), о том, как долго здесь живу (целую вечность) и какие у меня хобби (никаких, если не считать самопорезов. Доктор Янг не считает).

— Что насчет выбора колледжа? — спрашивает доктор Янг. — Кто-нибудь из вас уже решил?

Глаза Арианны потемнели. Ее голос становится монотонным, как будто ей до смерти надоело говорить о том, насколько она благополучна.

— Я записалась на октябрьские экзамены. Подаю документы на раннее зачисление в Нотр-Дам и Северо-Западный университет, определенно. И в Чикагский университет. Университет Мичигана — это моя страховка, разумеется.

— Разумеется, — повторяю я.

Доктор Янг бросает на меня взгляд.

— А ты, Сидни?

— Без понятия.

— Уже почти октябрь! — восклицает Арианна. — Ты хотя бы сузила круг своих фаворитов? Осмотрела несколько кампусов?

Я фыркнула. Как будто это вариант для меня. Я знаю, что должна пойти в колледж. Это мой единственный выход, но мысль о том, что родители будут водить меня на экскурсии по кампусам, вызывает смех.

— Может быть, в следующие выходные. Моя мама полетит со мной в Йель. Мы будем пить чай с проректором и выбирать украшения для моей комнаты в общежитии.

Арианна хмурится.

— Это серьезно. Это твое будущее.

Черное облако клубится за моими глазами. Мое будущее. Что это вообще значит? Арианна говорит так, будто выпускной класс — это лестница на небеса, а наше туманное будущее — рай, к которому мы стремимся. У меня не получается его видеть. Я хочу выбраться отсюда больше, чем кто-либо в этом богом забытом городке. Но эта мысль тенью всегда присутствует, всегда гложет меня: У меня нет будущего. Колледж — это всего лишь фантазия, сон, от которого я проснусь, очередное разочарование. Есть только моя сегодняшняя жизнь, навсегда.

— Сидни? — обращается доктор Янг. — Ты с нами?

Я моргаю. Они оба смотрят на меня.

— Что? Я сказала, что не знаю. Лучше переживай о своем отслоившемся лаке для ногтей или о чем-то другом, не менее важном.

Остальная часть встречи затягивается. Я не успеваю отвечать на все вопросы, которые мне задают. Когда звенит звонок, немедленно выбегаю из класса. Хватаю свои книги из шкафчика и иду на следующий урок. Я в режиме «автопилота», никаких мыслей, никакого зрительного контакта, просто желание пережить этот чертов день.

Глава 11

Официально у меня последний урок. Обычно я доделываю оставшиеся домашние задания, чтобы успеть закончить к тому времени, когда нужно будет идти на работу, а потом отправляюсь домой, чтобы убирать, готовить и заботиться о братьях. И о маме. Но Фрэнк дома. Они всю неделю играют в семью. Весело пьют. Это только вопрос времени, когда счастливая выпивка превратится в другую.

Но сегодня в школе слишком много людей, с которыми я бы не хотела столкнуться, поэтому отправляюсь на работу пораньше. Билл обычно довольно хорошо относится к моим часам. Иногда ловлю его на том, что он наблюдает за мной, и в его глазах мелькает что-то грустное и задумчивое. Ненавижу это, но он еще не уволил меня, так что я терплю.

— Очень вовремя, — радуется Билл, когда я прихожу. — Ребенок Брианны заболел. Она не сможет выйти на смену. Я собирался позвонить Джесси, но тут появилась ты. Справишься?

Я кривлюсь. Он хочет, чтобы я обслуживала столики. Больше общения с клиентами. Больше шансов все испортить. Опять.

— Ты мне доверяешь?

Его смех раздается откуда-то из глубины его нутра.

— Нет. Ни капельки.

Я ничего не могу с собой поделать. Он выжимает из меня натянутую улыбку.

— Ладно, тогда. Рада, что мы на одной волне. Я постараюсь изо всех сил не плевать ни в чью еду.

Он похлопывает меня по плечу.

— Это все, о чем я прошу, малышка.

Я повязываю фартук Брианны, проверяю, есть ли у меня блокнот и пишущая ручка, и засекаю время.

Я работаю два часа, обслуживая и убирая несколько десятков столов. Я не бросаю еду кому-то на колени и не кричу на непослушных малышей. Я заработала почти шестьдесят баксов на чаевых, когда раздался звонок. Входит Брианна, с широкой улыбкой на лице и с идеальными светлыми косичками. Ее муж, должно быть, вернулся домой пораньше, чтобы взять на себя заботу о больном ребенке. Билл дает ей много смен, потому что она может работать в баре. К тому же она бойкая и энергичная, старики ее любят. В отличие от меня, угрюмой зануды.

Я снимаю фартук и заканчиваю работу, как только вижу, что ее машина въезжает на гравийную парковку. Сразу за ней подъезжает другая машина, черный, покрытый грязевой коркой грузовик. Будь оно все проклято.

Я смотрю через стеклянную переднюю дверь, как Фрэнк, мама с ее раздувшимся животом и мои братья вываливаются из грузовика. Мои внутренности сжимаются. Фрэнк часто приезжает сюда, когда он дома, но обычно для того, чтобы выпить пива с друзьями после наступления темноты. Никогда с семьей. Никогда, когда я работаю здесь.

Фрэнк входит в парадную дверь, на его лице огромная ухмылка, а в одной руке уже зажата бутылка пива.

— Где Билл? — кричит он. — Где лучший полузащитник, который когда-либо играл в «Диких котах»?

Трое или четверо мужчин в баре крутятся на своих барных стульях и приветствуют Фрэнка рукопожатиями и хлопками по спине. Один из них — Гектор Гонзалес, одетый в накрахмаленную синюю полицейскую форму. Я полагаю, ему не положено пить на службе, но он не из тех полицейских, которые позволяют регламенту мешать своему образу жизни. Он тоже играл в футбол, на позиции защитника или что-то вроде того, но был недостаточно хорош, чтобы получить за это стипендию. Он один из главных приятелей Фрэнка по покеру.

Билл выходит, и Фрэнк заключает его в медвежьи объятия. Они все начинают рассказывать о чемпионате штата 98-го года, когда «Дикие коты» почти прошли весь путь. Они могут часами трепаться о своих славных днях. Чем больше алкоголя бурлит в их жилах, тем больше славы. И все они любят Фрэнка. Он громкий, веселый и может зажечь публику. Он рассказывает замечательные истории, отлично играет в покер, может с легкостью выиграть партию в бильярд или дартс и всегда отдает долги.

Ма молча ждет у двери. Аарон и Фрэнки смотрят на Фрэнка с обожанием в глазах, как будто это величайшая вещь в мире — быть большой шишкой в баре маленького городка с горсткой смешных историй о том, что ты делал двадцать лет назад.

— Что вы здесь делаете?

Аарон машет мне рукой, а Фрэнки игнорирует меня. Ма трогает меня за руку.

— Фрэнк решил пригласить нас всех на хороший ужин. Они с мальчиками ходили на стрельбище и сделали несколько выстрелов. Ты бы видела, какие они замечательные.

Потрясающе. Продолжаем играть в семью. Как будто этот день недостаточно ужасен.

— Надеюсь, не здесь.

Ма качает головой, прядь волос падает ей на глаза. Ее слишком яркая мандариновая помада размазалась по тонким линиям вокруг рта.

— «Оливковый сад». В Сент-Джо. После этого мы купим новую посудомоечную машину из нержавеющей стали в «Лоуз».

— Ну, это уже что-то, по крайней мере.

Ее лицо темнеет.

— Не надо портить сегодняшний вечер своим мерзким отношением, юная леди. Прояви немного уважения.

Я вздыхаю, но замолкаю. Весь вечер мальчики и Фрэнк болтают о ружьях, из которых они стреляли, и о том, сколько мишеней поразили. Фрэнк любит свое оружие почти так же, как свой грузовик и пиво. Почти. Потом Фрэнк рассказывает мальчикам, что купил новейшую приставку «Плейстейшн», пока они были в школе, и они чуть не падают со своих мест от восторга. Фрэнк любит играть в героя.

Но это больше потраченных впустую денег, которые нам нужны на оплату счетов и еду в следующий раз, когда он уйдет. Больше денег, которые не пойдут на ремонт крыши над кроватью Аарона или кондиционера в «Камри». Как будто он не знает или его не волнует, что когда его нет, мы едим бутерброды с арахисовым маслом и лапшу рамен, нормируя еду, чтобы хватило надолго. Я выкинула мрачные мысли из головы. Здесь, сейчас, мы можем есть все, что захотим. Сегодня мы богаты.

В ресторане «Оливковый сад» мы берем обычный салат и хлебные палочки, а Фрэнк заказывает бутылку вина. Из напитков мы можем взять все, что захотим, даже шоколадное молоко для мальчиков. К черту все, думаю я, и заказываю самый большой пункт в меню — «Тур по Италии». Фрэнк и глазом не моргнул.

Фрэнк тепло смеется. Он поглаживает плечо Ма, и ее лицо светится от удовольствия. Фрэнки и Аарон соревнуются в том, кто расскажет лучшие истории о школе, своих одноклассниках, обо всем, что им придет в голову.

Тошнотворный, кислый привкус застрял в моем горле. Невыносимо, что я чужая в своей собственной семье. Я возмущаюсь весельем моих братьев с завистью, которая заставляет мои глаза гореть, а сердце пульсировать от боли. Я так хочу присоединиться к ним, стать частью этой яркой, блестящей картины. Но я не могу. Это не реально.

Фрэнк не задает мне вопросов, а я молчу. Но каждый раз, когда поднимаю глаза, я ловлю его взгляд на себе, ползущий по моей коже. Я узнаю этот взгляд. Знаю, что будет дальше. Я тяжело сглатываю. Быстро съедаю все, что лежит на моей тарелке, заглатывая фетучине так быстро, что почти не жую, запихивая каждый кусочек пищи в черную яму, открывающуюся внутри моего кишечника. Мое сердце стучит о грудную клетку так громко, что, уверена, его слышат все.

После ресторана мы идем в «Лоуз», и мама выбирает посудомоечную машину за девятьсот долларов, с паром и стерилизацией, со всеми благами и фишками. Фрэнк и мама обсуждают технические характеристики с худым студентом-продавцом в красном жилете.

Я смотрю на ряды блестящих белых и стальных приборов, пока мое зрение не затуманивается. Голова гудит, и мне трудно мыслить здраво. Фрэнки катает Аарона туда-сюда по широким проходам на одной из этих массивных плоских тележек. Он слишком быстро огибает ряд холодильников и сворачивает, чтобы не врезаться в женщину средних лет с ребенком на руках. Аарон падает и ударяется о бетон.

Он плачет от боли и хватается за колено, из которого уже сочится кровь.

— Ты тупоголовый! — кричит он на Фрэнки.

— Это ты идиот, раз свалился.

— Замолчи! — Я хватаю Аарона за руку и поднимаю на ноги. Уголком футболки я вытираю царапину. — Ты в порядке, Аарон. Ты в порядке.

Но он видит кровь и ревет еще громче.

Фрэнк топает к нам. Грозовые тучи опускаются на его черты. Он приседает и прижимает свое лицо прямо к лицу Аарона.

— Что, черт возьми, здесь происходит? Ни один мой сын так себя не ведет. Ты что, плакса? Слабый педик? Что с тобой не так?

Сопли стекают по губам Аарона. Его плач переходит в резкие, икающие всхлипывания.

Фрэнк с отвращением качает головой.

— Твоя мать сделала тебя слабаком. Маленький педик.

Я содрогаюсь от мерзости его слов. Замечаю, как внутри Фрэнка нарастает ярость, чувствую, как она пульсирует в моей крови, как предупреждение, как бомба замедленного действия, тикающая так тихо, что слышу ее только я. Мне нужно что-то сделать, иначе все очень быстро пойдет к черту.

— Я отведу его в машину.

— Давай. Займись уже чем-то полезным. Убери его с глаз моих.

Я беру Аарона за руку и вывожу из магазина. На улице темно, парковка почти пуста. Я пытаюсь мысленно сосчитать бокалы вина, которые Фрэнк выпил за ужином. Три? Четыре? Все складывается не лучшим образом.

Я затаскиваю Аарона в грузовик. Сажусь рядом с ним и вытираю свежую кровь, стекающую с его колена.

— Ты должен перестать плакать. Пожалуйста.

— Я не могу! — хнычет он между рыданиями. Уличные фонари на парковке отражаются в окнах и мерцают на его лице.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Моя кожа холодная и липкая. Голова кружится. Как бы я себя ни чувствовала, нужно его успокоить. Я растираю круги по его спине и говорю своим самым мягким голосом, каким говорила с ним, когда он был маленьким.

— Сделай глубокий вдох. Готов? Раз, два, три. Хорошо. Сделай большой вдох. Выдыхай медленно. Все в порядке. Кровь почти перестала идти. Успокойся.

Он делает несколько неровных вдохов. Сопит и вытирает нос рукой.

— Фрэнки сделал это нарочно.

— Я знаю. Но ты не можешь плакать по любому поводу. Ты же знаешь, какой он. — Я говорю не только о Фрэнки, и Аарон достаточно взрослый, достаточно видел, чтобы понять, что я имею в виду. — Ты должен стать жестче.

— Хорошо. — Он снова сопит, его маленькое тело вздрагивает при каждом вдохе. — Сидни?

— Что?

— Разве я то слово, которое сказал папа? Педик?

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Моя ненависть к Фрэнку в этот момент превратилась в бушующее инферно.

— Нет. Неправда. Ты ничего не делаешь для того, чтобы тебя называли этим словом. Это злобное, мерзкое слово, которое злобные и мерзкие люди используют, чтобы унизить кого-то и заставить чувствовать себя плохо. Вот и все. Ясно?

— Да, но в школе меня тоже так обзывают. Потому что мне нравятся розовые и блестящие вещи. Потому что я иногда плачу. Они говорят, что мне нравятся мальчики.

Я хочу выбить дурь из каждого ребенка в его школе. Мне все равно, насколько они малы. Они достаточно взрослые, чтобы понимать. Хочу встряхнуть Аарона и сказать ему, что он должен быть жестче, сильнее, тверже. Но брат смотрит на меня своим милым маленьким личиком, и я просто не могу заставить себя сделать это.

— Ты хороший. Именно такой. Кем бы ты ни хотел быть, это просто прекрасно. Неважно, нравятся ли тебе мальчики или розовые блестки, или ты каждый день носишь в школу фиолетовые юбки в горошек. Понятно? Никто не имеет права относиться к тебе как к дерьму.

Уголки его рта растянулись в крошечной улыбке.

— Ты будешь держать меня за руку?

Я переплетаю свои пальцы с его. Они все еще такие маленькие, такие нежные. Я тяжело сглатываю.

— Сегодня вечером ты должен оставаться в своей комнате. Не выходи, хорошо?

Он кивает. Я держу его за руку всю дорогу домой в трескучей тишине. Ужас подкрадывается к моему горлу, заглушая дыхание.

Я помогаю маме уложить Аарона в постель. Укладываю его вместе с Кроликом Рэтти и целую во влажный лоб. Подготовившись ко сну, я быстро набрасываю картинку, где Рэтти управляет тележкой, летящей по воздуху в «Лоуз», низко пролетая над проходом, заполненным сотней различных видов унитазов. Сворачиваю страницу в треугольник и кладу ее в ящик буфета. Это заставит Аарона улыбнуться, когда он проверит его утром.

Фрэнк устанавливает посудомоечную машину на кухне, мама напевает, а Фрэнк курит и ругается все громче. Сейчас все нормально, но это ненадолго. Я знаю, что будет дальше. Я пытаюсь читать заданную главу из учебника «Государственное управление». Слова постоянно мечутся по странице, прыгают и скачут, пока я не перестаю различать отдельные предложения.

Через некоторое время в доме становится темно. Мама выключает свет и запирает двери, из коридора доносится бормотание, а потом тишина. Чуть позже после этого по коридору раздаются шаги и останавливаются у моей двери. Голова становится ватной, и я могу ощутить, как мое тело, толстое и тяжелое, проникает сквозь плед, проваливается сквозь матрас, затем сквозь хлипкий зеленый ковролин и половицы, а дальше — бетон и мягкая темная земля под ногами.

А потом он входит и делает то, что делает, и нет никаких звуков, кроме дыхания, и даже если бы они были, я бы их не услышала. Я далеко. Я — кто-то другой. Это тело, которое я ненавижу, не мое. Оно отброшено, растворено, как личинка сбрасывает кожу, разжижает органы, оставляя все, включая себя, позади.

Глава 12

В пятницу утром я разваливаюсь в синем пузатом кресле доктора Янга, пытаясь устроиться поудобнее. Он о чем-то говорит, но я слушаю только вполуха. Открыв упаковку «Reese’s Peanut Butter Cup» с арахисовым маслом, я протягиваю ему одну тарталетку. Он качает головой.

— Я не могу помочь, если ты сама себе отказываешься помочь, — грузит доктор Янг, выплескивая очередную порцию своей психотерапевтической болтовни. Он сжимает пальцами подбородок. Под глазами у него впадины, а вокруг челюсти — щетина, присыпанная сединой. Похоже, он нуждается в помощи больше, чем я.

Я кладу в рот тарталетку с арахисовым маслом. Закрываю глаза, когда восхитительно сладкий вкус заполняет мой рот.

— Что это вообще значит?

— Ты знаешь, что это значит. Ты не написала письмо с извинениями Джексону Коулу и его семье.

— И?

— Лучше бы ты это сделала. Прошло уже несколько недель. Ты должна знать, что семья Коул все еще угрожает судебным иском. Я не смогу защитить тебя от этого.

Я съедаю вторую тарталетку, сминаю обертку и бросаю ее в мусорное ведро рядом с письменным столом.

— Как скажете.

— Кроме того, тренер Тейлор сообщил, что ты еще на один балл отстаешь по физкультуре. Что ты чувствуешь по этому поводу?

Еще одна попытка психоанализа.

— Я чувствую себя прекрасно. Просто превосходно. Это же слово подходит, да?

Он вздыхает.

— Здесь безопасно говорить о своих чувствах.

Мои чувства — это кипящий чан с ядом, готовый растечься по венам и выплеснуться в мир, как кислота, испепеляя все, к чему прикоснется. Доктора Янга потрясет и оттолкнет уродство во мне. Он сделает один телефонный звонок, и меня с воплями и пинками потащат куда-нибудь в мягкую комнату или, по крайней мере, в камеру с большим, толстым замком.

Никому нет дела. Никто не хочет видеть. Некоторые делают вид, что хотят знать, но на самом деле это не так. Никто не хочет знать обо всех уродливых вещах в мире. Люди не хотят знать, что самые темные, самые отвратительные поступки происходят прямо у них под носом, что настоящие монстры живут среди нас. Никто не хочет этого знать.

Я рассказала одному человеку. Однажды. Летом после восьмого класса, когда моя грудь выросла, как опухоль, и все полетело к чертям. Я отчетливо помню каждую деталь.

Моя мама сидит за кухонным столом в лучах солнца, склонив голову над своим вышиванием. Это была фиолетовая ваза, полная маргариток и незабудок, та самая, которую она вставила в рамку и повесила возле ванной в прихожей.

Она протягивала фиолетовую нить в иголке вперед и назад по белому полотну. Работая, она напевала, и ее лицо раскраснелось. На лбу блестели бисеринки пота. На столе рядом с полупустой бутылкой стоял бокал вина клюквенного цвета.

Я села за стол и впилась ногтем в одну из выбоин в состаренном, медового цвета дереве. Фрэнки и Аарон возились во дворе, учась кататься на блестящих красных самокатах, которые Фрэнк принес домой. Аарону было всего пять лет, но Фрэнк выбрал самокат обычного размера, слишком большой для Аарона. Он постоянно падал на дорогу, крича от досады и разочарования. Фрэнки катался вокруг него, улюлюкая от восторга.

Оконный кондиционер снова не работал, и у мамы стоял комнатный вентилятор, дующий в ее сторону горячим воздухом. Шел август, и во всем доме царила жара. Но я мерзла, мои пальцы так онемели и затекли, что едва могла надеть одежду или поднять ложку за завтраком. Два дня я ходила в каком-то кошмарном сне, мой разум кричал и бился о клетку моего черепа. Но за пределами моей кожи никто не мог слышать, никто не мог видеть, как меня раздирает, выворачивает наизнанку, как плоть обнажается и кровоточит.

Мама никогда не отличалась надежностью, даже в свои лучшие дни, но кто еще у меня был? Матери должны защищать своих детей, ограждать их от ужасов ночи. По крайней мере, так обещали в книгах и фильмах.

— Ма?

— Хм-м-м… — Ее лицо тонкое, еще молодое. Она пользовалась тушью и румянами, подчеркивающими бледную кожу. — Доброе утро, соня. Приготовь себе кашу. Я начала делать тосты, но они почему-то подгорели. Наверное, опять что-то не так с тостером.

— Где Фрэнк?

— Не называй его так. Он твой отец. Он пошел на стрельбище. Потом у него какая-то встреча с Дэном Уоллбэком, насчет временной работы на производстве где-то в Детройте.

— Значит, он снова уезжает.

Ма пожала плечами. Несколько лет Фрэнк работал на стоянке подержанных автомобилей на Бродвью у своего школьного приятеля Мака Руса. Но наличие начальника никогда не нравилось ему, и он уволился (или его уволили) в прошлом году. С тех пор он подрабатывал на местных заводах, помогал строить сараи, чинить чьи-то двигатели или трансмиссии — все, что мог найти. По выходным он выпивал с Биллом Бовэ и Гектором Гонзалесом и играл в казино.

— Ма, — попыталась снова. Я перекатывала слова, которые собиралась сказать, на языке. Горькие, неприятные слова. Слова, которые могли бы пробить дыру в ткани нашей залитой солнцем кухни. Мои мышцы напряглись. Мысли беспорядочно метались в голове. Эта штука пожирает мои внутренности… — Мне нужно тебе кое-что сказать.

— О следующем учебном годе? — Она протягивала нить через канву, ловко прокалывая ее иглой. Я наблюдала, как она пропускает нить и возвращается, оставляя тонкую линию цвета фуксии, которой раньше не было. Даже полупьяная, мама все еще могла работать иглой как обычно. За последние несколько лет она закончила дюжину картин, изображавших цветы или старые фермерские дома, вставила их в рамки и повесила в прихожей или в гостиной над диваном.

— Не о школе.

— А о чем тогда?

Я уставилась на сигарету, все еще тлеющую в маминой пепельнице, наблюдая, как тонкий завиток дыма стелется по столу.

— Это… это по поводу папы. Он пьет, очень много.

— Всем нужно выпить, чтобы расслабиться. Твой отец много работает, чтобы обеспечить семью.

— Дело не в этом. Когда пьян, он делает всякое.

Мама посмотрела на меня.

— Только не начинай снова. Вы, дети, напрягаете его до предела. Своими жалобами, своим неуважением, своим отношением. Он будет воспитывать вас правильно, хотите вы этого или нет. Все хорошие родители воспитывают своих детей.

Снаружи закричал Аарон. Фрэнки ответил резким смехом.

Мое сердце заколотилось в груди. Я облизала губы, сжала свои руки под столом, ногти впились в ладони. Ноющая боль не отпускала меня, не давала идти вперед, не позволяла опуститься на стул.

— Дело не в этом. То, как он иногда смотрит на меня. Две ночи назад он пришел в мою комнату, и кое-что сделал. Ма, он…

Мама встала так быстро, что ударилась о стол.

— Ты наглая маленькая шлюха.

Я вскинула голову, как будто она дала мне пощечину.

— Что?

Она сделала большой глоток вина и вытерла рот рукой. Ее глаза больше не выглядели мягкими и сонными.

— Ты расхаживаешь по этому дому, одетая как модная маленькая шлюха, флиртуешь с каждым, у кого есть член. Не думай, что я не вижу тебя, не вижу, что ты делаешь. Девушки лучше и красивее тебя пытались встать между мной и твоим папочкой. Но ничего не вышло. Хочешь знать почему? Потому что у нас есть что-то особенное, то, чего нет ни у кого. Никто не может отнять это у нас.

Мой мозг затянуло туманом. Я едва понимала ее слова.

— Но я не… я не…

— Ты одеваешься как шлюха, ведешь себя как потаскуха. Люди будут относиться к тебе как к мусору. Ты понимаешь это?

Я посмотрела вниз на свои короткие джинсовые шорты, на бледную поверхность бедер. Лямки моей майки с низким вырезом впивались в плечи.

— Я не понимаю.

Она фыркнула в свой бокал с вином.

— Посмотри на себя. Зачем ты размазываешь помаду по всему рту? Это отвратительно. Убирайся с глаз моих.

Я выбежала на улицу, яростно вытирая рот. Мои глаза горели и мутнели от слез. Ненависть стала самым большим, самым темным чувством, которое я когда-либо испытывала. Она словно чудовище зародилась глубоко внутри меня, существо, хитрое и дрожащее, только и ждущее, чтобы вырваться на свободу и уничтожить все, до чего сможет дотянуться. Я представляла, как сжигаю наш уродливый маленький трейлер, поджигаю весь город.

Аарон завизжал от боли. Он сидел на коричневой траве, держась за локоть, и громко плакал. Я преодолела расстояние между нами в три быстрых шага. Схватила его за рубашку и закричала ему в лицо.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Потом повернулась и побежала. Я пробежала полторы мили по асфальтовым дорогам, мерцающим от жары, до школьного кампуса. Я бежала, пока у меня не заболели бока и глаза не затуманились от пота. Следуя за оградой из цепей, я пробралась через заросли вдоль берега реки, пока не добралась до камня. Мы с Жасмин нашли его два года назад в шестом классе, когда впервые стали достаточно смелыми, чтобы прогуливать уроки. Она не решалась сбежать сюда почти год.

Я присела на камень и била по нему кулаками, пока не расшибла костяшки пальцев. Мои внутренности превратились в котел с темными и уродливыми существами, которые плевались, шипели и бушевали. Я била камень и кричала от отчаяния. Никто не мог меня услышать. Не было никого.

Только я. Только ужас, тьма и все уродливое, что живет во мне.

Я вцепилась ногтями в свои голые ноги. Длинные красные полосы появились на моей коже как по волшебству. Медленно, медленно боль возвращала меня в реальность. Я плакала, царапая себя, моя ненависть к себе распирала меня. Но это принесло спокойствие, холодное, резкое облегчение. Рев в моих ушах смягчился до тупого стука сердца. Грохот в груди замедлился до рокота.

Бурая река проносилась под моими ногами, плескаясь о скалы. Я могла бы набить карманы камнями и соскользнуть прямо в воду. Вода проносилась бы у меня над головой, неся меня вниз, вниз, вниз к мутному дну. Рыбы обглодали бы мою раздувшуюся тушу, и тогда бы меня стало не узнать. От меня не осталось бы ничего, кроме острых, сверкающих костей.

— Сидни? Ты в порядке?

Я моргаю и смотрю на доктора Янга, прохладный воздух кондиционера обжигает мою кожу, ворсистая ткань кресла прижимается к моим голым рукам.

— Я в порядке. Просто восхитительно.

— Ты выпала из реальности. Можешь сказать мне, о чем ты думала?

Я качаю головой, борясь с эмоциями, которые не могу позволить себе чувствовать. Однажды я уже пыталась говорить об этом. Я никак не могу сделать это снова.

— Думала о том, что не могу дождаться Хэллоуина.

— И почему же?

Я смаргиваю слезы, которые не могу позволить ему увидеть.

— Всегда хотела снять шкуру с черного кота и принести его в жертву Сатане, чтобы посмотреть, дарует ли он мне темные силы.

Доктор Янг снимает очки и потирает переносицу.

— О чем на самом деле ты задумалась?

После камня в тот день я возвращалась домой, исцарапанная и окровавленная, обливаясь потом. С ужасом представляла, как мама будет сердиться, и боялась, что сделает Фрэнк, когда узнает, что я все рассказала. Но когда я открыла дверь и вошла внутрь, мама стояла у стойки и нарезала арбуз. Мальчики сидели за столом и ели бутерброды с сыром и помидорами. Фрэнк сидел рядом с ними. Стол был завален чистящими прутьями и тряпками, испачканными маслом и растворителями для стволов. Его винтовка и два дробовика лежали на столе, «Глок» 22 калибра по частям был разложен на газете. Он прочистил патронник своей тряпкой для чистки.

— Привет, — как ни в чем не бывало сказал он.

Ма улыбнулась своей медленной, ленивой улыбкой.

— Мы ждали тебя. Приведи себя в порядок и поешь с нами. — Она снова превратилась в Ма, ведя себя так, будто ничего не произошло. Она фактически стерла все, как будто ничего и не случилось.

— Сидни? — окликнул доктор Янг.

— Это не имеет значения. Ничто не имеет значения.

Он записывает что-то в свой блокнот.

— Ты часто чувствуешь себя так? Как будто ничего не имеет значения?

— Хватит меня подвергать психоанализу, ладно? Я напишу ваше дурацкое письмо.

— Ты знаешь, что это безопасное место, Сидни. То, что ты скажешь здесь, останется здесь.

Я закатываю глаза. У меня нет безопасных мест, но я не собираюсь говорить ему об этом. Мне не нужно, чтобы моя репутация пострадала еще больше в результате признания, что все эти слухи, ходящие по школе, действительно правдивы. Шлюха. Шлюха. Шлюха. Моя душа — черная, мерзкая штука. Этот монстр все еще живет во мне, такой же алчный, как и раньше. Эта темная тварь не просто преследует меня, она внутри меня.

Мне нужно выбраться отсюда.

— Было приятно поболтать с вами, но мне пора идти. — Я вылетаю из его кабинета, захлопнув дверь еще до того, как он успел заговорить.

Глава 13

Лукас загоняет меня в угол на классической литературе. Он садится на мой стол и складывает свои длинные руки на груди.

— Пойдем со мной на пляжную вечеринку завтра вечером.

Я даже не смотрю на него.

— И с чего бы мне это делать?

— Потому что я веселый, интересный и потрясающий собеседник.

— Я очень сомневаюсь в этом, — отвечаю ему, но чувствую близость его тела, как статическое электричество.

— Только не говори, что у тебя есть дела поважнее.

— Я ненавижу вечеринки. Слишком много идиотов, теснящихся в маленьком пространстве.

— Но это же пляж. Там много места. Ты можешь гулять сколько угодно в любом направлении. — Он качает головой. — Мы даже можем поплавать.

— Это Мичиган, а не Флорида. Помнишь? Мы стараемся избегать гипертермии.

В комнату вваливается все больше учеников. Они смотрят на нас, проходя мимо.

— Разве не печально, что некоторые люди просто рождаются уродливыми? — Пейтон опускается на свое место.

— Мне даже жаль тебя, — подключается Найя.

— Правда? Я вообще о тебе не думаю. — Мне нужно, чтобы они отвалили и оставили меня в покое. Я не могу выносить их, не могу выносить это место.

Несколько человек хихикают. Найя закатывает глаза.

— Продолжай закатывать глаза, — бормочу я. — Может, когда-нибудь ты найдешь там мозг.

Лукас смеется.

— Что смешного, Лицо Пиццы? — Пейтон огрызается. — Просто заткнись.

— Я уверен, что это все еще свободная страна, — нейтрально замечает Лукас. Он снова поворачивается ко мне. — Могу я на секунду взглянуть на твой телефон?

Я достаю его из рюкзака и протягиваю ему, не задумываясь. Не знаю почему, возможно, что-то связано с его чистым, лесным запахом. Звенит звонок. Мисс Пьер снова начинает говорить о безумии короля Лира. Лукас садится на свое место, продолжая возиться с моим телефоном.

Через минуту он возвращает его мне. Он ввел свой номер телефона под именем «Лукас, он же Красавчик». Кроме того, он забил напоминание о встрече в пятницу вечером: «Пляж с Красавчиком».

Я качаю головой, собираясь удалить запись, когда мисс Пьер прочищает горло из передней части класса.

— Я вижу у вас в руках телефон, Сидни Шоу?

Я засовываю телефон в рюкзак.

— Нет, мэм.

— Хорошо. Именно это я и хотела услышать. Теперь давайте поговорим о вчерашнем чтении. Что вы думаете о реакции Корделии на своих сестер?

Остаток дня пролетел незаметно. Я сделала домашнее задание. Отработала свою смену у Билла. Мне даже удалось держаться подальше от Жасмин и Марго, за исключением тех случаев, когда они бросали оскорбления под нос, проходя мимо меня в коридорах и сидя позади в классе. Но это все ерунда.

В четверг вечером я ем арахисовое масло из банки ложкой, пока пишу письмо с извинениями Джексону Коулу. Первые несколько черновиков выходят не очень хорошо. «Вы вырастили своего сына мудаком, а свою дочь — бешеной сукой из ада» не удержит отчима Жасмин от глупостей, например, от предъявления обвинений. В конце концов, я придумала что-то подходящее и засунула это под дверь кабинета доктора Янг в пятницу утром.

Все говорят о сегодняшней вечеринке, но звук, как ток, обтекает меня. Я едва его слышу. В классе классической литературы Ксавьер Джонс-Грей стоит у двери и раздает флаеры с указаниями. Он высокий и жилистый, со смуглой кожей, коротко стриженными черными волосами и слишком широкой, слишком яркой улыбкой.

— Упс, чуть не дал тебе один, — усмехается он, когда я прохожу мимо. — Неудачникам вход воспрещен.

Мои пальцы скручиваются по бокам.

— Похоже, тебе запрещено участвовать в собственной вечеринке.

— Почему тебе непременно нужно быть такой злобной сукой, Шоу?

— Не нравится мой сарказм? Очень жаль. Мне не нравится твоя глупость. — Я показываю ему палец, просто, чтобы убедиться, что моя мысль дошла громко и ясно.

— Сколько грубости, — комментирует Пейтон. Я ее игнорирую.

Лукас с надеждой смотрит на меня, когда я сажусь.

— Увидимся вечером?

Я не утруждаю себя ответом. Все мое тело болит от напряжения, вызванного необходимостью держать себя в руках. Этот день нескоро закончится.

На уроке государственного управления Арианна бросает бумагу на мой стол.

— Что это?

— Набросок глав, на основе которых будет написана наша работа. Почему бы тебе не посмотреть их в выходные, а в понедельник мы можем собраться вместе, чтобы обсудить тему доклада. Может быть, за обедом?

— Это не для меня. Послушай, я не работаю с партнерами. Вот как это происходит: Я напишу всю эту чертову работу, а ты сдашь ее с нашими именами и все равно получишь пятерку. Лады?

Арианна хмурится и качает головой. Ее темные волосы рассыпаются вокруг лица.

— Это жульничество.

— Ты плохо меня расслышала? Я пишу работу. Ты получаешь оценку.

— Я не собираюсь этого делать.

— Почему, черт возьми, нет?

— Потому что это неправильно, и потому что я сама выполняю свои работы. — Она показывает на листок. — Просто прочитай это за выходные. Я найду тебя в понедельник утром.

За всю мою школьную жизнь ни у кого не возникало проблем с этим. А теперь вот идеальная маленькая Арианна Торрес, качающая головой, потому что она добропорядочная христианка, которая, очевидно, сама выбирает, когда и где ей играть роль. Будь оно все проклято.

Глава 14

Фрэнк пьян. Я чувствую запах алкоголя, как только переступаю порог дома. Моя смена у Билла закончилась в семь, и я голодная и злая. Билл отправил меня домой с пенопластовым контейнером, наполненным стрипсами из жареной рыбы и соусом тартар. Я умяла две штуки в машине.

Фрэнк и мама в гостиной. Фрэнк смеется громко и, раскатисто. Мама бормочет, но я не могу разобрать что именно. Мне нужно пройти мимо них, чтобы попасть в свою спальню. Я бросаю ключи и остатки еды на стол и вхожу в гостиную. Внутренности сжались, кожа покрылась мурашками. Может, они меня не увидят.

Мало шансов.

— Сидни! — восклицает Фрэнк. — Куда ты намылилась, детка? — В одной руке у него бутылка «Джек Дэниэлс», в другой — пустой стакан. Его ноги широко расставлены на ковре, но при этом верхняя половина тела колышется, как цветок на ветру. Он поднимает бутылку и ухмыляется мне. — Хочешь?

Я прижимаюсь всем телом к стене. До двери моей спальни всего десять или около того футов, но с тем же успехом их могло быть и тысяча. Если я побегу, он почувствует мой страх и набросится на меня как волк.

— Тебе нужно лечь в постель, Фрэнк. Выспаться.

— О, он просто веселится. — Голос у мамы высокий и невнятный. Она сидит на краю дивана, на ней только туфли на высоких каблуках, лифчик и трусы. Длинное черное платье перекинуто через спинку дивана.

— Мама. — Я стараюсь, чтобы мой голос не сорвался. — У тебя будет ребенок. Ты не можешь напиваться, пока беременна. О чем ты думаешь?

— Мы просто празднуем, вот и все. Сегодня я прошла УЗИ. Ребенок здоров, только маловат. Но так будет легче рожать. — Она икает.

Я смотрю на них, кислота подкатывает к горлу.

— Мальчик или девочка?

Она пожимает плечами.

— Пока не знаю. Малыш не хочет нам показывать. Но все в порядке. Фрэнк заплатит за другой прием. Никаких желтых детских нарядов для этой крохи. Твой папа хочет сходить со мной отпраздновать. Только я не могу влезть в свое платье. Разве это не смешно? Купила платье в прошлом месяце на два размера больше, и теперь я слишком толстая, чтобы влезть в него. — Она снова смеется, высоким истерическим смехом, шлепая себя по голому бедру.

Я закрываю глаза. Почему я должна заботиться об этом ребенке, когда моя мать так явно пытается его уничтожить? Мне следует заткнуться и убежать в свою комнату, но я не могу. Мой желудок превратился в свернувшийся суп из ужаса, но я все еще не могу закрыть свой чертов рот.

— Кого волнует твое дурацкое платье? Ты хочешь, чтобы твой ребенок родился уродом? Ты хочешь его убить?

— Эй! — кричит Фрэнк, делая неуверенный шаг ко мне. Он трясет бутылкой, маленькие капли коричневой жидкости хлещут через верх и проливаются на пол. — Закрой свой рот или я закрою его за тебя! Не кричи на свою мать!

— Тогда ты ей скажи! Кто-то же должен. — Я делаю только хуже. Не зря Аарон и Фрэнки уже скрылись в своей комнате. Первое правило в этом доме — знать, когда нужно исчезнуть. То, что он выкинет дальше, целиком моя вина, но желчь подкатывает к горлу. Я задыхаюсь. Я не могу молчать. — Ни один из вас не годится даже для воспитания собаки.

Смех мамы переходит в слезы. Она начинает всхлипывать.

— Не позволяй ей так со мной разговаривать, Фрэнк. Ты видишь, как грубо она со мной обращается? Это так ужасно, когда тебя нет. Ты оставляешь меня здесь совсем одну с этой умной маленькой шлюшкой.

Каждый мускул в моем теле напрягается. Я застыла на месте, вынужденная стоять и смотреть. Если я пошевелюсь, его взгляд может зацепиться за меня следующей.

— Заткнись! — Фрэнк набрасывается на ма. Его всклокоченные волосы взъерошены, глаза покраснели.

— Ты не любишь меня! — Ма хнычет. — Вот почему тебя всегда нет. Ты думаешь, что я толстая, да? Элли правильно говорила про тебя. Признайся, ты презираешь все, что я тебе дала. Все, чем пожертвовала!

— Закрой свою пасть! — Фрэнк трясет над ней бутылкой.

— Прости меня, прости. — Ее взгляд устремлен на Фрэнка, широкий и умоляющий. — Не делай мне больно… Я перестану. Я люблю тебя, милый, я больше не буду…

— Прости? Меня от тебя тошнит, тупая корова. — Фрэнк нависает над мамой. Ее руки дрожат и порхают по лицу, тушь для ресниц черными мазками ложится под глазами.

Мои вены заледенели. Я едва дышу. Сотня кирпичей давит на мою грудь, медленно расплющивая грудную клетку. Я должна выбраться отсюда. Они оба забыли обо мне, но это может быстро измениться. Фрэнк в настроении наводить ужас и унижать, а я уже увидела все, что мне нужно. Пока Фрэнки и Аарон остаются в своей комнате, они будут в безопасности. Забыты. Но я нет. Ненадолго.

Осторожно я выхожу из гостиной и направляюсь через кухню на выход. Мой локоть натыкается на мамину банку из-под печенья в виде уродливого петуха, но я успеваю поймать ее до того, как она падает. Я замираю прислушиваясь. Но ничего не происходит. Тихонько закрываю входную дверь. Свет на крыльце все еще включен, с тех пор как я вернулась домой десять минут назад. Вокруг света жужжат насекомые. Солнце только что опустилось за линию деревьев через дорогу.

Обессиленно опускаюсь рядом с дверью. Я все еще слышу, как хнычет мама, но Фрэнк молчит. Его молчание — самое худшее. Именно тогда он наиболее опасен.

Я пытаюсь встать, но ноги отказывают. Я прижимаю их к груди и кладу голову на колени. Я не могу здесь оставаться. Но меня так трясет, что никак не могу сесть за руль. Кроме того, ключи от машины лежат внутри на кухонном столе. Я не могу туда вернуться.

Раздается писк моего телефона. Я достаю его из заднего кармана. Оповещение о встрече. Пляжная вечеринка. Я закрываю глаза. Медленно открываю их. В любом месте лучше, чем здесь.

В моей телефонной книге всего пять номеров. Домашний, рабочий, Фрэнка, старый номер Жасмин, который я так и не удалила, и вот теперь Лукаса, по прозвищу Красавчик. Я нажимаю на его имя.

Он отвечает после первого же гудка.

— Привет.

— Я хочу кое-что узнать.

— Спрашивай.

— Почему ты пришел в ресторан?

— Я же говорил. Ты мне нравишься.

— Почему?

— Потому что ты сияешь и переливаешься радугой.

Я подавила придушенный смех.

— Нет. По-настоящему.

Он ничего не отвечал с минуту.

— Мы могли бы обсудить это не по телефону?

Я молчу. Считаю его вдохи. Меня все еще трясет, как будто я лежу на рельсах, а надо мной грохочет поезд. Он нужен мне. Я ненавижу его, но он мне нужен. Мне нужно выбраться отсюда. Я делаю глубокий вдох.

— Не хочешь за мной заехать?

— Черт возьми, да! Я еще не уехал. Дай мне свой адрес.

Я продиктовала ему адрес.

— Заеду за тобой в десять.

Я жду его, потирая руки и стараясь не дрожать. Мне все время кажется, что я слышу шум на кухне, но входная дверь не открывается. Секунды идут. Фрэнк не приходит за мной.

Джип Лукаса с грохотом въезжает на подъездную дорожку. Я вскакиваю и бегу вниз, чтобы его встретить.

— Ты отлично выглядишь.

Я в своих обычных мешковатых джинсах и безразмерной футболке, волосы убраны назад в беспорядочный пучок.

— Как и твоя тачка, — иронизирую я, отбрасывая в сторону пустую бутылку из-под «Маунтин Дью» и несколько смятых оберток от «Тако Белл». Сиденья потрепаны, а приборная панель помята в нескольких местах. Воняет несвежими теннисными туфлями.

— Спасибо, — говорит он без намека на сарказм.

Несколько минут тишины, пока мы едем по разным дорогам и сворачиваем на шоссе. Пляж находится в сорока пяти минутах езды.

— Так что ты думаешь о мисс Пьер? — говорит он наконец.

— Ты имеешь в виду все ее речи о смысле безумия? Она странная. — Но в хорошем смысле. Мне нравится мисс Пьер, когда я могу сосредоточиться на том, что она говорит.

— Ага. Она с приветом. Как думаешь, это правда? Что в каждом из нас есть искра безумия?

Снимаю одно из своих колец и перекатываю его между пальцами. Я все еще напряжена. Трудно мыслить здраво. Мне нужно свободное пространство.

— Лукас?

— Да?

— Мы можем сейчас не разговаривать? Прости. У меня просто стресс.

— Конечно. — Я чувствую его пожатие плечами в темноте. Он не кажется раздраженным. По какой-то причине я рада.

— Спасибо. — Я прислоняю голову к окну со стороны пассажира и смотрю на раскинувшиеся фермы и пожухлые леса. Мы проезжаем через маленькие, устало выглядящие городки. Бабушка и дедушка Ксавьера живут в нескольких милях к северу от маленького прибрежного городка Сент-Джо. Через некоторое время мы въезжаем в шикарный район с особняками, освещенными фонарями в причудливых ухоженных кустах, которые видны даже в темноте.

Бабушка и дедушка Ксавьера живут на вершине холма. Лукас паркуется у подножия их круговой кирпичной подъездной дорожки, которая уже забита машинами. Мы поднимаемся к дому — шиферному чудовищу с постмодернистскими линиями и гранями и огромными стеклянными стенами. На углу дорожки стоит девушка в эластичном бикини, она жует жвачку и держит плакат со стрелкой и словами: «Вечеринка здесь. Не входите в дом, иначе я вас убью. — Ксавьер». Девушка наклоняет голову в сторону кирпичной дорожки позади нее.

Мы огибаем угол дома и выходим в огромный внутренний дворик со встроенной кухней и грилем. Песчаная дорожка ведет вниз к большой дюне примерно в двухстах ярдах от пляжа. Костер мерцает, и я вижу шевелящиеся тела, черные очертания на фоне усеянных луной волн.

Мой желудок сжимается. Это плохая идея.

Лукас трогает меня за плечо.

Я вздрагиваю.

— Не трогай меня.

Он поднимает руки вверх.

— Никакого вреда, ничего плохого. Я не трону тебя, обещаю. Если только ты меня не попросишь.

Я помню ощущение его теплой ладони на моей руке. Мой пульс учащается. Я отворачиваю лицо, чтобы он не увидел, как покраснели мои щеки.

— Поверь мне, этого не случится.

— Хорошо. — Он пожимает плечами. — Готова идти?

Я почти уверена, что это девятый круг ада Данте. Но куда еще я пойду сегодня вечером?

— К черту. Пошли.

Мы спускаемся к пляжу, стараясь не поскользнуться на песке. Один раз мне пришлось схватить его за руку для равновесия. К счастью, он не делает никаких умных замечаний.

Костер около метра в поперечнике. Несколько ребят из футбольной команды подбрасывают в него поленья, сложенные рядом со столом с бочками. Из трех желтых бочонков разливают пиво и неизвестно, что еще. Гора красных пластиковых стаканчиков грозит опрокинуться и рассыпаться по песку. Есть черный маркер, чтобы написать свое имя на стаканчике. Под столом открытый холодильник набит бутылками с водой, холодным чаем, напитками «Монстр» и банками «Маунтин Дью». Справа на другом складном столике стоит пара беспроводных колонок, из которых доносится последняя песня Тейлор Свифт или Бейонсе.

Костер окружен кольцом ламп тики. Внутри кольца группы людей сидят на раскладных стульях или лежат на одеялах. Парни одеты в пляжные шорты и сандалии, а девушки — только в бикини и короткие шорты или короткие сарафаны. Они наверняка мерзнут.

— Кто пригласил тебя сюда? — Ксавьер сталкивается с нами, прежде чем мы успеваем войти в круг.

— Она моя гостья, — спокойно говорит Лукас.

Ксавьер тычет его в грудь.

— Я и тебя имел в виду, Башка Пепперони. Чем ты умываешься? Жареной курицей?

— Оставьте его в покое, — призывает Илай со своего места на одеяле у костра. — Он со мной. — Он массирует голые плечи Марго. Жасмин стоит рядом с ними, держа в каждой руке по стакану, и выглядит так, будто ее глазные яблоки вот-вот выскочат от пристального взгляда.

— Как скажешь. — Ксавьер ухмыляется. Его зубы очень, очень белые. Все эти деньги бабушки и дедушки, чтобы заплатить за брекеты и отбеливание зубов. — Думаю, мы можем поиграть в «соедини точки» на твоем лице, когда нам станет скучно.

Лукас напрягается рядом со мной.

— Очень смешно.

Ксавьер косится на Лукаса, как будто видит его впервые. Он слегка покачивается на ногах.

— Почему ты выглядишь иначе, чем Илай? Разве вы не братья или типа того?

Лукас сжимает челюсть.

— Двоюродные братья. Его мама — аргентинка. Не то чтобы тебя это волновало.

— Мне не все равно, чувак. Правда. В смысле, я просто никогда не думал, что лицо азиатского парня может быть таким красным, понимаешь?

— Слушай, ты, придурок… — начинаю я.

Лукас прерывает меня.

— Я думаю, мы закончили. — Он говорит спокойно, но на его шее пульсирует вена, как будто это живое существо.

Ксавьер открывает рот, словно собираясь сказать что-то еще, чего он точно, совершенно точно не должен делать. Нет, если только хочет сохранить эти блестящие зубы.

— Брось, чувак! — говорит Илай.

— Ксавьер! Иди сюда! — Найя певучим голосом обращается к нему, похлопывая по одеялу рядом с собой.

— Как скажешь, приятель. — Ксавьер теряет интерес и возвращается к своей группе.

Лукас поворачивается ко мне.

— Не оскорбляй аллигатора до тех пор, пока не перейдешь реку.

— Что, черт возьми, это значит? Это какой-то странный флоридский сленг?

— Это лишь подразумевает, что безопаснее держать язык за зубами рядом с определенными людьми.

Я зарываю кроссовки в песок.

— Я так не могу. Я люблю сарказм. Это как бить людей по лицу, только словами. Впрочем, я не против буквально бить людей по лицу, если того требует ситуация.

Лукас натянуто улыбается.

— Если бы только недалекие умы дополнялись закрытыми ртами.

— Именно. Люди — идиотские кретины, и я почти всех ненавижу.

— Вот что мне в тебе нравится. Ты всегда находишь светлую сторону.

Я закатываю глаза.

— Ты должен давать отпор, защищаться от этих недоумков с ватными мозгами.

— Меня это не так уж сильно беспокоит.

— Сомневаюсь. — Я показываю вниз на его руки, которые все еще сжаты в кулаки.

Он вздыхает, разжимая ладони.

— Да, это отстой. Но сопротивление только ухудшает ситуацию. Если ты не заметила, я тощий ботаник. Шансы не в мою пользу.

— Они мудаки. Они просто растопчут тебя, если ты им позволишь.

Лукас проводит рукой по волосам, отчего они еще больше встают дыбом.

— Если ты не реагируешь так, как они хотят, им становится скучно, и они отваливают. Я просто делаю вид, что мне все равно. Они в любом случае и яйца выеденного не стоят.

— Так говорят там, откуда ты родом?

— Не совсем. Мой отец любит так повторять. Вот прилипло. Слушай, я не хочу, чтобы это испортило вечер, ладно? Ничего страшного.

— Как скажешь.

— Могу я предложить тебе выпить?

— Конечно. Все, что есть в бочонке, подойдет.

Я все еще жду Лукаса, когда ко мне, пошатываясь, подходит Грейсон Майерс. Он явно начал свою собственную вечеринку несколько часов назад. Грейсон сложен как медведь и почти такой же волосатый, волосы покрывают его руки, грудь и ноги.

— Ты бы казалась красавицей, детка, если бы не была такой отстойной задницей.

— И ты сошел бы за человека, если бы не был таким неандертальцем.

— Я бы все равно рискнул. — Он говорит это так, будто делает мне комплимент. Его дыхание пахнет несвежим пивом. — Прямо за той дюной. Я даже позволю тебе…

Сердце, молотом бьется о ребра.

— Отвали, пока не обнаружил, что твои яйца привязаны к шее.

Он поднимает свой стакан, жидкость переливается через край.

— Чего ты так выделываешься?

— Ты меня не слушаешь? Я скорее дам себя загрызть до смерти канализационным крысам, чем добровольно коснусь любой части твоего тела, зараженной венерическими заболеваниями.

— Значит, ты правда не хочешь…? — спрашивает он, делая неприличный жест рукой.

— Извини, мама учила меня, что маленькими предметами можно подавиться.

Он делает шаг ко мне.

— Подожди. Что ты только что сказала?

Я напрягаюсь. Уже планирую удар коленом в пах Грейсона, когда рядом со мной появляется Лукас.

— Все в порядке?

Грейсон прищуривается.

— Кто ты, черт подери, такой?

— Он тебя беспокоит? — спрашивает Лукас, протягивая мне стакан. В его голосе звучит жесткая нотка, которую я никогда раньше не слышала.

В этот момент Илай вскакивает со своего одеяла.

— Давайте оживим эту вечеринку!

— Эй, смотри! — Лукас показывает пальцем.

Грейсон послушно переключает свое внимание на Илайа. Илай встает и осушает свой стакан в три глотка.

— В сегодняшнем вечернем эпизоде «Американского воина-ниндзя» нам предстоит перепрыгнуть огненную яму, избежав при этом болезненного поджаривания яиц!

Группа парней аплодирует. Грейсон поднимает кулак и кричит:

— Крутяк!

Девочки визжат и кривляются.

— Не будь идиотом. Это опасно. — Марго дергает Илайа за руку.

— Ей еще понадобятся твои яйца! — кричит кто-то под взрывы смеха.

Илай дарит Марго небрежный поцелуй.

— Попозже, милая.

Марго имеет приличие покраснеть.

Илай сбрасывает с себя футболку, мышцы живота рельефно выступают. Он поднимает руки и скачет по кругу. Все скандируют:

— Сделай это! Сделай это! Сделай это!

Вот почему Илай так популярен. Он не только золотой Адонис в человеческом обличье, не только звезда футбольной команды и бойфренд Марго Хантер, он еще и дикий весельчак на тусовках. Мы с Лукасом наблюдаем за ним со стороны. На секунду я задумалась, что чувствует Лукас, внезапно оказавшись в сиянии популярности и обнаружив, что никому не нужен. Он так близок к этому сиянию, к желанному внутреннему кругу, но не входит в него, его терпят, но не включают. Беспокоит ли это его? Похоже, что нет, по крайней мере, насколько я могу судить.

Илай складывается в галантном поклоне. Затем откидывает волосы с глаз, упирается ногами в песок и бежит к костру. Лукас застывает рядом со мной, нервничая за безопасность своего кузена. Но Илай — спортсмен. Он легко перепрыгивает через пламя и приземляется на другой стороне с запасом в один фут. Толпа взрывается радостными воплями.

— Кто следующий? — кричит он, ударяя себя в грудь.

Дюжина парней вскакивает на ноги, желая продемонстрировать свои таланты.

По другую сторону костра я вижу Арианну, сидящую на скамейке из отбеленного дерева. Мне требуется несколько секунд, чтобы определить, кто из парней и двух девушек сидит с ней рядом. Это группа Библейского клуба, те самые, которые всегда трубят о своих молитвенных собраниях на столбах, распродажах выпечки для бездомных и пятничных занятиях по изучению Библии. Арианна — единственная девушка, одетая в сплошной купальник.

Она поднимает взгляд, и ее глаза встречаются с моими. Я отворачиваюсь первой.

Лукас прочищает горло.

— Знаешь, с тем парнем там. Я бы сложил его, как кресло на лужайке. Если бы ты меня попросила.

— Мне не нужна была помощь.

— Разумеется.

— Я думала, ты против насилия.

Он пожимает плечами.

— Да, но это не значит, что я не желаю защищать честь дамы.

— Я могу за себя постоять, спасибо большое. Кроме того, рыцарство до смешного устарело.

— Возможно. Но я все еще верю в него. Хочешь прогуляться? — Лукас кивает на воду.

Не понимаю, что я здесь делаю. И уж точно мне тут не место. Но озеро Мичиган прекрасно. Волны шлепают о берег, а горизонт, кажется, тянется бесконечно. Я хочу больше этого. Лукас кажется таким непохожим на остальных, непохожим на Ксавьеров и Грейсонов всего мира. Возможно, я и правда готова прогуляться с ним, как бы безумно это ни звучало в моей голове.

— Все равно.

Мы проходим мимо Марго, Жасмин и остальных членов ее команды, отдыхающих на своих одеялах. Марго рассказывает историю, какую-то эпическую выходку о том, как она заполнила шкафчик девочки тампонами, которые они раскрасили красным маркером. Когда девочка открыла шкафчик, тампоны высыпались повсюду, и все парни закричали и отпрыгнули в сторону, как будто это чертовы бомбы. Они сделали это с Дейрдре МакКлинток, неухоженной девочкой со слишком толстыми очками и вьющимися волосами цвета грязной воды. Ходят слухи, что она лесбиянка. Мне все равно, лесбиянка она или нет, но я точно знаю, откуда взялся этот слух.

Жасмин смеется так сильно, что начинает фыркать. Затем ее голос срывается, и изо рта вырывается громкий, заливистый хохот, которого я не слышала уже четыре года. Ее глаза расширяются от смущения. Она закрывает рот руками.

— Ты голосишь как свинья, Джаззи! — Пейтон радостно кричит.

— Пьяная ослица. — Марго пихает Жасмин рукой.

Железные пальцы сжимают мое сердце. Я помню этот смех, со времен кафе-мороженого «У Делии», когда нас выгнали за то, что мы били друг друга ложками от замороженного йогурта. А еще в седьмом классе, когда она уговорила меня окунуться в бассейн, а ее родители пришли домой пораньше, и мы судорожно натягивали одежду на купальники, все время истерически хохоча. Тогда ей было все равно, как звучит ее смех. Боль похожа на маленький взрыв в моей груди.

Я не хочу ее чувствовать. Я не разрешаю себе ее чувствовать. Я позволяю гневу стереть боль, позволяю ему прорваться сквозь меня и сжечь все остальное. Вместо того чтобы обойти их одеяло, я подхожу и пинаю изо всех сил. Песок летит во все стороны, осыпая Марго, Жасмин и Пейтон.

— Эй!

— Что за черт?

Они вскакивают на ноги, их напитки опрокидываются и проливаются на одеяло, пока они чистят свои бикини и вычесывают волосы руками.

— Ты психованная сука! — По бокам и сзади шорты Жасмин мокрые от опрокинутого пива.

— Кто-то должен ее проучить, — тихо говорит Марго.

Адреналин бурлит в моих венах. Я готова закончить это, прямо здесь, прямо сейчас.

— Да? Потому что пока лучшее, что ты можешь сделать, это повторять одни и те же три оскорбления до тошноты. О-о-о, как страшно. Ты хочешь проучить меня? Давай, попробуй. Пойдем. Или ты слишком труслива, чтобы драться со мной?

Все смотрят на меня, но никто из них не делает шаг.

— Так я и думала. Вы все злобные, жалкие трусихи. Все до единой. Валите к чертовой матери.

— Идем, — говорит Лукас с напряжением в голосе.

— Не лезь, — бормочу я. — Сейчас иду.

— Ты никому не нравишься, — кричит Пейтон мне в спину, когда я ухожу.

Я поднимаю вверх оба средних пальца.

Большая часть толпы все еще сосредоточена на Илайе, Ксавьере и нескольких других, достаточно смелых, чтобы прыгнуть через костер. Никто больше не останавливает меня, пока я спускаюсь к кромке воды. Я вращаю свои кольца, мои пальцы дрожат. Я обычно не испытываю особых чувств во время конфликтов. Только после столкновения мои эмоции сплетаются в клубок в глубине души. Именно после этого я вспоминаю о том, что было раньше, когда были только я и Жасмин, и никто другой не имел значения. Каково это — иметь друга. Боль и одиночество сжимают мое сердце и не отпускают.

Я чувствую присутствие Лукаса рядом с собой.

— Пойдем. Давай пройдемся.

Я почти хочу извиниться перед ним. Но за что? Это моя жизнь. Я та девушка, которую все любят ненавидеть. Он скоро поймет, что нет смысла держаться рядом с такой, как я.

Мы идем вдоль берега. Ветерок, прохладный вдали от костра, ласкает мою кожу, развевает волосы. Волны накатывают и разбиваются, белая пена не достает до моих кроссовок. Вода бурлит и плещется, пенится и шумит. Это как река, только намного больше, грандиознее, как будто озеро может поглотить все это, заставить исчезнуть. Давление внутри меня ослабевает. Мерзкий клубок гнева, ненависти и страха медленно разматывается. Пока.

— Думаю, мисс Пьер права, — произношу я наконец. — В каждом из нас есть частичка безумия. Если с нами что-то случится, мы можем сойти с ума. Или, может быть, это происходит частично, только иногда. А может быть, некоторые из нас используют этот маленький кусочек безумия, когда необходимо сделать то, что требуется.

Лукас молчал минуту.

— Может быть, некоторые формы безумия могут научить нас чему-то. Дать нам то, что нужно, как Лиру. Если только оно не вырастет слишком большим и не захватит тебя. Еще во Флориде мы читали «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат. Представь, что ты суешь голову в духовку, настолько сильно тебе хочется умереть.

— Или набить карманы камнями и броситься в реку, а-ля Вирджиния Вульф. — Я представляю себе тяжесть этого, воду, поднимающуюся все выше и выше с каждым шагом, а затем удушье, невозможность дышать, когда вода заполняет ноздри, рот, горло, проливается в полости легких. Боялась ли она? Передумала ли когда стало уже слишком поздно?

— Как Хантер С. Томпсон, Хемингуэй и даже Джек Лондон, в зависимости от того, что ты предпочитаешь.

— Ты серьезно читал всех этих людей?

Он делает паузу.

— Ты будешь думать обо мне хуже, если я этого не делал?

— Да.

Он смеется.

— Ну, хорошо. Тогда да. Я читал «Покидая Лас-Вегас» три раза и «К маяку» до тех пор, пока даже мне не захотелось иметь собственную комнату. Только не спрашивай, о чем они на самом деле, ладно?

Я закатила глаза.

Лукас пинает комок водорослей.

— Есть еще Курт Кобейн, Робин Уильямс, Мэрилин Монро.

— Похоже, ты много знаешь о самоубийствах.

Он достает из заднего кармана свою розовую зажигалку и щелкает ею. Пламя мерцает на ветру.

— Моя мама сейчас умирает от рака, но когда мне было двенадцать, она наглоталась таблеток.

Я смотрю на него. В его голосе звучит настоящая боль. Что-то шевелится глубоко внутри меня. Мы оба знаем немало о сломленных матерях.

— Она актриса, или, по крайней мере, отчаянно хотела ею стать. Она сыграла в нескольких пьесах, снялась в нескольких рекламных роликах в Орландо, когда я был еще ребенком. Но тогда индустрия не была готова к разноплановым исполнительницам главных ролей, я думаю. Ее всегда выбирали на роль горничной или официантки. Неудачи в карьере превратили ее в озлобленную женщину. Так говорит мой отец. Каковы бы ни были ее мотивы, она — одна из самых грустных людей, которых я знаю.

Я злюсь от его имени.

— Это реально отстой.

Лукас кивает.

— Я смирился с этим, по-своему.

Я хочу снова назвать его неудачником, но сдерживаюсь. Слова застревают у меня в горле. Он не хочет говорить об этом. Я прекрасно знаю, каково это.

— Существует связь между творчеством и психическими заболеваниями, — продолжает Лукас. — Творческие люди больше чувствуют, больше думают. Они чувствительнее. Большинство людей стараются не замечать болезненные вещи, а художники зацикливаются на них. Папа всегда говорит, что мама слишком много думает. Слишком много бульона портит кастрюлю. Или что-то в этом роде.

Мы продолжаем идти, и я слушаю, что он рассказывает. Он кажется таким нормальным человеком, совсем непохожим на поверхностных придурков, которые нас окружают. Я не разговаривала так уже много лет. Забудьте об этом. Я вообще ни с кем не разговаривала. Мое сердце сжимается.

Порыв ветра поднимается, развевая пряди волос по моему лицу. Я дрожу.

— Тебе холодно. Ведь сейчас середина октября в Мичигане. Мне не следовало приводить тебя сюда.

— Во-первых, ты никуда меня не «приводил». А во-вторых, я в порядке.

— Нет, ну правда. Здесь капец как холодно. — Он поворачивается и прикрывает глаза рукой, как будто это поможет ему лучше видеть в темноте. Костер — лишь отблеск на горизонте.

— Я знаю, как согреться, если ты хочешь, — предлагает он.

Я отшатываюсь от него, мои руки уже сжались в кулаки. Какой же дурой я была, думая, что он чем-то отличается от остальных? Он прочитал слова, нацарапанные на плитке в душевой над туалетом для мальчиков, и теперь думает, что ему тоже перепадет. Он думал неправильно. И я тоже. Я опять облажалась.

— Иди на хрен, придурок. Если ты думаешь…

— Эй. Эй. — Он снова поднимает руки, в одной зажата зажигалка. — Притормози. Я собирался спросить, не хочешь ли ты побегать.

Я уставилась на него в недоумении.

— Побегать?

Уголок его рта приподнимается.

— Да, например, быстро двигать ногами? Это повышает температуру тела.

Теперь я действительно чувствую себя идиоткой. Но и дикое, глупое облегчение. Я снова позволила себе дышать.

— О. Я имею в виду, хорошо. Я думала…

Он машет рукой.

— Не парься. Я занимаюсь бегом. Это моя фишка. В своей старой школе я выиграл региональные соревнования и занял второе место в штате. Я даже занял третье место на дистанции 1600 метров на юношеских Олимпийских играх. Мне нравится бегать. А тебе?

— Я ненавижу бег. Я почти всегда пропускаю пробежку, а когда все же появляюсь, то хожу пешком, сколько бы тренер Тейлор ни кричал на меня.

— Это другое дело. Хочешь попробовать? Ты даже кроссовки уже надела.

— И джинсы, — поддакиваю я.

Лукас просто ухмыляется, его лицо серебрится в лунном свете. У него красивые черты лица, а темные глаза теплые и напряженные. Его взгляд вызывает во мне дрожь, которая не имеет ничего общего с погодой.

— Я не буду спешить.

Итак, мы бежим. Мои ноги стучат по влажному, набитому песку. Я пытаюсь согласовать свое дыхание с его дыханием. Но он длинный, долговязый и тренированный. Лукас почти сразу опережает меня, несется по песку, как антилопа, легко и грациозно. Я не свожу глаз с его спины, но как бы быстро ни бежала, не могу за ним угнаться. У меня заболел бок. Джинсы царапают и натирают свежие порезы на бедрах при каждом шаге. Но все исчезает, кроме ночного неба, усыпанного звездами, серебристых волн, пульса прилива и ритма моего собственного неровного дыхания.

Мы возвращаемся слишком быстро.

Я наклоняюсь и хватаюсь за бок, задыхаясь.

— Тяжело? — спрашивает Лукас, подбегая ко мне. Он даже не запыхался.

— В порядке, — хриплю я. — Или буду через минуту.

Снова звучит музыка. Пары танцуют или обнимаются на одеялах. Девушки кутаются в милые кардиганы или толстовки своих парней. Илай и группа ребят бросают футбольный мяч на пляже, кричат и гогочут, обгоняя друг друга.

— Хочешь поплавать?

— И замерзнуть до смерти?

— Ладно, глупый вопрос. В моей голове это звучало гораздо лучше. — Лукас проводит пальцами по волосам, от чего они еще больше растрепываются. — Если честно, я просто пытаюсь найти способ провести с тобой больше времени.

Моя кровь в венах превращается в лед.

— Зачем?

— Потому что ты умная. Ты не такая, как все эти бараны. Ты мне нравишься.

Я качаю головой. Почему ему надо обязательно всё испортить?

— Я никому не нравлюсь, ясно? Только если они чего-то хотят. Так чего именно ты хочешь? Что ты задумал?

Его брови взлетают вверх.

— Ничего подобного. Я просто подумал, что ты интересная.

— Что ж, это не так.

Его улыбка меркнет.

— Я не хотел тебя расстраивать.

— И все же тебе это удалось.

— Прости. Я просто стараюсь быть дружелюбным.

Я смотрю на плещущиеся волны. Мое сердце — кусок льда.

— Разве я просила о друге?

Он двигается рядом со мной. Голос меняется, становится более жестким.

— Черт возьми, Сидни. Тебе необязательно быть такой злой. У меня тоже есть чувства.

Вина накатывает на меня, но я ничего не могу с собой поделать.

— Я никогда не просила тебя говорить со мной.

— Слушай, если ты этого хочешь, я оставлю тебя в покое.

Какая-то часть меня шепчет, «пожалуйста, не надо». И я не хочу оставаться одна. Но другая, более сильная контролирует ситуацию: жесткая, шипастая часть меня, которая не подпускает к себе никого и ничего.

— Хочу.

— Ладно, хорошо.

Я чуть не подавилась этим словом.

— Прекрасно.

Подходит Ксавьер, ухмыляясь своими светящимися в темноте зубами.

— Адская вечеринка, а, Шоу?

— Просто жопастическая.

— Спасибо.

— Это не комплимент, чувак, — замечает Лукас.

Ксавьер только хмыкает и поворачивается к нему.

— Пицца-бой! — кричит он, словно они лучшие приятели. — Мне нужна твоя помощь. Нам нужно больше еды, больше утолителей жажды. Я ни за что не пущу этих неудачников в дом моей бабушки. Я доверяю тебе, чувак.

— Что ты хочешь?

— Разве я только что не сказал? В холодильнике еще восемь упаковок. Принеси их сюда для меня. И не наступай на белый ковер. Нани убьет меня. Илай! Нам нужно пополнить запасы!

Илай подбегает и стучит кулаком по плечу Лукаса.

— Привет, старик. Как дела?

— Не очень.

Ксавьер передает Илайе ключи от дома.

— Я должен присматривать за всем здесь, если ты понимаешь, о чем речь. — Он подмигивает, когда Найя проскальзывает под его рукой и сжимает его талию.

— Пойдем, — говорит Илай Лукасу. — Давай поторопимся.

Лукас смотрит на меня. Я вижу тень в его глазах, тонкую линию рта. Он расстроен, и это из-за меня. Мой желудок сводит спазмом. В груди болит не только от бега. Так или иначе, это к лучшему. Я — плохая идея, просто все остальные уже знают об этом.

Лукас и Илай бегут по песчаной дорожке, а я направляюсь к столику с бочонками. Мне нужно выпить. Я тянусь за очередной порцией пива, когда кто-то сбивает меня с ног.

Я устремляюсь вперед, ударяюсь головой о стол, опрокидывая его. Желтые пивные бочонки падают на песок. Я оказываюсь на перевернутом столе. Одна нога сильно ударяется о холодильник, разбрасывая повсюду кусочки льда. Боль пронзает позвоночник, вспыхивает в колене.

— Вот растяпа, — раздается слишком знакомый голос.

Глава 15

Я поднимаюсь на ноги, вытираю песок с футболки и джинсов и встаю лицом к Жасмин. За ней стоят Марго, Найя, Пейтон, Ксавьер, Изабель и еще несколько человек. В кровь выплескивается ледяной адреналин. Я должна действовать умно. Здесь некуда бежать, нет угрозы со стороны учителей, чтобы предотвратить нападение. Слишком трусливые, чтобы встретиться в честном бою, они срежиссировали ситуацию. Они превосходят меня числом шесть к одному.

— Как жаль, что некоторые люди приходят без приглашения, — начинает Марго своим сиропным голосом, который использует прямо перед тем, как выцарапать вам глаза.

— Убирайтесь с дороги, мерзкие паразиты. — Мой голос срывается. Меня пронзает гнев, и вместе с тем страх. И они это знают.

Губы Марго кривятся в злобной улыбке. Она встает прямо передо мной. Так близко, что я вижу складки ее макияжа, расширенные поры на носу.

— Что вы думаете, девочки? Почему она тратит время на Пицца-боя? Неужели решила, что он и правда собирается пригласить ее на свидание?

— Ага, куда-нибудь со «шведским столом»! — Пейтон хихикает.

— За еду она может много сделать, — усмехается Жасмин, глядя на Марго.

— Именно, — соглашается Марго. — Она просто даст ему то же, что и всем парням. И почему только прикидывается недотрогой, знает ведь, что на самом деле ее никто не хочет?

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Ты всегда такая идиотка или сегодня приложила особые усилия? Слушай, ты, чертова тупица. Отвали от меня или сражайся честно. — Я смотрю мимо Марго на Жасмин. Мой гнев пылает белым пламенем, жарче, чем пламя костра, лижущего небо. — Почему бы тебе для разнообразия не поучаствовать самой в своих битвах? Я здесь.

Марго усмехается.

— Давайте дадим ей то, что она хочет. Тащите ее на землю.

Найя и Пейтон хватают меня за руки. Я вырываюсь, но Марго бьет меня по лодыжкам. Я теряю опору на песке и падаю на землю.

— Снимите с нее футболку. Она шлюха. Так пусть и выглядит как шлюха.

Они держат меня за руки. На моих ногах тоже чьи-то руки, не позволяющие мне двигаться.

Марго наклоняется надо мной.

— О-у. Посмотрите, как она настаивает на том, чтобы все усложнить. Глупая, глупая девочка.

Самое разумное — это подчиниться любым унижениям, которые они запланировали, пусть я им надоем, как кошкам бурундук. Потом они отпустят меня, и все останется по-прежнему. Именно так поступают все остальные трусливые, сутулые уроды, ботаники и уродливые девчонки в этой школе.

Но я не они. Я лучше умру, чем позволю таким, как Марго Хантер, взять надо мной верх. Ярость расцветает во мне, и я позволяю ей разгореться. Она проходит через меня и взрывается в моем черепе.

Я бью изо всех сил и попадаю во что-то мягкое.

Кто-то кричит. Надеюсь, я сломала чей-то нос.

Я царапаю плечо Пейтон. Вырываю руку из ее хватки и хватаю горсть песка. Швыряю песок прямо в лицо Марго.

Она визжит и отшатывается назад, яростно вытирая глаза.

— Ах ты, сука!

— Хватай ее за запястья! — визжит Найя.

Я кричу, кручусь и извиваюсь, но их слишком много. Они зажимают меня. И все. Я проиграла.

Беспомощность переполняет меня, превращая легкие в свинец. Музыка стучит и бьет по костям. Мои нервы взвинчены, мозг в огне. Тени от толпы падают на мое лицо. Все смотрят, их телефоны уже наготове, щелкают фото и снимают видео.

Я замечаю Арианну. Она стоит немного позади плеча Ксавьера. Ее лицо потеряло цвет. В глазах паника. Все ее друзья-красавчики пялятся на меня. Я ненавижу ее больше всех.

— Снимайте с нее футболку. — Марго потирает веки. Кто-то протягивает ей бутылку с водой, и она промывает глаза. — Клянусь, если бы эта шлюха ослепила меня…

Найя сидит у меня на животе. Она тяжело дышит, ее грудь вздымается при каждом вздохе.

По крайней мере, они не могут стащить с меня футболку, пока мои руки прижаты к земле. Если они попытаются, я выцарапаю кому-нибудь глазные яблоки. Без шуток.

Ксавьер протягивает Найе что-то блестящее. Она открывает это. Перочинный нож.

Мои глаза расширяются. Я борюсь изо всех сил, дергаюсь и извиваюсь как могу. Горячие слезы унижения и страха жгут мне глаза.

— Чего ты ждешь? — рычит Марго. — Сделай это уже!

Найя хватает мою футболку и разрезает ее ножом. Она откидывает две половинки ткани, как будто сдирает с меня кожу. Как будто выставляет на обозрение толпе мои внутренние органы, а не выцветший лифчик и валики мягкого живота.

— Она похожа на выброшенного на берег кита.

— Куча мусора.

— Эм, серьезно? Просто мерзость.

Холодный воздух покрывает мой живот мурашками. Стыд охватывает меня. Горло жжет, словно оно покрыто кислотой. Я обнажена, выставлена на всеобщее обозрение. Их презрение и насмешки сыплются на меня как камни. Кровь стучит в моем черепе. Я хочу свернуться калачиком и умереть. Хочу причинить им такую же боль, как они причиняют мне.

— Оставьте меня в покое! Отпусти меня, мерзкая сука!

— Что мы должны сделать, чтобы преподать ей урок, Джаззи? — спрашивает Марго.

Жасмин закусила нижнюю губу. Ее лицо выглядит напряженным, испуганным.

— Я не знаю.

Марго закатывает глаза.

— Где твои мозги, когда они нам нужны? — Она поднимает что-то с песка. Это черный маркер со стола с бочонками. — Что скажешь, Джаззи?

— Я не знаю, — снова повторяет Жасмин.

Марго хмурится.

— Я просто не могу поверить, какая ты тупица. — Она протягивает маркер Найе. — Покажи этой шлюхе, кто она такая.

Найя колеблется.

— Поторопись, черт возьми, — рявкает Марго.

Найя качает головой. Ее глаза расширены.

— Может, нам не стоит…

— Ты что, серьезно сейчас? Я сделаю это сама. — Марго отталкивает Найю и хватает маркер.

Она садится на меня и пишет на моем животе. Маркер холодный, когда она вдавливает его в мою кожу. Я не могу сказать, что это за слово, но догадываюсь.

Марго ухмыляется.

— Отличное начало. Но этого недостаточно. — Она протягивает руку и выхватывает перочинный нож из руки Найи. — Нам нужно вырезать это на ней. Она ведь и так уже мастер по резке. Думаю, не будет возражать против еще нескольких шрамов на своем отвратительном теле, верно, Джаззи?

— Марго. — Я узнаю голос Жасмин, дрожащий и нерешительный. — Разве мы не сделали достаточно? Пойдем.

Марго поворачивается к ней.

— Я что, спрашивала твое мнение? Нет? Так я и думала. А теперь закрой свой поганый рот или проваливай.

Из глубины толпы я слышу, как несколько человек бормочут: «Пошли». Но остальные, те, что окружают меня, пьяны и обезумели. Они хотят шоу, и Марго дает им его. Никто не кричит, не издевается, вообще не шумит. Они просто стоят и смотрят, телефоны подняты, глаза остекленели.

Желчь жжет горло. Я задыхаюсь. Снова пытаюсь вырваться из их хватки, но меня держат крепко. Ужас пронзает меня насквозь.

Лицо Марго в отблесках и тенях костра искажается в маске, похожей на череп. Ее глаза полыхают красным.

— Не двигайся, иначе будет хуже, — предупреждает она низким, холодным голосом. Острие ножа упирается в мою кожу. Я задыхаюсь, ожидая боли.

Музыка замолкает. Кто-то стучит по одному из столов позади меня. По громкой связи телефона звучит высокий голос.

— Алло. Это 911. Что у вас случилось?

— Я нахожусь на пляже около дома по адресу 9775 Бич Грасс в Сент-Джо, — громко объявляет звонящая девушка. — Здесь пьяная вечеринка, несовершеннолетние подростки вышли из-под контроля. И напали на человека! Пожалуйста, вышлите полицию как можно быстрее.

В этот же момент толпа рассеивается. Руки, удерживающие меня, исчезают. Все в спешке бегут к своим машинам. Я переворачиваюсь на живот, задыхаясь и захлебываясь воздухом.

— Ты труп, — ядовитым голосом произносит Марго. Я слышу ее шаги, удаляющиеся вслед за остальными. Только когда поднимаюсь на ноги, понимаю, что она обращалась не ко мне. Арианна стоит в двадцати футах от меня, опустив руки по бокам, в правой зажат телефон.

— Ты? — выдавливаю я из себя. Мое горло саднит. Какого черта признанный член «Отряда стерв», звонит в полицию, сдавая своих же лучших подруг? Мой разум пытается осмыслить происходящее. — Какого дьявола ты это сделала?

Она смотрит на меня. Все ее тело дрожит.

— Я не могла позволить им. Я не монстр, что бы ты ни думала.

Я качаю головой, все еще не веря, что это реально.

— Я подожду с тобой полицию.

— Черт, нет. Мне нужно выбираться отсюда.

Она бросает на меня выразительный взгляд.

— Это наверняка незаконно. Она фактически напала на тебя.

Я обматываю разорванные края футболки вокруг себя.

— Никаких копов. Я не могу.

— Она перешла черту. Ты должна заявить в полицию.

Я только сильнее качаю головой.

— Ни за что. Почему ты все еще стоишь здесь? Пошли.

Она идет за мной вверх по тропинке. Мы уже почти наполовину поднялись, когда Лукас встречает нас на спуске.

— Почему ты все еще здесь?

Лукас разводит руками.

— Я услышал крики о копах. Спустился, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

— Похоже, что я в порядке?

Он смотрит на меня, потом на Арианну. Его взгляд опускается на мою футболку.

— Подожди. Что сейчас произошло?

— Ничто не проходит мимо тебя, Шерлок.

Сирены завывают вдалеке.

— Я должна идти. — Меня накрывает паника. Я пускаюсь бежать. Огибаю дом и бегу по подъездной дорожке. Только я пробегаю мимо машины Лукаса, как он догоняет меня.

— Я отвезу тебя домой.

Я не останавливаюсь, с трудом произношу.

— Нет. Я не поеду домой. Я не могу вернуться домой. Не так. Не сегодня.

— Тогда куда ты собираешься идти? — спрашивает он, недоумевая.

— Какое тебе дело? Я думала, мы договорились, что ты оставишь меня в покое.

— Я все равно хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Черт возьми, Сидни. Сбавь обороты.

Я больше не могу дышать и говорить. Я останавливаюсь. Пытаюсь соединить две стороны своей футболки вместе, но тело трясется, а пальцы немеют. Посттравматический стресс или что-то в этом роде.

Лукас смотрит на мою футболку.

— Кто это с тобой сделал?

— А ты как думаешь, кто?

На его лице мелькнуло что-то резкое и сердитое. Он срывает с себя толстовку и протягивает ее мне.

Я не хочу ничего у него брать, но у меня нет выбора. Натягиваю его толстовку на себя так быстро, как только могу. Он замечает буквы на моем животе и задыхается.

— Может, сказать копам?

— А что они сделают? Просто унизят меня еще больше, а потом не предпримут ничего? Нет, спасибо.

— Ты уверена?

— Некоторые из них дружат с моим отцом, ясно? Знаешь, что он со мной сделает, если узнает, что я была здесь? — Если узнает, что я здесь с парнем. Я не могу произнести эти слова. Мысль о том, в какую ярость он придет, что может сделать… Чистый ужас пронзает меня насквозь.

Лукас поднимает руки.

— Будь по-твоему, но я все равно не оставлю тебя здесь. Просто пойдем со мной, хорошо?

Я бы предпочла страдать от тысячи укусов пчел, чем сесть с ним в этот джип прямо сейчас. Не после того, как отвратительно я с ним обошлась.

— Ни за что.

Арианна догоняет нас, держась за бок и задыхаясь. Она хватает меня за руку.

— Ты можешь переночевать у меня дома. Мои родители даже не узнают, что ты там. Поверь мне.

Внезапно я разозлился на нее. На них обоих. Я чувствую себя голой, беззащитной. Они видели меня. Они все видели меня. Марго и Жасмин унизили меня. Все это видели. Я отстраняюсь от нее.

— Нет, спасибо, Королева Красоты.

— Тогда куда ты пойдешь?

Вопрос повис в воздухе на фоне воя сирен.

— Мы же не собираемся считать здесь овец, — торопит Лукас. — Нужно принять решение. У тебя меньше минуты.

— Пойдем со мной, — снова предлагает Арианна.

Я уперлась в кирпичную стену. У меня нет других вариантов. У меня нет выбора, и они это знают.

— Ладно. Все равно. Твоя взяла.

— Что насчет твоих родителей? Тебе нужно им позвонить? — спрашивает Лукас.

Я пожимаю плечами.

— У них будет эпическое похмелье, и они даже не заметят, что меня нет до завтрашнего ужина, если вообще заметят.

— Тогда решено. — Арианна поворачивается к Лукасу. — Только вот, на самом деле, меня никто не подвезет. Я приехала с Жасмин. Ты можешь отвезти нас ко мне домой?

— У кошки девять жизней?

— А?

— Это значит да, очевидно. Поехали.

Лукас везет нас к дому Арианны. Она хотела сесть со мной сзади, но я настояла, что все нормально. Тогда она села впереди рядом с Лукасом, но все время крутится, чтобы посмотреть на меня.

— Прекрати, — шиплю я на нее. — Я в порядке.

Но на самом деле у меня легкое головокружение. Мигающие за окном огни создают длинные полосы, пересекающие мое зрение. Мои глаза горят, и каждый мускул в теле ноет. Все, чего я хочу, это лечь и уснуть навсегда.

Глава 16

На следующее утро я не вылезаю из гнезда одеял и подушек на гусином пуху, которые приготовила для меня Арианна, почти до полудня.

— Ты в порядке? — спрашивает Арианна. Она уже одета, накрашена, волосы убраны во французскую косу. Арианна сидит за своим столом с ноутбуком и раскрытым учебником по государственному управлению. Она делает домашнее задание. В субботу утром.

— Я — потрясающе. Великолепно. Лучше не бывает, — отвечаю ей. Но чувствую себя паршиво, прямо-таки отвратительно. — Что ты делаешь?

— Заканчиваю работу над нашим докладом по анализу проблем.

Я поднимаю брови.

— Разве это не жульничество? Ты делаешь всю работу?

Она пожимает плечами.

— В следующий раз я позволю тебе выполнить большую часть. Всё будет честно.

— Как знаешь.

Она кивает на телефон, лежащий рядом с ее локтем на столе.

— Он выпал из твоего кармана, пока ты спала. У тебя несколько сообщений.

Я хватаю телефон.

— Ты шпионила за мной?

Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— Нет, конечно, нет.

Прокручиваю сообщения, все они от Лукаса, в основном говорят одно и то же: «Ты в порядке?». Я пишу ответ: «Офигенно». Затем: «Спасибо». Натягиваю джинсы, и засовываю телефон в задний карман.

Озираюсь по сторонам. В комнате Арианны все залито белым светом, пастельно-розовые занавески, а по всей кровати с четырьмя столбиками развешаны гирлянды.

— Хорошие апартаменты.

— Это просто дом. Пойдем, я приготовлю тебе завтрак.

Она ведет меня на кухню. В гостиной — плюшевые кремовые ковры, восточные ковры и высокие потолки. На кухне пол из сланцевой плитки, столешницы из настоящего мрамора и гладкие белые стеклянные шкафы. Она выглядит как картинка из журнала. Даже семейные фотографии не загромождают стены и тумбы.

— Скорее особняк.

— Он слишком большой для трех человек. — Арианна жестом приглашает меня сесть за большой остров. — Мне не нравится весь этот мрамор и сталь. Слишком строго.

Богатые люди все одинаковы. Они понятия не имеют, сколько у них есть. Все тело болит, когда я сажусь, напоминая мне о событиях прошлой ночи.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто у меня адское похмелье, хотя я не выпила ни капли. — Я задираю толстовку Лукаса, которая все еще на мне, и проверяю свой живот. Черные буквы высотой около трех дюймов начинаются слева от моего пупка. «ШЛЮХА». Я стараюсь не вздрогнуть. Не хочу, чтобы Арианна видела, как я ненавижу это слово, как мне больно, как будто его действительно вырезали на моей плоти. — Никакой оригинальности. Как будто «шлюха, сука и потаскуха» — это предел их жалкого словарного запаса. Ох, черт, извини. Думаю, мне не стоит говорить гадости о твоих подругах.

— Они не мои подруги, — тихо говорит Арианна. — Во всяком случае, больше нет.

Часть меня хочет спросить, почему она это сделала. Но я не могу. Мой язык не желает произносить эти слова.

— Что вы здесь едите? Пожалуйста, скажи мне, что эта великолепная кухня не только для вида.

Арианна смотрит на часы на микроволновке.

— Уже время обеда. Я могу приготовить арепа кон кесито, кукурузные лепешки с мягким белым сыром, или хуэвос перикос? Это вроде яичницы с помидорами и луком.

— Все это звучит вкусно, но я простая девушка. У тебя есть арахисовое масло?

— Да. Хочешь, я сделаю тебе сэндвич?

— Никакого сэндвича. Просто арахисовое масло и ложка. Мне не нужно ничего готовить. — Я не хочу быть в долгу перед ней больше, чем есть. Я уже пытаюсь придумать, как мне уравнять счет. Ненавижу быть обязанной людям. Ненавижу рычаги, которые они получают.

— Ты уверена? Я могу приготовить строганов или азиатский салат?

— Ты что, повар-стажер или типа того?

Слабый румянец окрасил ее щеки.

— Вообще-то, я люблю готовить. — Она протягивает мне арахисовое масло и причудливо выглядящую ложку.

Банка не вскрыта, поэтому я отклеиваю закладку и погружаю ложку в кремовую массу. Я так голодна.

— Серьезно? Ты такая тощая.

Она проводит руками по животу. Он такой плоский, почти вогнутый. Я вижу косточки ее бедер сквозь лавандовые леггинсы.

— Не совсем.

Я ничего не отвечаю. Такие девушки всегда говорят о том, какие они толстые, чтобы их подруги подхватили: «Ты такая худая и красивая, бла-бла-бла». Никто из них не знает, что делать с реальной проблемой.

Арианна наливает мне стакан молока.

— Обязательно используй подставку. Следы от воды — это зло, как говорит моя мать-невротик.

— Чья мать не страдает от невроза? — бурчу я, набивая рот арахисовым маслом. — И где она? Где твоя семья?

Арианна обхватывает руками свой стакан, но не пьет. В ее глазах мелькают тени.

— Я единственный ребенок.

— Твой отец — пастор, верно? — Я вспоминаю нечеткие детали наших сеансов с доктором Янгом.

— Да. Вообще-то он сейчас проповедует. Вчера вечером он и моя мама вели семинар по браку. Вторая часть была сегодня утром, а третья будет сегодня вечером, я думаю, кульминацией станет его проповедь о священных брачных узах или что-то в этом роде в воскресное утро.

— Похоже на идеальных родителей.

— Не совсем. Ты не возражаешь, если я что-нибудь приготовлю? Я немного нервничаю. Готовка меня успокаивает.

— Я съем все. — Я слизываю арахисовое масло с пальца.

Что-то пушистое касается моей ноги. Сердце бешено подпрыгивает. Я должно быть подскочила на три фута в воздух.

Арианна смеется.

— Поздоровайся с Клео.

Чистый белый пушистый кошачий комок обвивается вокруг моих лодыжек. Я тянусь вниз и провожу пальцами по ее шерсти. Она выглядит так, будто стоит дороже маминой машины.

В этот момент к подъезду подкатывает гладкий черный «БМВ». Арианна напрягается.

— Черт. Я думала, они вернутся только после обеда. Заранее прошу прощения.

Отец Арианны открывает дверь и придерживает ее для своей жены.

— Ола, дорогая, — произносит ее мать, входя в дом. На ней коричневый тренч, доходящий до голеней, а под ним — приталенный белый брючный костюм. Черные волосы коротко подстрижены, с рыжими бликами, и завиты вокруг ушей. Она худая, худее Арианны, если это вообще возможно, а черты лица мелкие и острые, как у птицы. Наверное, когда-то она была красива, но сейчас ее кожа слишком натянута вокруг глаз, а брови чересчур изогнуты. Они выглядят нарисованными карандашом.

— Буэнос диас, моя дорогая, — здоровается ее отец с легким акцентом. Он снимает пиджак и протягивает руку жене. — Представь нам свою подругу.

Он высокий и подтянутый, его волосы и усы почти полностью седые.

— Ох, гостья, — воркует ее мать, когда Арианна обнимает каждого из них. — Мне очень жаль, что дом в таком состоянии. Я не ожидала гостей. — Она пристально смотрит на Арианну.

— Папа, мама, это Сидни Шоу.

Ее отец протягивает руку через остров. У него крепкое, сильное рукопожатие.

— Приятно познакомиться. Я пастор Торрес. Служу пастором в церкви на Калвер-стрит.

— Сидни — какое красивое имя, — замечает миссис Торрес.

— Ты тоже выпускница? — спрашивает пастор Торрес.

— Ага.

Арианна прижимает руки к животу.

— Мы как раз собирались подняться в мою комнату, чтобы немного позаниматься.

— О, а вы не хотите остаться и немного посидеть? — Ее мать бросает еще один взгляд на Арианну. — Ари так редко приглашает друзей.

Лицо Арианны мрачнеет, но родители, кажется, этого не замечают.

— Как семинар?

Пастор Торрес улыбается блестящей белоснежной улыбкой. На его зубах, должно быть, стоят виниры. Они слишком идеальны, как аккуратный ряд белого домино.

— Все прошло великолепно. Прихожане с восторгом восприняли мою речь. Я думаю, мы предотвратим по крайней мере один развод в эти выходные, не так ли, Паола?

— М-м-м… — Миссис Торрес перебирает пальцами золотой крестик на своей шее. Она с отвращением смотрит на мою банку арахисового масла, опустевшую почти на треть. — В самом деле, девочки. Разве вы не знаете, насколько жирное арахисовое масло? Ты ведь планируешь влезть в свое выпускное платье, Ари? Продолжай соблюдать самодисциплину, иначе ты никогда не избавишься от лишнего жира на попе.

— Да, мама, — отвечает Арианна сдавленным голосом.

— Помните, девочки. Что вы едите наедине, то и носите на людях. — Она убирает банку со стола и протягивает каждой из нас что-то, что я даже не могу назвать едой. — Вот, возьмите рисовые лепешки. Ешьте их, если вам нужно перекусить между приемами пищи. В ней всего сорок калорий!

Люди действительно едят эти штуки? Это какая-то вафля в форме диска, совсем непохожая на пирожное. Это не еда. Я злюсь от имени Арианны.

— Вообще-то, — говорю я, подражая чопорному голосу миссис Торрес. — Я пытаюсь набрать вес.

Мать Арианны выглядит потрясенной. Она хотела бы поднять брови, но они и так слишком высоко вскинуты. Она открывает рот, но ничего не говорит.

Пастор Торрес смеется.

— Вот это девушка. Как тебя зовут? Мне нравятся все, кто может лишить мою Паолу дара речи, хотя бы на мгновение. Чем занимаются твои родители?

Губы миссис Торрес сжались в тонкую линию. Она сжимает пальцы вокруг золотого креста. Судя по всему, ей не нравятся юмористы.

— Я — опекаемая государством, — заявляю ему, раздавливая рисовую лепешку между пальцами.

Родители Арианны обмениваются взглядами, словно не понимая, что я смотрю прямо на них.

— Мне жаль это слышать, — наконец говорит пастор Торрес. — Ну, а как насчет колледжа? Уже подготовила документы? Начала писать эссе? Арианна собирается в медицинскую школу, как и ее мама. У нее почти готовы документы в Северо-Западный, Массачусетский и Нотр-Дам.

— Она не пойдет в Нотр-Дам. — Миссис Торрес пренебрежительно машет рукой. — Ей не поступить с такими оценками. Ты же знаешь Ари, она никогда не прилагает усилий.

Арианна смотрит прямо перед собой, ее лицо лишено всякого выражения.

— Я поступлю, мама.

Миссис Торрес укладывает локон на место и снова поворачивается ко мне.

— Ты занимаешься спортом? Упражнения очень ускоряют обмен веществ, знаешь ли.

Арианна быстро встает.

— Мы можем идти? Нам нужно еще много сделать.

— Приятно познакомиться! — восклицает пастор Торрес, когда мы торопливо поднимаемся по лестнице. — Приглашаем тебя в церковь на следующей неделе!

Арианна остановилась на вершине лестницы.

— Я извинилась заранее. Не забывай об этом. Они просто ужасны.

Я пожимаю плечами.

— Не так уж и плохо.

— Ложь. Моя мать — кретинка.

— Видала и хуже. — Я следую за ней по коридору в комнату. — И какого черта все эти разговоры о диете?

— Я не влезла в платье для выпускного, которое она мне купила.

Качаю головой. Я не могу представить, чтобы кто-то подумал, что Арианне еще есть куда худеть.

— Она все время такая?

— Достаточно часто.

Я хожу по комнате Арианны, стараясь не думать о том, заметила ли мама или Фрэнк мое отсутствие. Все в ее комнате оформлено в оттенках белого и кремового. Нигде ни пылинки. На розовой пробковой доске над комодом, французском антикварном предмете с витыми ножками и состаренными оловянными ручками, приколота куча лент из оркестра и сольных концертов. На доске также прикреплены несколько розовых канцелярских листков. «Расписание» написано фиолетовой ручкой. Арианна расписала свою жизнь до получаса: занятия на флейте, домашние задания, встречи по изучению Библии. Ежедневные упражнения по часу: 50 отжиманий, 100 подтягиваний, 200 приседаний и т. д. На другом листе она разбила расписание тестов, контрольных работ и домашних заданий на всю неделю с указанием сроков сдачи и предполагаемого времени на их выполнение.

— Ты и правда все это делаешь? Каждый день?

Арианна кивает. Она стоит перед дорогим зеркалом в полный рост, проводя пальцами по животу.

— Могу я тебе кое-что рассказать?

— Конечно. — Я опускаюсь обратно на гнездо подушек в центре ее комнаты.

— Каждый день я просыпаюсь в унынии. Не просто без радости, а именно печальной. Иногда мне так тяжело, что я не уверена, что выкарабкаюсь. Я чувствую себя такой уставшей. Все. Все. Время. Потом испытываю вину, как будто я не заслуживаю таких чувств. И от этого становится только хуже. Все говорят мне, чтобы я расслабилась или больше улыбалась. Если бы могла что-то с этим сделать, я бы сделала. Но я не знаю, как.

Почему она мне это говорит? Я никогда не делала для нее ничего хорошего. Никогда. На самом деле, на наших консультациях я все еще веду себя как скотина. Я не хочу быть сволочью. Я в долгу перед ней. Арианна спасла меня. Нравится мне это или нет, но это что-то значит. Как будто эта комната, прямо сейчас, отделенная от остального мира, каким-то образом выше всех прежних правил и иерархии старшей школы. Я упираюсь подбородком в колено и пристально смотрю на нее.

— Ты не выглядишь так, будто у тебя депрессия.

— Конечно, нет. Ты не единственная, кто умеет все скрывать.

Она продолжает смотреть в зеркало, ее лицо бесстрастно.

— Меня всегда удивляет, как самая глубокая боль — та, которую никто никогда не видит — не оставляет даже следа, никаких шрамов. Ничего. Это казалось неправильным. Поэтому я сделала его сама. — Она поднимает свитер и закатывает пояс леггинсов, обнажая страшный фиолетовый шрам, пересекающий нижнюю часть живота.

Мои глаза расширяются.

— Какой ужасный шрам.

Арианна опускает свитер.

— От тебя, я уверена, это комплимент.

— Так и есть.

— А как насчет твоих приятелей, помешанных на Иисусе? Что они говорят?

— Мои друзья из молодежной группы и Библейского кружка? Они все ведут себя идеально. Если они совершают ошибки или сомневаются, то держат это при себе. Так что нет, я им об этом не говорила.

— Похоже, они лицемеры.

Она вздыхает.

— Может быть. Некоторые из них. Ты когда-нибудь ходишь в церковь?

Я отрицательно качаю головой.

— Когда я была маленькой. У моей матери случился религиозный период. — Я помню мягкие скамьи и горохово-зеленый ковер, который впивался в мои голые ноги, когда мы становились на колени для молитвы, и пение хора, и развевающиеся одежды, и большую, крепкую руку, держащую мою. Я вытряхнула это воспоминание из головы.

— Ты ходишь в церковь только из-за отца или потому, что действительно веришь во все это?

— Я верю в Бога, да. Несмотря на все эти банальности, мягкие разговоры и лицемеров, там есть присутствие чего-то большего, чем я сама. Я верю в это. Я чувствовала это. Моя абуэлита была очень верующей женщиной. Она была такой доброй и любящей, и даже умирая, она была спокойна. Вера — это важно. А ты?

— Честно? Я не знаю. Если Он существует, то является ли Он вообще таким Богом, в которого я хотела бы верить? Почему так много войн, боли и смерти? Разве Бог любви не остановил бы все это? Где та молния, которая поразит ужасных людей, совершающих чудовищные поступки?

— Бог любви допускает свободу воли. Если бы он покончил со злом, то у нас не было бы выбора. Мы бы не выбирали любовь.

Клео подходит ко мне и трется своим усатым подбородком о голень.

— Я не понимаю.

— Если бы у тебя был парень…

— У меня нет, — заявляю я.

— Я не говорила, что есть. Если бы у тебя был парень, или девушка, или кто угодно, ты бы хотела, чтобы они любили тебя такой, какая ты есть, верно? Ты бы хотела, чтобы они сами выбрали быть с тобой. Потому что, если бы его заставили, любовь не была бы настоящей. Она бы ничего не стоила.

Кошка ложится на спину и выставляет живот, чтобы я почесала.

— Как робот. С таким же успехом можно любить тостер.

— Точно. Именно, — соглашается Арианна. — Любовь не настоящая, если она вынужденная. Добро не настоящее, если нет возможности выбрать зло.

— В этом есть смысл.

— И люди выбирают зло, — продолжает Арианна. — Они выбирают ненависть вместо любви, трусость вместо храбрости, жестокость вместо доброты. Бог дает им такой выбор.

— Мне интересно, задумываются ли люди об этом так, как будто они делают выбор? Разве они поступают так не потому, что им это приятно? Просто потому, что хотят чего-то, и поэтому сделают все, чтобы это получить?

— Всё есть выбор, независимо от того, думаешь ты об этом или нет. — Арианна грызет ногти. — Я думала, ты ненавидишь кошек.

Я скрещиваю ноги, и кошка заползает ко мне на колени и сворачивается в клубок.

— Ненавижу. Совершенно точно.

Она улыбается, но улыбка не достигает ее глаз.

— Хочешь накрасить ногти?

Я смотрю на нее. Как будто в первый раз. Я больше не вижу «Отряд стерв». Я не знаю, почему она решила мне помочь. Но вот я здесь. И Арианна обращается со мной так, будто я кто-то, кому она может доверять. Будто я важна для нее.

— У тебя есть бирюзовый?

Арианна приносит несколько бутылочек лака, прозрачное верхнее покрытие, жидкость для снятия лака и ватные шарики. Я осторожно склоняюсь над кошкой, которая, кажется, не возражает против того, что ее наполовину утопили. Мы работаем молча, и тишина мирная, а не гробовая или напряженная.

Мне нравится бирюзовый цвет. Он мерцающий, глубокий, как передние крылья нимфалимы антинакс. Это бабочка, скорее бирюзовая, чем пурпурная, с ярко-оранжевыми точками на крыльях.

— Спасибо, что согласилась выслушать меня. — Арианна наносит верхний слой лака на последний ноготь. — Я давно не говорила об этом. Просто это не то же самое, что на встречах с доктором Янгом. Понимаешь?

— Нет проблем. — Тепло этой комнаты действует на меня. Я могла бы свернуться калачиком в этих одеялах и позволить всему стрессу, злости, страху уйти в счастливое забвение. Я могла бы жить здесь. Я закрываю бирюзовый лак и развожу пальцы. — О чем вы говорите с доктором Янгом?

— О прекращении негативных разговоров о себе, о позитивных аффирмациях, которые нужно повторять перед зеркалом, о том, как искажается мое восприятие своего тела, о том, достаточно ли я потребляю калорий и энергии. В общем, скучные вещи.

— Потому что ты не ешь.

— Что-то вроде этого.

— Твоя мама, похоже, не считает, что у тебя есть проблемы.

Арианна кривится. Ее рука вздрагивает на животе.

— Это сложно. Папа хотел, чтобы я поговорила с кем-нибудь, потому что мало ем и веду себя подавленно. Доктор Янг говорит со мной о еде и прочем. В прошлом году он устроил встречу с моими родителями. Все прошло не очень хорошо. Моя мама думает, что я в порядке. Или, на самом деле, она считает, что я недостаточно хороша в любом смысле, форме или виде.

Я должна сказать или сделать что-то, чтобы попытаться утешить Арианну, но не знаю, как. Я очень плохо разбираюсь в таких вещах. Я так давно не разговаривала с кем-то по-настоящему, никто ничем со мной не делился. Я не знаю, как мне себя вести, что говорить. Я дую на ногти и стараюсь не думать о чувстве вины, поселившемся во мне.

— Знаешь, ты можешь доверять мне. Каждый раз, когда видела, как они поступают с тобой, я ненавидела это. Они не всегда такие. Найа сильная и смешная, а Жасмин очень умная, хотя и притворяется, что это не так. Даже у Марго есть свои моменты. Она может быть веселой и сумасшедшей. До того, как я начала тусоваться с ними, некоторые парни не переставали домогаться меня. Типа, потому что я, дочь пастора, думают, что это еще смешнее — говорить мне гадости, пытаться переспать и все такое. Но Марго их от меня отвадила. В основном, они больше мне не хамят. — Она делает глубокий вдох. — Но все это не оправдывает того, что они сделали. Как уже говорила, я трусиха. Я никогда ничего не высказывала. Мне было страшно. Мне и сейчас страшно, но ты можешь мне доверять.

Вот так, тонкая нить, удерживающая этот момент вместе, обрывается. Я не могу доверять Арианне. Я не могу доверять никому. Я не такая, как все ее маленькие подружки, Жасмины и Найи всего мира. Внутри меня поднимается тьма. Для таких, как я, нет Бога, который мог бы спасти, и нет никого, кому я могла бы доверять. Для таких, как я, мое собственное жалкое «я» — это все, что есть. Я не могу позволить нескольким минутам бегства убаюкать меня. Не с тем монстром, который ждет меня дома. Или тем, что свернулся внутри меня.

Я быстро встаю. Клео приземляется на лапы, протестующе мяукая. Нахожу свои джинсы, сваленные в углу, и натягиваю их.

— Что ты делаешь?

— Ухожу. — Я останавливаюсь в дверях. — Не думай, что это сделало нас подругами.

Глава 17

Сегодня один из тех типичных октябрьских дней. Листва переливается яркими оранжевыми, красными, пурпурными и желтыми цветами. Эти краски резко выделяются на фоне унылого угольного неба и дождя, стекающего по оконному стеклу.

Стул доктора Янга скрипит, когда он откидывается назад и поправляет штанину. Он складывает руки на коленях.

— Сегодня мы поговорим о том, что произошло в прошлые выходные.

Он смотрит прямо на меня. У меня перехватывает дыхание.

— Что?

— До сведения администрации дошло, что в пятницу вечером на вечеринке произошла ссора. В дело в какой-то степени была вовлечена полиция. Похоже, никто не хочет говорить об этом, хотя учитель слышал, как упоминались ваши имена.

— И администрация хочет, чтобы вы докопались до сути? — спрашиваю я. — Супер.

— Необязательно. Сидни и Арианна, моя задача — обеспечить ваше благополучие, вашу безопасность, ваш личный и академический успех. Это мой приоритет, но я ничем не смогу помочь, если вы не будете со мной разговаривать.

Я смотрю на свои ногти. На них уже есть сколы. Подумаешь. Ноющая боль в животе сменилась жгучей.

— Ничего не случилось.

Арианна нервно смотрит на меня, поднимая брови. Я качаю головой.

— Никто из вас не хочет говорить? Если вы расскажете мне, мы сможем наказать лиц, ответственных за… что бы ни случилось.

— Вряд ли.

Его рот плотно сжат, а глаза выглядят печальными. Он может почти обмануть кого-то, заставив поверить, что ему не все равно.

— Ты уверена? Я хочу помочь.

Я просто смотрю на него.

Доктор Янг вздыхает. Он снимает очки и протирает линзы рукавом рубашки.

— Хорошо. Как хочешь. Ладно, давайте пока продолжим. Поскольку мы давно не затрагивали эту тему, я хочу проверить ваше психическое состояние. Если вы хотите подождать до наших приватных сессий, мы можем это сделать. Но вы могли бы научиться чему-то друг у друга, если бы говорили открыто.

Арианна смотрит на свои руки, сложенные на коленях. Ее лицо бледное, а под глазами видны синеватые пятна. Она вызвала полицию на вечеринку. Теперь она изгой общества, как и я. Из-за меня. От этой мысли становится не по себе, меня пронзает чувство вины. Я вытесняю его из головы.

— Что вы имеете в виду, говоря о наших психических состояниях? — спрашивает она.

— В настоящее время или в последний месяц у вас появлялись суицидальные мысли?

Я почесываю края своих бинтов через толстовку.

— Дайте определение понятию «суицидальный»?

— Мысли о смерти, о причинении себе смертельного вреда.

Я почти смеюсь.

— Нет. Конечно, нет. Я совершенно нормальная.

Доктор Янг вздрагивает. Достает свой вибрирующий телефон из кармана брюк и смотрит на него так, как будто никогда раньше не видел.

— Я прошу прощения, но это может быть срочно. Я должен ответить.

Он выходит из комнаты. Дождь стучит в окно. Радиатор гудит. Внутри меня все накаляется и колется. Я наклоняюсь вперед. Стул скребет по полу.

— С помощью таблеток.

— Прости? — Арианна даже не смотрит на меня. Она выглядит несчастной.

Меня пронзает что-то похожее на сочувствие. Я борюсь с ним. Оно делает меня слабой. Я не могу быть слабой.

— Ты выглядишь как человек, предпочитающий таблетки. Ты бы убила себя таблетками.

— Почему ты так говоришь?

Я пожимаю плечами.

— Таблетки — для плаксивых девчонок, которые хотят внимания.

Арианна моргает.

— Ты думаешь, я хочу внимания?

— Да, черт возьми. Ты играешь на флейте в группе. У тебя идеальный дом, идеальная комната, идеальное все. Да что с вами такое, люди? Вы хотите посмотреть, каково это — на другой стороне, или что? Ваша жизнь настолько идеальна, что вам стало скучно?

— Прекрати.

Но я не могу. Темная штука внутри меня снова поднимает свою уродливую голову. Слезы жгут горло. Мне нужно причинить боль. Я хочу причинить боль Арианне. Она почувствовала лишь малую толику того, что я переживаю каждый день, а выглядит так, будто разваливается на куски.

— Или, может быть, ты перережешь себе вены. Будешь отмокать в большой мраморной ванне, возможно, твоих родителей, пока кожа не станет морщинистой и полупрозрачной, и ты сможешь увидеть вены. Потом ты возьмешь осколок стекла, или зеркала, или разбитый компакт-диск, или еще что-нибудь, только не нож, наверное, и немного потренируешься, а потом порежешься. Неправильным способом, потому что ты Королева Красоты с большой буквы «К», и кому нужны мозги, когда ты богата и красива, но ты сделаешь свою работу.

Арианна хмыкает, и коротко качает головой.

— А как ты это сделаешь, Сидни? — Она произносит мое имя как ругательство.

Я чувствую себя твердой и острой. Я выдавливаю слова, даже ненавидя себя за то, что произношу их.

— Не уверена. Я думала о нескольких вариантах. В основном, это должно быть больно, и должно занять какое-то время. Может быть, повешусь. Или привяжу к ногам камни и брошусь в реку. Или меня затянет под грузовик, но для этого нужен водитель, а я не нашла никого с достаточно крепкими яйцами. Хочешь стать добровольцем?

Арианна быстро моргает. Ее лицо осунулось, губы обескровлены. Она хватает свой рюкзак и взваливает его на плечи. Убегает из класса, дверь с грохотом закрывается за ней.

Я вытираю влагу с глаз. Так лучше. Я хочу так. Я хочу этого, даже если в моем животе полно зазубренных камней. Я официально самый ужасный, отвратительный человек в мире. Лукас оставил меня в покое, как я и просила, как хотела. А теперь и Арианна.

Они оба хорошие, слишком яркие, чтобы на них смотреть. Я плохая, уродливая девчонка, которая оттолкнула их.

Я выскакиваю за дверь и вливаюсь в поток студентов. Арианна уже ушла. Я чувствую на себе взгляды, взгляды, похожие на осколки стекла. Поднимаю подбородок и иду через толпу.

Глава 18

После школы, через двадцать минут после начала смены, Фрэнк заезжает на парковку ресторана. Я замираю на середине движения, нависая над пустым столиком, мои руки заняты скомканными салфетками. Холодный пот проступает на коже. Что ему нужно?

— Где мой приятель? — кричит он, распахивая дверь.

Билл выходит из кухни, вытирая руки кухонным полотенцем.

— Как делишки?

— Все путем, бро. Все путем. — Они смеются, обнимаются и хлопают друг друга по спине как братья.

— Хочешь пива? Обеденная суматоха еще не началась. Я могу сделать перерыв.

Фрэнк качает головой.

— Не в этот раз. Я здесь ради моей девочки.

— Что ты теперь натворила малышка? — спрашивает Билл, подмигивая мне.

— Семейное время, Билл. Ты знаешь, как это бывает.

Мой позвоночник напрягается. Я не хочу никуда с ним идти. Предполагается, что это одно из моих безопасных мест. Ему здесь не место, по крайней мере, не в часы, когда я работаю.

— Я освобожусь только в шесть.

Фрэнк хватает Билла за плечо.

— Ты слишком загружаешь ее работой, Билл. Отец должен проводить время с дочерью, держать ее в узде. Не давать им превратиться в своих матерей. Я прав?

Билл смотрит на меня, в его темных глазах мелькает озабоченность.

— Ну…

— Ты сам сказал, что сейчас никого нет. Пойдем, Сидни. Собирай свои вещи.

Я вижу легкое колебание в теле Билла, сутулость его плеч.

— Думаю, я могу вызвать Джесси, если понадобится.

— Вот и здорово! Увидимся в субботу. Ты пожалеешь, что не остался дома, когда я заберу твою заначку. Еще раз. Скажи Гонзалесу, что я буду в девять.

И вот оно. Все капитулируют перед Фрэнком. Я думаю отказаться, но какой смысл? Фрэнк добьется своего, даже если ему придется вытаскивать меня на улицу пинками и криками. Я вешаю фартук, выхожу из зала, беру рюкзак и куртку.

— Малышка… — обращается Билл. Он стоит на кухне, лицо его хмурится.

Я просто смотрю на него.

— Что?

Он колеблется.

— У тебя все… в порядке?

— Все потрясающе, Билл. Разве ты не видишь? — Я быстро ухожу, чтобы он не увидел ужас, написанный на моем лице.

Когда я подхожу к грузовику, Аарон высовывает голову из окна.

— Мы едем стрелять в тир!

— Это стрельбище, тупица, — заявляет Фрэнки с заднего сиденья. — Там стреляют по бумажным мишеням.

Оружейные прибамбасы Фрэнка занимают переднее сиденье, поэтому мне приходится втискиваться на заднее вместе с мальчиками.

Фрэнки играет в какую-то военную игру на смартфоне.

— Где ты это взял? — спрашиваю я его.

— Папа подарил. Говорит, что я теперь мужчина.

Я фыркаю. А кто будет оплачивать ежемесячный счет за обслуживание, когда Фрэнк снова исчезнет и деньги закончатся? Никто.

— Наслаждайся, пока можешь.

— Хватит пытаться все испортить! — Фрэнки не отрывает взгляда от экрана. — То, что ты неудачница, не значит, что мы все должны быть такими же жалкими, как ты.

Я протягиваю руку через Аарона, выхватываю телефон Фрэнки и бросаю его на пол.

— Стой! — Фрэнки визжит. Он пытается ударить меня, пока Аарон сжимается на центральном сиденье, словно хочет исчезнуть.

Фрэнк забирается на водительское сиденье.

— Заткнитесь, черт возьми.

Мы замолкаем, мой желудок как кирпич. Никто не произносит ни слова во время двадцатиминутной поездки на любимое стрельбище Фрэнка, «У старого Реджи». По сути, это пустое поле с тюками сена, сложенными в пирамиды, и бумажными мишенями с силуэтами людей, прикрепленными везде, где есть свободное пространство. Есть деревянные лошади, укомплектованные металлическими мишенями разного размера, которые крутятся, когда в них попадаешь. Слева — приземистое серое здание с внутренним тиром, но Фрэнк никогда им не пользуется. Старый Реджи никогда не придерживался правил и норм, поэтому ему все равно, что дети до двенадцати лет стреляют, лишь бы за все происходящее отвечал взрослый.

Я натягиваю куртку, затем помогаю Аарону просунуть руки в его выцветший полосатый пуловер.

— В школе порядок? — спрашиваю его, пока мы идем чуть позади Фрэнка. Я справляюсь у него по крайней мере раз в неделю с тех пор, как ударила Джексона Коула.

Он кивает, слишком длинный локон падает ему на глаза.

— Джексон все еще беспокоит тебя?

— Он обзывает меня.

— Обзывания не имеют значения. Он не бил тебя снова? Не толкал?

Аарон улыбается.

— Нет, после тебя.

Мое сердце замирает в груди. Я глажу его по голове.

— Хорошо.

— Сидни?

— Что?

— В школе ребята говорят, что ты задира. И еще хуже, вещи, которые я не хочу повторять.

Я вздыхаю. Хватаю воротник пуловера, чтобы остановить его.

— Послушай меня. Так говорят настоящие хулиганы, чтобы отвлечь внимание от себя. Я и ты, мы имеем полное право защищаться. Понимаешь? Ты даешь им отпор, даешь понять, что они получат, если будут продолжать приставать к тебе. Это не издевательство. Это справедливость.

— Хорошо.

— И говори все, что нужно, чтобы они от тебя отстали, слышишь меня?

— Мне не разрешают произносить ругательства в школе.

— Ну, это нормально. Есть много других замечательных оскорблений, которые ты можешь использовать. Как насчет «блевотное дыхание» или «дерьмовый мозг»?

Аарон ухмыляется.

— Может, тупоголовый?

— Классика. А еще есть покрытая волдырями задница или наполненная мочой прыщавая голова, если ты хочешь проявить креативность.

— Какашка-мозг.

— Вонючая жопа.

— Болван.

— Хорошо. Как насчет старого пердуна?

Аарон смеется, и его высокий, чистый смех эхом отдается во мне. Он должен смеяться чаще. Он прекрасен, когда смеется.

Мы подходим к столику, где Фрэнк распаковывает свою коллекцию оружия и раскладывает ее.

Фрэнки практически подпрыгивает на носочках.

— Я хочу «Ремингтон»! Со снайперским прицелом!

— Сначала наденьте свою экипировку. — Я передаю мальчикам их защитные очки и глушители для ушей, затем надеваю сама. Протягиваю Аарону розовый «Спрингфилд 9 мм XD-S», который Фрэнк купил для мамы, когда я училась в начальной школе. Он меньше, чем «Глок», и Аарону легче его держать.

— Не забывай правильно ставить ноги. Расслабь колени. Используй обе руки. Расположи пальцы — вот так: большой на рукоятке, указательный направлен наружу. Помни, что здесь нет предохранителя, поэтому не клади палец на спусковой крючок, пока не будешь готов стрелять. Затем убедись, что ты сильно нажимаешь на курок. Понятно?

Аарон кивает, его брови напряжены. Я направляю его тело к ближайшей цели, навожу пистолет так, чтобы он был на одном уровне.

— Представь, что это Джексон Коул, — шепчу я ему на ухо.

Аарон ни разу не попадает в цель, но Фрэнк слишком занят Фрэнки, чтобы заметить это или кричать на него. Затем наступает моя очередь. Я беру в руки отцовский «Глок».

Сгибаю пальцы правой руки вокруг рукоятки, выпрямляя указательный палец вдоль боковой стороны рамки, за пределами спусковой скобы. Левой рукой обхватываю рукоятку с другой стороны, следя за тем, чтобы большие пальцы располагались параллельно пальцам на спусковом крючке. Я встаю в стрелковую стойку, ноги на ширине плеч, колени слегка согнуты. Поднимаю дуло и выстраиваю линию выстрела, целясь через прицел в ближайшую бумажную мишень.

Мне нравится пистолет в моей руке, его вес, мощь, громкий взрыв выстрела, даже через наушники. Я чувствую треск пули, проносящейся по воздуху, пробивающей тюки сена, удовлетворительный толчок пистолета. Я представляю, как расстреливаю всех своих демонов. Всех. По одному. Каждого. Пуля вгрызается в плоть, оставляя красные зияющие раны.

Затем он нависает над моим плечом.

— Вот это моя девочка, — произносит он мне в затылок. Даже через наушники я слышу его. Мое тело напрягается, становится холодным.

— Раздвинь ноги. — Одной рукой он тянется вниз и шлепает меня по внутренней стороне бедра. Он оставляет руку там. Рядом никого нет, чтобы видеть. Так холодно, что большинство стрелков пользуются тиром внутри. — Я знаю, что ты отрывалась всю ночь на прошлых выходных. Я заходил к тебе в комнату, чтобы поцеловать на ночь. Ты решила поиграть со мной?

Я пытаюсь навести пистолет, но руки дрожат. Он говорит со мной так же, как с мамой, в его тоне слышится что-то резкое и собственническое. Меня тошнит, кажется, меня сейчас вырвет прямо здесь, на себя.

— Нет.

Он щиплет чувствительный жир на моем бедре, прямо над заживающим порезом. Его несвежее, прокуренное дыхание обжигает мою щеку.

— Ты что, издеваешься надо мной?

— Нет. Клянусь.

Его голос меняется, становится хриплым.

— Ты нужна мне. Знаю, я тебе тоже нужен.

Я молчу. Я не могу говорить.

— Скажи мне, что я тебе нужен.

Слова стоят камнем у меня в горле. Я открываю рот, но ни звука не выходит.

— Скажи мне, что я тебе нужен. Пожалуйста.

— Папа! — Фрэнки кричит. — Посмотри только! Я попал во внутреннее кольцо!

Фрэнк убирает руку с моей ноги. Он подходит к Фрэнки и хлопает его по плечу.

— Вот это мой мальчик!

Фрэнки почти сияет от удовлетворения.

Я смотрю на них — отца и сына. Сын счастлив, обожает отца. Фрэнк доволен, горд. Как это должно быть. Как не может быть для меня больше никогда. Моя грудь наполняется тяжелой, мучительной болью, чем-то похожим на зависть, но не совсем. Я отворачиваюсь.

Я снова не попадаю в цель. Черт, я даже не попадаю в бумагу. Мои глаза затуманены, и я не могу остановить дрожь в руках. Внутри меня все скручено в железные узлы.

После этого Фрэнк ведет нас в ресторан на ужин и в кафе-мороженое на десерт. Он рассказывает дикие истории о футбольных матчах и глупых школьных трюках. Говорит о каком-то грандиозном походе в Йеллоустоун, который планирует для нас на следующее лето. Я съедаю все, что лежит на моей тарелке, потому что должна, мне нужно, но не чувствую вкуса. Вес, тяжесть, которую я нацепила на свое тело, как броню, не помогают. Ему все равно, как я выгляжу. Я принадлежу ему. Он владеет мной. Как Ма. Я прикусываю язык, пока медный привкус крови не просачивается в рот.

К тому времени, как мы возвращаемся домой, мои нервы натянуты и взвинчены. Я бегу в свою комнату так быстро, как только могу. Сажусь за стол и открываю домашнее задание. Бежать. Побег — единственная мысль, которая удерживает меня на этой земле. Мне нужно уехать. Мне все равно куда, но колледж — лучший вариант, который у меня есть. Комната и питание, покрываемые студенческими займами. Лучше всего, то, что колледж не здесь.

Конспект Арианны по анализу вопросов об избирательной коллегии смотрит на меня обвиняющим взглядом. Я комкаю его и выбрасываю в мусорное ведро. Чего она от меня ждала? Я не просила ее об этом. Я не просила ее пытаться спасти меня. Почему она это сделала? Она поставила себя на карту ради меня, и я не могу понять, почему. Никто ничего не делает, не желая получить что-то взамен. А у меня нет ничего, что можно предложить.

Я откидываюсь на спинку стула и поднимаю футболку. Буквы, выведенные перманентным маркером, уже исчезли, кожа очистилась. Но я все еще их вижу. Я все еще чувствую это. Они выбрали правильное слово. Я грязная насквозь, до самой глубины души. Моя кожа испачкана секретами, плохими поступками, которые совершила, той мерзостью, что живет во мне.

Меня охватывает желание, гудящая потребность резать себя, причинять боль, наносить ущерб. Но вместо того, чтобы открыть свой тайник, я стою в центре своей комнаты и смотрю на рисунки, наклеенные на стенах. Белый адмирал с белыми полосами по темным крыльям, задние крылья испещрены рядом синих черточек. Гигантский ласточкин хвост с пастельно-желтой грудкой и шестидюймовым размахом крыльев, занимающий почти всю страницу, с красивыми полумесяцами, идущими по внешнему краю обоих крыльев. Крошечный лазурный Карнер Блю и грязного цвета сатир Митчела с желто-окольцованными черными пятнами, которые выглядят как глаза, смотрящие на меня. Они кажутся такими реальными, их цвета настолько яркие, как будто они могут соскочить с бумаги и приземлиться мне на руки.

Но они не взлетают. Они не могут. Они могут только смотреть.

Почему она помогла мне? Почему? Почему она привела меня в свой дом, заставила почувствовать себя в тепле и безопасности и рассказала мне то, что друзья рассказывают друг другу? И Лукас тоже, с его глупой улыбкой и добрыми глазами. Почему они заставили меня снова и снова вспоминать, как это может быть?

Что Арианна увидела во мне такого, отчего решила, что меня стоит спасать?

Что разглядел Лукас?

Что там?

Арианна сказала, что у нас есть выбор. Бог дает нам выбор. Каждому из нас. Мы делаем выбор в пользу добра или в пользу зла. Выбор в пользу самозащиты и выживания или выбор в пользу чего-то большего, лучшего, великого, чем мы сами. Даже когда это не похоже на выбор, он все равно есть.

У меня есть выбор.

Я хватаюсь за комод. Раскачиваю его из стороны в сторону и пихаю перед закрытой дверью спальни. Мое сердце бешено колотится в горле. Каждый нерв и клеточка кожи оголены, обнажены. Я распадаюсь на части. Смотрю на белый комод, покрытый царапинами, как будто он может прыгнуть на меня, но он не двигается. Я стою и слушаю звук собственного тяжелого дыхания. Что теперь?

Он остановится.

Я заставлю его остановится.

Я выбираю, чтобы это прекратилось.

Я сжимаю пальцы в кулаки.

Он приходит в полночь.

Дверь приоткрывается, натыкается на комод.

Я открываю глаза.

«Оставайся в настоящем. Оставайся здесь». Темнота давит, и мои пальцы немеют. Я немею, но не могу остаться. Не смогу. Не в этот раз. Ужас охватывает меня. Мое сердце качает холодную кровь в руки и ноги. Каждый удар пульса прогоняет потоки крови через каждый крошечный кровеносный сосуд, пока мое сердце не готово взорваться, как наполненный кровью воздушный шар.

Дверь с грохотом открывается. Комод стонет и поддается.

Он проскальзывает в комнату как тень.

Матрас скрипит, когда он забирается рядом со мной, его кожа горячая, дыхание тошнотворно сладкое.

«Оставайся здесь, оставайся здесь, оставайся здесь». Обычно я уже далеко, взмываю к потолку, вылетаю в окно на драгоценных крыльях.

Мое сердце бьется о ребра.

Он касается моей кожи под одеялом. Внутри моего черепа я кричу на себя, требуя двигаться, остановить его, сделать хоть что-нибудь! Я хватаю его за руку.

— Нет.

Он вздрагивает. Ни одного слова не звучало здесь, в этом темном коконе, окутывающем нас.

Он стряхивает мою руку. Продолжает двигаться.

Я отпихиваю его от себя.

— Нет!

Он обхватывает мое запястье и впечатывает его в матрас.

— Не играй со мной.

Слова скребут по моему горлу.

— Хватит.

Он втыкает колено между моих ног.

— Ты хочешь этого. Ты всегда хотела.

— Слезь с меня, ублюдок!

Он бьет меня так сильно, что я чувствую вкус крови.

— Заткнись, черт возьми.

И все же я борюсь с ним. Это мой выбор. Я решаю. Я бью его коленом в пах. Он хрипит и плюет мне в лицо.

Наваливается на меня сверху. Я пытаюсь вцепиться в него, но он хватает меня за волосы и дергает, вырывая с корнем. Боль пронзает мой череп.

Я ненавижу его. Я ненавижу его. Я ненавижу его.

Он зажимает мне рот рукой.

— Хочешь, чтобы тебя услышали? Хочешь, чтобы они узнали, что их сестра — дрянная шлюха?

Я извиваюсь и пытаюсь вырваться из его хватки, как-то спихнуть его с кровати. Но он сильный. Такой сильный. Он хватает меня за плечи и переворачивает на бок, а потом на живот. Теперь я еще слабее. Я кричу. Он пихает меня лицом в подушку, и звук почти не слышен. Мое дыхание не может вырваться, и я втягиваю ткань, а не кислород. Я задыхаюсь и давлюсь, в ушах звенит, голова кружится.

— Не заставляй меня делать тебе больно, — шепчет он мне на ухо.

Отпускает мою голову ровно настолько, чтобы я могла повернуть лицо в сторону. Он продолжает зажимать в кулаке мои волосы. Кожа головы горит. Горячие слезы поражения застилают мне глаза.

Он делает то, что делает, он груб, и это больно, и на этот раз я не могу убежать. Я не онемела и не улетела. Я чувствую все. Я чувствую это полностью. Мои глаза открыты, а внутри моего черепа я кричу, кричу, кричу, мой рот открыт в беззвучном вое. Нет ни звука. Никто не придет, даже если бы я кричала, даже если бы я могла кричать. Я уже шлюха, потаскуха, грязная девка, позволившая этому случиться, которая не сказала «нет» все эти годы назад.

А мальчики — мои братья не должны этого видеть. Я не могу позволить им видеть это. Я не позволю им увидеть. Крик остается внутри меня, сокрушая мои кости, разжижая мои внутренности.

Когда он уходит, я сворачиваюсь клубком на кровати, сжимая живот. Стыд захлестывает меня. Мое сердце дергается, ударяясь о грудную клетку. Бах-бах-бах. Как выстрелы. Как гром, пробивающий мой череп.

Спустя, казалось бы, несколько часов, толчки и вздрагивания уменьшаются до едва заметной дрожи. Мое сердце постепенно возвращается в полость под ребрами. Мой рот забит пылью и грязью, как будто я несколько дней не пила воды.

Я всматриваюсь в клубящуюся тьму надо мной. Потолок засасывает в черный вихрь, закручивающийся над моей кроватью. Мои веки горят. Я не могу заснуть. Боль впивается в меня и разбивает мое сердце в пыль. Я забираюсь под матрас и достаю бритву. Я режу в темноте. Глубокие порезы. Теплая кровь смачивает мои пальцы. Но успокаивающее небытие не приходит. Тишина, спокойствие, они ускользают от меня. Низкий, холодный ужас проникает в мой мозг.

Я бросаю бритву через всю комнату.

Глава 19

Почти две недели вся школа гудит по поводу драмы на пляжной вечеринке. Полиция, видимо, решила, что звонок Арианны просто розыгрыш. Тем не менее они выписали бабушке и дедушке Ксавьера предписание о нарушении правил шумового режима, из-за чего Ксавьер отстранен от занятий на неделю. Большинство из команды Марго посылают мне торжествующие взгляды. Они думают, что победили. Они не довели дело до конца, но одержали надо мной вверх. И я позволяю им так думать. Месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным. Я решу, что мне делать, когда снова смогу мыслить здраво.

Каждый день одно и то же. Арианна не разговаривает со мной. Лукас не разговаривает со мной. Я снова одна. Так, как я хочу, повторяю себе каждую минуту каждого дня.

На уроке химии ко мне подходит девушка по имени Лена МакКенна, фотограф ежегодника с россыпью веснушек на лице и массой волнистых рыжих волос.

— То, что они сделали, неправильно. Меня от этого тошнит.

Я не знаю, как реагировать, поэтому включаю свой стандартный режим: сарказм.

— Ну, если тебе от этого стало плохо, то, наверное, это и правда было ужасно.

Она качает головой и весело смотрит на меня.

— Я хочу сказать, что не все мы думаем и действуем, как Марго Хантер. Некоторые из нас тоже ее ненавидят.

Я не нуждаюсь в ее жалости. Жалость словно паук, ползающий по моей коже. Я чувствую вину, даже когда произношу эти слова, но не могу их остановить.

— Отлично. Может, тогда тебе стоит попробовать что-то с этим сделать?

Ее лицо краснеет.

— В любом случае, это все, что я хотела сказать. Прости. — Она поворачивается и убегает через дверь класса. Я смотрю ей вслед, снова и снова ненавидя себя за то, что веду себя как сволочь. Все во мне отвратительно.

На групповых консультациях обстановка напряженная, и я знаю, что это моя вина. На моем личном сеансе с доктором Янгом в пятницу мы провели большую часть времени, обсуждая, как идут занятия, и он снова напоминает мне о важности подачи документов в колледж.

— Твой выпускной тест назначен на следующую субботу. Постарайся подготовиться к нему заранее. Ты уже выбрала специальность?

— Я хочу быть клоуном на родео.

Он просто смотрит на меня.

— Как насчет бесполезных предметов? Может выбрать их?

Он тасует какие-то бумаги на своем столе.

— У тебя есть немного времени, чтобы принять решение, пока ты дописываешь свои общеобразовательные тесты. Но главная проблема, связанная с твоим поступлением, — это отсутствие внеклассных занятий и оценка по бадминтону. Или отсутствие оценки. Я не уверен, стоит ли вообще поднимать этот вопрос. Как можно провалить бадминтон? Я бы очень хотел знать.

Я ковыряюсь в последних остатках бирюзового лака на ногтях. В голове мелькает образ Арианны перед зеркалом, поднимающей футболку. Я выталкиваю его.

— Бадминтон — отстой. Тренер Тейлор — отстой.

— Здесь написано, что ты посещала занятия только двадцать один раз за весь семестр.

Я пожимаю плечами.

Доктор Янг вздыхает и поправляет очки.

— Тебе нужно еще две дисциплины по физкультуре, чтобы окончить школу.

— Есть ли в следующем семестре занятия по бегу? Желательно, чтобы уроки вел не гремлин Тейлор?

— Я уверен, что мы сможем что-нибудь придумать. — Он складывает руки на столе. — Сидни, я хочу знать, все ли с тобой в порядке. У тебя круги под глазами. Ты плохо выглядишь.

Я мало сплю. Я постоянно просыпаюсь посреди ночи, напрягаясь в поисках звуков. Мне снились кошмары, мрачные сны о пляже и о других вещах. Я все время думаю об Арианне, бредущей по коридорам, отверженной, терпящей насмешки и оскорбления Марго из-за меня. Из-за того, что она сделала для меня. Я ненавижу это. Ненавижу, что меня это волнует. Меня мучает чувство вины. Мой разум продолжает вращаться в злобных, запутанных кругах. Но я не могу сказать ничего из этого. Слова застревают у меня в горле.

— Большое спасибо, док. Я могу сказать то же самое о вас.

Он игнорирует меня, как обычно.

— Тогда есть вопрос о твоих волосах.

Инстинктивно я поднимаю руку и касаюсь кончиков моих недавно обрезанных волос.

— Вам нравится?

— Я хотел спросить о другом, но тебе идет.

— Спасибо. Правда. Мне захотелось перемен.

— Хочешь поговорить о том, почему ты их отрезала?

Я качаю головой. Странно ощущать воздух на шее. Не думаю, что смогла бы объяснить это, даже если бы захотела. Темное, тревожное чувство вторглось в меня, завладело моим телом, когда я стояла перед зеркалом в ванной две ночи назад. Кожа головы все еще горела от вырванных Фрэнком прядей волос. Мысль о его руках на моих волосах — на любой части моего тела — вызывала тошноту.

Я держала бритву между пальцами. Эмоции бурлили во мне. Мне нужно было выплеснуть их наружу. Я хотела изменить себя. Преобразиться. Стать другой. Быть кем-то или чем-то иным, но не той отвратительной девкой, что смотрела на меня в зеркало. Я взяла кусок своих волос и отпилила его. Затем сделала это снова и снова, хватая по горсти и перебирая их. Длинные пряди прилипали к моей футболке и сыпались в раковину, как темные, шелковистые ленты.

Теперь мои волосы ниспадают неровными прядями вокруг ушей, а челка нависает на глаза. Я не знаю и не забочусь о том, как это выглядит. Не для того я это делала.

Фрэнку моя прическа не понравилась, что вызывает у меня мрачное, порочное чувство удовлетворения.

— Ты прикидываешься лесбиянкой? — сказал он, когда впервые увидел. Он подошел ко мне сзади, когда я выгружала посудомоечную машину. Схватил клок волос, но он проскользнул между пальцами. Затхлый, дымный запах сигарет пропитал его кожу. Он прижался ртом к моему уху. — Мы оба знаем, что это очень далеко от правды.

Ма ковыляла на кухню, держась за живот.

— Все не так уж плохо. Отрастет, — мягко сказала она.

На мгновение я не поверила, что она заступилась за меня. Потом поняла. Фрэнк ненавидел стрижку, потому что она делала меня более уродливой, менее женственной. И именно поэтому она нравилась ма. Может быть, она думала, что это заставит его оставить меня в покое. Она просто глупа до мозга костей.

Но и я тоже. Я ничего не могла сделать, чтобы он оставил меня в покое. Он уже сделал свое заявление. Я принадлежала ему.

Телефон Фрэнка зажужжал, и он вышел на крыльцо, чтобы обсудить планы игры в покер с одним из своих приятелей. Ма прислонилась к стойке рядом с раковиной.

— Сидни? Все в порядке? — Она посмотрела на меня из-под копны свежевымытых волос. Выглядела она почти нормально.

Мое одиночество отзывалось дикой болью в груди. Я ничего не ответила. Слова застряли у меня в горле.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Ее пальцы были сухими и прохладными на моей коже.

— Ты в порядке?

Сильнейший порыв внутри меня угрожал выдернуть кости из гнезд, разорвать мышцы, сухожилия и плоть. Затем инстинкт взял верх. Мой твердый, бронированный панцирь опустился на место. Я отшатнулась от ее прикосновения.

Ее лицо вытянулось, глаза стали жесткими и блестящими.

— Тебе нужно больше спать. Ты ужасно выглядишь.

Воспоминание больно ударяется о заднюю стенку моего черепа. Мне надоело говорить. Я просто хочу выбраться отсюда. Доктор Янг пытается задавать еще вопросы, но даже ему ясно, что сегодня он больше ничего от меня не добьется. Он отпускает меня пораньше.

Я успеваю на урок литературы за четыре минуты до звонка. Мы закончили «Короля Лира» и только начали «Алую букву». Что чертовски забавляет некоторых личностей.

— Как твоя Алая буква сегодня? — громко шепчет Марго, проходя мимо моей парты. Несколько человек хихикают. Другие качают головами, отворачиваясь.

Воспоминание сотрясает меня, сводит желудок. Гнев и стыд вспыхивают в моей душе. Я должна вернуть ей должок. Как-то, каким-то образом, я заставлю ее заплатить за это. Я сжимаю края стола жесткими пальцами. Держу себя в руках. Я не могу потерять контроль, не сейчас.

— Тебе понадобилась целая неделя, чтобы придумать этот пустяк? Осторожнее. Слишком много мыслей за один раз может привести к взрыву мозга.

Найя таращится на меня, но ничего не говорит. Когда я перевожу взгляд на нее, она опускает глаза.

— Что за гадость ты сотворила со своими волосами? — спрашивает Ксавьер.

— Лесбо, — кашляет Марго. — Лесбиянка.

Я смотрю на нее.

— Ну и что, если да? Кого это, черт возьми, волнует?

— Так ты признаешь это? — Глаза Марго расширяются.

Я качаю головой.

— Разве я это сказала? Иногда мне кажется, что у тебя IQ как у кирпичной стены.

Она выглядит так, будто собирается извергнуть еще больше оскорблений, но тут входит мисс Пьер, тасуя кипу бумаг.

Лукас опускается на сиденье рядом со мной. Я чувствую его присутствие, как статическое электричество. У меня пересыхает во рту. Я облизываю губы. Я не разговаривала с ним две недели. И он, как и обещал, оставил меня в покое. Но каждый день я чувствую его, сидящего рядом со мной, такого близкого и такого далекого одновременно. От этого мне становится стыдно, грустно и одиноко. Я не хочу быть такой вот девушкой. Я хочу чего-то другого. Я барахтаюсь в глубокой воде, и если не предприму что-нибудь в ближайшее время, то утону. Я делаю глубокий вдох.

— Привет.

Он смотрит на меня и кивает.

— Привет, — говорит он осторожно.

Я тяжело сглатываю.

— Мне, гм, вроде как понравилось бегать по пляжу той ночью.

— Круто.

— Да, круто.

— Мне нравится твоя прическа.

— Я сама это сделала.

— Она в стиле панк-рок, или что-то вроде того. Из-за этого твои глаза выглядят огромными.

Мое лицо краснеет.

— Спасибо.

— Я иногда бегаю после школы. — Он колеблется. — Хочешь со мной? Без нагрузки, без обязательств, без уловок. Я обещаю.

Я помню ритмичный стук моих ног, синхронность дыхания с шагами, очищающую боль в боку. Мне нужно это холодное облегчение. Я отчаянно нуждаюсь в нем.

— Я работаю в баре Билла каждый день после школы.

Его лицо поникает.

— О. Ладно.

Я беру «Алую букву» и провожу большим пальцем по страницам. Я хочу выбрать. Я могу выбрать. Я должна. Я прочищаю горло.

— У меня сейчас последний урок.

Его лицо расплывается в такой широкой и глупой ухмылке, что мое сердце немного сжимается.

— У меня еще деревообработка. Я могу его пропустить.

Мисс Пьер переходит в переднюю часть кабинета и хлопает в ладоши.

— Надеюсь, все прочитали вторую главу вчера вечером. Что вы, ребята, думаете о публичном осуждении и унижении Хестер Принн на эшафоте? Довольно напряженно, правда?

Лукас протягивает мне сложенный листок бумаги. На этот раз я не выбрасываю его.

«Встретимся на парковке у забора в 14:00. Возьми с собой кроссовки».

Я аккуратно складываю записку и засовываю ее между страницами книги. Я не собираюсь с ним встречаться. Конечно, нет. С чего бы? Потому что я хочу. Хочу. Я хочу быть рядом с этим неуклюжим мальчишкой-щенком, бестолковым, но в то же время умным и чувствительным. Я не чувствовала этого с восьмого класса. До того, как моя жизнь наполнилась ядом, где каждый вздох отравлял меня. И до сих пор отравляет.

Я хочу дышать. Мне нужно дышать. Я должна что-то сделать, иначе у меня ничего не получится. Мне нужно, чтобы это прохладное, очищающее чувство омыло меня. Мне это нужно так, что я не могу выразить словами.

Глава 20

На мне уже спортивная обувь, но я не хочу снова бегать в джинсах. Я выжидаю десять минут до начала урока физкультуры и захожу в зал, чтобы взять из шкафчика свои тренировочные штаны. Все бегают на дорожке снаружи, но тренер Тейлор все еще в спортзале, возится с одной из сеток для бадминтона.

— Шоу! — кричит он, увидев меня. — Тащи свою ленивую задницу на стадион прямо сейчас, или я тебя завалю!

Я пожимаю плечами и продолжаю идти.

— Вы и так меня завалите. Так в чем смысл?

Он что-то рычит мне вслед, но я не задерживаюсь, чтобы услышать это. Меня уже нет.

Я не стою у забора, чтобы встретиться с Лукасом в 14:00, потому что сейчас в туалете, держусь обеими руками за фарфоровую раковину и смотрю в зеркало. Мои глаза — глаза Фрэнка — смотрят на меня. Насыщенный, пронзительный синий цвет, цвет глубины океана, синий цвет затерянного моря. Я тяжело сглатываю. Сердце гулко стучит в груди. Я никогда раньше не говорила себе ободряющих слов, и не собираюсь начинать сейчас. Шлепаю по зеркалу открытой ладонью. К черту синие глаза. Я пойду на пробежку с Лукасом.

Снаружи небо лишилось красок из-за солнца. Ветер развевает мертвые листья, закручивая их в спирали по всей парковке. Прохлада в воздухе щиплет мою открытую кожу. Я застегиваю куртку.

Лукас бегает трусцой возле забора.

— Я уже начал думать, что, наверное, неправильно записал время. Ты готова?

Я пытаюсь улыбнуться ему, но, должно быть, получается гримаса, потому что он тут же спрашивает, не случилось ли чего. Я качаю головой.

— Давай сделаем это.

— Мне нравится бегать по этой заросшей тропинке у реки. Ты не против?

Я киваю, не доверяя своему голосу. Я рада, что не меня одну тянет к реке. Следую за ним, когда Лукас поворачивает налево у дыры в заборе. Он быстро находит ее — избитую грунтовую дорожку, достаточно широкую, чтобы мы могли бежать бок о бок.

Несмотря на то, что лес в основном сбросил листву, кустарник все еще не тронут. Торчащие во все стороны колючки цепляют мою одежду. Сморщенные ветки шлепают меня по рукам. Рядом с нами шумит река, сверкая на солнце.

Лукас бежит впереди меня. Его шаг быстрый и плавный. Он так легок в движении, что кажется, будто его кроссовки едва касаются земли. Он как антилопа, скачущая по саванне, рожденная для бега. В отличие от него, я неповоротлива и тяжела, как пресловутый бык в посудной лавке. Уже через несколько томительных минут я задыхаюсь. Я втягиваю ледяной воздух прямо в легкие.

Лукас замедляет шаг, бежит рядом со мной трусцой, несмотря на то, что я бегу со всех ног.

— Извини, — говорит он.

— Я чувствую себя идиоткой.

— Ну, ты типа барахтаешься, как пьяный орангутан.

Я подавила смех.

— Так плохо, да? Есть какие-нибудь советы?

Лукас рассказывает, как мне направить энергию на движение вперед, сохраняя равновесие.

— Пусть твоя голень разворачивается под тобой. Не тянись слишком далеко вперед. Она должна приземлиться почти под твоим центром тяжести. — Он показывает мне, как управлять ногами за счет бедер, объясняет такие вещи, как сгибание и разгибание и отведение колена назад, его лицо раскраснелось, а глаза блестят.

Мы пробегаем полторы мили по тропе, а потом возвращаемся пешком. Мои ноги дрожат. Бок побаливает, и холодная, незамутненная пустота проникает во все мое тело.

— Могу я задать вопрос? — спрашивает он даже не запыхавшись.

— У меня странное чувство, что ты его задашь в любом случае.

— Что случилось с тобой и Арианной?

Я напряглась, мгновенно впадая в оборону. Почему он заговорил об этом?

— Что ты имеешь в виду? Ничего не случилось. Мы не подруги.

— Мне так не показалось. Я имею в виду — то, что она сделала для тебя? На пляже. Это очень серьезно для кого-то вроде нее.

— Кого-то популярного, ты имеешь в виду.

— Да. Первое, чему я научился, когда приехал сюда, это не перечить Марго Хантер. Ну, знаешь, та история с оскорблением аллигатора? А Арианна это сделала, и теперь ни одна из этих девиц не будет с ней разговаривать. Она теперь токсичнее ядерной боеголовки. Все просто ждут, как Марго отомстит.

— Похоже, хреново оказаться на ее месте.

— Она сделала этого для тебя.

— Да, ты уже говорил. — Ощущение легкости и пустоты быстро исчезает.

— Но сейчас ты с ней даже не разговариваешь.

Растущая головная боль пульсирует в черепе. Яд просачивается обратно через поры моей кожи.

— И? Я же сказала, мы не подруги. Чего она хочет? Чтобы я кинулась к ней, заявила о своей нерушимой верности и поклялась в дружбе на всю жизнь? Или, может быть, вырезать свой фунт плоти, который несомненно ей причитается, и преподнести его на кровавом блюде?

— Твои слова не больше чем бессмысленное сотрясание воздуха. Арианна ничего не хочет. Ей просто грустно.

— Это она тебе сказала? Вы общались? — вопросы прозвучали резче, чем я хотела. Почему я так себя веду? Слова звучат ужасно даже в моих собственных ушах, но я не могу их остановить.

— Да, общались, — просто говорит Лукас. — Она поступила храбро. Я уважаю это. И она заботится о тебе.

Я бью ногой по корню дерева на пути.

— Никто ни о ком не заботится. Все думают только о себе и о том, что они могут взять у людей, манипулируя ими или применяя силу.

— Это пессимистичный взгляд на жизнь.

— Ну, по мне это единственно верный взгляд.

Лукас проводит рукой по своим непокорным темным волосам.

— Если ты будешь рассматривать каждое взаимодействие через такую призму, то да, все это станет реальностью.

— Пофиг. Да и вообще, если бы мне нужен был психиатр, я бы его оплатила. У меня уже есть доктор Янг, который отлично справляется со своей работой.

— Ну, хорошо. Будь саркастичной, если хочешь, но это то, что ты делаешь. Ты отталкиваешь всех, кто заботится о тебе.

Чувство вины накатывает на меня волнами.

— Ты именно так думаешь?

Он останавливается посреди тропы и поворачивается ко мне лицом.

— Черт возьми, Сидни! Просто прекрати это, ладно?

Я смотрю на него, ошеломленная. Лукас расстроен. Его челюсть сжата, вена пульсирует на шее.

— Конечно, я так думаю. Это именно то, что ты сейчас делаешь. Ты отталкиваешь меня.

Я облизываю губы, пытаясь придумать что-нибудь в защиту. У меня ее нет.

— Я не отталкиваю.

— Пытаешься. Не все хотят тебя подловить, ясно? — Его лицо становится неподвижным и серьезным. — Арианна — хороший человек. Даже если ты не хочешь иметь со мной ничего общего, хоть ее не отталкивай.

Он прав. Я знаю, что он прав. Арианна спасла меня на пляже и вела себя со мной совершенно прилично, а я поступила с ней как скотина. И с Лукасом тоже. Я оттолкнула их обоих. Но почему? Потому что я всегда предполагаю, что любое взаимодействие — это манипуляция, способ взять верх. Потому что, если я позволю себе снова доверять, снова заботиться о ком-то, то полностью раскроюсь. И мне невыносима мысль о еще одном предательстве, еще одном лезвии, вонзенном между ребер.

Потому что я боюсь. Я трусиха, как Жасмин, которая жертвовала всем и вся, чтобы добиться популярности. И как Арианна, когда она проходила мимо меня все те разы. Но она перестала уклоняться. Она перестала быть сторонним наблюдателем. Она кое-что сделала. Чувство вины и стыда пронзает меня. Арианна не заслужила этого. Я вела себя с ней ужасно. Это я теперь трусиха.

— Будь оно все проклято. — Смотрю на Лукаса, и он хмурит брови, как будто знает, о чем я думаю, как будто может видеть прямо в моем сердце. Я делаю глубокий вдох. — Хорошо. Я услышала тебя. Правда.

Лукас кивает.

— Это все, о чем я прошу. Знаешь, я бы никогда не позволил этому случиться — тому, что сделали те девицы на пляже. Надеюсь, ты это знаешь. Илай тоже. Ксавьер был в этом замешан. Он послал меня в дом, чтобы я не мешал. Я вообще пассивный человек, но, черт возьми, я хотел выбить его прекрасные зубы.

Смех вырывается из моих губ прежде, чем я успеваю закрыть рот.

— Я тоже думала, что у него красивые зубы. Самая прекрасная его часть.

— Единственная прекрасная его часть.

Мы стоим и смотрим друг на друга с минуту. Мы уже вернулись к тропинке, ведущей к дыре в заборе, и парковке, и школе, и Марго, и Жасмин, и работе, и маме, и Фрэнку, и моей сумасшедшей, несчастной жизни. Внезапно я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Там есть камень. Всего в сотне или около того ярдов дальше по берегу. Тропинки нет, но туда все равно никто не ходит.

— Веди вперёд.

Я продираюсь сквозь заросли кустарника. Каменная плита торчит в реку, как всегда. Я сажусь, свесив ноги через край. Ступни болтаются в нескольких футах над водой. Под защитой деревьев ветер треплет мою одежду. Лукас садится рядом со мной. Я чувствую тепло его тела, ощущаю слабый запах высыхающей от пота кожи.

— Восхитительно. Так тихо, — говорит он.

— Я порой сбегаю из класса, чтобы прийти сюда.

Лукас прочищает горло.

— Могу я подарить тебе кое-что?

— Остановить тебя некому.

Он вкладывает мне в руку что-то маленькое и неровное. Что-то вроде резной деревянной формы с двумя округлыми сторонами, переходящими в V в центре.

— Что это?

Верхушки его ушей покраснели.

— Предполагается, что это бабочка. Я видел все эти крылья, насекомых и прочее, что ты рисуешь на полях своих заданий. Они действительно классные. В отличие от этого. Я сделал ее для тебя на уроке деревообработки. Конечно идея намного лучше, чем исполнение.

— Выглядит как искалеченное сердце.

Одна сторона его рта растягивается в глупую ухмылку.

— Ну, тогда, значит, подходит. Потому что мое сердце покалечено тобой.

Мои пальцы сомкнулись над деревянным сердцем.

— Что ты только что сказал?

Он прочищает горло.

— Сидни, ты мне нравишься. Я имею в виду, когда ты не ведешь себя как…

— Королевская заноза в заднице?

— Что-то вроде этого. Но да. Так и есть. Ты мне нравишься.

— Почему? — Дрожь пробегает по моей коже и пробирает до глубины души. Если он скажет что-нибудь о моей груди, я столкну его прямо в воду.

— Это просто. Ты прекрасна, но ты прекрасна, как лес как река. Только надо замереть и действительно смотреть, реально позволить погрузиться в тебя целиком. Ты сама по себе. Тебе все равно, что думают другие. Ты сильная и смелая. Ты можешь быть грубой, но в тебе нет подлости — ты не такая, как они.

Я смотрю вниз на свои ноги, качая головой.

— Когда я встретил тебя в первый раз, ты посмотрела на меня. Я имею в виду, ты посмотрел и увидела меня, а не мою кожу. Все всегда просто замечают, что мое лицо — это большой, наполненный гноем прыщ. И это все, что они видят. Мне показалось, что тебя это даже не волнует. Когда я увидел тебя в следующий раз, ты переругивалась с Марго и Жасмин, и ты была намного умнее и быстрее их. Ты сказала, что Жасмин — «омерзительная жаба». Я тогда подумал: «Вот это девушка. Она творчески подходит к своим словам, прямо как я». И я просто понял. — Он пожимает плечами, озорно ухмыляясь.

Мое лицо пылает. В этот раз я не могу придумать, что сказать.

— Я обещал не прикасаться к тебе, пока ты не дашь мне разрешение. Поэтому я спрашиваю. Могу я тебя поцеловать?

Я пытаюсь остановить это, но ничего не могу поделать. Мое тело снова предает меня, но на этот раз мои вены покалывает от ощущения, настолько чуждого, что я даже не узнаю его. Не думаю, что мой язык может сформировать слова.

Лукас касается пальцами моего подбородка и поднимает мою голову. Я смотрю на него, и у него насыщенный темно-карий цвет глаз, такой, в котором можно раствориться, утонуть. Не синие. Не такие, как у Фрэнка. Не такие, как у меня.

Он целует меня. Его губы полные и мягкие и посылают шипящие искры по моему телу. У меня кружится голова, мой живот совершает восхитительные кувырки.

Языком Лукас осторожно приоткрывает мои губы, а затем мы целуемся сильнее, быстрее. Я тону, падаю, свободна и раскована, и не знаю, как приземлюсь, и приземлюсь ли вообще. Наш поцелуй похож на полет и одновременно на погружение в воду.

А потом он проводит пальцами по моей голове, зарывается в волосы, сжимает их руками. Как Фрэнк. Слова Фрэнка проскальзывают сквозь меня. «Ты что, хочешь поиграть со мной?»

Мне становится холодно. Стыд захлестывает меня, и все хорошие чувства угасают, как мертвые и гниющие листья, кружащиеся в реке. Я пихаю Лукаса, сильно.

— Ай! — Он удивленно смотрит на меня.

— Я не могу, — задыхаюсь я, вытирая рот рукавом куртки.

— Подожди. Что ты…?

Я вскакиваю на ноги.

— Мне нужно идти.

— Я пойду с тобой.

— Нет! — Я так резко кричу, что он вздрагивает. — Просто оставь меня в покое. Я не та девушка. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

Разворачиваюсь и убегаю, бегу так быстро, как только могу, сквозь голые деревья, ветки бьют меня по рукам, по лицу, а потом я оказываюсь у забора и бегу через парковку к своей машине.

Занятия в школе уже закончились. Мне пора на смену к Биллу. Но я не иду. Я не могу. Я хочу вернуться в одиночество и безопасность камня — моего камня — но не могу сделать и этого. Там незваный гость. Я привела его туда, и снова это моя ошибка, моя потеря.

Я выезжаю с парковки, но не знаю, куда направиться. Голова раскалывается. Моя кожа покрылась волдырями от его прикосновений. Дикие мысли проносятся в голове, как паника на радужных крыльях голубого Морфо. Мне нужно порезаться. Я должна себя резать. Прямо сейчас.

В миле от моего дома, на Брайар-лейн, есть ферма, на которую наложен арест. Я еду по грунтовой дороге и съезжаю на заросшую сорняками насыпь. Старый красный амбар стоит среди бесплодных, заброшенных полей. Краска на амбаре потускнела и отслаивается длинными полосами. Несколько деревянных планок исчезли, как отсутствующие зубы.

Мы ходили сюда, Жасмин и я, чтобы выслеживать ее бабочек. Мы ловили их сачками и аккуратно перекладывали в стеклянные банки с широким горлом. Жасмин использовала свои крошечные щипчики, чтобы убить их, не повредив хрупкие крылья. Отодвинув две деревянные планки сарая, мы курили сигареты в пыльной тени. И все это исчезло. Мертвые воспоминания.

Я вытаскиваю пластиковый пакет из рюкзака и вытряхиваю бритву. Она падает мне на колени, острый сверкающий металл.

Вздох вырывается из моих губ. Я поднимаю ногу и кладу ее на центральную панель, ботинок давит на переключатель скоростей. Закатываю тренировочные штаны до колена и стягиваю носок. Я режу глубоко, резко вдыхая, когда лезвие вгрызается в плоть ниже лодыжки. Кожа раскрывается с двух сторон, как рот, кровь вытекает и медленными струйками стекает в носок. Я не пытаюсь ее вытереть.

Делаю еще один порез, ожидая облегчения. Но оно не приходит. Я пытаюсь снова, но его по-прежнему нет. Черные клыки отчаяния вонзаются в мой мозг. Я не могу этого сделать. Не могу. Я думала, что смогу выкарабкаться, продержаться до окончания школы, а потом сбежать и никогда не оглядываться назад. Но я недостаточно сильна. Я не та девушка, которую видит Лукас. Я не та, за кого меня принимает Арианна. Я не сильная. Я слабая, грязная, и моя душа — это черный оскал ярости.

Я хочу взять лезвие и вонзить его глубоко в собственную грудь, соскрести грязь и тьму. Откопать в глубине хоть что-то, хоть жемчужину, хоть кость или клочок той девушки, которой когда-то была. Девушки, что рисовала в комнате в окружении бабочек, или забиралась в постель к своим испуганным братьям. Умницы, которой все равно, что подумают другие. Или девушки, которой Арианна доверяла свои секреты, а Лукас увидел и полюбил настолько, что захотел поцеловать. Где эта девушка? Где она?

Есть только я. Уродка, мечтающая содрать с себя кожу, избивающая маленьких детей и обижающаяся на собственных братьев, отталкивающая любую каплю доброты, потому что не заслуживает ничего из этого, прячущая свою истинную сущность в щите ярости. Шлюха, которая думает и делает уродливые, грязные, гнусные вещи. Маленькая грязная шлюха, тихо и безмолвно ложащаяся под своего отца.

Слезы заливают мое лицо, и я режу свои ноги. Красная кровь забрызгивает кожу, обувь, сиденье, консоль, переключатель скоростей. Я рычу, задыхаюсь, икаю от возмущения, потому что оно не приходит. Холодное спокойствие, сладкая разрядка, мед, успокаивающий мои израненные внутренности, — оно покинуло меня так же уверенно, как все и вся.

— Нет! — всхлипываю я. — Нет, нет, нет, нет! — Этого недостаточно. Этого мало. Я хочу большего. Я хочу больше, чем это. Я хочу быть больше, чем это. Я хочу вылезти из собственной кожи и стать кем-то, чем-то другим.

Я бью кулаками по рулю. Я чувствую все так, как никогда раньше, как будто нечто дикое терзает меня изнутри, режет мое нутро, мои легкие, мое сердце, мою душу.

Все во мне болит. Все кровоточит.

Глава 21

Я пропустила еще один рабочий день. У меня на телефоне куча сообщений от Билла и Брианны, еще несколько от Лукаса. Я их даже не читала. На моем столе лежит стопка неоткрытых брошюр по колледжам, пособие по подготовке к сдаче выпускного теста, с которым я еще не разобралась. Я пропускаю групповые консультации, литературу, государственное управление и физкультуру. Я бы вообще не пошла в школу, если бы то, что ждало меня дома, не казалось еще хуже.

Я чувствую себя опустошенной, как будто кто-то высосал мои внутренности соломинкой. Я — труп, кожа, покрывающая белую кость, и больше ничего. Тьма, проникающая в мою голову, настолько черна, что затмевает все.

Я сижу в машине на подъездной дорожке. Последняя неделя октября. Все вокруг коричневое; дороги в ямах и грязи. Небо — лист серого металла. Смотрю на наш мрачный, выцветший трейлер. Я хочу уехать, но меня мучает голод, яма в животе требует наполнения. День зарплаты только в пятницу, так что я на мели. Я возьму немного арахисового масла, ложку и свитер потолще, а потом снова отправлюсь к реке или в старый амбар и просто уйду, до полуночи или часа ночи, или сколько там нужно Фрэнку, чтобы впасть в пьяный ступор.

Мальчики выходят из дома и спускаются по ступенькам крыльца. Они хватают свои самокаты и уносятся вниз по подъездной дорожке. Фрэнки даже не смотрит в мою сторону. Аарон останавливается рядом с моим окном. Я опускаю его.

— Я нарисовал картину на уроке рисования, с розовыми блестками и все такое. Хочешь посмотреть? — Его дыхание ударяется о стекло белыми струйками.

— Позже. Вернись в дом и надень куртку. Холодно.

— Но Фрэнки не надел куртку!

— Просто сделай это. Давай. — Я закрываю окно и выхожу из машины.

— Но я не знаю, где она!

— Разве ты не надевал ее сегодня в школу?

Аарон просто смотрит на меня своими огромными карими глазами.

— Нет.

— Почему, черт возьми, нет? Разве ма не знает, что по утрам температура около ноля? Тебе нужна куртка и перчатки. Каждый день. Иначе подхватишь пневмонию.

Его взгляд направлен на землю. Аарон пинает гравий.

— Что? Выкладывай.

— У мамы болела голова. Ты нас сегодня собирала.

Я закрываю глаза. Дрожь пробегает по позвоночнику. И вдруг я вспоминаю, как Фрэнк стучит в дверь моей спальни. «Собери мальчиков в школу. У меня работа по заготовке дров в Найлсе с Томми Джеем». И я, вынырнувшая из тяжелого сна, поспешно собираю бутерброды с арахисовым маслом и ананасами, расчесываю волосы Аарона, кричу Фрэнки, чтобы он почистил зубы, выталкиваю их обоих за дверь, чтобы они не опоздали, и холодный ветер ледяного серого воздуха. И Аарон, дергающий меня за рукав и говорящий, что ему холодно. Я была так измучена, что велела ему заткнуться и перестать ныть.

Я сильно прикусила внутреннюю сторону щеки. Это была я. Я отправила его в школу без куртки. Не мама его снова подвела. Это я. Ненависть к себе переполняет меня. Я не могу справиться с этим. Я едва держу себя в руках, но по-прежнему нужна братьям. Они все еще нуждаются во мне, а мне больше нечего дать. Ужас и стыд теснятся в моей груди. Что же мне делать?

Должно быть, на моем лице отразился ужас, потому что Аарон бросился ко мне, обхватив своими маленькими ручками за талию.

— Все в порядке, Сидни. Мне даже не было холодно.

Аарон — милый, мягкий Аарон, он уже простил меня. Сердце замирает в горле, и я не могу говорить. Я прижимаю его к себе, тепло его тела проникает в мое. Я хочу сказать что-нибудь, сказать брату, как много он для меня значит, сказать так много чудесного, чтобы его лицо засветилось. Но не могу.

— Ты выдавливаешь из меня весь воздух, — жалуется он приглушенным голосом.

Я отпускаю его.

— Твоя куртка висит на обратной стороне двери. Иди возьми ее.

Я переступаю через рюкзаки и коробки с обедом, разбросанные на ступеньках крыльца, и открываю дверь. Аарон забегает внутрь и возвращается со своей пухлой белой курткой, в которой выглядит как карликовая версия Человека Мишлена.

— Я голоден!

— Хочешь что-то конкретное?

— Можешь сделать буррито с арахисовым маслом и сыром? Очень супер-пупер пожалуйста?

Я так проголодалась, что даже это звучит хорошо. Я могу съесть все что угодно. Сбрасываю рюкзак на пол кухни, и открываю холодильник.

— Хорошо, но потом я уйду. Где ма? Все еще отсыпается?

— Не знаю. Никого не было, когда мы вернулись домой.

Я намазываю лепешку щедрым количеством арахисового масла и заворачиваю в нее кусок сыра. Засовываю буррито в микроволновку на сорок пять секунд, потом оборачиваю бумажным полотенцем, чтобы она не была слишком горячей, и передаю Аарону. Смотрю на календарь, прикрепленный к стене скотчем. Сегодняшняя дата обведена красным кружком, и маминым корявым почерком написано «Важный день».

Мой желудок сжимается. Она на втором УЗИ, за которое Фрэнк заплатил дополнительно, чтобы уточнить пол ребенка. Он хочет еще одного мальчика. «Девочки хороши только для секса и уборки, — заявил он мне. — Жаль, что они не могут делать и то, и другое одновременно». И весело рассмеялся над своей шуткой.

В этот момент на подъездную дорожку с ревом въезжает грузовик. Хлопнула дверь. Черт побери. Я так хотела уехать. Я не могу находиться здесь. Я вытираю лоб рукавом толстовки. «Не паникуй. Думай». Мне нужно выбраться как можно быстрее.

Фрэнк топает на кухню, в правой руке у него фляжка, в другой — сигарета.

— Как же чертовски холодно.

Я заканчиваю заворачивать буррито пальцами, которые едва чувствую. Я слабею, чувствую онемение.

— Я только что получил сообщение от твоей мамы. Она на пути домой из кабинета врача. Мы все должны сегодня повеселиться. Обязательно отпразднуем.

Я не свожу глаз со стола.

— Что празднуем? Это мальчик?

Фрэнк подходит ближе, бросает фляжку на стол. Хватает меня за подбородок, вынуждая повернуть голову. Его взгляд впивается в меня. Я чувствую тошнотворный запах его дыхания, чувствую, как оно трепещет на моей щеке.

— Иди на улицу и поиграй, Аарон, — велю я брату сквозь стиснутые зубы.

— Но я тоже хочу праздновать! Я хочу торт!

— Вон!

Я не вижу Аарона, потому что Фрэнк железной хваткой держит мою челюсть, но слышу, как он выбегает, как хлопает дверь.

Фрэнк выдувает струю дыма мне в лицо. Он тушит сигарету о мою тарелку, и пепел падает на буррито. Наклонившись ближе, он шепчет мне в волосы:

— Это девочка. Я с нетерпением ее жду. Если ты не выложишься как следует, значит, это сделает она.

Образ, который его слова вызывают в моей голове, раскалывает мой разум. Мой гнев перерастает во взрыв. Ярость проносится сквозь меня раскаленными импульсами. Нет. Нет. Нет. Я не могу дышать, не могу различать формы и звуки. На мои глаза опускается красная завеса. Я вижу только кровь.

— Отвали от меня!

— И что же ты сделаешь?

Я задыхаюсь, захлебываюсь, но кислород не может попасть в мои легкие. Моя грудь зажата как в тисках. Все вокруг становится черным, потом красным, потом черным. Я хватаю хлебный нож, покрытый арахисовым маслом, и ударяю его по руке.

Он отпускает мою челюсть с проклятием. На тыльной стороне его руки длинная красная царапина. Фрэнк сразу же нападает на меня. Хватает за запястье и откидывает меня назад, пока гребень стола не упирается в заднюю часть моих бедер. Он переворачивает меня и перегибает через стол. Моя щека врезается в дерево. Банка с арахисовым маслом стоит в сантиметрах от моего носа.

— Как думаешь, кто здесь главный? Ты просто маленькая мерзкая шлюха. Может, твоя мама права. Может, нужно вбить в тебя немного здравого смысла. Я чересчур мягко обращался с вами, детками. И посмотрите, что мне это принесло.

Я пытаюсь вывернуться, оттолкнуться ногами. Он вдавливает свое предплечье в мой позвоночник, прижимая меня к месту. Я слышу щелчок и скольжение пряжки его ремня. Затем он, с горячностью и настойчивостью, хватается за пуговицу моих джинсов.

— Не двигайся! Только так вы, сучки, учитесь.

Ярость, смешанная со страхом, пронзает меня насквозь. Нет. Он не сделает этого. Я не позволю ему. Он расстегивает пуговицу. Ворчит от напряжения, пытаясь спустить молнию, удерживая меня прижатой. Я корчусь, извиваюсь и дергаюсь влево. Он теряет хватку, и я скатываюсь со стола, тяжело падая на пол.

Вскакиваю и бегу к двери. Фрэнк прямо за мной. Я опрокидываю стул. Фрэнк спотыкается, но не теряет равновесия. Я хватаю керамического петуха обеими руками, поворачиваюсь и бросаю его в него. Он вскидывает руку, чтобы закрыть лицо. Петух врезается во Фрэнка и разлетается на тысячу осколков. Несколько мелких осколков торчат из кожи его руки.

Его лицо становится диким.

«Беги!» Мой мозг кричит, но ноги прикованы к линолеуму. Я прижата спиной к стойке. Единственный путь к спасению — на улицу, где мальчики. Но я не могу допустить, чтобы они это увидели. Мои вены сковало льдом, ноги словно из свинца. Ужас пробегает по позвоночнику.

Фрэнк пытается вцепиться мне в волосы, но они слишком короткие. Я уворачиваюсь. Но он снова набрасывается на меня и хватает за горловину толстовки. Спотыкаясь и шатаясь, он протаскивает меня через кухню, вокруг стола, в гостиную. Я бьюсь коленом о кофейный столик. Он не замедляется.

— Прекрати! Остановись! Отпусти! — Я вцепилась ногтями в его руку, в его ладонь.

Он тащит меня, полуобморочную, мимо дивана, по коридору, увешанному семейными фотографиями. Мои раскинутые руки ударяются о рамку с вышитой фиолетовой вазой с цветами, которые мама сделала летом в восьмом классе. Она падает на пол. Я поскальзываюсь на осколке стекла. Фрэнк рывком поднимает меня на ноги и втаскивает в дверь своей спальни. Швыряет меня на кровать.

Я переворачиваюсь, но он сверху. Он бьет меня по лицу. Красные и белые звезды вспыхивают перед лицом. Боль застилает мне глаза.

— Перестань вести себя так, будто ты этого не хочешь, будто ты не просишь об этом каждый несчастный день своей жизни.

— Прекрати! — Я кричу на него. Отбиваю его руки от моей груди. — Слезь с меня!

Он бьет меня в живот. Мое дыхание вырывается прямо из легких. Я не могу дышать. Я не могу дышать. Зрение резко туманится по краям.

Фрэнк задирает мою одежду. Пыхтит от напряжения.

— Знаешь, в чем проблема с тобой? Я слишком долго ждал.

Он тянется к паху, и когда это делает, я выгибаюсь и бью его коленом так сильно, как только могу. Я бросаюсь вправо, и на этот раз его тело смягчается и поддается. Я скатываюсь с края кровати. На стороне Фрэнка.

Осознание пронзает меня. Я знаю, что теперь делать. Засовываю руку под матрас кровати. Мои пальцы смыкаются на прохладном металле «Глока». Я встаю, держа пистолет дрожащими руками.

Фрэнк сползает с кровати и встает по другую сторону матраса. Мы смотрим друг на друга.

— И что ты собираешься с этим делать?

— Я собираюсь убить тебя. — Я смаргиваю звездочки и пот с глаз.

Он смеется тихим мягким смехом.

— Давай его сюда.

— Ни за что.

Он делает движение, чтобы обойти кровать. Я направляю пистолет прямо ему в грудь.

— Жаль, что он даже не заряжен. — Его голос звучит как лезвие бритвы. — С таким же успехом можно держать водяной пистолет, толку от него будет больше.

Я расставляю ноги. Фокусируюсь. Держу прицел на его груди. Не даю стволу дрожать.

— Ты облажался, Фрэнк. Остальные пистолеты ты хранишь в оружейном шкафу в кладовке. Но этот — твой любимый. Он чистый, смазанный и полностью заряженный. Ты думал, «Глок» защитит тебя, когда все зло, выпущенное тобой в мир, вернется к тебе. Сюрприз. Это не так.

Он облизывает губы. Эмоции темными тенями мелькают на его лице. Он хочет отмахнуться от меня, но какое-то маленькое предупреждение в глубине его мозга подсказывает, что этого делать не следует. Инстинкт самосохранения. Ситуация изменилась.

Фрэнк качает головой и ворчит от отвращения, момент упущен. Вытирает кровоточащую руку о рубашку. Разворачивается и идет к двери спальни.

— Убери его на место, когда наиграешься.

Я могу уйти сейчас. У меня есть пистолет. Он позволит мне выйти из дома. Но Фрэнк этого не забудет. Ему придется вновь утвердить свой контроль, свое господство. Это еще не конец.

Что-то темное пробирается сквозь меня. Насилие никогда не закончится. А когда я уйду? Это будет продолжаться. Он будет продолжать. Даже если мне удастся сбежать, даже если я пролечу тысячу миль через всю страну и никогда не вернусь, Фрэнк не остановится. Он просто причинит боль им, а не мне.

Он причинит боль ей. Моей сестре. Воспоминания о его словах и образах, которые он создал, обжигают мой разум. Черное облако моего будущего рассеивается, и внезапно я вижу все ясно. Вот почему колледж всегда казался мне далеким, туманным. Где-то глубоко внутри себя я знала, что никогда не смогу уехать, если Фрэнк все еще будет здесь.

Я никогда не позволю ему причинить боль моей сестре, как он делал это со мной. Я никогда не позволю ему использовать мальчиков как грушу для битья. Я не могу уйти, не позаботившись о своей семье. Это моя обязанность — защищать их. Это всегда было так.

— Стой.

Он оборачивается. Он видит мое лицо, холод в моих глазах. Его глазах. Фрэнк узнает себя во мне, он знает, на что я способна. Что я собираюсь сделать. Медленно, он поднимает обе руки.

— Сидни, малышка. Давай поговорим. Хочешь пострелять? Я отведу тебя на стрельбище. Может быть, я был слишком суров. Твоя мама всегда так говорит. Полегче с ними, Фрэнк. Ты слишком сильно давишь на них, Фрэнк. Может, она права. Почему бы тебе не…

Я не колеблюсь. У меня нет желания отвечать, извиняться, умолять. Это моя мать, разглагольствует о том, почему, почему, почему. Мне все равно. Я навожу прицел чуть ниже и чуть левее. Нажимаю на курок, и мои руки ударяются в грудь. Несмотря на то, что я готова к силе отдачи, именно шум выстрела, как отбойный молоток в дюймах от моего уха, шокирует меня.

Замедленной съемки нет. Фрэнк падает спиной на стену, на его лице изумленное выражение, рот — красная буква «О». Его правая рука судорожно ищет за что бы схватиться — за что угодно, бьется о лампу, его тело скользит по стене.

У меня звенит в голове. Уши забиты ватой. Реальность рывками, как в кино с ручным управлением. Я делаю вдох. Фокусируюсь.

Я не могу видеть его из-за кровати, поэтому обхожу ее, держа пистолет наготове.

Но моя цель поражена. Фрэнк похож на какую-то странную куклу, руки и ноги раскинуты в неудобных направлениях. На его груди расцветает красное пятно, кольцо алой влаги, размером не больше серебряного доллара. Глаза открыты, они по-прежнему синие, цвет такой насыщенный и глубокий, что он не может быть мертвым. У мертвых людей не бывает таких глаз.

Он смотрит на меня, высасывая мою душу этими глазами, глазами, которые медленно теряют свою жизнь, свою живость, пока не станут похожими на мрамор, блестящими и гладкими. Пустыми.

Глава 22

Я опускаюсь на пол, пистолет лежит у меня на коленях. Кажется, что прошло несколько часов, но, должно быть, всего несколько минут. Или секунд. Я моргаю, и словно просыпаюсь от глубокого, беспробудного сна.

— Сидни? — Голос моей матери, пробивается сквозь туман.

Внезапно мама проталкивается мимо меня. Ее крик врезается в меня как поезд. Она падает на тело, рыдая. Шум грохочет у меня в ушах. Я смотрю на стену, где в гипсокартоне на высоте груди есть отверстие размером с десятицентовую монету. Пуля прошла насквозь.

Все онемело. Ноги вязкие, как вода, и не держат меня. Страх снова берет верх, пульсируя во мне. Я не могу двигаться. Не могу думать. Что это значит? Что я натворила?

— Мама.

Мама оглядывается на меня, ее щека в крови, как будто кто-то провел по ней кисточкой. Ее глаза мокрые и красные, рот перекошен.

— Что ты сделала?

— Прости.

Ее лицо искажается. Она стоит, прижав одну руку к выпирающему животу. Ее платье испачкано кровью.

— Отдай мне пистолет.

Я так потрясена, что делаю то, что она говорит. Мама тщательно вытирает его чистым участком своего платья.

— Проверь свою одежду. Если есть кровь, выброси ее где-нибудь. Ты должна быть в другом месте. Где угодно, только не здесь. Тебя здесь никогда не было.

— Ма…

Эмоции мелькают на ее лице. Ее глаза яснее, чем когда-либо за последние годы.

— Нет времени. Иди.

Я поднимаюсь на ноги. Мой мозг настолько ослаб, что я не могу понять смысл происходящего.

— Мне нужно…

— Уходи!

Как робот, без чувств, без раздумий, я иду. Поднимаю рюкзак с пола кухни и стряхиваю с него осколки керамического петуха. С хрустом прохожу по полу.

Когда подхожу к входной двери, Аарон поднимается по ступенькам крыльца. Темно-сизые облака затянули все серой пеленой. Далеко внизу по дороге я вижу маленькую красную точку Фрэнки, катающегося на своем самокате.

Раздавшийся выстрел ошеломляет нас обоих. У Аарона открывается рот. Брат замечает что-то в моем лице, и это, должно быть, пугает его, поскольку он начинает плакать.

— Не заходи внутрь, — предупреждаю я срывающимся голосом. Хватаю его за воротник куртки. — Ты не заходил сегодня внутрь, слышишь меня? Так тебе будет легче.

— Что будет легче? — Он сглотнул. — Сидни! Что случилось? Где мама? Где папа? — Я просто прохожу мимо него. Сажусь в машину и выезжаю с подъездной дорожки. Аарон бежит за мной, по его лицу текут растерянные слезы. Но мне больше не нужно беспокоиться о том, что я его бросила. Монстр в доме мертв.

Глава 23

Мои руки так сильно дрожат на руле, что я едва могу удержать машину на дороге. Дыхание перехватывает в холодном воздухе. Радио играет, но я не слышу ничего, кроме белого шума. Все вокруг то приближается, то отдаляется. Темнота нависает по краям моего зрения.

Я за рулем. Я не знаю где. Мне что-то нужно. Что угодно. Я не могу быть одна. Не хочу быть одна. Все рушится на глазах. Что теперь? Что теперь? Я не могу мыслить здраво. Вообще не могу думать. Выстрел повторяется снова и снова, пульсируя в моем мозгу.

Я часто моргаю. Я только что пересекла сплошную линию. Резко дергаю руль и возвращаюсь на свою полосу. Мое сердце бьется о горло, грудь, череп. Каким-то образом я выезжаю на Торнберри-роуд, поворачиваю налево на красивую, обсаженную деревьями улицу с рядами величественных кирпичных колониальных домов.

И вот ее дом. Я даже не помню, как сюда добралась. Темно-синий «Ниссан Алтима» Арианны — единственная машина, припаркованная на подъездной дорожке. Пошатываясь, я поднимаюсь к дому, дрожащими пальцами нажимаю на дверной звонок.

Арианна открывает дверь. На ней ярко-розовый фартук поверх пушистого кремового свитера и темные леггинсы. Черные волосы собраны в пучок на макушке, и она размахивает лопаточкой. Ее глаза расширяются.

— Можно войти, — говорю я, уже протискиваясь мимо нее.

— Эм. Привет?

Ноги подкашиваются, и я падаю на пол. Лежу на спине на прохладной плитке и смотрю, как арочный потолок качается и исчезает надо мной, каждый вздох вышибает воздух прямо из моей груди.

— Ты в порядке? Что происходит? — Арианна смотрит на меня в тревоге.

— Я… думаю, я его убила.

— Что? Ты что-то убила? Я тебя не понимаю.

— Кого-то. Фрэнка. Я убила Фрэнка. Я убила своего отца.

Лицо Арианны бледнеет под макияжем.

— Это шутка?

— Разве похоже, что я шучу? — Я почти кричу.

Она опускается на колени рядом со мной, обхватив лопаточку.

— Почему — что случилось — как?

— Я не знаю. В смысле, я выстрелила в него.

— Типа из пистолета?

— Нет, из фотокамеры. — Неровный всхлип прорывается сквозь мою грудь, вырывается из губ.

Арианна тупо смотрит на меня.

— Да! Да. Из пистолета. Пулей. Я прицелилась, нажала на курок, и он…

— Ты направила на него пистолет? Намеренно?

Я закрываю глаза. Она не понимает. Это ошибка. Мне не следовало приходить сюда. Я пытаюсь сесть, но волны головокружения накатывают на меня. Я начинаю терять сознание.

— Эй! — Арианна хватает меня и помогает вернуться на пол. — Не двигайся. Ты выглядишь как призрак. Что, черт возьми, происходит? Мне позвонить в полицию?

— Нет! Не надо. Пожалуйста. Мне нужно… мне больше некуда пойти. Прости меня, я не должна была приходить. Я уйду.

— Ты никуда не пойдешь. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно. Хочешь перебраться на диван? В мою спальню?

Я качаю головой, и потолок наклоняется. Я не дойду так далеко.

— Сидни, тебе нужна помощь. Позволь мне помочь. Поговори со мной.

Прохладный кафель холодит мою спину. Горячие слезы застилают глаза. Я не могу расплакаться. Слезы утопят меня. Я закрываю глаза. Думаю о маме, о презрении на ее лице, о том, как она закрыла глаза и отвернулась от меня. Я вспоминаю Жасмин, как искривился ее рот в удовлетворении, когда она прошипела «эмо, режущая себя психичка». Как тем летом я так сильно хотела рассказать ей свои секреты, и начала с порезов, самого слабого и незначительного из моих демонов, как моя слабость только дала ей больше топлива, чтобы причинить мне боль. Никому нельзя доверять. Люди просто используют твои тайны, чтобы сломать. «Ты уже сломана, — шепчет голос в моей голове. — Что еще ты можешь потерять?»

Сейчас или никогда. Желчь поднимается в моем горле, и я не могу остановить слезы, текущие по моему лицу. Я должна быть храброй. Я выбираю быть храброй. Я делаю глубокий, рваный вдох.

— Давным-давно жила-была маленькая девочка, в маленьком белом домике в центре кукурузного поля. И в ее доме стены орали, и кричали, и стучали, и лупили, и плакали долгими слезами. Маленькая девочка считала это нормальным.

Когда стены становились очень громкими, младшие братья девочки приходили в ее комнату в пижамах, с одеялами и плюшевыми игрушками, и она укладывала их в свою кровать. Потом она засыпала, чувствуя сладкое дыхание малышей на своей щеке и острый локоть в спину, но в ее комнате было безопасно. Ее комната оставалась самым безопасным местом во всем доме, во всей Вселенной.

Какое-то время девочка даже верила, что в ее пальцах есть волшебство. Она могла заключить своих младших братьев в объятия, и они переставали плакать, переставали бояться. Маленькая девочка никогда не боялась — вот что давало ей волшебство.

Потом девочка начала расти. Ее отец стал отправляться в путешествия на кукурузные поля в поисках денег, а мать погрузилась в тяжелые чары, от которых не могла проснуться. Сколько бы раз девочка ни прикасалась к ней своими волшебными пальцами, мама не вставала.

— А потом… — Мой голос срывается. Соленые слезы текут в рот. Каждое слово на вкус как рвота, обжигает как яд. — В стенах жили тени. В самую темную и тихую ночь тень вышла из стены, скользнула в комнату девочки и не издала ни звука. Стены его не остановили. Магия его не остановила. То, что делала тень, не приносило радости. Девочка не знала, как поступить, поэтому ничего не предпринимала. Она лежала неподвижно, как статуя, ее сердцебиение замедлилось, а дыхание спиралью устремилось к потолку и исчезло. Ее кожа стала бумажной, а кости настолько хрупкими, что прорвались сквозь плоть. Она летела вверх, как бабочка, как бледная пятнистая ласточка, тяжелые черные крылья мерцали обсидианом. Сверху она могла наблюдать за своими братьями и видеть, что они в безопасности. Оттуда смотрела на свою мать, одинокую в своей постели. Она могла выпорхнуть в окно и исследовать ночное небо. Поэтому всякий раз, когда приходила тень, девочка вырывалась из своего тела, сбрасывала кожу и взмывала вверх, улетая в другое место.

Арианна схватила меня своей теплой, сухой рукой. С ее губ срывается тихий стон.

Я не смотрю на нее. Не могу. Я смотрю на потолок, на маленькую трещину в углу, похожую на паутину. Мое дыхание становится тяжелее, резче. Боль обжигает горло, язык. Но я не останавливаюсь. Не прекращаю рассказ.

— Так продолжалось до тех пор, пока ночная тень не сменилась дневной. И хотя девочка дала тени все, что он хотел, этого все равно оказалось недостаточно. Он все еще был голоден. Он хотел большего. Он поймал ее, привязал. Он вырвал ей крылья, чтобы она больше не могла улететь. Теперь девочка знала, что никакой магии, на которую она рассчитывала, на самом деле нет. Она просто лежала и ничего не делала. В конце концов, она оказалась просто трусихой. И все как будто знали об этом, как будто это написано у нее на лбу. Как будто они могли видеть правду о том, кем она была на самом деле. Все обидные прозвища, какими они ее называли, были правдой. — Я выплевываю последние несколько слов, как будто они ядовиты.

— Ох, Сидни.

Я заставляю себя повернуть голову, ожидая осуждения, насмешек, презрения, которые, как знаю, заслужила.

Только она не говорит ничего подобного. Слезы стекают по щекам Арианны. Ее глаза — глубокие колодцы печали.

— Мне очень, очень жаль.

— Я позволила ему сделать это… Я позволяла этому происходить. Четыре года.

— Нет. Ты не можешь так думать. Он несет ответственность. Ты была просто невинным ребенком.

— Все, что обо мне говорят, правда.

— Нет. — Ее голос становится твердым. — Нет. То, что он сделал с тобой, не твоя вина.

— Я просто лежала там, делала вид, что ничего не происходит, но потом попыталась заставить его остановиться. Я не хотела быть такой — такой уродливой и грязной внутри. Я хотела, чтобы это прекратилось. Но он не хотел. Я не могла, не могла заставить его остановиться… До сих пор.

— Мне так жаль.

— Моя мама беременна. — Слова горчат у меня во рту. — Девочкой.

Арианна сжимает мою руку. Я не отстраняюсь. Я чертовски устала.

— Вот почему ты это сделала.

Я тупо киваю. Моя душа опустошена.

— Когда?

— Только что. Я не знаю. Тридцать, сорок минут назад.

Глаза Арианны расширились.

— Ты уверена, что он…?

— Он мертв. Моя мама проверила.

— Твоя мама?

— Она пришла домой сразу после этого. Она плакала и кричала, а потом вдруг затихла. Она велела мне уходить. Вытерла пистолет. Я не знаю, что она собирается делать. Я просто жду, когда копы, наверное, придут и заберут меня.

— Но он… он ранил тебя. Это ведь была самооборона?

— Не знаю. Я так не думаю. Я направила на него пистолет. Он отступил. Он не пытался меня убить. Я понимала, что делаю.

Рот Арианны сжался в тонкую линию. Ее лицо лишилось цвета.

— Ты дрожишь как лист. Я принесу одеяла. Ты можешь лечь на диван. Мои родители вернутся только через пару часов. Ты можешь остаться здесь.

Я тяжело вздыхаю.

— Спасибо.

— Мы что-нибудь придумаем. Все будет хорошо.

Слезы выступают на моих глазах.

— Нет, не будет.

Глава 24

Следующие два часа я лежу на диване Арианны, завернувшись в ее мягкий, лавандовый плед. Арианна увеличивает температуру в помещении, но я не могу согреться. Мое тело сотрясает дрожь, а зубы продолжают стучать. Не могу перестать видеть его глаза. Мои глаза.

Арианна запекает для меня макароны с причудливыми сырами, такими как грюйер, азиаго и фонтина, ни один из которых я никогда не пробовала. Я пытаюсь их съесть, но начинаю задыхаться. Арианна ставит блюдо в холодильник для своих родителей.

Она ходит взад-вперед перед диваном.

— Как насчет Лукаса? Мне ему позвонить?

— Нет!

Она смотрит на меня, удивленная.

Стыд охватывает меня при мысли, что Лукас узнает правду обо мне. Я едва выжила, рассказав Арианне. Он все равно не захочет иметь со мной ничего общего после камня.

— В смысле, я не могу, ладно? Больше никому. Пожалуйста.

— Хорошо. Больше никому. — Она опускается на диван рядом со мной и возится со своим телефоном. И тут резко вдыхает. — О, нет. Нет, нет, нет.

— Что?

— Надеюсь, ты не против. Я просто, я хотела посмотреть и узнать…

— Выкладывай.

— Патрицид — это юридический термин для того, что ты… что произошло. — Ее голос колеблется, как будто Арианна думает, что я собираюсь вскочить и откусить ей голову в любую секунду. — В США происходит около 300 случаев отцеубийства в год. Почти во всех случаях причиной инцидента является жестокое обращение с ребенком…

— Не останавливайся. Просто скажи, чтобы там ни было.

Она потирает висок и вздыхает.

— Прокуроры отказываются от судебного преследования лишь в незначительном числе случаев, несмотря на известные факты злоупотреблений. Средний приговор — от пятнадцати до двадцати лет.

Я присоединяюсь к ее вздоху. Пытаюсь представить себе тюрьму. Она не может быть хуже той неволи, через которую я уже прошла. Тем не менее дверь в мое будущее захлопывается, как стальной капкан.

— Ну, это не круто.

— Это не справедливо, — рычит Арианна. Она шлепает свой телефон на подлокотник дивана. Вскочив, начинает вышагивать перед стеклянным журнальным столиком, кусая ногти, словно собираясь их оторвать. Она злее, чем я когда-либо ее видела. — Разве это честно? Он подверг тебя ужасному насилию, а потом тебя сажают в тюрьму на двадцать лет? Насильники выходят через семь лет. Растлители детей — через четыре года. Это безумие. Я не могу в это поверить. Этого не может быть.

Я просто смотрю, как она ходит и бормочет. Я отрешена от всего этого, отстранена, как будто наблюдаю за собой, наблюдаю за ней. Арианна включает лампу, и мы обе одновременно замечаем синеватые сумерки за окнами.

Ужас сжимает мою гортань. Я едва могу выдавить из себя слова.

— Я должна вернуться.

— Ты можешь сбежать, — неожиданно говорит Арианна. — У меня есть пятнадцать тысяч в банке, на колледж. Ты можешь их взять.

Я качаю головой.

— Куда мне бежать? Как я найду работу? Я даже не закончила среднюю школу. Меня все равно найдут. Кроме того, мне надоело быть трусихой. Что бы ни случилось дальше, я это приму.

Арианна начинает плакать.

— Я не могу поверить, что это происходит.

Я сажусь. Волны головокружения накатывают на меня. Я отодвигаю плед и встаю. Мои ноги держат меня. С трудом.

— У тебя нет куртки. Можешь взять одну из моих и отдать потом.

Как будто будет потом. Как будто я не буду убивать время ближайшие пятнадцать лет в бетонной тюремной камере. Я меняю футболку и влезаю в облегающую черную кожаную куртку, которую едва могу застегнуть.

Глаза Арианны закрыты, губы едва шевелятся.

— Что ты делаешь?

Она открывает глаза.

— Молюсь.

Хочется сказать, что мне не нужны ее молитвы, но я в отчаянии. Я приму все.

Арианна кладет руку мне на плечо.

— Я иду с тобой. Ты не должна справляться с этим в одиночку. — Она колеблется, тень проходит по ее лицу. — По крайней мере, не сейчас.

Часть меня хочет сказать ей «спасибо, но не надо». Но другая, большая часть меня в полном ужасе. Я понятия не имею, что меня ждет дома.

Глава 25

Несколько полицейских машин и фургон судебно-медицинской экспертизы припаркованы на обочине дороги. Желтая лента оцепляет территорию вокруг трейлера. Я выхожу из машины. Арианна присоединяется ко мне, и мы идем по подъездной дорожке. Гравий хрустит под ногами. Острый, как нож, ветер полосует мое лицо, шею и руки.

Ужас скребется по моему позвоночнику. Все мое тело дрожит. Я хочу убежать. Хочу оказаться как можно дальше от этого ужасного места. Хочу, чтобы это прекратилось. Однако ничего не меняется. Красные огни мигают во дворе и перед домом. Я слышу приглушенные голоса, скрежет раций. Это реально. Это происходит. Через несколько минут они застегнут наручники на моих запястьях. Посадят меня на заднее сиденье полицейской машины, за решетку. В тюрьму, в камеру. Мои ноги подгибаются, и я спотыкаюсь. Арианна поддерживает меня.

Молодой полицейский в накрахмаленной синей форме останавливает нас.

— Вы не можете туда пройти, мэм. Это место преступления.

Я вижу, как по дому передвигаются люди в форме, люди в матерчатых костюмах и ботинках, собирающие улики. В моем доме. Я представляю, как они роются в ящиках с нижним бельем, осматривают испачканные простыни, собирают пыль, грязь и мертвых тараканов из-под кроватей. Я представляю Аарона, испуганного, забившегося в угол, пока незнакомцы рыскают по его комнате. Мой желудок сжимается.

— Где мама? Где мои братья?

— Как ваше имя мисс? — спрашивает коп.

— Ее зовут Сидни Шоу, — отвечает Арианна. — Это ее дом.

Рация полицейского трещит, когда он что-то бормочет в нее.

— Где мои братья? — спрашиваю я снова, мой голос усиливается. — Фрэнки! Аарон!

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Детективы выйдут, чтобы поговорить с вами. Просто сохраняйте спокойствие.

Арианна сжимает мою руку. Только ее ладонь удерживает меня здесь и сейчас. Кажется, я вот-вот выпорхну из тела.

Два человека в обычной одежде спускаются по ступенькам крыльца и ныряют под желтую ленту. Мужчина высокий и худой, с бородой и холодными темными глазами. Русые волосы женщины собраны в тугой хвост. В руке она держит блокнот.

— Здравствуй. Я детектив Хенриксен, а это детектив Оконджо. Мы ждали тебя.

— Где моя мама? Где, черт возьми, мои братья? Мне нужно их увидеть. — Мои пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони. Я должна увидеть мальчиков до того, как меня заберут. Я должна обнять их обоих, прижать к себе и прошептать все то, что так боялась сказать.

— Дорогая, у нас для тебя плохие новости. Мы только что взяли под стражу твою мать за убийство твоего отца.

— Что? — Я делаю шаг назад, ошеломленная.

— Твоя мама призналась в содеянном прибывшему на место происшествия офицеру.

Я тону. Кто-то держит мою голову под водой. Я не могу разомкнуть легкие, чтобы вдохнуть воздух. Я ухожу под воду. Мама призналась? Это бессмысленно. Она бы так не поступила. Она ленивая, глупая, эгоистичная, и все остальные оскорбления, которыми Фрэнк ее называл. Она бы не стала.

— Должна быть это какая-то ошибка…

Детектив Хенриксен качает головой.

— Мне жаль.

Я не могу мыслить здраво. Я едва могу следить за словами детективов, не говоря уже о том, чтобы их понять. Мне просто нужны мои братья. Я должна их увидеть.

— Где мальчики?

— Детский омбудсмен забрал их чуть больше часа назад. Они в безопасности, не волнуйся.

— В приемную семью? Вы отдали моих братьев в приемную семью?

Детектив Хенриксен бросает на меня пристальный взгляд.

— В срочном порядке, да. Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Я могу передать тебя детскому омбудсмену, или ты можешь остаться с друзьями или членами семьи, если хочешь. Я полагаю, твоя мать сообщила в службу опеки о тетке, которая может забрать детей. Если это так, то твои братья в скором времени покинут систему. Детский омбудсмен свяжется с вашей тетей, чтобы облегчить этот процесс. Но ты не можешь оставаться здесь сегодня. Это место преступления.

Я смотрю мимо детективов на мигающие огни, отражающиеся от окон, ветхий сайдинг, покосившееся крыльцо. Я здесь родилась. В своем воображении вижу все, что увидит команда криминалистов: усталый, унылый маленький дом с дешевой мебелью и облупившимся ламинатом, грязные спальни с потрепанными игрушками на фоне телевизоров с большим экраном, модной игровой приставки, блестящих новых айфонов. И кухня, усыпанная керамическими осколками, и узкий коридор со сбитой со стены рамкой, и спальня, забрызганная красным.

Как скоро они обнаружат что-то, какую-то улику, указывающую окровавленным пальцем прямо на меня? А тело — его тело все еще там? Его мертвые глаза кричат обвинение? Шепчет ли его мертвый рот: «Я знаю, кто меня убил»?

Колени подгибаются. Арианна обхватывает меня за талию. Ее плечо упирается в мое, поддерживая. Все это реально. Все происходит на самом деле.

— Я понимаю, что сейчас для тебя очень трудное время, — произносит детектив Оконджо. — Но будет очень полезно, если ты поможешь нам установить хронологию событий. Можешь рассказать, что и когда ты делала сегодня? Посещала школу?

Каким-то образом мне удается кивнуть.

— А что ты делала после того, как занятия закончились? Ты вернулась домой? — спрашивает детектив Хенриксен, ее ручка занесена над блокнотом со спиральным переплетом.

Арианна говорит прежде, чем у меня появляется шанс.

— Она пришла ко мне домой. Сидни была со мной.

Глава 26

Дни после стрельбы превратились в серое пятно. И снова Арианна спасла меня. Следующую неделю я провела у нее дома. Я свернулась калачиком на ее полу в куче одеял и подушек из гусиного пуха. Я не могла перестать дрожать. Я дрожу весь день и всю ночь напролет. Холод пробирает до костей.

В моей голове все время раздается выстрел из пистолета, разбивая мой череп на осколки, такой невозможно громкий, невозможно окончательный. Я теряю сознание, меня мучают кошмары. Я просыпаюсь, дрожа, обливаясь потом, рот сжимается от крика. Мне кажется, что я умираю. Ощущение мучительного давления, словно сто кирпичей, положенных один на другой на мою грудь, медленно сминают грудную клетку. Все сжалось, расплющилось, сгустилось в один удар сердца, боль проникает в каждую вену и артерию. Все болит.

Мой бодрствующий разум — это рычание паники, страха, вины, ужаса и тоски. Я хочу увидеть своих братьев. Я даже хочу к маме, но мысль о ней вызывает у меня спутанный, беспорядочный клубок эмоций, с которыми непонятно что делать. Даже когда Арианна рядом со мной, я чувствую себя более одиноким, чем когда-либо. Я снова как маленький ребенок больше всего на свете хочу, чтобы мама укутала меня в свои надежные, теплые объятия и сказала, что теперь все в порядке, все будет хорошо. Я тоскую по тому, что едва могу вспомнить, если оно вообще у меня было.

Я не отвечаю на сообщения и звонки и не смотрю на свой телефон. Я знаю, что большинство из них от Лукаса. Но я просто не могу. Я не хожу в школу. Мысль о том, чтобы выдержать все вопросы, жалостливые взгляды, приглушенный шепот и отведенные глаза, слишком невыносима. Доктор Янг получает от учителей задания, которые Арианна приносит мне домой целыми стопками. Я к ним не прикасалась. Она говорит, что Лукас спрашивает обо мне. Все спрашивают обо мне, как будто я их вообще когда-то волновала.

Арианна каждый раз готовит мне еду. Аутентичные колумбийские блюда, такие как суп из канареечной фасоли и чоризо, шарики из юкки с начинкой из сыра, колумбийские подорожники с томатным и луковым чатни. Она готовит мне салаты из рукколы с засахаренными грецкими орехами, сушеной клюквой и раскрошенным сыром фета, лепешки, испеченные вручную со сливочным белым соусом, шпинатом и орегано, и легкий пенистый заварной крем, который прилипает к моим губам. Я ем, ем и ем, хотя почти ничего не чувствую. Арианна наблюдает за мной обеспокоенными глазами. Я говорю ей, чтобы она тоже ела. Она осторожно откусывает крошечные кусочки.

Дни сливаются воедино. Я все жду, когда проснусь от этого кошмара, но так и не просыпаюсь.

Глава 27

Уже несколько дней я понятия не имею, что происходит. Знаю только, что маме назначили государственного защитника, так как у нас нет денег. Он никогда не звонит. Это подруга детского омбудсмена, Мишель или Микаэла, или что-то в этом роде, звонит мне, чтобы сказать, что маме предъявили обвинение.

Общественный защитник настаивал на низкой сумме залога. Я не знаю, пятьсот тысяч — это мало или нет, но мы не могли внести и одного процента от этой суммы, не говоря уже о той безумной сумме, которую потребовал бы залог.

— И что дальше? — спрашиваю я у нее, крутя кольца на пальцах снова и снова.

— Поскольку твоя мать признает себя виновной, юристы будут сражаться на досудебном совещании. Они должны прийти к соглашению по поводу обвинений. Затем дело будет рассматриваться судьей. Защита просит вынести приговор, а прокурор дает рекомендации. Судья принимает решение.

— И на этом все?

— Да, дорогая, но я позвонила, чтобы рассказать о твоей тете. Я связалась с ней. Дала ей твой номер, так что она может позвонить тебе. Она еще ни на что не решилась, но очень надеюсь, что возьмет мальчиков и вытащит их из системы.

— Когда я смогу их увидеть? — Я думала о них миллион раз каждый день. Как им должно быть страшно. Все ли с ними в порядке? Никто их не обижает? Я ненавижу свою беспомощность. Я ненавижу мысль, что их нет из-за меня.

— Скоро, милая. Я обещаю. Все это сложный процесс. Там много волокиты.

— У Аарона есть Рэтти?

— Что?

Мой голос дрожит.

— Его плюшевый кролик. Любимый. Он спит с ним каждую ночь.

— Не думаю. Я могу принести его ему, как только дом перестанет быть местом преступления. Держись, хорошо? Мы позаботимся о них. Я обещаю.

Я нажимаю кнопку завершения и опускаюсь за кухонный стол Арианны.

Пастор Торрес оставил на столе экземпляр газеты «Касс Каунти Газетт». «Женщина из Брокуотера убила мужа и призналась», — гласила статья, третья сверху. Даже после смерти наша семья не заслуживает заголовка на первой полосе. Я сталкиваю газету со столешницы и смотрю, как она падает на кафельный пол.

Глава 28

Через два дня мне сказали, что я могу вернуться в дом.

Земля вокруг — бесплодная, замерзшая, коричневая, небо раздулось от несбывшихся обещаний снега. Солнце не показывается уже несколько дней. Стебли кукурузы на полях за нашим домом засохли, сморщились и раздавлены в грязи.

Я вхожу в дом и брожу по комнатам как призрак. В доме нет ни света, ни тепла. Я плотнее обхватываю себя руками. Так холодно, что я вижу свое дыхание. Тени позднего вечера расползаются от каждого предмета, теперь суровые и незнакомые. Здесь пахнет по-другому. Все здесь другое. Это не мой дом.

Я смотрю на закрытую дверь спальни моих родителей. И не открываю ее.

В моей комнате все ящики комода открыты, содержимое высыпано на ковер. Три ящика треснуты. Покрывало сдернуто с кровати, все мои книги выброшены из книжного шкафа, шкаф вывернут наизнанку. Я пинаю кучу одежды на полу рядом с кроватью. Деревянное сердце, которое Лукас вырезал для меня, лежит поверх смятых джинсов. Я поднимаю его и аккуратно кладу на комод. Я не могу думать о нем сейчас, не могу думать о том поцелуе, об огне, который он разжег под моей кожей. Я быстро моргаю, смотрю на знакомые стены, на бабочек, их гладкие тела, их атласные разноцветные крылья.

Покинув свою комнату, я захожу в спальню, которую делят мои братья. Кровати стоят рядом друг с другом под окном, покрывало Фрэнки покрыто спиральными самолетиками, у Аарона — с Винни-Пухом. На комоде Фрэнки стоят десятки пучеглазых каменных человечков. Новая приставка «Плейстейшен» засунута в угол на полу, наполовину прикрытая пижамой Аарона с «Суперменом». Рэтти сидит на кровати Аарона и смотрит на меня своими выпученными пуговичными глазами. Эта комната выглядит почти нетронутой командой судмедэкспертов. Или, может быть, они проявили здесь уважение и поставили все на место.

Я беру на руки Кролика и прижимаю его к груди. Он пахнет шампунем Аарона с ароматом ванили. Выдвигаю верхний ящик тумбочки Аарона. Там лежат развернутые страницы с рисунками, которые я рисовала для него на протяжении многих лет, разбросанные кучками рядом с парой машинок «Хот Вилс», несколько мелков, наполовину растаявшая шоколадная монета, все еще завернутая в золотую фольгу, и любимая фиолетовая блестящая ручка Аарона с пером, торчащим из колпачка.

Подхожу к буфету в прихожей, рывком открываю ящик. Внутри лежит листок бумаги. «Моя любимая сестренка» нацарапано его неловким, корявым почерком над приклеенным розовым сердечком из бумаги.

Мое сердце разрывается на части.

Глава 29

Звонок в дверь раскалывает плотную тишину.

— Ю-ху! — кричит Арианна.

Я открываю дверь, моргая от резкого дневного света, обжигающего мои глаза.

— Святые угодники! Сидни, здесь холодно! Почему ты в темноте? Можно включить свет? — Она не ждет, пока я кивну, прежде чем ринуться внутрь. Обходит кухню, включая все попадающиеся ей на глаза выключатели. Накручивает термостат, и отопительный котел оживает.

— Найдется горячий шоколад? Тебе нужно согреться.

— Верхний шкаф, рядом с раковиной. — Я сажусь за стол. Я застряла на глубине ста футов под водой, и яркое, суетливое присутствие Арианны тянет меня обратно на поверхность. — Как дела в школе?

— Отлично. Скучно. Много работы.

Я качаю головой.

— Скажи мне правду.

Она грызет ногти и смотрит на меня, похоже, пытаясь определить, что должна сказать, как будто старается быть счастливой ради меня. От этого я чувствую себя ужасно.

— Ты знаешь, на что это похоже. Они просто проходят мимо с таким видом, будто меня там нет. Как будто меня больше не существует.

Еще больше вины. На меня навалилось столько вины, что я едва могу это выдержать. С ней это происходит из-за меня.

— Никто с тобой не разговаривает?

— Некоторые говорят. Лукас. Та девушка, которая всегда фотографирует для ежегодника, Лена МакКенна? Вообще-то, мои друзья по библейскому кружку. Это меня немного удивило. Сначала мне показалось, что это очень плохо, но теперь уже не так сильно. Многие люди ненавидят Марго. Больше, чем я думала. — Она пожимает плечами. — Это больно, потому что я думала… думала, что они настоящие подруги. Марго может быть ужасной, но также она может быть… это трудно объяснить. Она как будто впускает тебя в этот внутренний круг. Она та, кто знает все внутренние шутки, все секреты. Словно тебя принимают в этот эксклюзивный мир. Я не знаю. Марго может светить на тебя, заставляя чувствовать себя самым важным человеком в мире. Но когда она выключает свет, когда она решает повернуться к тебе…

— Это предательство.

— Да, это так. Но и я рядом с ними вела себя несерьезно, пассивно и кротко. Я никогда не говорила то, что действительно думала. Сейчас, вдали от них, все по-другому. Я думаю, все будет хорошо.

— Если Марго что-нибудь сделает с тобой, я заставлю ее пожалеть об этом.

— Я верю в это. — Глаза Арианны расширились, и она вытащила телефон из куртки. — Забыла тебе сказать. Вчера кто-то прислал видео на мой телефон. Видео с той ночи на пляже. То, что Марго сделала с тобой.

Мой живот сжался.

— Что? Кто?

— Я не знаю. Заблокированный номер. Это может быть кто угодно. Наверное, кто-то еще, кто слишком часто попадал в неприятные ситуации с Марго. Мне его удалить?

— Оставь. Никогда не знаешь, когда может понадобиться небольшой шантаж.

Она убирает телефон обратно в карман и смотрит на меня.

— Как дела? Ты в порядке?

— Впечатляюще. Лучше не бывает.

— Я знаю. Глупый вопрос. — Она роется в шкафах и достает контейнер с шоколадным порошком и две кружки. — Сидни, в этом доме почти нет еды. Чем ты питаешься?

— У меня еще есть три банки арахисового масла.

Арианна качает головой.

— Я бы посмеялась, только ты не шутишь. — Она наливает воду в кружки, ставит их в микроволновку и устанавливает таймер. — Лукас передал записку для тебя. Я понятия не имею, почему он просто не написал тебе, как нормальный человек. Прочитаешь?

— Может позже.

— Есть что-нибудь новое в деле?

— Я не знаю. Этот глупый адвокат не отвечает на мои звонки. Было судебное заседание, мама признала себя виновной, но я не знаю, что будет дальше. — У них нет причин предполагать, что произошло что-то, помимо того, что сказала моя мать. Только Аарон может сказать другое. По моему телу проходит мелкая дрожь. Я все еще держу в руках Рэтти. Я усаживаю его к себе на колени, складываю руки на столе и опускаю голову на ладони.

— Ты можешь… ну, ты можешь навещать свою маму? В тюрьме?

Я представляю ее, скорчившуюся на жесткой скамье, одетую в оранжевую или полосатую, или какую-нибудь другую тюремную одежду, которую ее заставляют носить.

— Я не хочу ее навещать.

Арианна на мгновение замолкает. Микроволновка гудит.

— Но разве ты не хочешь повидать свою мать?

Я опускаю голову.

— Нет, — говорю я столешнице.

— Почему?

— Потому что она дерьмовая мать, вот почему.

— Ну, она идет в тюрьму ради тебя. Она явно тебя любит.

— Любит? — Я не могу сдержать горечь в своем голосе. — Она опоздала на восемнадцать лет.

Стул скрипит о линолеум, когда Арианна садится.

— Сидни… Твоя мама… Я уверена, если бы она знала, все сложилось бы по-другому.

Я фыркнула.

— Возможно в твоей идеальной жизни.

— Просто… она не знала. Я имею в виду… так ведь? — Ни одна мать не допустит этого — вот слова, которые она не произносит.

Микроволновка пищит.

— Она знала, — шепчу я, когда тяжесть знания, с которым пришлось жить долгие годы, вдавливает мое тело в пол.

Арианна достает кружки, насыпает шоколад, возвращает кружки на стол. Никто из нас не прикасается к ним.

— Пожалуйста, прости меня за эти слова, но ты абсолютно уверена? Откуда ты знаешь?

— Потому что я ей рассказала.

Тело Арианны напряглось.

— Что?

— Она сказала… она сказала, что я его соблазнила. — Слова на вкус как смерть на моем языке.

— Ох, Сидни.

Стыд переполняет меня.

— Не говори, что тебе жаль. Не смей. Мне не нужна твоя жалость.

Арианна вздыхает.

— Это не жалость. Это называется забота о другом человеке.

Я заставляю себя дышать. Впиваюсь пальцами в мохнатую шерсть Рэтти. Она права. Я знаю, что она права. Я могу ей доверять. С ночи пляжной вечеринки Арианна доказывала это сотни раз. Она не заслуживает моей постоянной подозрительности, всех моих острых углов.

— Ладно. Неважно. Разве ты не собираешься пить свой горячий шоколад?

Мы обе знаем, что она не собирается к нему прикасаться.

Наступает долгое молчание.

— Тогда почему так? Почему она ради тебя идет на такое?

Из темноты выпрыгивают «возможные варианты» и терзают мой разум. Это то, с чем я боролась последнюю неделю. Монстр, затаившийся в ожидании. Где-то здесь есть уловка, ловушка, западня. Я просто не знаю, где она. Не могу понять. Мама не манипулятор как Фрэнк. Так какова ее конечная цель?

— Я не знаю. Я не могу об этом думать. Не сейчас.

Звонит мой телефон. И мы обе подпрыгиваем.

Я тянусь к телефону.

— Алло?

— Алло? — произносит грудной женский голос. — Я пытаюсь связаться с Сидни Шоу.

— Что вы хотите?

— Ох. Привет, Сидни. Это Эллен. Элли. Твоя тетя Элли. Ты помнишь меня?

Я моргнула.

— Я помню тебя, думаю. Ма часто говорила о тебе.

— Правда? Ну. Это хорошо. Как ты? Ты в порядке? То есть, не обращай внимания. Конечно, ты не можешь быть в порядке. Я собиралась позвонить тебе с тех пор, как услышала… — Она прочистила горло.

Я смотрю на Арианну. Арианна поднимает брови.

— В любом случае, — продолжает тетя. — Я понимаю, что это должно быть неловко для тебя. Конечно, я нечасто появлялась в вашем доме, да и вообще не появлялась. Ты меня не знаешь, но я твоя семья. Женщина из социальной службы позвонила, чтобы рассказать мне, что случилось. Я просто… это ужасно. Я хочу помочь. Я заказала билет на пятницу.

— Ты прилетишь сюда?

— Если ты не против. Я понимаю, тебе восемнадцать, но Фрэнки и Аарон не должны оставаться с незнакомцами. После того, через что вы прошли, вам нужно держаться вместе. Я могу помочь. Я хочу помочь.

Мой мозг словно набит конфетти. Тетя говорит так много слов, что я не успеваю понять, что она имеет в виду.

— Ты… ты собираешься остаться?

— Я не хочу отрывать мальчиков от их школы и друзей. У меня сейчас нет неотложных забот, и я подумала… Могу не приезжать, если ты этого не хочешь.

Я представляю их пустую спальню, призрачную тишину дома.

— Я хочу, чтобы они вернулись домой.

— Тогда решено. Увидимся в пятницу. Не беспокойся о том, чтобы встретить меня. Я возьму, как это называется? Убер. И свяжусь с адвокатом. Мы вернем мальчиков в кратчайшие сроки, я обещаю.

— Хорошо.

— Поговорим дольше, когда я приеду.

Дрожащими пальцами сбрасываю звонок.

— Это хорошая новость, — заявляет Арианна после того, как я рассказываю ей о второй половине разговора.

— Ты уверена? — Я обхватываю руками кружку с горячим шоколадом. Слишком много изменений происходит за один раз. Я чувствую, как меня охватывает тревога, как тесно становится в груди.

— Ты ведь скучаешь по братьям, верно?

Я киваю. Я так скучаю по ним, как будто в моих костях что-то распирает.

— Но где она была все эти годы? Где она была, когда у нас не было денег? Мама всегда говорила, что у нее много денег. Или, когда Фрэнк терроризировал нашу семью? Или, когда моя мать была слишком пьяна, чтобы встать с постели?

— Тебе придется спросить у нее.

Я чувствую гнев, который не могу объяснить.

— Поверь мне, я спрошу.

— Но теперь она появится. И тебе нужно то, что она может предложить. Она может вернуть твоих братьев.

У моей тети с грудным голосом нет лица. Я даже не могу вспомнить ее фотографию. Мои воспоминания о тех немногих семейных встречах — сплошное пятно. Я была такая маленькая. Но какой-то призрак воспоминания проносится в моем мозгу: голубой дым, клубящийся в солнечном свете, толстые сильные пальцы, хватающие мои гораздо меньшие, и они кружат по кругу, по кругу, по кругу. Это не имеет смысла. Тетя Эллен — плод моего воображения, так же как мамина Элли, приходящая ей на помощь, стала плодом ее воображения. Но теперь она реальна, выпрыгнула из туманного прошлого прямо в хаос моей жизни.

— Я молилась, чтобы что-то случилось, и твои братья вернулись домой, — признается Арианна. — Это хорошо.

— Ладно, хорошо. Может быть, ты права. Но меня это ни к чему не обязывает.

В ту ночь я не сплю в своей комнате. Не могу. Я беру дополнительное одеяло из шкафа и сворачиваюсь калачиком на кровати Аарона, вдыхая запах его простыней, а Рэтти прижимается ко мне. Я смотрю в потолок, не в силах заснуть.

Глава 30

Я сижу за кухонным столом, пишу формулы по химии и ем горстями Reese's Pieces из супербольшого пакета, который принесла мне Арианна. Звонят в дверь.

Это та самая женщина с вечера убийства. Я сразу ее узнаю. Женщина-детектив.

Она одета в черные брюки и коричневый тренч. У нее сухая кожа и морщинки вокруг глаз.

— Детектив Хенриксен. — Она улыбается и наполовину достает свой значок из переднего кармана плаща. Позади нее с неба падают первые спирали снега. — Могу я войти?

Я вытираю рот и отступаю назад, чтобы впустить детектива. Она садится за стол.

— Тебе, наверное, интересно, почему я здесь.

Я молча смотрю на нее. Волоски на моей шее зашевелились.

Детектив прочищает горло.

— Я хотела тебя проведать. Сейчас у тебя тяжелый период.

— Ага.

— Должно быть, это ужасно, когда у тебя в один день забрали и отца, и мать.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Бусинки пота выступают по линии волос.

— В общем, когда дело заканчивается, я обычно просматриваю файлы еще раз, просто, чтобы связать концы с концами и все такое. Понимаешь?

Какая разница, понимаю я или нет? Я напряженно киваю. Первые проблески паники прокладывают свой путь в сознании.

Она смотрит прямо на меня. Ее пристальный взгляд нервирует. Должно быть, это особенность полицейских. Я знаю, что лучше не отводить глаза.

— Есть одна маленькая заминка, только одна маленькая «неувязочка», если позволишь. Твоя мать дважды выстрелила в грудь твоего отца из его собственного пистолета, «Глок 22», верно?

Мои губы настолько сухие, что кажется, будто они сейчас лопнут.

— Это вы мне скажите. Меня здесь не было.

— Да, твоя подруга обеспечила тебе алиби. Арианна Торрес?

— Она не лгала, если вы на это намекаете.

Детектив Хенриксен поднимает брови.

Черт возьми. Хватит болтать. Я достаточно смотрела телевизор, чтобы знать, что мои собственные слова могут сплести веревку, на которой меня повесят. Для чего бы она не пришла, это не ради того, чтобы узнать, как у меня дела.

Детектив Хенриксен переместилась в своем кресле, немного наклонилась вперед.

— Когда я просматривала улики, то перечитала некоторые показания свидетелей. Твой младший брат. Он несколько раз менял свою историю.

Паника охватила меня с новой силой. Кровь стучит в черепе. Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и нормально.

— Ему восемь.

— Так ты говоришь, что он ненадежный? Лжец?

— Я говорю, что ему восемь. К чему вы клоните?

— Когда офицер допрашивал его, Аарон сказал, что он катался на своем самокате на улице, вниз по дороге. И ты приготовила ему «сырное буррито с арахисовым маслом». Затем Аарон сказал, что нет, он сделал его сам. Когда офицер спросил его снова, он повторил, что готовил сам, а тебя не было дома.

— Так в чем проблема?

— В каждом деле есть свои… несоответствия. В отличие от «Закона и порядка» и «Места преступления», не все сворачивается в аккуратный маленький бантик.

— Ясно.

— Видишь ли, вот в чем дело. Твой брат также сказал, что слышал только один выстрел.

Мое нутро сжимается. Я не двигаюсь. И не моргаю.

— Что это значит?

— Мне просто интересно, почему Аарон слышал только один выстрел. Если только они не были разнесены по времени. Один выстрел раньше, пока он играл на улице. Один убийца. Затем другой выстрел, позже. Когда он находится ближе к дому, чтобы его услышать. Может быть, второй преступник. Может быть, прикрытие?

Я уверена, что детектив видит вину, написанную на моем лице красными буквами. Мое сердце бьется о грудную клетку так громко, что его должен услышать весь мир. Меня охватывает жар. Голова кружится, по краям зрения вспыхивают белые звезды. Я должна держать себя в руках. Я не могу развалиться, не здесь, не сейчас.

— Детектив, вы думаете, я могу вам чем-то помочь?

Хенриксен встает, смахивает морщинки со своих брюк и делает шаг ко мне. Наши лица находятся всего в нескольких дюймах друг от друга. Я вижу вены на белках ее глаз, расширенные поры на щеках. Мои ногти впиваются в ладони до крови, но я не отворачиваюсь. Прервать это соревнование взглядов будет равносильно признанию вины, я в этом уверена.

— У тебя была причина его убить? — Ее дыхание дрожит на моей щеке. — Ты защищалась? Судья с пониманием отнесется к этому.

Я едва могу выдавить из себя слова. Мое горло покрыто желчью. Меня сейчас вырвет.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— А я думаю, понимаешь.

— Моя мать призналась. Вы, люди, уже поймали убийцу. — Мой голос срывается на слове «убийца».

— Может, поймали, а может, и нет. Но знаешь, мы нашли еще один отпечаток пальца на пистолете. Твой.

Страх пронзает меня. Я облизываю губы, заставляя себя говорить спокойно.

— Ну и что? Я постоянно стреляла из этого пистолета на стрельбище. Можете спросить у Реджи. Он меня видел.

После долгой секунды она отступает назад.

— Интересно, если бы мы проверили твои руки на наличие продуктов выстрела той ночью, мы бы что-нибудь нашли?

Я дрожу от усилия остаться на месте. Мои мысли мечутся в голове, дико стуча по черепу. Мне нужно думать. И быстро. Имею ли я право заставить ее уйти? Внезапно я пожалела, что не уделяла больше внимания обсуждению «Билля о правах» на уроках в школе. Я заставляю себя говорить уверенно, хотя меня вот-вот стошнит на ее плащ.

— Я думаю, вам пора. Моя тетя скоро будет здесь.

Детектив Хенриксен протягивает мне визитную карточку. Она доброжелательно улыбается.

— Надеюсь, ты подумаешь о нашей беседе. Разреши откланяться.

Я закрываю за ней дверь и прижимаюсь к ее поверхности. Закрываю рот руками, задыхаясь, глотая воздух, который никак не поступает. Я вижу лицо Фрэнка, его холодные мраморные глаза. Чувствую пистолет, его тяжесть в моих руках.

Я сжимаю визитку в кулаке. Но не выбрасываю ее. Не могу. Меня нельзя считать невиновной. Я виновата, и мне сошло с рук убийство, я позволила кому-то другому понести наказание. Чувство вины и стыда пронзают меня насквозь, пригвождая к полу, как одну из бабочек Жасмин к витрине.

Глава 31

Я прихожу к Арианне домой сразу после ее возвращения из школы. Она заставляет меня сидеть у острова, пока готовит. Арианна перелистывает коробку с рецептами, нацарапанными на старых карточках размером три на пять.

— Для этого есть «Пинтерест», — говорю я, дуя на свои замерзшие руки.

— Это семейные рецепты, доставшиеся мне от прабабушки. Моя абуэлита делала лучший флан. И арепас. Но моя мама? У нее так не получается. Вот, пожалуйста. — Она достает выцветшую, помятую карточку. — «Sudado de pollo». Нравится курица с рисом? О, и бананос каладос. Жареные бананы по-колумбийски. Не так экзотично, но, думаю, сойдет.

— Я даже не понимаю, что ты только что сказала. Кроме того, что это должно быть сложно. Не готовь это для меня.

— Я готовлю для себя. Эти рецепты напоминают мне о моей абуэлите. И приготовление еды меня успокаивает. Теперь я готовлю все семейные блюда. Не то чтобы мы правда ели все вместе.

— Ты ешь? Типа, настоящую еду? — спрашиваю я. Ее леггинсы выглядят мешковатыми.

— Думаю, у нас здесь уже есть все необходимое. — Арианна игнорирует меня, роясь в шкафах и холодильнике, доставая ингредиенты.

— Могу я хотя бы помочь?

Она качает головой.

— Нет, спасибо. Я люблю готовить сама. — Она нарезает лук, красный перец, свежий чеснок и помидоры. Затем наливает немного масла в большую кастрюлю и добавляет туда нарезанные овощи, соль и перец. — Теперь расскажи мне, что происходит. Кроме очевидного, я имею в виду. Что-то еще случилось.

Я бросаю на нее тяжелый взгляд.

— Ты ужасно проницательна для королевы красоты с кудрявой головой.

Арианна мрачно улыбается.

— У меня много талантов.

Я рассказываю ей о визите детектива, о том, что она сказала. Чем больше я говорю, тем больше Арианна хмурится. Она добавляет в кастрюлю розовые куриные ножки, воду, порошок кумина и что-то вроде специи «Sazòn Goya» и стоит у плиты, помешивая.

— А что с Аароном?

— Он солгал ради меня, но не знает, что было два выстрела.

— Бедный парень.

Я смотрю на свои руки, кручу кольца на пальцах. Мои мысли дико скачут в голове. Я никак не могу их упорядочить.

— Может, мне стоит ей позвонить?

— Позвонить кому?

— Детективу.

Арианна откладывает деревянную ложку и смотрит на меня.

— Ты с ума сошла?

— Может быть. Я не знаю. Может быть, это правильно.

— Сидни Шоу? Ты, размышляешь о том, как поступить правильно?

— Временами со мной случается. Я не знаю. Не хочу заставлять Аарона лгать ради меня. Мне противно заставлять тебя лгать ради меня. Я ненавижу, что моя собственная мать несет наказание вместо меня. Может быть, детектив права.

Арианна ставит пароварку и засыпает две чашки сухого белого риса.

— А может, она просто пытается тебя подловить.

Мой желудок сводит судорогой. Моя мама попадет в тюрьму. Моя мать сидит в камере, прямо сейчас, окруженная бетонными стенами. Она виновна во многих вещах, но не в этом. О чем она думает? Почему она это делает?

— Это работает.

Арианна поворачивается лицом ко мне. Прижимает руки к животу, прямо над шрамом.

— Почему ты сделала то, что сделала?

— Чтобы это прекратилось. Чтобы защитить свою семью.

— У тебя получилось? Твои братья в безопасности?

— Да, но…

Она нарезает круглый желтый картофель так сильно, что нож втыкается в деревянную разделочную доску. Арианна бросает картофель в кастрюлю и поворачивается ко мне, ее лицо выражает сосредоточенность.

— Если бы ты сейчас сидела в тюремной камере, твои братья находились бы в безопасности с твоей мамой?

Я представляю себе мальчиков, затаившихся в своих комнатах, испуганных и голодных. Представляю, как Фрэнки приходится готовить еду, убирать за мамой. Всегда ли он будет помнить, что нужно тушить ее сигареты? Сможет ли он добраться до продуктового магазина без машины? Хватит ли у него сил дотащить ее до кровати, когда она потеряет сознание на диване или на полу?

— Она едва помнит, как накормить себя, не говоря уже о них.

— Так что, может быть, этот вариант — самый лучший из возможных. Самый справедливый.

Я качаю головой, начинаю протестовать, но Арианна прерывает меня.

— Твоя мать решила взять вину на себя. Возможно, тебе стоит поговорить с ней. Чтобы понять почему, прежде чем ты сможешь это принять.

— Не знаю, смогу ли я. — Одна мысль о встрече с мамой парализует меня чувством вины и ужаса. Мои мышцы напрягаются. Темная тревога закручивается в животе.

— Все зависит от тебя. Просто помни, когда начнешь сомневаться. Не ты отправляешь ее в тюрьму, а она сама решила там оказаться.

Я позволяю ее словам проникнуть в сознание.

— Это ужасно странно с твоей стороны. Я думала, ты будешь на все лады твердить о Божьей справедливости и наказании за грехи, и, что честность — лучшая политика.

— Бог справедлив, — просто говорит Арианна. — И Божья справедливость не всегда бывает справедливостью человека. Не забывай об этом. Бог не связан рукотворными законами, судьями и понятиями о наказании.

— Что это вообще значит?

Арианна достает бананы, масло, коричневый сахар, апельсиновый сок и корицу. Она чистит и разрезает четыре банана пополам, затем вдоль, быстрыми, уверенными движениями рук. Она хмурится и закусывает нижнюю губу.

— В лучшем мире тебе не пришлось бы нажимать на курок. Кто-то послушал бы тебя и все остановил. Или твой отец не сделал бы того, что сделал в первую очередь. Мы живем в мире, где девочек насилуют, а насильник — рок-звезда, спортсмен колледжа, поэтому он получает тридцать дней тюрьмы. Это нельзя назвать справедливостью. Но все мы предстанем перед Богом за свои поступки, прежде чем все закончится. И Он воздаст по заслугам, справедливо и честно. И милосердие там, где оно должно быть оказано. Это все, что я знаю.

— Ты так уверенно говоришь.

— Да.

— Ты никогда не сомневаешься?

— В этом? Нет. — Она добавляет бананы, коричневый сахар и корицу в сковороду, постоянно помешивая. Затем наливает апельсиновый сок, и я смотрю, как бананы темнеют на сковороде. — Знаешь, — медленно говорит Арианна. — Рахаб солгала, чтобы спасти жизни шпионов, которых спрятала у себя на чердаке. Тогда израильтяне спасли ее, и она была воспета в Библии.

— Это и есть твой план? Добиться почестей на небесах, получить больше рубинов в свою корону?

Она смеется.

— Я бы хотела.

— Почему ты так говоришь? Ты самый идеальный человек из всех, кого я знаю. За вычетом Лукаса.

— Очень смешно. Ты совсем забыла депрессию, порезы и расстройство пищевого поведения? И все это под веселой христианской личиной? О, и в довершение, я проповедую любовь, но на самом деле трусиха, которая смотрит, как ее подруги издеваются над людьми, и ничего с этим не делает.

— Бывшие подруги, — напоминаю я.

— Бывшие подруги. — Уголки ее рта приподнимаются, но это скорее гримаса, чем улыбка.

Внезапно я хочу помочь Арианне, сделать что-то, чтобы облегчить боль в ее глазах.

— Ты была трусихой. Но теперь это не так. Ты решила действовать.

— Наверное, ты права.

— Я всегда права.

Арианна кладет обе руки на столешницу, слегка опираясь на нее.

— Ты в порядке? Голова не кружится?

— Пройдет. Всегда проходит.

— Разве Бог не должен спасти тебя от этого?

— О чем ты?

— Об этом. Обо всем, что с тобой не так. Разве не в этом весь смысл? Ты даешь Богу свои деньги и веру, и Он благословляет тебя и забирает твои проблемы.

Она качает головой.

— Я верю в Бога, Он любит меня, несмотря на все это. Он никогда не обещал избавить от всех проблем. Только помочь их пережить. До рая.

— Хм, звучит как не самая удачная сделка.

— Неправда. — Она делает глубокий вдох и продолжает двигаться. Выкладывает бананы на маленькие десертные тарелочки. — Мороженое растает. Мы добавим его позже.

Арианна искренне верит. Как бы она ни заблуждалась, она искренна. Я думаю, есть какая-то сила в вере во что-то большее, чем ты сам. Возможно, спасение.

Она накладывает рис в тарелку, затем добавляет курицу и картофельную смесь. Берет вилку и подталкивает ее через остров ко мне.

— Ешь.

— Ты тоже. — Все время, пока я жила у нее дома, Арианна почти ничего не ела, кроме рисовых лепешек, яичных белков, морковных палочек и диетической колы. Только когда я сидела рядом с ней, она съедала несколько маленьких кусочков какого-нибудь сложного, настоящего колумбийского блюда, которое готовила. Ее родители ничего не замечали и не говорили. Их почти не было дома.

От одного только запаха у меня сводит рот. И на вкус это блюдо такое же восхитительное, как и на запах.

— Я никогда не ела ничего вкуснее этого, — сообщаю ей с полным ртом сочной курицы, залитой соусом. — Лучше, чем у Билла, а он делает лучший грибной бургер на планете.

Арианна тоскливо улыбается. Набирает вилкой сочный рис, но не ест. Я не могу представить, как можно отказаться от еды, какую силу воли нужно иметь, чтобы отказать первобытному голоду.

— Ты хочешь умереть? — спрашиваю я ее.

— Что? Нет. Конечно, нет.

— Ты наказываешь себя, потому что считаешь недостаточно хорошей? Моришь себя голодом?

Она смотрит в свою тарелку.

— Я не знаю. Может быть. Глупо, да?

Я знаю кое-что о самонаказаниях.

— Глупо, но понятно.

— Легко думать, как это глупо, в голове. Сказать это вслух. Но не в моем сердце, глубоко внутри меня.

Я накалываю кусочек картофеля и смотрю на него.

— Ты думаешь, что если будешь достаточно наказывать себя, то сможешь расплатиться за свои грехи. Тогда чувство вины перестанет тебя мучить.

— Что-то вроде этого.

Я думаю о лестнице шрамов вдоль и поперек моих ног.

— Это не работает.

— Думаю, я тоже это знаю.

— Тут что-то другое. Что-то еще более тяжелое, чем причинение вреда собственному телу.

Она смотрит на меня, слезы блестят на ее густых ресницах.

— Что?

Я качаю головой.

— Еще не знаю.

Она просто смотрит на свою вилку. В ее лице столько грусти, усталости и потери. Сейчас трудно представить, как я могла считать ее такой идеальной, такой поверхностной и тщеславной. Здесь, сейчас, я вижу все ее сломанные участки, все выдолбленные части себя, которыми Арианна пожертвовала ради других.

Даже сейчас она жертвует частью себя ради меня. От этого становится тепло и легко внутри, как от глотка горячего яблочного сидра, растапливающего меня до самого дна, но в то же время я чувствую себя чертовски виноватой. И мне страшно за Арианну. Как и мне, ей больше нечего отдать. Я подталкиваю к ней свою тарелку.

— Пожалуйста, съешь что-нибудь.

Она режет ломтик жареного банана на крошечные кусочки. Смотрит на меня, видит, что я все еще наблюдаю за ней, затем осторожно подносит вилку ко рту. Я сижу с ней, пока она не доест весь кусок. Мы сидим бок о бок. Я слушаю ее тихое дыхание. И на какое-то время, по крайней мере, этого достаточно.

Глава 32

В моих кошмарах Фрэнк приходит за мной. Его глаза преследуют меня, проникая в мои сны. Красивые, кобальтово-синие, но абсолютно плоские и жесткие. Безжизненные. Как мрамор. Я резко просыпаюсь, втягивая воздух, обливаясь потом. Сердце колотится о грудную клетку. Сжимаю простыни в кулаки. Это всего лишь сон. Я быстро моргаю, пока образы не исчезают за веками.

В спальне темно. Свет от проезжающей машины отражается от дальней стены. Комод Фрэнки, его кровать и открытая дверь шкафа сдвигаются и принимают неясные очертания. Все окутано тенью.

Здесь никого нет. Я в безопасности. Мой отец мертв. Он больше ничего не может мне сделать. Медленно, я разжимаю пальцы на простынях. Он мертв. И все же его глаза преследуют меня — его стеклянные, безжизненные глаза. Глаза, которые не перестают смотреть на меня, даже когда я закрываю веки.

На сегодня с меня хватит сна. Я выскальзываю из кровати Аарона и бегу на кухню. Открываю холодильник и наливаю себе стакан молока. Мои руки все еще дрожат. Стул скребет по линолеуму, когда я сажусь за новый стол, который тетя Элли купила несколько дней назад.

В моем сознании проплывает лицо отца, а за ним — лицо матери. Я игнорирую Фрэнка, отгораживаюсь от его глаз. С мамой сложнее. У Сьюзан Шоу несколько лиц: одно пустое и глупое, рот безгубый, глаза закатились назад от алкоголя и таблеток, другое лицо жесткое и острое, глаза полны презрения и ревности. И последнее лицо, на котором быстро появляется улыбка, глаза яркие и веселые. Кто из них моя мать? Кто из них настоящая?

Окно над раковиной смотрит на меня, как черный глаз без век.

— Сидни?

Я поднимаю голову.

— Это ты.

Тетя Элли щелкает выключателем. Она заходит на кухню, натягивая свое шелковое сапфирово-синее кимоно на большой живот. Все в тете Элли большое — ее рост, ее обхват, ее громкий смех, ее властное присутствие. Ее бордовые волосы, обычно приглаженные в блестящий шлем до подбородка, уложены на одну сторону. Длинные ногти окрашены в блестящий сливово-фиолетовый цвет. Она носит пышные атласные рубашки со смелыми узорами и разноцветные брюки и юбки. Тетя выглядит на много лет моложе ма, хотя старше ее на пять лет.

— Трудно заснуть, дорогая?

— Что-то вроде того. — Я все еще не привыкла к присутствию тети. Она как вихрь ворвалась в мою жизнь, подняв шквал пыли и света в доме, полном тайн и тьмы. Она постоянно втягивает меня в изматывающую бурю разговоров и занятий. Это как тащиться за грузовиком.

За первые три дня своего пребывания здесь тетя Элли несколько раз водила меня за продуктами, покупая больше еды, чем могли вместить шкафы, пока на полках не появились десятки банок с супом, гроздья свежих фруктов и коробки с макаронами. Мы провели целых два дня, выбирая совершенно новый стол, новые пледы для мальчиков, комплекты простыней для всех кроватей и новый комод для меня взамен того, который сломали полицейские. Она переставила всю мебель в доме, чтобы «избавиться от этой депрессивной энергии, высасывающей радость из жизни».

Она пыталась водить меня по магазинам одежды после того, как пошарила в моем шкафу и застонала от досады. Но я поклялась, что никогда не буду носить нарядную, цветочную девчачью одежду, которую выбирала тетя Элли. Я оставлю свои мешковатые джинсы и толстовки больших размеров, спасибо большое. Тетя Элли слишком часто вздыхает и проводит рукой по глазам, когда я выхожу по утрам. «Ты должна выглядеть так, как хочешь себя чувствовать, дорогая», — говорит она. Что бы это ни означало.

До сих пор наши разговоры касались погоды, того, стоит ли ставить диван напротив окна в гостиной, какой цвет лучше всего заряжает энергией кухню, выходящую на восток, когда я смогу отправиться обратно в школу и как вернуть мальчиков. По вечерам она просматривает eBay и Etsy в поисках бижутерии для пополнения своей коллекции. Когда она не делает покупки лично или через Интернет, то разговаривает по телефону с различными сотрудниками суда и соцслужбы. Она заполнила кучу бумаг. Социальный работник пришел в дом и задал кучу вопросов. Мы просто ждем одобрения.

Иногда я замечаю, что тетя Элли смотрит на меня, поджав губы и прикрыв глаза, словно хочет сказать что-то более важное, чем сетования по поводу моего выбора одежды.

— Извини, если я тебя разбудила, — говорю ей.

— О, не беспокойся, дорогая. Я тоже не могла уснуть. Часто бывает. Ты не против компании?

— Конечно.

Тетя Элли открывает холодильник и наливает себе стакан молока. Она достает тарелку, ложку, банку арахисового масла и буханку хлеба. Несмотря на то, что тетя полностью одета, без своих обычных украшений, кажется, почти голой. Я уверена, что половина ее чемодана наверняка набита винтажными ожерельями, серьгами, браслетами и брошами. Ее серьги — это огромные свисающие обручи, инкрустированные рубинами и сапфирами, изумрудные подвески-капли с крошечными квадратиками цветного стекла или резные бирюзовые жемчужины, оправленные филигранными золотыми витками.

Она носит плетеные браслеты и браслеты толщиной с ее запястье, инкрустированные блестящими цветами павлиньего пера в виде вихрей, капель и кругов. Ей нравятся кольца, как и мне, но в ее кольцах рубины размером с мои костяшки. Это мерцающее стекло лимонного цвета или резные кубики аметиста в оправе из состаренного стерлинга, розового золота и олова. Тетя рассказала мне, что любит сочетать тонкий, замысловатый викторианский стиль с крупными и громоздкими ретроизделиями, геометрическими линиями и яркими цветами модерна. Тетя Элли серьезно относится к своим украшениям.

Она протягивает мне ложку.

— Ты ведь любишь арахисовое масло?

Я киваю, удивляясь, что она заметила, как проношу банку в спальню мальчиков.

— Я тоже люблю арахисовое масло, но мне нужно что-то к нему, иначе оно забивает горло, понимаешь? — Она садится напротив меня и намазывает арахисовое масло на два ломтика хлеба. И передает банку мне. Откусывает кусочек, делает паузу и смотрит на меня. Ее губы тонкие и бледные, без размазанной малиновой помады, которая затекает в тонкие линии вокруг рта. — Тебе приснился кошмар?

— А тебе?

Тетя Элли беззлобно смеется.

— Давно такого не было. О, время от времени может случиться, после того, как я позволю себе посмотреть одно из этих жутких криминальных шоу. Нет, мой доктор говорит, что у меня активный ум. Что бы это ни значило. Мой последний муж не спал до утра из-за моих метаний и ерзаний. Обычная бессонница, я думаю.

— О. — Я копаюсь ложкой в арахисовом масле.

Тетя Элли вздыхает, делает глоток молока. Она вытирает белые усы тыльной стороной руки.

— Наверное, у тебя есть ко мне вопросы. Похоже, сейчас самое подходящее время, раз уж мы обе не можем уснуть и ни один торговый центр не работает.

Уголок моего рта дергается.

— Так вот для чего нужен этот шопинг? Отвлечься?

— Виновна. Наверное, я просто не знала… — Она складывает руки на своей внушительной груди и смотрит в потолок. — Ох, черт. Я откладывала это так долго, как только могла. Это моя черта, скоро убедишься.

Я облизываю ложку. Тетя Элли говорит так много, что хватает на трех человек. Обычно просто сижу и слушаю, а в конце она думает, что мы уже поговорили, либо не понимая, либо не заботясь, что я не произнесла ни слова.

— Когда я видела тебя в последний раз, ты была маленькой девочкой с хвостиками. Аарон еще даже не родился. Ты выросла очень милой, несмотря на то, что одеваешься как мальчик. Я столько раз хотела вас навестить… Не могу сосчитать, сколько раз брала трубку телефона и стояла, уставившись на нее, как болванчик, думая о том, чтобы позвонить Сьюзан, но так и не делая этого. Твоя мать все усложняла. Ее всегда было нелегко любить. А потом, после Фрэнка… Ну, и вот.

— Что ты имеешь в виду?

— Он не позволял никому из семьи навещать вас, не позволял Сьюзен и вам, дети, приезжать к нам. Я думала, ты это знаешь.

— Мама сказала, что вы отреклись от нас. После того как она бросила колледж, чтобы сбежать с Фрэнком. Она говорила, что это так романтично.

— Нет. Никогда. Мы никогда не одобряли, это правда. — Тетя снова смотрит вверх, как будто видит, как история, которую собирается рассказать, прокручивается на потолке. — Сначала он был просто ее новым парнем, хотя и более красивым, и очаровательным, чем остальные. Но она не звонила нам, а потом бросила все свои занятия и заявила, что переезжает в какой-то захолустный городок, чтобы жить с ним вместе. Мы с твоей бабушкой не хотели, чтобы она бросала учебу, это единственное, что у нее было… но Сьюзан даже тогда отличалась некоторой странностью. Иногда она по несколько дней не выходила из своей комнаты в общежитии. Мама или я приносили ей еду. Иногда она звонила нам посреди ночи, болтала о чем-то, и мы с трудом ее понимали. Она начала говорить, что мы плохо к ней относимся, пытаемся причинить ей боль. Часто запирала дверь, когда я приходила к ней. А потом в один прекрасный день исчезла. Она все бросила. Даже не собрала больше чемодана. Просто ушла с ним. Мы ничего не слышали больше года. Мама вызвала полицию, но что они могли сделать? Сьюзан написала нам письмо, в котором сообщила, что вышла замуж за Фрэнка и мы ничего не можем сделать, чтобы ее остановить. Она сказала, что теперь она мать и мы не должны пытаться ее найти. И мне стыдно признаться, но мы ее послушали.

— Она иногда звонила, когда Фрэнк уезжал. Рассказывала, где живет, присылала несколько фотографий тебя и Фрэнки. Мы приглашали ее в гости раз или два, в самом начале. Я даже приезжала к ней, помнишь? Как жаль, что твоя бабушка, так и не смогла увидеть тебя. Я должна была что-то сделать. Но я не знала, что он творит. Я не знала, как сильно он ранил Сьюзан. Он просто ее забрал. Это все, что мы знали. Я жила своей жизнью, а сестра сказала, что хочет, чтобы все оставалось так как есть. Мне так жаль.

Я смотрю на тетю Элли, мою семью, мою кровь, но в то же время незнакомку.

— Помню, как кто-то держал меня за руку, синий дым, и я кружилась в солнечном свете. Это была ты?

Она улыбается, крошечная паутинка морщинок рассыпается вокруг ее глаз.

— Ты помнишь это? Я купила тебе качели для клена перед домом. Потребовалась целая вечность, чтобы установить их, а когда я вошла в дом, Сьюзен напилась до одурения. В середине дня. В доме царила напряженная обстановка. Фрэнк не хотел, чтобы я там была. Я зашла в ее комнату, а ты дергала маму за ночную рубашку, пытаясь поднять ее с постели. Ты была такой крошечной, такой искренней, что у меня сердце разрывалось. Я взяла тебя за руку и вывела из темного дома на солнечный свет. Я качала тебя на качелях не меньше часа. У меня до сих пор немеют руки при мысли об этом. Ты все смеялась и смеялась. Потом вернулся Фрэнк, и он страшно разозлился, что я занимаюсь тем, что делает тебя счастливой. Он выгнал меня прямо тогда. Сорвал качели. Не думаю, что ты когда-нибудь увидела их снова.

Я покачала головой. Я не помню качели, только кружение, тепло солнечного света, обжигающего мою кожу, голубой дым, висящий в воздухе как ленты.

— Я и кольцо тебе купила. Тебе так нравились мои. Обожала носить их по дому, хотя они такие большие, что ты едва могла удержать их на своих крошечных пальчиках.

Воспоминание проскакивает по краям моего сознания.

— То, с голубым пластмассовым цветком.

Она улыбается.

— Ты помнишь. У меня тогда не было денег, иначе я бы купила тебе что-нибудь получше. Мне просто приятно, что ты до сих пор их носишь.

Волоски на моих руках зашевелились. Я никогда не задумывалась о том, почему мне нравится постоянно носить кольца. Никогда не думала, что это может быть из-за тети, которую я едва помню.

Тетя Элли машет рукой.

— Я рада, что он не лишил тебя этой возможности. Я ему никогда не нравилась. Я пыталась заставить ее уйти от него, и он это знал. Сьюзен…она всегда смотрела только на плохих. Наш отец был пьяницей. Жестоким ублюдком. Сьюзан сбежала от него, бросившись прямо в объятия мужчины, такого же плохого, как наш отец. Я полагаю, она считала, что о ней заботятся. Она привыкла к тому, что ее контролируют. Вместо того чтобы искать что-то другое, что-то лучшее, она осталась с тем, что знала. Подозреваю это достаточно распространенная история.

Я глотаю остатки молока и смотрю на дно пустого стакана. Трудно представить маму девочкой, чуть старше меня. Ей было девятнадцать, когда она сбежала с Фрэнком, и я уже поселилась в ее животе.

— Ты тоже выбирала плохих мужчин?

Тетя Элли потирает затылок. В окне над раковиной начинает светлеть, первые намеки на утро пробиваются сквозь ночь.

— У меня были неудачные отношения, скажем так. Четыре брака. Четыре паршивых мужа. Последний занимался придорожным строительством. Его задавили, когда водитель, слишком занятый написанием СМС по телефону, не заметил знак «Стоп», который он держал, и врезался в него на скорости шестьдесят миль в час. Компенсация за смерть в результате противоправных действий стала лучшим, что он когда-либо сделал для меня. Но, отвечая на твой вопрос, нет, я не видела смысла быть с мужчиной, похожим на отца, когда всю свою жизнь мечтала сбежать. Все мои мужчины — паршивцы, лентяи, некоторые из них изменщики, но ни один из них никогда не ударил меня. — Ее взгляд скользит мимо меня к окну. — Неужели уже так поздно? Или рано, наверное.

Я думаю о своей матери, о Фрэнке, о сожалениях всей жизни. О том, что родной отец мамы — мой дед — был злобным пьяницей. Она сбежала от него прямо в объятия дьявола, красивого и обаятельного, как черт, но все равно дьявола. Поколения зависимости и проблем, уходящие корнями далеко в прошлое? По крайней мере, до моих бабушки и дедушки. Возможно, дальше. Эта мысль чертовски угнетает.

— Спасибо за разговор, дорогая, — произносит тетя Элли, хотя я почти ничего не сказала.

Глава 33

В среду днем я отправляюсь на долгую пробежку к реке. Мои легкие горят, бок ноет, а щеки щиплет от холода. Когда я захожу в дом, то слышу смех. Мое сердце скачет как бешеное. Мальчики дома.

Аарон сидит за столом, насыпая в миску хлопья. Фрэнки раскинулся на стуле, отодвинутом от стола, его голова откинута назад, глаза закрыты. На нем только джинсы. Его худые, подростковые мышцы проступают под бледной кожей. Они оба выглядят похудевшими.

Лицо Аарона расплывается в огромной ухмылке.

— Сидни! — Он сползает со своего сиденья и бежит ко мне. Я обхватываю руками его маленькое, мягкое тело и сжимаю. Его волосы пахнут чистотой, молоком и лавандой.

— Почему ты так долго? — говорит Фрэнки своим жестким голосом. Он едва открывает глаза.

Я накручиваю кольца на пальцах. Мне хочется обнять брата, но каждый его дюйм излучает флюиды «не трогай меня».

— Я тоже рада тебя видеть. Оденься, Фрэнки. На улице холодно.

— Плевать.

— У нас будет завтрак на полдник! — довольно восклицает Аарон. — Тетя Элли так сказала!

— Где тетя Элли?

— В душе. Она сказала, что собирается взять нас с собой в магазин за новыми нарядами!

— Почему это меня не удивляет?

— Ты хочешь «Чекс и Чиз»? Я могу сделать их сам, — гордо говорит Аарон. «Чекс и Чиз»— это любимый завтрак и перекус Аарона: кусочек расплавленного сыра чеддер на кукурузных чипсах. Вам даже не нужно молоко.

— Я приготовлю себе что-нибудь. Спасибо.

Достаю из шкафа миску и готовлю себе свой любимый завтрак: полпачки творога, высыпаю в миску с хлопьями, поливаю медом и разминаю вилкой.

Я смотрю в окно над раковиной. Тонкая пленка снега покрывает ветви деревьев, хрустящую коричневую траву.

— Аарон, сделай мне «Чекс и Чиз», — просит Фрэнки.

— Ты можешь сам приготовить себе еду, Фрэнки. — Но Аарон уже наклоняется, чтобы открыть шкаф с крупами. Я вздыхаю. — Не надо, Аарон. Он издевается над тобой. Фрэнки может сам о себе позаботиться.

— Конечно, могу. Я сам одеваюсь и все такое.

— Едва ли, — отзываюсь я. Аарон садится обратно за стол, и я выдвигаю стул рядом с ним. — Расскажи мне все, что случилось. Где вы были?

Аарон бросает взгляд на Фрэнки. По его лицу проходит тень.

— В большом доме со множеством других мальчиков.

— Они были добры к тебе?

Аарон слегка качает головой.

Фрэнки фыркает.

— А ты как думаешь?

Я поворачиваюсь к Фрэнки.

— Ты его защитил?

— С чего бы мне это делать?

— Потому что он твой брат, идиот. — Мой голос повышается. — Это твоя работа.

Глаза Фрэнки распахиваются.

— Пошла ты, Сид-ней! Тебя там даже не было. Ты осталась дома и ничего не делала. Никто тебя не утаскивал!

Я игнорирую его и поворачиваюсь к Аарону. Адреналин, смешанный с тревогой, бурлит в моих венах. Я боюсь, что он может сказать, но должна знать.

— Тебя кто-нибудь обидел? По-настоящему обижал? Кто-то бил тебя? Ты должен мне рассказать. Прямо сейчас.

Глаза Аарона огромные и слезящиеся, лицо бледное.

— Нет-нет-нет, — заикается он.

Я сажусь на свое место, перевожу дыхание.

— Кто умер и сделал тебя боссом? — Глаза Фрэнки темнеют. Он вздрагивает от собственных слов.

Аарон всхлипывает.

— Не будь плаксой, — бросаю я автоматически. Чувство вины захлестывает меня. Это не то, кто я есть. Я не Фрэнк. Я не буду им. Я лучше умру, чем снова причиню им боль. Я хватаю Аарона за руку. — Прости меня. Я не то имела в виду. Хорошо?

Он кивает, ему удается слабо улыбнуться.

Тетя Элли вбегает на кухню, одетая в белую крестьянскую рубашку с вышивкой и атласные леггинсы. На ней огромные серьги-багеты с бриллиантовыми инкрустациями на каждой, веревочки из розового жемчуга на шее и кольца с янтарными драгоценными камнями размером с пятак.

— Поторопитесь, мальчики! Нам нужно сделать покупки! — Она упирается руками в бедра и осматривает столы. — Я все время забываю купить кофеварку. Не знаю, как мне удалось прожить так долго без ежедневной дозы кофеина. Давайте добавим ее в список.

— У нас есть горячий шоколад, — говорит Аарон.

Тетя Элли улыбается ему, толстый слой тонального крема сморщивается вокруг ее глаз и рта. Ее щеки и губы покраснели от яблочного цвета.

— Недостаточно кофеина, мой дорогой. В эти дни мне кажется, что его нужно вводить прямо в вену. Ты идешь с нами, Сидни?

Я точно буду вводить что-то в свои вены, если мне придется выдержать еще один поход по магазинам.

— Слишком много домашней работы. Я хочу наверстать все, что пропустила.

Тетя Элли кивает.

— Нам нужно найти ковер. Может быть, в серо-голубую полоску, а может белого цвета. Пока не знаю. Энергия в этой спальне все еще не та. Мы должны сделать так, чтобы она выглядела, как мы хотим, чтобы она ощущалась, верно, мальчики?

Мои младшие братья просто смотрят на нее, как будто тетя говорит на незнакомом языке.

Но тетя Элли, кажется, ничего не замечает.

— А после, Аарон, мой дорогой, я подумала, мы можем купить кое-что в «Хобби Лобби», чтобы ты мог сделать что-то особенно замечательное для своей мамы в подарок на Рождество.

— Например?

Тетя Элли машет рукой.

— О, все как обычно. Резиновые формы, штампы, наклейки. Пряжа.

— Цветная фольга? — спрашивает он, его голос так полон надежды, что у меня защемило сердце.

— Все, что пожелает твоя душа, милый.

— По-моему, звучит по-гейски, — бормочет Фрэнки в свою миску с хлопьями.

Мышцы на лице Аарона сокращаются.

— Это не так!

— Конечно, нет. Коллаж из смешанных материалов — это уважаемый вид искусства. У нашего дорогого Аарона есть талант, чтобы стать настоящим художником, правда, Сидни?

— Да, есть, — говорю я, стиснув зубы. — И никогда больше не называй своего брата этим словом, Фрэнки. Ты слышишь меня?

Фрэнки хмурится. Аарон сияет от внимания.

— Я сделаю самый лучший коллаж на свете. Не могу дождаться, когда подарю его маме!

Он смотрит на меня. Его глаза хранят темное и жуткое знание, которое мне не нравится. Я первой разрываю зрительный контакт. Что он помнит? Что сказал полиции? Подозревает ли он меня? Знает ли он? Мне нужно поговорить с ним наедине. Как можно скорее.

— Ты уверена, что не можешь пойти с нами, Сидни? — спрашивает тетя Элли.

— Нет, спасибо. Как я уже сказала, домашняя работа. И мне нужно принять душ.

— Ты воняешь как грязные носки, Сид-ней.

Я закатываю глаза.

— Просто иди оденься, чтобы тетя Элли могла отвести тебя за покупками. Это очень увлекательно.

Я выбрасываю недоеденные хлопья в мусорное ведро и споласкиваю миску. Мои мышцы напряжены, но я заставляю себя расслабиться. Не так я хотела, чтобы прошел наш первый день снова вместе. В этот раз все будет по-другому. Все должно измениться. Я должна стать лучше. Я должна быть лучше.

Я лишила братьев обоих родителей.

Я их должник.

Этой ночью я укладываю Аарона в постель в его новом пледе из «Звездных войн». Приношу ему Кролика Рэтти. Он прижимает плюшевого зверька к груди и целует его мягкую голову.

— Я скучал по тебе больше всего на свете, — шепчет Аарон ему на ухо.

— Аарон, мне нужно с тобой поговорить. — Я провожу пальцами по его волосам. — Что ты сказал полиции? Когда они задавали тебе вопросы?

Его глаза огромны в свете лампы. Он выглядит таким мальчишкой.

— Я сказал им то, что ты велела. Тебя там не было.

Мое тело расслабляется. Я выдыхаю.

— Ты больше ничего не говорил? Никому?

Он качает головой.

— Сидни?

— Что?

— Почему я должен был соврать?

— Потому что. Ты помогал сохранить нас в безопасности. И вместе. Поэтому я все еще могу присматривать за тобой. Ясно?

— Да.

Его простое, детское доверие почти разбивает мое сердце. Я наклоняюсь ближе и целую его лоб. Его веки начинают смыкаться. Он устал. Наверное, Аарон не чувствовал себя в безопасности в своей постели с тех пор, как его забрали. Но теперь ему ничего не угрожает. Он в безопасности со мной.

— Спокойной ночи, малыш.

Позже я отправляю ему послание. Я рисую Кролика Рэтти огромным. Он сжимает Аарона, Фрэнки и меня в огромном медвежьем объятии, сжимает нас так сильно, что воздух выходит у нас изо рта, а на щеках появляются ярко-красные круги. «Уф!» — говорит фигурка Аарона, но он улыбается. Я сворачиваю бумажку в треугольник и кладу ее в наше место для сообщений.

Теперь, когда мальчики дома, я больше не могу спать в их комнате. Я возвращаюсь в свою спальню и смотрю на кровать. Все плохое случилось там. Темные воспоминания сгущаются в моем сознании. Я вытряхиваю их из головы. Я больше не буду спать в этой кровати ни одной ночи.

Я открываю дверцы своего шкафа. Вытаскиваю в комнату старый спальный мешок и две картонные коробки со старой одеждой. Расстилаю спальный мешок, затаскиваю туда одеяло и подушку и сворачиваюсь калачиком на полу шкафа. Смотрю на ряды мешковатых футболок и толстовок. Единственное платье, которое у меня есть, трепещет над коленями, как крылья белого мотылька. Здесь пахнет затхлостью. Пыль щекочет мне нос. Но здесь безопаснее, чем снаружи.

Заснуть долго не удается. Кошмары преследуют мои сны. Мои мать и отец, запертые в яме, смотрят на меня обвиняющими глазами. Они оба в крови. «Ты сделала это с нами!» — кричит мать, снова и снова. Пытаюсь убежать, но каждый раз земля рушится подо мной, и я скатываюсь в яму к ним. Ужас охватывает меня, и я просыпаюсь, дрожа и обливаясь потом.

Остаток ночи я не сплю.

Глава 34

На следующий день я иду в школу. Коридор забит учениками, все смеются, хохочут и кричат. Скоро День благодарения, и народ буйный. Но передо мной открывается путь, как расступившееся Красное море. Народ затихает, смотрит, их глаза, как лазеры, сверлят меня. Я поднимаю подбородок, смотрю прямо перед собой и прохожу сквозь толпу.

— Сожалею о твоей семье, — пробормотали несколько человек. Я не останавливаюсь, чтобы их поприветствовать. Никто не обзывает меня. Никто не шепчет оскорблений. Они смотрят на меня, как на раненого оленя, который только что появился среди них. Они не знают, что делать и как себя вести, словно я сделана из стекла и разобьюсь, если они попытаются дотронуться до меня.

Я одновременно ненавижу это и чувствую огромное облегчение. Они оставляют меня в покое. Гнетущее презрение и насмешки, которые преследовали меня годами, рассеялись. Я снова могу дышать.

На классической литературе весь класс уже в сборе. Мисс Пьер пишет красным маркером на доске заметки о темах «Алой буквы», повернувшись спиной. Все выгибают шеи и шепчутся, когда я вхожу. Мне все равно. Я достаю книгу и смотрю на нее, пока строчки текста не расплываются.

— Привет, — говорит Илай. — Как дела? Ты в порядке?

Я его игнорирую. Мне не хочется жалостливого внимания со стороны людей, которые не удосужились поговорить со мной за четыре года. Знакомое жесткое, острое чувство поднимается во мне.

Лукас садится рядом со мной. Я чувствую, как он смотрит на меня, и его присутствие гораздо труднее игнорировать. Моя кожа зудит. В подмышках выступили капельки пота. Наконец, я захлопываю книгу.

— На что, черт возьми, ты смотришь?

Он качает головой.

— Я очень рад, что ты вернулась.

— Я здесь. Большое спасибо.

— Пойдем бегать со мной. После школы.

Я вспоминаю его губы на своих, ощущение прикосновения. Мои щеки покраснели. Я также помню, как толкнула его и убежала, как какая-то ненормальная психопатка.

— И почему я должна это делать?

Его глаза смотрят по-доброму.

— Потому что это помогает. Когда вся твоя жизнь — отстойные камни, это помогает.

Он прав. Я хочу бегать. Я хочу бить ногами по асфальту, бить воздух кулаками, бежать, пока все не сотрется, кроме дороги впереди меня, хочу жжения в легких.

— С возвращением, класс. — Мисс Пьер заметила меня и слегка замешкалась. — Приветствую тебя, Сидни. Мы рады, что ты вернулась. Нам очень жаль, что ты через это проходишь. Но мы счастливы, что ты здесь. Пожалуйста, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Я еще больше сползаю на своем сиденье.

Лукас передает мне одну из своих записок.

«Я очень хочу тебя увидеть. Ты побежишь со мной? Пожалуйста, обведи «да» или «нет».

Не могу поверить, Лукас все еще хочет говорить со мной и это после того, как я с ним обошлась. Я долго смотрю на записку. Я другая. Я буду другой.

Я обвожу кружком «да». Когда я протягиваю ему бумагу, его пальцы касаются моих. Между нами проскакивает электрический разряд.

— Извини, хотя нет, — говорит он с кривой ухмылкой.

— Я даже не знала, что ты придешь, — шепчет Арианна, когда я опускаюсь на свое место на уроке государственного управления. — В твоем телефоне есть функция отправки СМС, ты же знаешь.

Я пожимаю плечами.

— Сюрприз. Я здесь.

— Я бы проводила тебя на занятия.

— Я не нуждаюсь в сопровождении, спасибо большое.

— Ты в порядке?

— Я в порядке.

— Ты уверена? Тебе кто-нибудь что-нибудь сказал?

Она слишком настойчива, и я снова начинаю нервничать. Слишком много, слишком быстро.

— Я же сказала, что в порядке!

— Дамы, у вас какие-то проблемы? — ворчливо спрашивает мистер Кросс.

— Нет, сэр, — отвечает Арианна. Она снова поворачивается ко мне. — Я рада, что ты здесь, — шепчет она, как только мистер Кросс отворачивается.

Я достаю пакет с Reese's Pieces, который взяла в автомате в кафетерии, и кладу горсть на ее стол. Она смотрит на них так, будто от конфет у нее рак может случиться рак.

— Ты ешь их по одной, — советую я. — Они вкусные, правда. Думаю, в них даже есть витамины.

Она кривится, но я заставляю ее съесть десять штук. Арианна помогает мне разобраться с вопросами к главе о федеральной судебной системе, которую я пропустила.

На половине урока входит школьный секретарь. Она осматривает класс, пока ее взгляд не останавливается на мне.

— Мисс Шоу, доктор Янг хочет видеть вас в своем кабинете. — Ее сиплый шепот достаточно громкий, чтобы его услышал весь класс.

Арианна закатывает глаза. Мы обмениваемся ухмылками, как старые друзья знакомой шутке. Нам комфортно. Это хорошо.

Я собираю свои вещи и направляюсь в кабинет доктора Янга. Он захочет, чтобы я поговорила о своих чувствах. Не думаю, что смогу говорить о них, даже если захочу. Я понятия не имею, что чувствую. Они меняются день ото дня, минута за минутой. Мне кажется, я должна быть счастлива, испытывать облегчение, и я так и делаю, но в то же время полна ярости, вины и стыда. Иногда я онемеваю, иногда мне так тоскливо, что перехватывает дыхание. Я настраиваю себя, прежде чем войти в кабинет, проверяю, на месте ли моя броня.

Сажусь в то же синее кресло, что и всегда. Доктор Янг, как обычно, за своим столом. Он одет в горохово-зеленый костюм, который выглядит как возвращение из восьмидесятых.

— Доброе утро, Сидни.

— Надеюсь, вы не впали в траур по мне. Я вынуждена это сказать. Вы не очень хорошо выглядите, док.

— Мы здесь, чтобы поговорить о тебе, Сидни. Рад тебя видеть. Я скучал по тебе.

— Я очень сомневаюсь. Reese's? — Я протягиваю горсть полурастаявших конфет.

— Нет, спасибо. Как дела?

Ненавижу отвечать на этот ужасный вопрос снова и снова.

— Я в полном порядке.

Он хмурится на меня.

— Сидни. Твоя мать убила твоего отца. Огромная бомба только что взорвалась в середине твоей жизни.

Я поморщилась.

— Да, я в курсе.

— Что ты чувствуешь?

Чувствую себя виноватой, но никак не могу сказать ему об этом.

— Как будто кто-то должен устроить вечеринку. Желательно с маленькими фруктовыми напитками или пуншем с шипучкой.

Он просто поднимает на меня брови.

— Неправильный ответ? Я подавлена. Я едва могу встать с постели утром. Он обещал полететь со мной в Белиз и купить «Мерседес» на выпускной. И что мне теперь делать?

Доктор Янг сжимает пальцы под челюстью.

— Сидни, ты можешь сказать мне, как ты себя чувствуешь на самом деле?

Жаль, что нет окна, в которое можно посмотреть. Нет ничего, кроме этого ужасного кресла и доктора Янга, который смотрит на меня своим тревожным, пронизывающим взглядом. Я думаю, что тетя Элли сказала мне вчера после того, как поговорила по телефону с адвокатом защиты. Дело ма ожидает отчета о предварительном следствии, на основании которого судья определит ей наказание. Адвокат защиты и прокурор уже согласовали обвинение — убийство второй степени. Ма отказалась сказать хоть одно плохое слово о Фрэнке, хотя факт постоянного домашнего насилия мог бы уменьшить ее тюремный срок. Даже если бы она согласилась, это трудно доказать. Фрэнк никогда не ломал кости. Ужас и унижение были его любимым оружием, раны, которые не оставляли видимых шрамов. Я делаю глубокий вдох.

— Я счастлива, что его больше нет, ясно?

— Расскажи мне об этом.

— Он пьяница. И жестокий. Он был паршивым отцом.

— Некоторые люди испытали бы шок от таких заявлений, — осторожно говорит доктор Янг.

— Люди думают, что просто потому, что двадцать лет назад он имел цепкие пальцы и мог бегать как черт, это делает его хорошим парнем. Героем. Или, возможно, они знают только то, что хотят знать, видят только то, что хотят видеть.

— Что ты при этом чувствуешь?

Я сжимаю и разжимаю пальцы на коленях.

— А вы как думаете?

— Скажи, может, какая-то часть тебя жалеет, что его больше нет? Может, ты скучаешь по нему?

— Он мертв, так что это спорный вопрос, верно? — Правда, которую я не хочу говорить, не могу говорить, заключается в том, что в каком-то ужасном, извращенном смысле я скучаю. До того как четыре года назад все полетело к чертям, было несколько хороших воспоминаний, спрятанных в темноте как жемчужины. Мое предательское сердце болит по отцу, который научил меня играть в покер. Когда мне было шесть лет, он объяснил все ругательные слова и смеялся, когда я повторяла их своим девчачьим шепелявым голосом. Он рассказывал забавные истории и приносил сумасшедшие подарки, когда возвращался из поездок. Он водил меня на стрельбище и учил стрелять с девяти лет. Он хвастался перед своими приятелями, какая я умная и красивая, в то время как я была всего лишь неуклюжим, неловким ребенком. И рядом с ним я чувствовала себя на десять футов выше.

Но все это было раньше. До того как у меня появилась грудь и бедра, и он увидел то, чем хотел владеть, что хотел использовать. До того как он стал дикарем. Если я позволяю себе думать об этом, мое сердце превращается в черную дыру, засасывающую меня в небытие, из которого, я знаю, мне никогда не выбраться.

— Нет. Я не скучаю по нему.

Доктор Янг продолжает засыпать меня вопросами до самого звонка, пытаясь вывести на откровенность, но я не поддаюсь. Я не могу.

— Я здесь, чтобы помочь, правда, — напоминает он, когда я встаю с синего кресла.

После школы я не встречаюсь с Лукасом на пробежке. Я чувствую, как вырезанное сердце-бабочка, которое он сделал для меня, подпрыгивает на дне моего рюкзака, пульсируя обвинением. Но я не могу. Все темное внутри меня кричит в моей голове. Лукас слишком хорош, слишком ярок, чтобы заглядываться на него.

А я все еще трусиха.

Глава 35

— И снова здравствуйте, мисс Шоу, — ласково говорит детектив Хенриксен, когда я открываю входную дверь. Порывы ветра кружатся вокруг ее плаща. В одной руке она сжимает стаканчик кофе, в другой — блокнот на спирали.

— Что вам нужно? — страх пробирает меня до костей. Аарон в гостиной с тетей Элли, раскрашивает керамическое рождественское украшение, которое они вчера вылепили и запекли в духовке. На каникулах в День благодарения тетя Элли и мальчики принесли домой огромную рождественскую елку. Мы повесили на нее какие-то жалкие огоньки, и с тех пор тетя Элли и Аарон украшают ее самодельными украшениями. Фрэнки не интересуют ни снежинки из бумаги, ни конфеты из трубочек. Он в своей комнате, играет в Grand Theft Auto.

Последние два часа я сижу рядом с Аароном и тетей Элли со своим блокнотом для рисования, заштриховывая черно-белые полосы бабочки угольными палочками. Кончики моих пальцев испачканы и почернели.

— Можно войти?

— Если вы спрашиваете, значит, ответ отрицательный. — Холодный воздух бьет меня как пощечина, но я скорее замерзну до смерти в нижнем белье, чем снова ее впущу. На этот раз я знаю свои права.

Арианна нагуглила их и прочитала целый список вслух, в то время как мы ждали, пока сварится паста лингвини карбонара с цветной капустой и панчеттой, которую она приготовила нам на прошлой неделе.

Улыбка детектива Хенриксен померкла.

— Пусть будет по-твоему.

Я складываю руки на груди.

— Чего вы хотите?

— Хотела проверить как ты, подумала ли о моем предложении.

— Забавно. Я не припоминаю никакого предложения.

Ее русые волосы убраны назад в такой тугой пучок, что кожа на лбу натянулась.

— Думаю, ты помнишь. Еще не поздно, знаешь ли, признаться. Самое главное в самосуде, о котором не рассказывают в фильмах, это съедающее тебя чувство вины.

— Знаете по собственному опыту?

— Подумай о своей маме. Подумай о ребенке.

Я быстро моргаю, пытаясь сдержать эмоции. Я не могу ничего ей показать. Я не могу показать ей свою слабость.

— Может быть я как раз и думаю о них.

— Если он причинял тебе боль, я могу помочь. Могу сделать так, чтобы тебе стало легче.

Но на этот раз меня не обмануть. Я вижу вспышку в ее глазах, тот самый хищный блеск, который появлялся у Фрэнка, когда он играл с тобой. Когда ты уже попалась в ловушку, которую даже не заметила. Ей все равно, что случится с мамой, мальчиками или со мной. Какое бы чувство вины я ни испытывала, какой бы выбор мне ни пришлось сделать, не признаюсь ей в этом. Она не сочувствует мне. Я вижу это. Она хочет раскрыть дело, которое все остальные считали законченным. Она хочет славы, выиграть игру.

— Я пас.

Она меняет тактику.

— Мне нужно еще раз поговорить с твоим братом. Проверить его историю. Уточнить несоответствия.

Детектив Хенриксен делает шаг вперед, но я блокирую ее своим телом. Я знаю, что сказать на этот раз. Арианна помогла мне подготовиться на случай, если детектив вернется.

— Ваш босс знает, что вы здесь, наносите незапланированные визиты на дом? Пристаете к скорбящим свидетелям? А как насчет вашего партнера? Где он? Может, мне стоит позвонить в участок? Просто, чтобы убедиться, что всё в порядке и всё такое. Ну вы понимаете.

Она нахмурилась и встала прямо передо мной.

— Я детектив. Пропусти меня.

Как и в прошлый раз, я не отрываю от нее взгляда. На улице холодно, но моя кровь горячая и пылает.

— Если у вас нет ордера, засунутого в лифчик, можете идти в задницу. Детектив.

Ее лицо застывает. Но я вижу перемену в ее глазах. Она блефовала и только что проиграла. Никто больше ничего не подозревает. Только она. Если я не впущу ее, она ни черта не сможет с этим поделать.

— Ты только что упустила свой последний шанс.

Бешеный стук моего сердца эхом отдается в ушах.

— Нет, это вы упустили.

Она долго смотрит на меня, потом поворачивается и топает вниз по ступенькам крыльца. Полотнища ее плаща развеваются на ветру.

— Не приходите сюда больше, иначе я подам на вас заявление о преследовании. Кроме того, вы опоздали. Завтра у мамы слушание приговора.

Она поворачивается и смотрит на меня, ее рот кривится в жесткой улыбке.

— Разве адвокат твоей матери не звонил? Нет? Ох, уж эти государственные защитники. У твоей мамы начались роды. Вынесение приговора отложили до понедельника. Она родила сегодня утром.

Я захлопываю дверь и опускаюсь на пол, мои ноги превратились в спагетти. Слишком много эмоций воюют в моей голове. Страх, вина и стыд захватывают меня и не отпускают. И хотя детектив Хенриксен ничего не может с этим поделать, она все равно права. Я виновна. Грешна. Что я здесь делаю? Я прячусь и лгу, как преступник, как трус. Я заслуживаю того, чтобы меня поймали. Я должна сидеть в этой камере, а не мама. Мама должна лежать на больничной койке, держа на руках мою младшую сестренку.

Я пытаюсь представить, как она может выглядеть, но не могу.

Моя сестра.

Из гостиной доносится крик.

Я вбегаю и вижу, что тетя Элли склонилась над кофейным столиком, держась за щеку. Аарон сидит на диване и плачет. Фрэнки стоит, вызывающе скрестив руки на груди.

— Что случилось?

Тетя Элли выпрямляется, ее глаза расширены.

— Он меня ударил!

Руки Фрэнки сжаты в кулаки.

— Она пыталась отобрать у меня «Плейстейшн». Просто так! Папа купил ее для меня, а не для тебя!

Тетя Элли качает головой, ее старинные серьги-канделябры звенят у шеи.

— Эта отвратительная игра запрещена в этом доме. Бандиты стреляют в людей на улицах, убивают женщин? Это грязь. Я этого не потерплю.

— Это не твой дом! Не ты устанавливаешь правила!

— Конечно, устанавливаю, пока я здесь…

— Тогда проваливай! — кричит Фрэнки.

Аарон плачет сильнее.

Фрэнки все портит. Он прогонит тетю, и что тогда? Государство заберет мальчиков, а я потерплю полное фиаско.

— Фрэнки! Прекрати!

— Ты наказан на месяц! — Тетя Элли дрожит, ее голос повышается до октав, от которых закладывает уши. — Никакого телефона, никаких видеоигр, никаких друзей. Ты слышишь меня, молодой человек? Эта игра отправляется в мусорное ведро.

— Иди к черту! — кричит он.

— Я все сказала! А тебе нужно вымыть свой грязный рот с мылом, молодой человек.

Я должна что-то сделать, прямо сейчас. Прежде чем она успевает до него дотянуться, я делаю шаг перед ней. Хватаю Фрэнки за узкие плечи и сильно его трясу.

— Прекрати! Просто остановись!

— Оставь меня в покое!

Его тело напрягается, а рука взлетает вверх, и он собирается ударить и меня. Гнев разгорается быстро и горячо. Я хватаю его за руку и сильно ее выкручиваю. Он вскрикивает от боли и бьет меня свободной рукой.

— Прекрати!

Тетя Элли топает в спальню моих родителей и захлопывает дверь.

— Она не может этого сделать! — кричит Фрэнки. — Я ее ненавижу!

— Просто остановись! Она нам нужна.

— Нам никто не нужен!

— Да, нужна. Мы должны ее слушать, иначе она уйдет, и ты вернешься в приемную семью. Ты этого хочешь?

Его лицо кривится.

— Нет.

— Тогда остановись! Перестань вести себя как…

— Как папа? — огрызается он, в его глазах мелькают слезы. — Почему не как ты?

Он отпихивает меня и убегает в свою комнату, хлопнув дверью.

Я стою там, уперев руки в бока. Мерзкое чувство закрадывается в душу. Он прав. Мы оба похожи на Фрэнка. Фрэнк мертв, но он не исчез, не окончательно. У нас с Фрэнки внутри живет его монстр. Мы оба становимся жесткими, яростными от гнева.

Аарон всхлипывает.

— Сидни!

Но я не могу пойти к нему. Я убегаю в свою комнату. Я презираю эту комнату, но с возвращением мальчиков мне больше некуда деваться. Неважно, сколько раз тетя Элли передвигала мебель. Это по-прежнему и мое убежище, и моя тюрьма.

Облокотившись на стол, я смотрю на свои руки, на черные угольки под ногтями. Руки, которые так легко прибегают к насилию. Я не могу быть им. Я не стану им.

Боль ревет в моей голове, знакомое жгучее желание поднимается внутри меня. Мне нужно порезаться. Я переложил бритву из рюкзака под матрас. Я нахожу пакет и вытаскиваю его, опускаю бритву в руку. На ходу стягиваю с себя спортивные штаны.

Смотрю на свои ноги.

Я резала лодыжки несколько раз, пытаясь добиться холодного спокойствия, сладкой разрядки, и каждый раз терпела неудачу. Для этого мне нужно только спустить носки. Я принимала душ почти каждый день, но не брилась. Не прикасался к ногам. За последние недели я одевалась и раздевалась сотни раз. Но всегда в темноте, всегда не глядя.

Я не хотела видеть, что сделала с собой в тот день на обочине дороги, в тени старого сарая. Я провела пальцами по толстым красным струпьям. Я порезала свои ноги от лодыжек до коленных чашечек. Десятки раз. Порезы выглядят страшно. Тогда я действовала грубо и свирепо. Я нажимаю на один из порезов и морщусь.

Бритва выскальзывает из моих пальцев. Я не могу продолжать это делать. Я не хочу этого делать.

Я ненавижу то, что внутри меня.

Но не знаю, как это вытащить.

Глава 36

Наконец звонит социальный работник. Лицо тети Элли становится серым, пока она говорит. От волнения она кусает губы, съедая свою помаду цвета апельсинового мармелада. Мама родила пять дней назад. Ребенок родился на шесть недель раньше срока. Беременность протекала с высоким риском, поэтому ее привезли рожать в местную больницу. Есть проблемы.

Когда тетя Элли заканчивает разговор, то качает головой.

— Сьюзан пила?

Я сижу за столом, уставившись вглубь банки с арахисовым маслом. В горле у меня пересохло и першит. Медленно, я киваю.

— И ты ее не остановила? — Ее голос звучит резко, придушенно.

Лезвие вины вонзается мне между ребер.

— Я пыталась. Она либо настаивала, что выпила только один стакан, либо вообще отрицала, что у нее что-то есть. Она держала заначку. И всегда находила еще, даже когда я пыталась выбросить.

— Как она могла пить, нося ребенка?

Я закручиваю крышку на банке. Внезапно мне совсем не хочется есть.

— Я не знаю.

Тетя Элли проводит рукой по глазам.

— Я понятия не имела, как ей было плохо. Даже не представляла. Мне жаль, Сидни. Ты права. Ты не виновата в ее пьянстве. Это только ее вина. Я просто не понимала… Это просто слишком.

— Слишком что?

Она смотрит в потолок, словно какая-то высшая сила собирается послать ей стойкость, необходимую, чтобы пройти через это, чтобы выдержать нас. Она перебирает пальцами свое ожерелье из черепахового панциря.

— Прости, милая. Мне просто… мне нужно немного времени. — Она возвращается в спальню ма и закрывает дверь.

Так что этот вопрос решать тоже мне. После того как договорилась о встрече с социальным работником, я звоню Арианне, чтобы она поехала со мной в больницу. Я ничего не говорю мальчикам. Им пока не нужно знать. Арианна уговаривает меня позвонить Лукасу.

Я думаю о том, как я его бросила. Снова.

— Он не захочет. Я уверена, он поставил на мне крест.

— Ты не слишком высокого о нем мнения, Сидни. Позови его.

Конечно, я не буду, и Арианна это знает. Она пишет мне сообщение пять минут спустя. Она сама позвонила Лукасу. Он едет с нами.

Я смотрю на мрачные деревья, тянущиеся к серому, низко нависшему небу скрюченными ветвями. За окном машины проплывают угрюмые здания, занесенные снегом. Мои руки так крепко сжаты на коленях, что края колец впиваются в кожу.

Лукас сидит рядом со мной. Он легко болтает с Арианной. И не пытается дотронуться до меня. Он не спрашивает меня, почему я его бросила, почему оставила ждать у забора, пока с неба падал снег. Его присутствие подобно стене статического электричества, потрескивающего на моей коже.

В больнице мы регистрируемся у медсестры в родильном отделении. Стойка задрапирована мерцающими рождественскими гирляндами. Я хочу раздавить каждую лампочку голыми руками. В ожидании мы стоим у стены и слушаем, как медсестры снуют туда-сюда по палатам и плачут дети. В больнице стоит резкий запах антисептика. Я оцепенела, как будто только что попала в автокатастрофу или вот-вот попаду.

К нам подходит невысокая женщина с гладкой коричневой кожей. Она одета в брючный костюм в полоску и блестящие красные туфли на каблуках.

— Я Микаэла Дэвис. Пожалуйста, следуйте за мной.

Бусины на концах ее косичек звенят, при ходьбе. Она ведет нас в небольшую комнату со стенами цвета розы и стульями цвета фуксии. Из динамика на столе играет «God Rest Ye Merry Gentlemen».

Микаэла Дэвис садится за стол, достает из портфеля папку из манилы и некоторое время смотрит на нее.

— Мне жаль, что приходится говорить тебе об этом, но у твоей сестры ФАС, фетальный алкогольный синдром.

Стальная полоса сжимает мой желудок. Перед глазами мелькают образы деформированных конечностей и других уродств.

— Потому что моя мать пила.

— Да.

— Насколько все плохо? — спрашивает Арианна.

Социальный работник опускает взгляд на все еще не открытую папку.

— Она весит чуть меньше пяти килограммов, хотя была доношенной. У нее классические признаки: дефицит роста, веса и окружности головы, аномалии лица, тремор. Скорее всего, она умственно отсталая. У половины жертв ФАС IQ ниже семидесяти.

Мне трудно дышать, не могу вспомнить, как втягивать воздух. Арианна берет меня за руку. С другой стороны плечо Лукаса прижимается к моему, поддерживая меня.

— Что… что с ней будет?

— У нас здесь есть несколько очень хороших программ. За ней могут ухаживать в Детском ресурсном центре, куда ее переведут после выписки из больницы. У нас также есть несколько патронажных семей, которые обучены работе с детьми с ФАС. Кроме того, уже есть несколько потенциальных приемных семей.

Я никогда не думала, что будет потом. Куда на самом деле отправится ребенок — моя сестра.

— Так значит, она не вернется домой?

— Твоя мать попросила лишить ее родительских прав.

Я чувствую себя так, будто меня ударили.

— Могу я ее увидеть?

— Конечно. Но я должна подготовить тебя к тому, чего следует ожидать. Деформации ее лица, характеризующиеся гипоплазией, недоразвитием лицевых костей, будут становиться все более заметными с возрастом. У нее будет заметен птоз, опущение век, тонкая верхняя губа и короткий нос. Младенцы с ФАС легко возбудимы. Они не любят, когда их держат на руках, или не хотят смотреть в глаза. У них может быть тремор. — Микаэла Дэвис говорит так, будто читает из учебника.

— К черту все это, — перебиваю я. — Просто дайте мне ее увидеть.

— Конечно. Пожалуйста, идем со мной. — Мы следуем за ней по длинному узкому коридору в детскую. Несколько младенцев лежат, спеленатые, в своих инкубаторах, их пушистые головки едва видны. Это счастливчики, те, кто родился у хороших матерей.

— Вот. — Микаэла Дэвис останавливается у инкубатора в самом конце. Лукас берет меня за руку, и мы смотрим на младенца, который выглядит почти нормальным. Тело ребенка крошечное, голова маленькая и вытянутая. Я вижу приземистый нос, о котором говорила социальный работник, тонкую верхнюю губу.

И хотя она выглядит как обычный ребенок, у нее серьезно повреждены внутренности, крошечный мозг выварен в алкоголе. Это видно по ее стеклянным, расфокусированным глазам. Кислота бурлит в моем желудке. Я чувствую ее вкус на языке.

— Ты в порядке? — спрашивает меня Арианна.

— Конечно. Просто офигенно. — Я в шоке. У меня разбито сердце. Я так зла, что мне хочется что-то сломать и разбить на тысячу миллионов кусочков. Я должна была сделать больше, могла сделать больше, чтобы держать алкоголь подальше от моей матери. Я должна была что-то сделать. А теперь страдает эта малютка с маленькими корявыми кулачками, мягким, пушистым черепом и ртом, похожим на бутон розы. Я тяжело сглатываю.

Рядом со мной Арианна закрывает глаза. Ее рот беззвучно двигается. Я знаю, что она молится за ребенка, за мою сестру.

К нам подходит азиат в медицинской одежде, с торчащими черными волосами и усами.

— Это медбрат Чжон. Он помогал в процессе родов. Я подумала, что у тебя могут быть к нему вопросы.

— Хочешь ее подержать? — спрашивает он.

Я быстро моргаю.

— Да.

Ребенок кричит, когда медбрат поднимает ее и кладет крошечное тельце мне на руки.

Я пытаюсь ее покачать, но крики только усиливаются. Ее взгляд устремлен в сторону.

— Попробуй прижать ее ближе к своему телу.

Я прижимаю сестренку к своей груди. Она такая маленькая, завернутая в одеяло, как буррито. Под ее кожей проступают паутинки вен. Я смотрю на ее крошечное розовое ушко. По крайней мере, эта ее часть совершенна. Ее крики переходят в сопливое хныканье, затем в хриплые стоны-выдохи, как будто она слишком измучена, чтобы плакать дальше.

Медбрат скрещивает руки.

— Ради кого-то другого она бы не перестала плакать. Ты знаешь, как с ней обращаться.

Я пожимаю плечами, но по моему телу разливается тепло.

— А как моя мама?

— Роды были долгими и тяжелыми. Она хотела сразу увидеть младенца. Мы сразу поняли, что у девочки ФАС. Твоя мама тоже знала. Ее предупреждали. Она начала плакать. Твоя мама не переставала рыдать, поэтому мы дали ей успокоительное и забрали ребенка. Когда она снова пришла в себя, то не просила дочь, и мы ее не приносили. Она пролежала на больничной койке сутки, уставившись на свои руки, как будто держала что-то, чего там нет. Вчера ее забрали обратно в «Гурон Вэлли».

Я касаюсь мягкого, идеального уха сестры. Ей нужна семья, которая сможет ухаживать за ней как следует, сможет позаботиться о ее нуждах так, как я никогда не смогу. Хорошо, что мама отказывается от нее. По сути она давно отказалась от своих родительских прав. Это правильно. Но все равно, от пронизывающей боли у меня перехватывает дыхание. Я хочу как-то запечатлеть свою любовь на этой малышке, оставить ей знак, печать на сердце, которая будет напоминать обо мне. Обещание, с которым она сможет идти в любое будущее, что ее ждет. Хочу, чтобы она знала, что ее любили. Что я ее люблю.

— Как ее зовут? — тяжело вздыхая, спрашиваю я.

— Твоя мама не дала ей имя. Может, ты хочешь?

Я обхватываю голову сестры всей рукой. Ее коричневый шоколадный пушок очень мягкий. Ей нужно красивое сильное имя.

— Зои Роуз.

— Прекрасное имя, — улыбается Арианна.

— Я смогу ее видеть? В приемной семье? Даже после того, как она будет удочерена?

— Уверена, можно что-нибудь устроить. Мы могли бы сделать открытое усыновление, когда ты будешь получать фотографии и видео время от времени. — Микаэла Дэвис засовывает свой портфель под мышку. — Я позвоню вашей семье на следующей неделе.

Мы выходим из больницы и в молчании возвращаемся к машине Арианны. Снег сыплется с неба цвета шифера. В моем желудке бурлит желчь. Меня тошнит. До смерти тошнит от всего этого. Больше всего меня тошнит от самой себя. Я недостаточно старалась. Я не остановила маму от пьянства. Я не спасла этого прекрасного ребенка — мою родную сестру — лежащую в инкубаторе в той больничной палате. Я могла бы сделать больше. Должна была. Но я ни черта не сделала.

— Это не твоя вина, — успокаивает Арианна, как будто читая мои мысли.

Лукас прикасается к моей руке.

Я вздрагиваю. Монстр внутри меня шевелится, скользит по венам, как черный осадок.

— Просто оставьте меня в покое.

— Я никуда не уйду. — Его голос звучит твердо, непреклонно.

Я качаю головой. Меня так переполняет стыд, что я едва могу на него смотреть.

Лукас подходит ближе, убирая челку с моих глаз.

— Могу я обнять тебя? — говорит он тихо, так, чтобы слышала только я.

Потом он обхватывает меня руками, прижимает мою голову к своему подбородку. Лукас твердый, сильный. Безопасный. Я дрожу, но все мое тело наполняется теплом до самых пальцев ног. Через мгновение я прижимаюсь к нему.

— Прости меня, — шепчу ему. — Я вела себя с тобой как большая толстая скотина.

— Может быть, совсем чуть-чуть, — произносит он мне в волосы. — Я знаю, что ты этого не хочешь. И ты не избавишься от меня так просто.

Я хочу сказать «спасибо» им обоим, но слова застревают у меня в горле. Я не знаю, как это сделать.

Арианна гладит меня по плечу.

— Все будет хорошо.

Но я не уверена, будет ли когда-нибудь вообще хорошо. Не для Зои Роуз, и, возможно, не для меня.

Лукас держит меня за руку всю дорогу домой. Это как нить, шнур, связывающий нас друг с другом. Я чувствую, как она пульсирует в его ладони.

Он переплетает свои пальцы с моими как обещание.

Глава 37

Дорога домой проходит в тишине. А когда мы возвращаемся, Лукас долго и крепко меня обнимает. Я отвечаю ему тем же. Мы с Арианной не разговариваем, пока не оказываемся в ее спальне, на полу, прислонившись к кровати. Мы кутаемся в одеяла, рядом стоят кружки с горячим шоколадом. Ее родители на молитвенном собрании, так что дом в нашем распоряжении.

— Я не знаю, как лучше это сказать, — тихо произносит Арианна. — Но я беспокоюсь о тебе. Хотя твоего отца больше нет, твои глаза все еще наполнены тенями. Как будто… как будто они все еще имеют власть над тобой — твои родители, а их больше нет.

Я вскидываю голову. Знакомый шипящий гнев пронзает меня насквозь.

— Легко говорить, Королева Красоты. Посмотри на себя. Ты не просто худая, ты похожа на скелет. Твоя кожа кажется прозрачной настолько, что можно увидеть кости. Все, что нужно сделать, это положить еду в рот, но ты этого не сделаешь. В эту секунду ты притворяешься, что потягиваешь горячий шоколад, но мы обе знаем, что ни одна капля не коснулась твоего языка. Не смей говорить мне, как я должна исправить себя, когда ты сама выцветаешь, как фотография, оставленная слишком долго на солнце.

На ее глазах появляются слезы. Она грызет ноготь на мизинце, пока кровь не окрашивает ее зубы.

— Ты права.

— Знаю. — Я отчаянно хочу помочь Арианне. Протянуть ее руку помощи так же, как она протянула мне свою. — Ты можешь поговорить со мной. Я тоже могу слушать, правда.

Она прижимает руки к животу, делает вдох.

— Я всю жизнь была идеальной, делала все, что от меня хотели — оценки, флейта, французский, староста класса, изучение Библии, продажа выпечки. Все. Я не выбирала ничего из этого. Я устала. Устала делать то, что хотят мои учителя, мои родители и руководитель молодежной группы. Я устала беспокоиться, что каждый человек обо мне подумает. Все, даже парни, которых ненавижу, и мои подруги, так и не ставшие настоящими. До пляжа, когда я считала их своими друзьями, мне приходилось говорить, как они, вести себя, как они, одеваться и делать прически, как они. Я получала их одобрение только в случае, если была красивой — но не слишком, — стройной, покорной и кроткой. Я ненавижу это. Я все время чувствую себя трусихой и обманщицей.

Я пристально смотрю на Арианну. Ее глаза похожи на глаза тонущего человека. Мое сердце сжимается. Я заставляю черноту внутри себя опуститься вниз, оттесняя ее к краям моего сознания. Хотя я не заслуживаю, Арианна подарила мне часть себя, о которой я никогда не смела просить. Она так рисковала ради меня, лгала, отказалась от своего безопасного, популярного существования, и сделала это, когда я была для нее всего лишь остроумной дрянью. Я в долгу перед ней. Более того, я хочу помочь Арианне. Я могу сделать это. Я могу быть тем, кто ей нужен.

— Не останавливайся. Что еще?

— Иногда я злюсь или мне не нравятся чьи-то действия, но не могу ничего сказать, потому что тогда стану сукой, прости за мой язык. Я так боюсь, что кто-то заметит сколы на моей маске и сорвет ее, и тогда все узнают. На самом деле я вообще никто. И я перестаю быть собой. Я теряю себя. Я теряю себя и ненавижу за то, что поступаю так же, как и все остальные.

— Такое ощущение, что меня никто не видит. Я буквально исчезаю, и никто даже не замечает. Мои так называемые бывшие подружки не замечают меня. Мои родители меня не видят. Очень скоро я тоже не смогу себя разглядеть. — Она закрывает рот руками, как будто только что сказала что-то ужасное. — Мне так жаль. Мне правда жаль. Ты проходишь через все это и слушаешь, как я болтаю ни о чем.

— Перестань извиняться. Серьезно. Это сводит меня с ума. Тебе не нужно извиняться за свое существование.

— Прости, — машинально говорит она, а потом икает.

Мы обмениваемся грустными, слабыми улыбками. Ее боль так же реальна, как и моя. Она пишет свою боль на своем теле, как и я. Меня охватывает странное чувство, которого я не испытывала уже очень давно. Это больше, чем долг перед ней. Я волнуюсь за Арианну. Я хочу, чтобы с ней все было хорошо. Еще больше я хочу ее дружбы.

— Ты должна начать есть. Ты должна простить себя. Со всеми твоими разговорами о Боге, милосердии и благодати ты должна знать это лучше всех.

Ее челюсть подергивается. Она ковыряется в обкусанных ногтях.

— Ты права.

— Где же милосердие к себе? Если Бог прощает тебя, то кто ты такая, чтобы отвергать это прощение?

Она колеблется долгое мгновение. Слегка покачивается взад-вперед, ее плечи сгорблены.

— Ты права.

Мое горло сжимается. Мне трудно произнести эти слова, но я должна.

— Я не смогу сделать это сама.

— У тебя есть Лукас.

Я качаю головой.

— Нет. Он важен. Но ты мне нужна.

Слезы блестят в ее глазах.

— Я помню, как впервые увидела тебя. Наблюдала за тобой в классе, в коридорах. Ты всегда оставалась собой, громкой, язвительной, яростной и совсем не заботилась, что думают другие люди, даже когда они тебя ненавидели. Я восхищалась тобой. Я хотела знать, как ты это делаешь. Я хотела быть тобой.

Я смеюсь, несмотря на серьезность разговора.

Через мгновение Арианна тоже смеется.

— Просто находясь рядом с тобой, я хочу быть сильнее.

— Ты как Наместник.

— Что?

— У Наместника такие же оранжевые, коричневые и белые цвета и узоры, как у бабочки Монарх. Монархи питаются молочной капустой, которая делает их невкусными для птиц и других хищников. Наместники питаются ивами и тополями, а не молочной капустой. Поэтому, выглядя как Монарх, Наместник защищен, потому что птицы думают, что он будет ужасен на вкус. Он мимикрирует.

— Ладно, да. Я понимаю. Притворяйся, пока не получится, верно? — Она кивает, обгрызая ногти. — Я никогда не представляла тебя девушкой-бабочкой. Вообще никогда.

— Я полна сюрпризов. — Я слегка подталкиваю ее плечом. — Ты сильная. Ты уже это доказала. Пришло время удивить себя.

Арианна колеблется, затем поднимает кружку с горячим шоколадом и делает глоток. Обычный, нормальный глоток. Потом еще один. Ее лицо бледное, но она продолжает пить.

— Хорошо. Хорошо, я буду.

— А что еще?

— Еще?

— Да. Что еще ты хочешь для себя, от чего отказалась ради кого-то другого?

Она молчит долгое время. Я начинаю думать, что Арианна не собирается отвечать, когда она наконец говорит.

— Я не хочу идти в колледж.

— Серьезно? По-настоящему?

— Не так, как хотят мои родители. Я не хочу идти в медицинскую школу. У меня нет ни малейшего желания быть врачом. Я хочу быть су-шефом или кондитером, например, в шикарном ресторане на открытом воздухе, на берегу моря. Я изучала все эти замечательные кулинарные школы в Чикаго.

— Звучит идеально для тебя.

Она качает головой.

— По словам моих родителей, это все равно что пожертвовать своим будущим. Моя мама просто взбесится.

— Она переживет. И ты тоже.

— Вопрос спорный. — Арианна смотрит на меня, ее глаза внезапно становятся яркими. — Ты можешь пойти в Чикагский институт искусств. Ты так хорошо рисуешь, я уверена, что ты поступишь. Мы могли бы снять самую маленькую однокомнатную квартиру на Мичиган-авеню, где спальня одновременно служит гостиной, а ванная комната размером с телефонную будку. Мы могли бы жить вместе.

И вот так передо мной разворачивается будущее, которое я почти вижу и чувствую. Оно действительно может стать реальностью. Светлое, блестящее, даже слишком сияющее, чтобы на него смотреть.

Арианна делает несколько маленьких глотков горячего шоколада.

— Вот. Я выпила половину. Это… это все, что я могу сейчас сделать. — Ее рука дрожит, когда она ставит кружку на ковер.

— Довольно хорошо, на первое время. Ты чувствуешь себя нормально?

Она кивает, прижимая руки к животу.

— Да. Вполне.

Я делаю глубокий вдох. Чикаго не так далеко. Я могла бы приезжать домой каждые выходные, проверять мальчиков, убеждаться, что с ними все в порядке.

— Твоя идея с большим городом. Не самое худшее предложение, что мне доводилось слышать.

Ее лицо расплывается в улыбке.

— Давай сделаем это. — Она колеблется, наклоняет голову, глядя на меня. — Но ты не можешь остаться такой. Твой гнев как будто сжигает тебя изнутри.

— Глубокие слова, Королева Красоты. — Но мы обе знаем, что она права. Я не хочу быть такой. Я знаю это сейчас. Я хочу света, который дает Лукас, и тепла, что несет Арианна со своим спокойным, ровным, надежным, нежным «я». Я хочу света, и жизни, и смеха. И чего-то похожего на любовь.

Я хочу будущего, которое Арианна нарисовала для меня, будущего художественной школы в большом городе с небоскребами, возвышающимися надо мной, с огнями и звуками. С квартирой-студией, с кем-то, к кому можно вернуться и разделить все это, кто знает все мои темные уголки и все равно меня любит. Я хочу будущего, где создам новую себя, новую жизнь, но мои связи с домом, с моими братьями останутся по-прежнему прочными как сталь. Я хочу всего этого. Мне нужны эти вещи, как кислород после того, как я чуть не утонула.

Арианна наклоняется ближе. Я вижу все ее несовершенства, трещины на макияже, впадины под глазами.

— Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты зашла так далеко не для того, чтобы сейчас оступиться.

— Что это вообще значит? Ты говоришь, как герой фильма «Жизнь после школы».

— Ты прекрасно знаешь, что это значит. Тебе нужно найти все необходимые ответы, даже если они — из разряда самых пугающих.

Мое дыхание застревает в горле.

— И что дальше?

— А потом, ты пойдешь дальше. И найдешь способ простить.

— Я не знаю… не знаю, смогу ли. Я имею в виду, понимаю, что это часть твоей религии и все такое. Но это не для меня. Как я могу простить? После всего? — Я ненавижу обоих своих родителей. Но больше всего я ненавижу себя. Как может такое яркое, блестящее слово, как прощение, вписаться во всю эту тьму?

— Прощение — это не значит, что человек, причинивший тебе боль, срывается с крючка. Это не значит, что не будет никаких последствий или что ты должна снова с ним начать общаться. Это значит отпустить его, освободить себя. Чтобы ты могла жить спокойно, а не с горечью, ненавистью и обидой — всеми теми токсичными вещами, которые разрушают нас.

— Отпустить, — повторяю я.

Она перебирает пальцами кружевной край своего пледа.

— Но важнее — простить себя. Типа, благодать прямо здесь, ждет, когда мы ее примем.

Я закатываю глаза.

— Ты уверена, что не хочешь стать пастором, как твой отец? Потому что говоришь так, будто проповедуешь.

Тем не менее я слышу каждое ее слово.

Как будто дневной свет давит на кожу моих век. Все, что мне нужно сделать, это открыть глаза.

Я просто должна вспомнить, как.

Глава 38

— Мне очень жаль, — говорит тетя Элли. Она стоит в дверях моей комнаты и смотрит на меня, прикрыв глаза капюшоном.

Мое сердце сжимается в груди. Становится трудно дышать. Это первый понедельник рождественских каникул. Мальчики в своей комнате играют в приставку. Я должна была наверстать все домашние задания, которые пропустила в этом семестре. Вместо этого сижу на кровати и смотрю на свою стену с рисунками бабочек, пока глаза не заслезятся.

— Что случилось?

Тетя Элли только что вернулась из здания окружного суда, где проходило судебное заседание по маминому делу.

— Она не сказала ни одного плохого слова против Фрэнка, ничего. Защита мало что могла сделать.

— Просто скажи. — Мой голос звучит глухо в моих собственных ушах.

— Судья дал ей тридцать лет.

Мой взгляд падает на бабочку железного цвета из Великобритании, Большая голубая. Похожая на гусеницу, она выделяет из своих желез приятный запах медовой росы, чтобы привлечь муравьев-рабочих. Муравьи-рабочие переносят гусеницу в свою колонию и кладут ее прямо в гнездо с личинками. Гусеница выделяет сладкую медовую росу, которую так любят взрослые муравьи, и одновременно пожирает муравьиные яйца и личинки для собственного пропитания. В некоторых случаях она съедает так много муравьиных детенышей, что вся колония разрушается. Муравьи жертвуют своим потомством до полного уничтожения.

Я смотрю на рисунок, пока мое зрение не затуманивается. Фрэнк сделал это со мной. Как и мама. Они сделали это вместе. Мои собственные родители. Я была ребенком, и они причиняли мне боль намеренно, руководствуясь собственным высокомерием и корыстью. Собственные нужды отупляли, искажали и извращали их, пока они не превратились в засохшую оболочку желаний. Всегда жаждущие большего. Всегда брать, брать, брать.

Только вот мама вошла в зал суда и приняла вину на себя. Она отправится в тюрьму вместо меня. Она отдала свою жизнь за меня. И я не знаю, что с этим делать.

— Не все так плохо, — тихо говорит тетя Элли. — Адвокат сказал, что она может выйти через двадцать лет, при хорошем поведении. Мне так жаль, Сидни.

Я молчу. Мне абсолютно нечего сказать.

— Сьюзан будет переведена в женское исправительное учреждение «Гурон Вэлли» в Ипсиланти. Это почти два с половиной часа езды.

Я смаргиваю слезы. Боль внутри меня — живое существо, зарывшееся глубоко.

— Я заполнила форму заявления на посещение, — докладывает тетя Элли. — Тебе нужно только подписать свою, и тогда ты сможешь ее навестить. У них там в тюрьме какие-то сумасшедшие правила. Нельзя носить толстовки, дырки на джинсах, слишком свободную или слишком тесную одежду. И вот что, никаких бюстгальтеров на косточках. Можешь поверить? Все нижнее белье, которое у меня есть, от «Виктория Сикрет». Мне придется пойти за лифчиками, только чтобы навестить свою родную сестру. — Она начинает кашлять, как будто пытается скрыть рыдания.

— Ясно.

Она стоит в дверях, медля.

— Ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной? Если тебе нужно что-то рассказать. Если есть что-то, что ты хочешь мне рассказать. Я здесь.

— Спасибо, тетя Элли. — Но я ничего не говорю. Я не могу. Не сейчас, когда мысль о будущем моей матери оседает на моих плечах как пепел.

Глава 39

Следующие четыре дня сильная снежная буря накрывает весь юго-запад Мичигана. Брокуотер похож на маленькую деревню, запертую в постоянно дрожащем снежном шаре. С неба, затянутого тучами, неустанно сыплются огромные хлопья снега. Метель нарушает электроснабжение, машины застревают на подъездных путях. Снег засыпает все, заваливая почтовые ящики, линии электропередач, автомобили. Сугробы наметает выше, чем окно моей спальни.

Тетя Элли вышагивает по гостиной, как измученная домашняя кошка, крутит жемчужную веревку на шее и дергает за серьги — топазовые крылья ангела, усыпанные крошечными рубинами. Она постоянно проверяет погоду на своем телефоне, постукивая по экрану идеально накрашенными розовыми ногтями, когда термометр опускается все ниже и ниже.

— Все дело в этом доме, — вздыхает она, глядя в окно. — С ним что-то не так.

В канун Рождества я говорю мальчикам, что мы устраиваемся все вместе ночевать. В кои-то веки Фрэнки решает вести себя вполне прилично. Мы затаскиваем матрасы мальчиков в гостиную, отодвигаем подарки и елку с дороги и запихиваем матрасы перед диваном. Снимаем со всех кроватей пледы и обшариваем старый шкаф моих родителей, где мама хранила лишние одеяла. Фрэнки помогает мне притащить кухонные стулья, и мы строим крепость над матрасами из простыней. Фрэнки и Аарон забираются в самодельную палатку и делают тени фигур с помощью фонариков, прижимая их к своим подбородкам и шепча о привидениях и ведьмах.

Я спрашиваю мальчиков, что они хотят на ужин.

— Зефирный восторг! — кричит Фрэнки. Аарон заливается радостным смехом.

Это еще одно лакомство, которое я готовлю им с тех пор, как Аарон был маленьким: два кусочка хлеба с арахисовым маслом, начиненные несколькими большими зефиринками. Обычно я разогреваю их в микроволновой печи, что нравится мальчикам, потому что зефир раздувается, как шарики, и сэндвич выглядит огромным.

— Я не могу сделать их горячими без электричества.

— Нам все равно! — Заявляют мальчики.

Позже они засыпают, завернувшись в одеяла, зефир облепил их губы, зимние шапки надвинуты на уши. На мне две толстовки и куртка, и все равно я дрожу.

Рождественским утром буря стихает. Солнце, отражающееся от снежного покрывала, такое яркое, что трудно смотреть на улицу, не щурясь. После завтрака мы открываем подарки. Я дарю Аарону его первый набор акварельных красок. Тетя Элли купила ему мольберт выше его роста, отчего глаза Аарона сделались огромными, а лицо расплылось в гигантской улыбке. Фрэнки я купила несколько классных наклеек для его скейтборда и самоката. Тете Элли я подарила пару забавных сережек, которые нашла на еbay. Они похожи на гирлянды, из какого-то зеленого металла в форме листьев, усеянных гранатами и топазами.

Она снимает лимонно-желтые серьги-капли, которые носила, и надевает их. И подмигивает Аарону.

— Как празднично!

Я открываю самый маленький подарок последним. В бархатной коробочке лежит кольцо из белого золота, усыпанное крошечными сверкающими бриллиантами. В центре — сияющий голубой сапфир в форме сердца. Я снимаю одно из пластиковых колец с левой руки и надеваю его. Кольцо идеально подходит. Должно быть, оно стоило… Я даже не знаю, сколько. Мой желудок завязывается узлом. Оно слишком красивое, чтобы на него даже просто смотреть.

— Я не могу это принять.

— Конечно, можешь. Подумай, как ты хочешь себя чувствовать, дорогая. — Тетя Элли поднимает воображаемый бокал. — За семью. И новые начинания.

Я могу поддержать семью. Но новые начинания? Возможно ли это вообще, после всего, что произошло? Я надеюсь, что для моих братьев такое все же возможно, может быть, для маленькой Зои Роуз. Но для меня? Тени всегда мелькают в углу моего сознания. Вина, стыд и гнев — они всегда здесь, под поверхностью. Монстр не исчезает. Он становится все больше, питается моим страхом и ждет меня.

Я представляю свою мать, сидящую тихо и неподвижно, держащую на тонких руках ребенка. Она должна быть здесь, разделить этот момент с нами. Она должна сидеть здесь, в окружении разорванной оберточной бумаги и открытых коробок, а в ее глазах должны мерцать огоньки елки. Я отняла у нее это.

— Сидни? — спрашивает тетя Элли. Все смотрят на меня.

Я быстро моргаю, заставляя себя улыбнуться.

— Это прекрасно. — И я говорю серьезно.

Остаток рождественских каникул проходит как в тумане. Я вижу Арианну пару раз, но в основном переписываюсь с Лукасом, который гостит у своей мамы во Флориде. Пишу итоговые эссе о роли женщин в классической литературе и литературном использовании психических заболеваний у Шекспира, отвечаю на вопросы в конце главы по государственному управлению и пишу формулу за формулой для курса химии.

Дважды тетя Элли отвозит мальчиков на два с половиной часа к маме и просит меня поехать с ней. Оба раза мое тело немеет, а разум заполняется черным облаком стыда. Я не могу думать, едва могу дышать.

Тетя Элли смотрит на меня удивленно, как будто хочет о чем-то спросить, но так и не решается.

Глава 40

В первую неделю после возвращения в школу мне приходится каждый день оставаться после уроков, чтобы написать контрольные работы. То ли я действительно справилась, то ли учителя сжалились надо мной, но мне каким-то образом удалось сдать все предметы на четверки. Кроме бадминтона, который я провалила. Ожидаемо.

Я направляюсь в кафетерий, чтобы перекусить перед уроком арахисовым печеньем Reese's Peanut Butter Cups, когда слышу знакомый гул в воздухе, суету, шорох и движение тел, направляющихся к чему-то интересному. Дальше по коридору несколько человек сгрудились вокруг последних шкафчиков. Волоски на моем затылке встают дыбом.

Я расталкиваю локтями несколько человек, чтобы пройти. Вот Марго, в черных леггинсах и обтягивающем платье-свитере, руки сложены на груди. На ее вишнево-красных губах играет коварная, злобная улыбка. Вокруг Марго — ее обычная команда. Арианна прижимается к шкафчику, ее лицо побледнело.

Я протискиваюсь мимо Найи и Илая и встаю рядом с Арианной.

— Какого черта?

Глаза Арианны расширяются, когда она видит меня. Не могу сказать, испытывает ли она облегчение или беспокоится, что я могу сделать дальше.

Марго поднимает брови.

— Только посмотрите, кто это.

Мои мышцы напрягаются.

— В чем твоя проблема?

Жасмин и Изабель стоят слева от Марго. Я смотрю на Жасмин, и она слегка качает головой, что-то вроде сигнала для меня. Я не знаю, как его интерпретировать. Извинение? Предупреждение? Или вообще ничего?

Марго достает блеск для губ из кармана своего платья и мажет им рот.

— Мы объясняли кое-что о верности, доверии и значении дружбы, которую некоторые люди, похоже, вообще не понимают. На самом деле, некоторые девушки шныряют здесь, как грязные маленькие крысы. Предательницы. Отвратительно, не находишь?

— Единственный человек, вызывающий здесь отвращение, это ты, — усмехаюсь я. — А теперь уйди с дороги.

Губы Марго кривятся.

— Я просто думаю, как мило, что вы, два социальных изгоя, стали закадычными подружками. Мило или тошнотворно. Никак не могу решить.

— Мне плевать, что ты думаешь. И Арианне тоже. Просто оставь нас в покое.

Марго качает головой, как бы изучая меня.

— Я хотела выразить свои соболезнования тебе и твоей семье.

— Спустя месяцы? Я думаю, это яркий пример определения «слишком поздно».

— Я просто дала тебе возможность успокоиться, в чем ты явно нуждаешься. Ты всегда такая грубая и саркастичная?

— Нет. Иногда я сплю.

Несколько человек смеются.

Марго сверкает на меня глазами.

— Ты даже не можешь вести нормальный разговор, по-человечески?

— В следующий раз, когда у меня будет разговор с настоящим человеческим существом, я дам тебе знать. Уверена, этот не относится к их числу.

Илай фыркает. Затем он говорит:

— Марго.

Теперь вокруг нас небольшая толпа. Марго наклоняет голову в его сторону, но смотрит на меня.

— Что?

— Оставь ее в покое.

Ее идеально выгнутые брови удивленно взлетают вверх.

— Я просто даю ей дружеский совет…

— Думаю, ей достаточно советов, — заявляет он.

— Отлично сказано. — Я оттопыриваю большой палец в сторону Илайя. — К тому же, уверена, мой кубок идиотских советов уже переполнен.

Глаза Марго сузились до щелей. Она тычет пальцем мне в грудь.

— Не думай, что это конец. Только потому, что твоя мать — кровожадная психопатка, не значит, что ты уже не та дрянная шалава, которой была раньше.

Я делаю шаг вперед, пока не оказываюсь в дюймах от ее лица. Инстинктивно Марго отступает назад. Мой пульс бешено бьется. Мне так жарко, что кожу обжигает.

— Как ты вообще еще существуешь? Неужели ты не понимаешь? На самом деле ты никому не нравишься. Все тебя просто боятся. Но они не должны бояться. Ты слишком жалкая.

— Тебе лучше заткнуть свою жирную морду. — Она смотрит на Найю, чтобы та поддержала ее, но Найя ничего не говорит. У нее такой вид, будто она сосет что-то кислое, что-то неприятное.

В воздухе чувствуется какая-то перемена. Здесь все не так, как раньше. Народ смотрит на Марго, а не на меня. Я все еще пользуюсь их симпатией. Я все еще девушка-призрак, отягощенная трагедией. Тактика издевательств Марго наконец-то показывает, какая она на самом деле — уродливая до глубины души.

Мой рот наполняется дюжиной язвительных замечаний. Я могу разрезать ее на куски прямо здесь, не пошевелив и пальцем. Толпа на моей стороне. Я так и не отомстила за пляж. Я могла бы ударить ее, разбить ее хорошенький носик, вырвать клоки ее волос, повалить на пол. Никто бы меня не остановил. Но мне это не нужно. У меня есть идея получше.

— Слушай внимательно и постарайся уловить суть. Это важно. Если ты еще раз побеспокоишь Арианну, я войду в кабинет доктора Янга и расскажу ему, что ты со мной сделала.

— И что?

Я смотрю на Илайя.

— Похоже глупость засела в ней крепко.

Несколько человек хихикают.

— Я все ему расскажу, — повторяю ей. — Покажу ему видео. Ну, то, где ты пытаешься напасть на меня с ножом.

— Нет никакого видео.

— Нет? Ты уверена? Думаешь, каждый человек на той вечеринке предан тебе, королеве-стерве из школы «Нигде»?

Ее ледяная улыбка дрогнула, всего на секунду.

— Ты знаешь, что тогда произойдет? Школа вызовет полицию. И я выдвину обвинения по всей строгости закона. Как тебе попытка нападения с применением холодного оружия в твоем заявлении на поступление в колледж?

Ноздри Марго раздуваются.

— Ты не посмеешь.

Я распрямляю плечи.

— Попробуй. Хочешь сыграть в эту игру в салочки? Давай. Но ты проиграешь. Так что послушай моего совета. Не говори больше ни слова Арианне. Никогда. Даже не смотри на нее с усмешкой. И вообще, если я увижу, что ты пытаешься применить свою язвительную, уродливую тактику к кому-нибудь в этой школе, я обращусь в полицию. Все ясно?

Лицо Марго темнеет от ярости. Она похожа на увядающую, с дикими глазами королеву, отчаянно пытающуюся удержать свою корону.

— Ты маленькая сучка.

Илай хватает ее за руку.

— Серьезно, пора уходить.

Арианна рядом со мной, поддерживает меня. Я снова смотрю на Жасмин. У нее красные глаза. Она выглядит несчастной.

Я представляю, как мои ноги бегут к свободе. Воображаю голубые крылья бабочки, сверкающие в солнечном свете.

— Увидимся, Жасмин.

Я беру Арианну за руку, и мы идем сквозь толпу. Как только мы поворачиваем за угол, Арианна обнимает меня.

— Я даже не могу описать, как сильно я тебя сейчас люблю. — Ее щеки раскраснелись, глаза сияют. — Это было… это было…

— Просто потрясающе?

Она прыскает со смеху.

— Да! Ты расправилась с ней как крутой босс. Я уверена, что теперь у тебя будет свой фан-клуб. Надеюсь, ты подготовилась.

Мистер Кросс высовывает голову из дверного проема.

— Дамы, вы планируете прийти сегодня на занятия? Потому что кажется, здесь происходит вечеринка, которую некоторые из нас пропускают.

— Да, сэр, — соглашается Арианна между хихиканьем.

— Хорошо, мистер Кросс, — вторю я.

Он закатывает глаза.

— Просто проходите в класс, пожалуйста.

Мы с Арианной обмениваемся взглядами, когда заходим в класс. Она подмигивает мне, и я улыбаюсь в ответ. Настоящая улыбка, какой я не чувствовала уже несколько месяцев, а может, даже лет. Но сегодня она настоящая. И это лучше, чем я могу описать.

Глава 41

По выходным тетя Элли позволяет нам самим готовить большую часть еды. Мы с Аароном роемся в шкафах, ищем какое-нибудь странное сочетание продуктов, чтобы попробовать. Теперь это веселее, потому что речь идет о выборе, а не о необходимости делать что-то, чтобы впихнуть в них хоть какую-то пищу. На завтрак в воскресенье утром мы зачерпываем «Спагеттиос» из банки ложкой. Я достаю взбитые сливки, и мальчики чередуют теплые кольца томатной пасты с сахарной пеной.

Лукас пишет мне СМС о том, куда он хочет меня сводить, когда все идет наперекосяк. Опять. Аарон начинает свое жалобное нытье, и Фрэнки сталкивает его со стула. Тетя Элли кричит на него, перекрикивая вопли Аарона от возмущения.

— Молодой человек, ты совершенно неуправляем. С меня довольно!

Фрэнки презрительно смотрит на нее.

— Да ну? И что ты собираешься с этим делать?

Тетя Элли поднимает руку, резные кольца из нефрита и граната вспыхивают, как будто она собирается его ударить. Глаза Фрэнки расширяются. Аарон икает и молча наблюдает с пола.

Мое сердце бьется о ребра.

— Тетя Элли, — зову я самым спокойным голосом, на какой только способна.

Она опускает руку, на ее лице появляется изумленное выражение.

— Простите меня. — Она бросает взгляд на потолок, как будто что-то там наверху собирается спасти ее от дымящейся кучи дерьма, в которую она наступила. — Я не могу поверить… я бы этого не сделала.

Фрэнки просто смотрит на нее.

— Я бы никогда… — Ее голос дрогнул. — Я не хотела этого. Простите меня. — Она убегает в свою комнату, закрывая дверь со страшным грохотом.

Я поворачиваюсь к брату.

— Фрэнки.

— Что, Сид-ней? — Но часть борьбы ушла из его голоса. — Она нам здесь не нужна. Она нам не нужна.

Нижняя губа Аарона дрожит. Жирная слеза скатывается по его щеке.

— Я хочу, чтобы мама вернулась.

Фрэнки смотрит на свои ноги.

— А я хочу папу.

Я беспомощно пожимаю плечами.

— Вы не можете их получить. Да и зачем они вам вообще нужны? Они были ужасными людьми. Оба.

Глаза Фрэнки потемнели.

— Это неправда!

Горячие искры вспыхивают под моей кожей.

— Фрэнк все время пропадал, кто знает где, а когда появлялся здесь, то превращался в бомбу замедленного действия, которая вот-вот взорвется!

— Только из-за тебя! Из-за тебя он все время злился!

Моя челюсть сжимается. Я пытаюсь сдержать свои слова, даже когда они вылетают изо рта.

— Фрэнк относился к маме и всем остальным, как к мусору, прилипшему к подошве его ботинка.

Лицо Фрэнки краснеет.

— Ты врешь!

Взгляд Аарона перескакивает с Фрэнки на меня и обратно.

Я пересекаю кухню и хватаю Фрэнки за рубашку обеими руками.

— Прекрати! Просто прекрати. Или я…

Фрэнки смотрит на меня, яростно моргая. В уголках его глаз блестит влага.

— Или что? Ударишь меня?

Его слова поражают меня. Сильно. Я отцепляю пальцы от его рубашки, спотыкаюсь.

— Нет. Я не буду тебя бить. Как ты мог подумать такое? Мы же семья.

Черты лица Фрэнки непостижимы.

— Мы не семья.

— Да, мы семья, и мы не причиняем друг другу боль. Для нас так не будет. Больше нет.

Он качает головой, лицо кривится, как будто сейчас закричит или разрыдается. Вместо этого он убегает в свою комнату и захлопывает дверь.

Я просто стою там, глядя ему вслед.

— Прости, — говорю, хотя брат меня не слышит. И тут до меня доходит, почему Фрэнки и Аарон так яростно защищают наших родителей. Потому что я сделала это. Я сделала свою работу как нельзя лучше. Я научила их быть маленькими и тихими, исчезать в своей комнате, когда начинались ссоры, распознавать предупреждающие знаки, интонацию в голосе Фрэнка, темный блеск в его глазах. Они никогда не видели остального, самого страшного.

Аарон подходит ко мне, переплетает свои пальцы с моими.

— Мне нравится не бояться. — Его голос тихий и мягкий.

Они не знают. Они не знают, как все было плохо. Я их защитила. Они будут помнить о Фрэнке и ма только хорошее. У них будут свои воспоминания, искаженные, как будто увиденные через мутное стекло. И я не собираюсь рассказывать им правду. Я оставлю им это.

Я сжимаю его руку.

На следующий день я направляюсь на химию, когда меня кто-то дергает за руку. Это Жасмин, она стоит одна, скрестив руки на груди. Ее лицо бледное под макияжем. Вокруг рта скопление прыщей.

— Можно с тобой поговорить?

— Разве ты уже не разговариваешь?

— Я не знаю, что сказать. Прости.

— За что?

— Я не понимала. Я не знала, как тебе было плохо. Теперь понимаю. Почему ты себя резала. Почему все время так злилась.

С таким же успехом она могла бы ударить меня кулаком в живот. Мой желудок сжался. Я вспоминаю все те долгие летние дни, когда лежала на ее кровати, мои ногти почернели от угля, кожа загорела, волосы были влажными от бассейна, а разум дремал и погружался в оцепенение, наслаждаясь ее словами. Я слышала ее смех, мелодичный звук голоса, то серьезный, то взволнованный, читающий мне лекцию о жизненном цикле одной из ее личинок, как будто она вела курс лекций для будущих ученых. Я слушала так, словно ее слова — это спасательный круг, и если усвоить их достаточно, то можно будет укоренить их в себе. И я смогу узнать, как улететь на этих ее крыльях бабочки, как Икар, прежде чем он отважился на солнечный жар. Я качаю головой.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я была дерьмовым другом, довольна?

— Наконец-то. Мы обе в чем-то согласны.

— Слушай, я пытаюсь извиниться. Прости за все то, что мы с тобой сделали, ладно? Ты пыталась сказать мне что-то, тогда. А я не слушала. Что бы это ни было, я не услышала.

Я ничего не говорю. Как я могу? Она говорит то, что я хотела услышать от нее четыре года назад. Сейчас уже слишком поздно. Я прикусываю губу, пытаясь держать себя в руках.

— Я не знала, что они — что Марго — собираются делать на пляже. Прости меня, за это. — Она переставляет ноги из стороны в сторону. Стискивает телефон побелевшими костяшками пальцев.

Звенит звонок. Мы просто смотрим друг на друга. Ей чертовски неловко, но она не уходит.

— Что, ты хочешь медаль или что-то еще?

— Нет. Я просто… прости. Я хочу… я прошу о перемирие.

Я кручу свои кольца на пальцах. Я даже не вспоминала о ней неделями. То, что могло бы быть, больше не имеет значения. Даже вражда между нами, предательства, измены, драки и неприязнь — все это не имеет значения. Жасмин сделала свой выбор. Теперь я могу сделать свой. Я могу ее отпустить. Она — часть моего прошлого, горько-сладкое воспоминание, прикрепленное к доске объявлений. Единственная ее часть, которую я хочу сохранить, — это бабочки.

— Они все еще у тебя?

— Что?

— Твои бабочки. Те, что у тебя на стенах. Они все еще у тебя?

Ее лицо меняется. Внезапно она выглядит тоскливой, почти потерянной. Как будто только что поняла, что потеряла что-то важное.

— Не банки с гусеницами. Доски с изображением засунуты в картонные коробки на верхней полке маминого шкафа.

— Мне всегда нравилась бабочка Морфо, с ее переливчатыми, сапфировыми крыльями.

Она смотрит вниз на свои сапоги.

— Мне тоже.

— Пока, Жасмин.

Ее губы слегка дрожат.

— Пока, Сидни.

Я поворачиваюсь и иду в кабинет химии, оставляя ее стоять одну в пустом коридоре.

Глава 42

Придя домой, неожиданно вижу, что тетя Элли тащит на кухню свой потертый кожаный чемодан. На ней пальто и перчатки.

— Что происходит?

— Мне жаль, Сидни. Мне правда жаль. — Она смотрит на меня, а потом отводит взгляд. — Это слишком. Я думала… неважно, что я думала. Слишком поздно. Его уже не спасти. Он закончит так же, как его отец. Я просто не могу стоять и смотреть, как это происходит.

— Подожди. Что случилось? — Но еще до того, как она заговорила, я поняла. Это написано на ее лице. Она думала, что прилетит, как рыцарь в сияющих доспехах. Считала, что спасет нас, как спасают щенков в приюте для животных. Но мы не мягкие, очаровательные щенки. Мы изранены. Поэтому местами мы твердые, острые, как осколки стекла. Стоит к нам приблизиться, стоит только осмелиться, и получишь порез. У тебя пойдет кровь. Она не хочет проливать свою кровь.

— Мне жаль.

— Ты уезжаешь. — Свет в моей груди гаснет, как пламя свечи.

— Я возвращаюсь домой. Я вызвала такси. Дождусь на улице. Прости. Просто прости. — Она проходит мимо меня и выбегает за дверь, звеня браслетами на запястьях, а фиолетовый шарф развевается за ее спиной.

Я поворачиваюсь и смотрю на мальчиков, которые прячутся на кухне за столом. Как будто они могут спрятаться от меня.

— Что случилось?

— Фрэнки плюнул в нее.

— Что?!

Я жду, что Фрэнки будет отнекиваться, но он этого не делает.

— Она снова начала говорить что-то о папе. Я так разозлился, что ничего не смог с собой поделать. — Футболка «Люди Икс», которую он носит, придает Фрэнки более молодой, хрупкий вид. В глазах испуг. Он вцепился пальцами в спинку кухонного стула. — Прости меня. Я облажался.

Аарон всхлипывает:

— Они снова нас заберут?

Я борюсь с паникой, поднимающейся в горле как кислота. Что теперь? Что мы будем делать? Тетя Элли слишком похожа на свою сестру. Где она пропадала все эти годы, когда мы в ней нуждались? Где-то далеко. Мы впустили ее. Мы ей доверились. А теперь она просто сбегает, бросает нас, как и все, кто приходил до нее. У меня на языке разливается горечь. Пульс стучит в ушах.

Лицо Фрэнки белое, как лист бумаги.

— Они снова отправят нас в это место.

Аарон смотрит на меня с мольбой.

— Не дай им нас забрать.

— Пожалуйста, Сидни. Я больше не буду плохо себя вести. Пожалуйста. — Голос Фрэнки полон ужаса, его глаза огромны и испуганы. Жесткая оболочка исчезла. Фрэнки — просто напуганный ребенок. И он нуждается во мне.

Кто защищал их все эти годы? Хранил их в безопасности? Держал нас вместе? Я. Это всегда зависело от меня. И сейчас они смотрят на меня, отчаянно надеясь, что я их спасу. Я должна их спасти.

— Этого не случится. Нет, если конечно я смогу все исправить.

Я поворачиваюсь на пятках и выхожу на улицу. Холод пронизывает меня насквозь, но я его почти не чувствую. Слабый свет на крыльце отбрасывает на небо изрезанные тени. В воздухе кружатся крупные снежинки. Тетя Элли сгорбилась на нижней ступеньке крыльца, ее чемодан стоит на земле рядом с ней, в руках телефон. Я торопливо спускаюсь по ступенькам и поворачиваюсь к ней лицом.

— Ты не уедешь.

— Я не могу это сделать. Мне очень жаль.

Я дрожу, стуча ногами. Кажется, что мои легкие, как воздушные шарики, вот-вот лопнут от огромного, сокрушительного давления.

— Здесь больше никого нет. Ты уйдешь, и эти мальчики там пропадут. Они пропадут. Ты понимаешь? Больше никого нет. Ты пришла сюда и дала мне обещание. Ты обещала.

Складки на ее коже резко выделяются в тусклом свете крыльца. Ее глаза — колодцы, в которые я не могу проникнуть.

— Я пыталась.

— Пытаться недостаточно!

— Сидни, мне очень жаль. — Она поправляет левую серьгу — старинное оловянное сердечко со свисающей фиолетовой жемчужиной. Ее взгляд устремлен в небо. Но там только снег и темнота, нет легких ответов или решений, которые можно получить от звезд. Не здесь. Не для нас. — Что бы ты ни думала — как бы это ни выглядело для тебя — мне не все равно. Надеюсь, ты это знаешь.

Снег тает на моих носках. Ноги замерзают. Белый пар вырывается изо рта при каждом вдохе.

— Все так говорят, но не подразумевают ничего подобного. Потому что, когда настоящее дерьмо случается, их нигде не найти.

Пара фар проносится по трассе и заезжает на нашу подъездную дорожку. Снег разбрасывает ореолы света. Тетя Элли встает. Она берется за ручку своего чемодана и направляется к такси.

Мои ресницы покрываются коркой инея. Я дрожу так сильно, что мне трудно говорить внятно.

— Мама сдалась, — бросаю я ей в спину. — Она сдавалась каждый чертов день. Когда было трудно, она просто сдавалась.

Тетя Элли останавливается.

— Я… У меня нет выбора.

Водитель опускает окно.

— Дамочка, вы едете или нет? На улице минус двадцать градусов.

— Вот тут ты ошибаешься. У нас всегда есть выбор.

— Я не знаю, как это сделать.

— Фрэнки не без острых углов, я знаю. — Мои слова перескакивают друг через друга, спотыкаясь о мой язык. Я не могу произнести их достаточно быстро. — Он сломлен. Мы все изранены, но можем исцелиться.

— Ты нам нужна. — Мои легкие сгорают от нехватки воздуха. Я буквально сделаю все, чтобы она осталась здесь, чтобы мальчики не пропали. — Пожалуйста.

Наконец, она поворачивается обратно.

— Ты не понимаешь. Я всегда убегала. Я сбежала от трех мужей. Сбежала бы и от четвертого, если бы его не убили. Я думала, что могу быть другой. Думала, что это шанс исправить… — Она остановилась, покачала головой. — Я сбегаю. Так было всегда.

— Больше нет. Ты оставила всю свою жизнь, чтобы приехать сюда и быть с нами. Это не пустяк. Это очень важно. Для меня, для моих братьев там. Это значит все.

— Знаю, — говорит она тихим голосом. — Я знаю.

Водитель сигналит.

— Без тебя нам никак. — Мое сердце бьется о ребра. Все вокруг трещит — мой череп, скелет, органы, грудная клетка сжимает сама на себя. — Есть вещи, которые я должна тебе сказать. То, что ты должна знать. Почему я… почему я не могу видеться с мамой.

Она смотрит на меня сквозь падающий снег.

— Теперь я готова. Но мне нужна помощь. Я не могу сделать это в одиночку. Ты мне нужна.

— Нужна?

— Да, — говорю я без колебаний. — Знаю, что не всегда веду показываю тебе это, но да. Ты — семья.

По ее лицу проносятся тени, воюющие эмоции, которые я в основном узнаю: сожаление, страх, стыд. Затем другие, горе, переплетенное с чем-то еще, во что я пока не решаюсь поверить.

— Нам придется поговорить, — медленно произносит она.

— Да. Мы должны поговорить. Я знаю это. Я готова.

— Хорошо.

— Хорошо? — повторяю я. «Пожалуйста, пожалуйста», — молюсь я тому, кто там наверху.

— Ты можешь быть очень убедительна, знаешь ли?

Я едва осмеливаюсь дышать.

— Так мне говорили. Наверное, это из-за моего милого и дружелюбного поведения.

Она фыркает. Один уголок ее рта подергивается.

— А еще я отморозила себе задницу.

— Язык, мисси.

Я шумно вздыхаю.

— Пожалуйста, вернемся в дом.

Наконец, она кивает.

— Мы установим основные правила. И все будут ходить на терапию. Даже я.

Облегчение волной проходит через меня. Все мое тело слабеет от него.

— Да, мэм.

— И этот трейлер? Придется его оставить.

Вот с этим я даже никогда не стала бы спорить.

Тетя Элли платит за такси, и мы возвращаемся в дом. Мальчики молчат. Они идут за мной к дивану, мы садимся и смотрим на тетю Элли, ожидая, что произойдет. Ее взгляд устремлен в потолок. Она делает глубокий вдох.

— Я не сильна в этом, — медленно начинает она.

И вот мы разговариваем. Фрэнки сидит рядом со мной. Я знаю, что лучше не брать его за руку, но прижимаюсь к его плечу, как Лукас поддерживал меня в больнице. Через минуту напряженное тело Фрэнки расслабляется. Я думаю, он наконец-то понял. Мы все должны измениться. Мы все должны пойти на уступки, чтобы соответствовать форме, которую приняла наша новая жизнь. И вот мы, прямо здесь, все вместе в этой комнате, и это хорошо.

Мы — семья. Именно за это мы боремся.

Глава 43

После школы в среду я иду к Биллу впервые после случившегося. Уже середина января. Не может быть, чтобы меня ждала работа после всего этого времени, но я хочу сказать Биллу пару слов, попрощаться и поблагодарить по-настоящему.

Когда я вхожу чуть позже четырех, заведение почти мертво. На барной стойке стоит унылая настольная елка, покрытая мишурой, — остатки праздничного веселья. Семья с тремя малышами на буксире сидит в кабинке в задней части, а пара дальнобойщиков потягивает кофе за газетами. Брианна машет мне рукой.

Я направляюсь прямо на кухню. Вдыхаю знакомый, успокаивающий запах жира и масла, картошки фри и лука. Билл переворачивает бургер, который не похож на бургер. Это круглый кусок картона, а может, собачий корм, перемолотый в форме гамбургера.

Лицо Билла растягивается в широкой ухмылке, когда он видит меня. Его дреды спадают до самых плеч, и он сбрил бороду.

— Посмотри, во что превратилось это место. Мы добавили в меню вегетарианский бургер, чтобы угодить всем этим чокнутым веганам. Вегетарианский бургер. Это оксюморон, если такое вообще можно услышать. — Он откладывает лопатку и неловко обнимает меня за плечи.

— Выглядит отвратительно.

— Уверен, что так и есть. Я еще не пробовал это блюдо. Один только запах отбивает аппетит.

— Знаю, я не появлялась на работе уже несколько месяцев.

Он машет рукой.

— К сожалению, у нас тут было не слишком много работы. Но ты можешь вернуться, если хочешь. Но если ты не готова, мы подождем.

Я разинула рот.

— Правда?

— Правда. Я скучал по тебе, малышка.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— Всегда только сарказм. Как твоя мама?

— Ее приговорили к тридцати годам, — произношу я, дрожащим голосом. От слов, сказанных вслух мой желудок скручивает от чувства вины. У меня теперь все время болит живот. — Адвокат говорит, что она может выйти раньше, но кто знает.

Билл качает головой.

— Как же жаль. Кстати говоря, у тебя есть минутка? Я хотел поговорить с тобой, после смерти твоего отца, после того, что случилось. По телефону это казалось неправильным.

— Хорошо.

Он оглядывается по сторонам, убеждается, что мы одни.

— Я всегда с симпатией относился к тебе, детка. Надеюсь, ты это знаешь. Мне казалось, я могу присмотреть за тобой, если ты будешь работать здесь. Но, боюсь, я не справился.

Мое горло сжалось.

— О чем ты говоришь?

— Я не знаю, что ты думаешь о случившимся. Надеюсь, ты не будешь ненавидеть свою мать за это. Фрэнк всегда выглядел очаровательным, общительным человеком, когда появлялся на публике. Я завидовал тому, как он умел ладить с дамами. Для него это не составляло труда. Но у него была и другая сторона, которую большинство людей никогда не видели. Я и сам ее никогда не видел. Только какие-то намеки, какая-то тьма в нем, но все так быстро проходило, что я начинал сомневаться, не привиделось ли мне все это. Он ввязывался в драки, мог в мгновение ока ополчиться на брата по братству или игрока на поле. Ты слушаешь меня? Хочешь, чтобы я остановился?

Я кручу кольца на пальцах. От волнения волосы на шее встают дыбом.

— Я слушаю.

— Просто я подозреваю, ты знаешь о нем больше, чем кто-либо другой. Когда мы учились на втором курсе университета, кое-что случилось. Что он рассказывал тебе об исключении?

— То же, что и всем остальным, я думаю. Он слишком много гулял и завалил экзамены. Потерял футбольную стипендию, и его выгнали из университета. А ведь это был его единственный шанс на славу и счастье навсегда, бла-бла-бла.

На лице Билла заметно напряжение.

— Он мог бы найти репетитора для подготовки к экзаменам, университет бы пошел навстречу. Дело в другом. Перед Рождеством в доме нашего братства проходила грандиозная вечеринка. Там собрались игроки и девушки. Среди них оказались и школьницы. Все отрывались по полной, танцевали, пили, принимали наркотики. Мы знали, что эти девушки школьницы, ну почти старшеклассницы. Первокурсницы или второкурсницы. Молодые. Они выглядели как чертовы малышки, одетые в мини-юбки и с маминым макияжем.

Мое сердце замирает.

— Фрэнк явно выделял одну из них. Он упорно с ней танцевал. К тому времени он уже встречался с твоей мамой, но ее там не было. Она заболела гриппом или что-то в этом роде. Я предупреждал его, говорил: «Убери руки, чувак, этот товар не продается». Он только посмеялся надо мной. Я тоже был молодой и глупый, полупьяный, и не заметил, как он повел ее наверх. Короче говоря, девушка проболталась, когда вернулась домой и попалась на глаза своим родителям. Они вызвали полицию.

Я пытаюсь дышать, но мой мозг не получает достаточно кислорода.

— Что случилось?

— Ей было четырнадцать. Но она к тому же напилась в стельку и была одета как… В любом случае в суде дело не удалось бы выиграть. Разбирательство превратилось бы в кошмар на каждом шагу. Администрация колледжа заключила с ее семьей внесудебное соглашение. Фрэнк отделался без судимостей, но одним из условий стало исключение твоего отца из университета. Что они и сделали. После этого ни одно учебное заведение его не принимало.

Я мысленно отсчитываю годы. Фрэнк был бы второкурсником в университете в 1998 году. Моя мама — первокурсницей. В марте 1998 года она уже была беременна мной на восьмой неделе.

— Моя мама знала?

— Знала. Она поддерживала твоего отца на все сто процентов. Обвиняла девушку в том, что она сама набросилась на него.

Моя кожа словно растерзана. Я вот-вот разорвусь, тонкие нити меня самой рвутся и уплывают.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Я всегда думал, не должно ли было все пойти по-другому. Может, стоило отдать его под суд? — Он смотрит на меня. Его глаза усталые и наполнены сожалением. — Я не знаю, что происходило за закрытыми дверями, и мне не нужно это знать. Но с тех пор, как я узнал, что сделала твоя мама, у меня появилось чувство, от которого я не могу избавиться. Это чувство, что я подвел тебя. Что недостаточно внимательно присматривал за тобой.

— Моя мама застрелила Фрэнка, потому что он ударил ее, а ей это надоело, хотя она и отказалась это признать, — деревянно говорю я.

— Уверен, что так и было. — Билл смотрит на меня, его голова наклонена, как будто он хочет сказать что-то еще.

Он как будто изучает меня, изучает мои внутренности, как будто может увидеть гораздо больше, чем я готова показать. Я чувствую себя уязвимой.

— Что насчет родителей Фрэнка?

— Отец Фрэнка — твой дедушка — ушел, когда Фрэнк был совсем маленьким. Он был пьяницей, азартным игроком. Возможно, допился до смерти десять лет назад. Но ты и так это знаешь?

Я отрицательно качаю головой. Ни один из моих родителей никогда не рассказывал о своем детстве. Я помню, как навещала бабушку в доме престарелых. Она была худой, бледной и суровой, с полным отсутствием интереса к своим внукам. Она умерла, когда мне было девять лет.

— Моя семья хранит много секретов.

Билл снова смотрит на меня, как будто не удивлен.

— Твоя бабушка баловала твоего отца, давала ему все, что он хотел, даже если у них не было денег. Он не знал зла. Она зависела от него во всем: в общении, деньгах, внимании. Она не заботилась о твоей матери, это точно. Это все, что я знаю. Мы все несем свои кресты, малышка.

Долгое мгновение мы просто смотрим друг на друга.

— Я просто решила зайти, — наконец я прерываю молчание, и мои слова падают в тишину как камни.

Он кивает, коротко дергает подбородком и поворачивается обратно к грилю.

— Вот дерьмо! — бормочет он, подталкивая лопаткой почерневший вегетарианский бургер. — Думаешь, они вообще заметят?

Я похлопываю его по руке.

— Сомневаюсь. Я позвоню тебе. Когда буду готова.

— С запоздалым Рождеством, малышка. Надеюсь, оно прошло хорошо. Возьми домой немного шоколадного пирога, ладно?

Он знает, что шоколадный пирог с арахисовым маслом — мой любимый. Это неудачное название для восхитительного мусса из темного шоколада, сливочного арахисового масла и взбитых сливок поверх липкой корочки из сахарного печенья. Брианна кладет целый пирог в белую картонную коробку и передает ее мне. Она щелкает жвачкой.

— Без тебя скучно. Надеюсь, ты скоро вернешься.

Я начинаю закатывать глаза и хочу сказать что-нибудь язвительное, но потом останавливаюсь. Она просто пытается быть милой. Это не самая плохая вещь в мире.

— Спасибо, — отвечаю я.

Снаружи небо почти черное. Ветер развевает мои волосы и бросает мокрые снежинки в лицо. Я возвращаюсь к машине с тяжелой коробкой пирога в руках, голова кружится.

Я едва вижу дорогу. Крупные снежинки срываются с ночного неба и шлепаются на лобовое стекло. Я сжимаю пальцами замерзший руль. За двойными лучами моих фар только темнота.

Девочка. Ей было четырнадцать. Примерно столько же, сколько мне, когда мой отец решил взять то, что мне не следовало отдавать. Она была раньше меня. Фрэнк обратил на нее свой извращенный взгляд задолго до того, как я появилась на свет.

Он был ущербным. Не я.

Я была ребенком. Невинным. Это он оказался порочным, больным, грязным ублюдком. Я не такая. И никогда не была.

Не я.

Не я.

Глава 44

Я просыпаюсь вся в поту, задыхаясь, сжимая пальцами спальный мешок. Еще один кошмар. Я смотрю в непроглядную тьму над головой. Возникает желание порезаться, но я сопротивляюсь ему. Я делаю длинные, медленные, ровные вдохи.

Я меняюсь. Я хочу перемен, хочу этой изменчивой, туманной идеи в моей голове о том, кем могу стать. Другой, лучше, чем я есть сейчас, кем-то преобразившимся. Я хочу этого. Мне это нужно. Так сильно, что желание гудит в моей крови, проникает сквозь кожу, кальцинирует мои кости.

Но часть меня все еще застревает. Есть тени, эта черная штука, грызущая меня. Мне нужно знать. Я должна знать. Я должна понять, что делать с этой черной виной, яростью и печалью, душившими мое горло. И в самом центре меня закручивается вопрос: неужели я так же виновна, как и они? В конце концов, я свободна. А моя мать заперта в тюрьме вместо меня, и эта правда наполняет меня стыдом. Должна ли я быть там, где она? Разве эти кандалы не должны звенеть на моих запястьях, а не на ее?

Моя кожа покрылась волдырями, каждый нерв истерзан. Но я знаю, что нужно делать.

Я внутри куколки.

Гусеница, передвигающаяся по земле, измученная тенями и хищниками, не видящая неба, — воображает ли она себя в нем? Мечтает ли о солнечном свете, отражающемся от радужных крыльев? Чувствует ли она первобытное стремление внутри своих клеток, мерцание глубоко в ДНК, как шепот — что она создана не для этого? Что есть нечто большее, гораздо большее — но ей придется уничтожить себя, чтобы этого достичь.

Это станет ее гибелью или спасением. Она не знает, что из этого получится.

И все равно ворочается в собственном гробу.

Глава 45

Женское исправительное учреждение «Гурон Вэлли» с фасада из добротного коричневого кирпича выглядит так, будто это может быть библиотека или даже школа. Если не обращать внимания на ограждения по периметру и сторожевые вышки, грозно нависающие над двором. Я прохожу процедуру регистрации и досмотра, прикрепляю пластиковый бейдж посетителя к толстовке и послушно протягиваю руку, чтобы получить печать.

Сидя на холодном металлическом стуле, я смотрю на других женщин-заключенных с их семьями, у меня дрожат поджилки. Слева от меня мать держит пухлого ребенка на коленях, читая ему вслух из потрепанной детской книжки. В одном углу стоит офицер исправительного учреждения, как часовой, неся вахту.

Электронные двойные двери с жужжанием открываются. Кроссовки заключенных скрипят по бетонному полу, когда они входят внутрь. Сначала мой взгляд проходит мимо нее. Стоящая передо мной женщина — незнакомка. На ней темно-синяя рубашка и брюки в полоску ярко-оранжевого цвета. Она похудела как минимум на тридцать килограммов, короткие каштановые волосы подстрижены в рваный боб чуть ниже ушей.

— Сидни.

Я моргаю, глядя на нее. Все, что я собиралась сказать, исчезло. Мой разум пуст, безволен, оцепенел.

Ма придвигается ко мне, как будто собирается обнять. Я вздрагиваю. По ее лицу пробегает тень. Она отступает, садится напротив меня.

— Мы можем обниматься, когда приходим и когда уходим, — обиженным голосом сообщает она.

Я не хочу ее обнимать. Я вообще не хочу к ней прикасаться.

— Я так рада, что ты пришла. Как дела? — Мама пахнет чистотой, мылом. Складывает руки на коленях. Ее ногти коротко подстрижены. И она все еще носит обручальное кольцо.

— Хорошо. — Речь практически покинула меня. Мой язык похож на глыбу глины.

— Прошло много времени.

— Угу.

— Я так по тебе скучала.

Моя мать цепляет меня словами, заманивает в ловушку тоски. Это несправедливо. Я всю жизнь презирала и желала эту женщину, ненавидела и любила, осуждала и добивалась. Все чего я так хотела и в чем нуждалась, в ней не было. От эмоций у меня образовался тугой узел в животе.

— Как Элли и мальчики? Они приезжают в гости каждую неделю или две, как по часам.

— Прекрасно.

— Они растут так быстро. Слишком быстро.

— Ага.

— У тебя есть карта? — Она показывает рукой на торговые автоматы у дальней стены. — Я умираю с голоду. Элли всегда приносит карточку, чтобы мы могли перекусить. Мальчикам это нравится.

Я отрицательно покачала головой.

Мама вздохнула.

— Ну, ладно. Просто не забудь в следующий раз. Как Зои? Я слышала, ты ее назвала. Не думаю, что я бы выбрала такое имя.

Я отворачиваюсь. Как она смеет спрашивать о Зои? Не могу выносить звук ее имени в маминых устах.

— Она больна, благодаря тебе.

— Сидни, дорогая, почему обязательно нужно так себя вести? Почему мы не можем просто приятно провести время?

— Я здесь не для приятного, милого визита, — выдавливаю с раздражением.

— Почему ты всегда так ненавидишь меня? Свою собственную мать.

— А ты как думаешь? — Все старые раны открываются, мое сердце кровоточит, оно беззащитно и пульсирует от боли.

Она тяжело вздыхает.

— Значит, ты хочешь быть такой? В первый раз за несколько месяцев, когда я тебя вижу?

Я смотрю на свои ногти, цепляю кусочек кожи.

— Ты знаешь, сколько ночей я проплакала, засыпая в этом месте?

Злость щелкает во мне выключателем.

— А тебе известно, насколько мне наплевать?

Она фыркает и вытирает глаза.

— Почему ты всегда такая жестокая? Разве я недостаточно страдала?

Я напеваю себе под нос. Я не буду слушать. Меня не переубедит эта новая Сьюзен Шоу, эта яркая и блестящая мать. Меня не обмануть. В другом конце комнаты смеется ребенок.

Мама поднимает руку. Ее ладонь нависает над моей, медля.

— Не трогай меня.

Мама опускает руку на колени.

— Я больна, Сидни. Называется пограничное расстройство личности и циклотимия, что, по словам специалистов, похоже на биполярное расстройство. Мне поставили диагноз здесь. Я была… ну, в общем, ты знаешь, как это было. Я даже не помню… — Ее голос срывается. — Я так много страдала. Моя болезнь осложняла мне жизнь.

Я сжимаю пальцы в кулаки, ногти впиваются в кожу. С другого конца комнаты доносится смех. Над чем тут смеяться? Моя душа сжимается, и мне снова девять лет, я купаю свою больную, пьяную мать, потому что она забыла, как мыться самой, и не делала этого уже несколько дней. Тогда Фрэнк впервые уехал. Он пропал на две недели, и каждый день мне казалось, что мама все глубже погружается в черную дыру, увлекая нас за собой. Я до сих пор чувствую скользкий брусок мыла в своих руках, грязную воду, резиновую кожу моей матери. Я смотрела на молочно-белую шею, пока мыла ее. Странное и стыдливое чувство охватывало меня, когда я бросала взгляд на тело мамы, на ее обвисающие груди и раздвинутые ноги, влажную наготу, обнаженную в вихре лобковых волос. Даже в девять лет я знала. Даже в девять лет, ухаживая за взрослой женщиной, я знала, что все должно быть не так.

— Ты все усложнила для нас, своих детей. У меня даже не было детства.

— Бывали и хорошие моменты, — с тоской, надеждой, почти умоляюще говорит ма.

Я качаю головой.

— Я пела тебе. Учила тебя рисовать и раскрашивать. Я помогала тебе вязать шарф в третьем классе, помнишь? Ты всегда бегала за мной, помогала мне убирать за мальчиками. Мы клали под ноги намыленные мочалки и танцевали по кухне, чтобы ее отмыть. Ты помнишь это?

Помню. Тоска по тому, чего у меня никогда не будет, змеится во мне, обвивается вокруг сердца, сжимает его так сильно, что становится больно.

— Это было очень давно.

— Не так давно. Кажется, что только вчера.

— А все те случаи, когда ты вырубалась в своей комнате на несколько дней? Все те времена, когда мне приходилось кормить, купать и одевать мальчиков, мыть посуду, драить полы и чистить унитаз, засиживаться допоздна, слишком измотанной, чтобы закончить домашнее задание? Все те разы, когда мне приходилось проверять тебя, убеждаться, что ты еще дышишь, выхватывать сигарету из твоих пальцев, чтобы весь этот чертов дом не сгорел. Как давно это было?

Она закрывает глаза.

— Мне не нравится думать об этом.

— Нет? Мне тоже. Только ты лишила меня этого выбора.

— Мне жаль, Сидни, но мне тоже пришлось нелегко. Мне так много пришлось пережить.

— А что насчет остального?

Она игнорирует меня.

— Я посещаю здесь занятия, хожу на консультации. У них есть программа по борьбе с алкоголизмом. И другие занятия, как в школе. Я могу записаться на автомеханика. Представляешь? Как я чиню машины, по локоть в черной смазке? У них даже есть сад. Мне нравилось заниматься садоводством.

— Мне плевать на сады.

— С тобой всегда так трудно, ты постоянно злишься. Знаешь, это нелегко для меня. — Она вздыхает. — Они заставляют меня говорить обо всем и помогают увидеть причины, по которым мне пришлось глушить свои проблемы алкоголем. Даже назначили лекарства, которые помогают облегчить мои страдания. В отсутствие Фрэнка мне всегда становилось так одиноко. А вас, детей, было слишком много. Я чувствовала себя подавленной.

Я продолжаю качать головой. Я не хочу это слышать. Она просто выдумывает новые оправдания. Все еще перекладывает вину. Все внутри меня словно разбитое стекло, острое и зазубренное.

— Ты знала.

— Что?

— Ты знала, что на самом деле случилось. Тем летом после восьмого класса. Я рассказала тебе.

Глаза мамы сузились.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Знаешь.

— Я понятия не имею, о чем ты. Пожалуйста, не могли бы мы просто приятно провести время?

— Я рассказала тебе правду.

— Рассказала мне что? — уточняет она, но знает ответ.

— Я пришла к тебе, и ты ничего не сделала.

— Я не хочу об этом говорить. — Она отводит взгляд от моего лица.

— А я хочу. Ты знала, что он делал со мной. Ты знала все это время. — Слова звучат как гравий в моем горле.

Что-то меняется в ее лице, какая-то эмоция, которую я не могу прочесть, мелькает в жестких чертах.

— Ну вот. Ты опять начинаешь врать.

— Тогда мы закончили. — Я быстро встаю, мои ноги дрожат. Один из охранников смотрит на меня.

— Подожди. Сядь назад.

Я просто смотрю на нее.

— Сядь.

— Скажи мне правду или я уйду.

Ма складывает руки на коленях. Кивает сама себе, как будто что-то решая. Потом смотрит мне в глаза. Ее взгляд холоден, линии вокруг рта резкие.

— Пусть будет, по-твоему.

Я сажусь.

— Ты должна понять, — начинает она медленно, ее голос ровный. — Ты была маленькой лгуньей. Ты лгала все время, пытаясь выставить меня в плохом свете при каждом удобном случае, пытаясь встать между мной и Фрэнком. Ты одевалась вызывающе, жаждала внимания со стороны мужчины, любого мужчины. Я распознала твой взгляд, движение бедер. От тебя веяло сексуальностью. Фрэнк просто мужчина, как и любой другой. Он берет то, что ему предлагают.

Внешне я даже не вздрагиваю. Я сделана из камня. Мое сердце высечено из мрамора.

— Я была его дочерью.

— То, что связывало нас с Фрэнком — это изначальное. Вечное. Мы любили друг друга больше, чем кого-либо другого. Я бы сделала для него все. Что угодно. И он всегда возвращался ко мне. Ты понимаешь? Большинство людей этого не понимают. Большинство людей никогда не испытывают настоящей любви. Они не узнают ее, даже если она ударит их по лицу. Конечно, он скитался. Иногда исчезал. Он наслаждался жизнью. Он мужчина. Он имеет на это право. Но он всегда, всегда возвращался домой. Ко мне, в мои объятия. Я принадлежала ему.

— Ты всегда выбирала его. Вместо своих собственных детей.

Она кивает.

— Разве не положено любить мужа больше, чем детей? Он на первом месте.

— Нет, это не так.

— Ну, для меня так. Да. Я никогда не извинялась за это и не собираюсь начинать сейчас.

— Если ты так сильно его любила, почему ты здесь? Почему ты делаешь это для меня?

Волосы ма развеваются вокруг подбородка. Ее голос звучит резко как нож.

— Ты пришла ко мне тем летом, чтобы похвастаться.

Я так потрясена, что мое сердце пропускает удар.

— Что?

— Ты знаешь, каким был Фрэнк. Ему нравилась молодая плоть. Ты хотела уколоть меня, показать, что лучше меня, что победила. Он хотел тебя, а не меня. Мою собственную дочь.

Я качаю головой, ошеломленная ее словами.

Она трет глаза кулаками. Ее рот сжат в плотную, бескровную линию.

— При каждом удобном случае ты швыряла это мне в лицо.

— Мне было четырнадцать.

— Достаточно взрослая. Как та другая девушка. Она охотно соглашалась, пока он не потерял к ней интерес. Тогда она назвала это изнасилованием. Типичная шлюха.

Мое дыхание замирает в груди.

— Ты имеешь в виду девушку на вечеринке братства. Когда ты была беременна мной.

Брови мамы сошлись.

— Ты разговаривала с Биллом.

— Он сказал, что говорил тебе, пытался предостеречь.

Она коротко и резко смеется.

— Да, говорил. Впрочем, Фрэнк уже сам мне все рассказал. Эта девушка не была особенной. Не она первая, и далеко не последняя. Твой папа не любил никого из них. Они просто мусор, блестящие игрушки, с которыми можно поиграть и выбросить.

— Она была просто ребенком.

Мама пожимает плечами, как будто это не имеет значения.

— Он любил меня. Он всегда возвращался домой ко мне.

— Я не понимаю. Тогда зачем ты это сделала? — Я раскинул руки, жестом показывая на нас, бетонные стены, охранников, мрачную тюремную одежду ма, на все.

— То, что его не стало, чуть не убило меня. Но что-то случилось, я не знаю. Что-то щелкнуло в моей голове. Я подумала, что тоже хочу умереть. Я хотела лечь рядом с ним и пустить себе пулю в голову. Я думала, что не смогу дышать без него, не смогу прожить и дня без него рядом. Пока смерть не разлучит нас.

Я моргаю. Мое зрение расплывается.

— Вот почему ты велела мне уходить.

У мамы даже не хватает приличия покраснеть.

— Сначала, да. Я не хотела, чтобы ты стояла между нами, мешала даже в смерти. Это должны были быть он и я, навеки вечные. Я попросила тебя уйти. Встала на колени. Приставила пистолет к голове. А потом поднесла ко рту. Но я не смогла этого сделать. Я продолжала видеть твое лицо перед собой. И я знала, что ты скажешь, что скажут другие, когда тебя арестуют.

— Что? — шепчу я.

— Это все выплывет наружу. Весь этот грязный, уродливый бардак. Меня бы назвали ужасной матерью. Я знала, как это будет выглядеть. Как весь мир будет судить нас. Все эти мерзкие, отвратительные секреты, мои, Фрэнка и твои, выплеснули бы на первую полосу, чтобы все желающие их увидели. Я не могла этого вынести. Я все еще могла что-то сделать. Я все еще могла его защитить. Как же иначе? Поэтому я выстрелила в него снова, для анализа, экспертизы и всего остального. Я достаточно смотрела телевизор, чтобы знать, как это работает.

— Ты сделала это для себя? — Наконец-то, наконец-то мы добираемся до сути, ложь разворачивается вокруг холодного, твердого самородка правды.

— Для всех нас. Неужели ты бы хотела, чтобы это вышло наружу? В каждой газете, на каждом сайте и в вечерних новостях? Чтобы эта грязь запятнала доброе имя Фрэнка?

— Его доброе имя? Ты с ума сошла?

— Пять минут, — предупреждает надзиратель.

Она откидывается на стуле, скрещивая руки.

— Фрэнк хотел бы, чтобы все закончилось именно так. Его репутация всегда имела для него такое большое значение. Это последнее, что я могу для него сделать. Здесь не так уж плохо. Я все еще могу смотреть свои любимые сериалы. У меня есть сигареты.

Я смотрю на нее. Шквал чувств, клубок темных и светлых нитей, обида и тоска, гнев и любовь, мгновения счастья и годы горечи — они сжимаются в узел у основания моего горла. У меня есть ответ. Даже в смерти Фрэнк побеждает, когда дело касается моей матери. Она пожертвовала собой, чтобы спасти его, а не меня. Она ничем и никогда не жертвовала ради меня. И странным, запутанным образом, который я не могу объяснить, это освобождает меня.

— Я пыталась ненавидеть тебя всю свою жизнь.

— Пыталась? — Ма поднимает брови.

— Я не могу. Я пыталась и не могу. — Не знаю, может ли дочь когда-нибудь полностью возненавидеть свою мать, что бы та ни сделала. Между нами слишком много общего. Но боль в сердце говорит мне, что я все еще ее люблю. Какая-то маленькая, потерянная и одинокая часть меня всегда будет любить ее, или, по крайней мере, представление о ней, о том, какой она должна быть.

Она улыбается медленной, довольной улыбкой.

— Ну что, придешь ко мне еще раз?

Я отрицательно качаю головой. Смотрю на нее, на жесткие углы ее лица, на движение глаз, ее рассеянный взгляд, никогда не останавливающийся на моем лице, никогда не смотрящий на меня прямо. Она вообще меня не видит. Когда я наблюдаю за ней, меня осеняет. Ей не нужно мое прощение. Она даже не хочет его. Нет. В первую очередь мне нужно простить не мать и даже не отца. А себя.

Я чувствую что-то, похожее на легкое дыхание на моей шее. Вселенная расширяется вокруг меня, охватывая что-то большее, что-то выше, значительнее и лучше, чем я сама. Я думаю о Боге Арианны, о прекрасной концепции благодати, любви, милосердия, веры и всего того, что, как думала, утратила, но могу обрести вновь. Но я не найду их здесь. Я не найду их с ней.

— Нет, мама. Я не собираюсь навещать тебя.

— Что? — Ее лицо искажается. — Ты теперь ненавидишь меня? После всего, что я для тебя сделала?

Я делаю глубокий вдох. Разжимаю пальцы на коленях. Я обдумываю слова, прежде чем их произнести. Я видела последствия поступков людей, которыми управляет их разбитое сердце. Они ломают других. Я больше не хочу ломать. Я не хочу ломать Аарона, Фрэнки или Зои Роуз. Я хочу, чтобы это закончилось, поколения обид, боли и насилия. Я хочу, чтобы это закончилось со мной.

— Я не ненавижу тебя. Но и никакой власти надо мной у тебя нет. Больше нет.

— Что, черт возьми, это значит?

Даже сейчас она все еще слепа. Я смотрю на нее и вижу дорогу в будущее, по которой не пойду. Внезапно я чувствую к ней не ненависть или гнев. Только жалость. Она сама себе наказание. Четыре стены, окружающие ее, — это тюрьма, которую она сама себе создала.

Электронные двери с жужжанием открываются. Две дюжины женщин в синем и оранжевом отделяются от своих семей. Они протискиваются обратно через двойные двери, раскрытые как рот, и моя мама вместе с ними. Я смотрю, как она уходит.

Я выхожу из тюрьмы сиротой, но чувствую себя лучше, чем когда-либо.

Глава 46

Прошло две недели с тех пор, как я побывала в тюрьме. Две недели с тех пор, как я вышла оттуда сиротой. Я знаю, что свободна, но пока не уверена, что верю в это.

В четверг после школы Лукас уговаривает меня пойти с ним на свидание. Он хочет завязать мне глаза, но я ему не разрешаю. Мы садимся в его машину, и пока он ведет, мы болтаем о книгах, музыке и беге. Его розовая зажигалка со стразами звенит в пластиковом подстаканнике.

Я беру ее, щелкаю пламенем и смотрю, как оно мерцает.

— Как твоя мама?

— Плохо. Врачи считают, что ей осталось меньше месяца, наверное. Папа говорит, что она не ест. Она разговаривает со мной только по телефону, больше не хочет общаться по видеосвязи. Не хочет, чтобы я видел ее состояние, то, что рак делает с ее телом. — Его голос срывается, кожа вокруг рта натянута.

Меня пронзает чувство вины. Он всегда кажется таким безмятежным и веселым, что легко забыть, что я не единственная, кто наблюдал, как жизнь рушится на глазах.

Я захлопываю серебряную крышку.

— Ты хотел бы быть там?

— Иногда, да. Иногда не очень. Временами я чувствую себя дрянным сыном, который счастлив здесь, когда она так страдает. Папа сказал, что отвезет меня на самолете, когда все будет близко к концу. Так что я смогу… в общем, я буду там.

Это один из тех моментов, когда я не понимаю, что за черт дернул меня спросить. Я продолжаю щелкать крышкой, открывая и закрывая ее. Щелк. Щелк. Щелк. Мне хочется протянуть руку и прикоснуться к нему. Я хочу облегчить боль, которую вижу в его глазах. Но я не знаю, как. Я не знаю, что делать. Не знаю, что должны делать нормальные люди. Я — это только я. И я очень плохо справляюсь со всем этим.

Лукас продолжает говорить.

— Я думаю, что теперь она обретет покой. Она не была счастливым человеком. Знаешь, как некоторые люди носят свое сердце, полное любви ко все вокруг? Она несет свое разочарование в жизни.

Я представляю себе его мать на больничной койке, едва дышащую под тонкими голубыми простынями. Я никогда не видела ее фотографии, но воображаю более взрослую версию Лукаса со смягченными чертами лица и длинными, гладкими черными волосами.

— Звучит депрессивно.

— Так и есть. Она была… есть, я имею в виду. Я не из тех, кто тратит время, жалуясь на свою жизнь, но да. Иногда она действительно паршивая. Как маленький ребенок, ты хочешь сделать своих родителей счастливыми, понимаешь? Думаешь, что это твоя вина, если они не счастливы. Считаешь себя причиной их разочарований.

Я немного знаю об этом.

— Что ты делаешь? Когда все плохо?

— Бегаю. И думаю. Или играю на гитаре.

— Ты играешь на гитаре?

— Играю. Плохо, имей в виду. Эпически, ужасно, так, что кровь из ушей идет. Но я играю для себя. Равно как и бегаю для себя, а не для того, чтобы соревноваться, побеждать или что-то в этом роде, к огорчению моей мамы. То есть, не пойми меня неправильно. Я люблю побеждать. Мне нравится получать трофеи, как и любому другому парню. Но это больше для самого себя. Бег помогает мне справиться со всеми этими плохими чувствами. Я просто позволяю себе их пережить, понимаешь?

Я щелкаю зажигалкой. Открываю, закрываю, открываю. Смотрю на маленькое пламя, пока глаза не затуманиваются. На самом деле я не понимаю. Плохие чувства — это именно то, от чего я пытаюсь убежать. Воспоминания, кошмары все еще мучают меня, даже после моей стычки с мамой в тюрьме. Я не хочу чувствовать ничего из этого.

— В каком смысле?

— По моему опыту, пережить их — единственный выход. Если пытаешься их избежать или спрятать, они просто преследует тебя, держат крепче. Поэтому я использую музыку, чтобы почувствовать то, что мне нужно, чтобы пережить ситуацию, чтобы выплакать горе.

— Так ты плачешь? Типа, специально?

Лукас фыркнул.

— Ты с таким ужасом об этом говоришь. В плаче нет ничего плохого. Слезы — это исцеление. Они помогают тебе выплеснуть горе и страдания, чтобы ты могла начать наполнять себя более позитивными эмоциями, когда будешь готова.

— Ты так спокойно к этому относишься. Как Йода.

— Я приму это как комплимент. «Делай или не делай. Не надо пытаться».

Он тормозит перед светофором, дважды смотрит налево, прежде чем свернуть на пустынную дорогу. Лукас так осторожен и продуман во всем. Он не превысил скорость ни на милю за всю дорогу сюда, где бы ни находился.

— Ты должен сыграть для меня как-нибудь.

— Ты имеешь в виду мою гитару? Я бы с удовольствием. Но я оставил ее дома.

При слове «дом» я сжимаю челюсть, в очередной раз напоминая себе, что его дом не здесь, в Брокуотере. И когда его мама умрет, он уедет. Исчезнет. Из моей жизни. Эта мысль пронзает меня насквозь. Я не хочу, чтобы он уезжал. Я сжимаю зажигалку так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Ты собираешься остаться во Флориде после похорон?

Он качает головой.

— Мои тетя и дядя разрешили остаться до окончания школы, так как это мой выпускной год. Мне нужна стабильность, и все такое.

Облегчение захлестывает меня. Я выдыхаю.

— Ты хочешь остаться здесь?

Он улыбается, не поворачивая головы.

— Конечно.

— Хорошо. Я имею в виду, не то чтобы меня это сильно волновало, на самом деле. То есть, волнует. Блин. Я идиотка, вот что я имею в виду.

— Ты не смогла бы быть идиоткой, даже если бы попыталась.

— Ты будешь удивлен. — Я смотрю в окно. — Слушай, Лукас?

— Да.

— Что с тобой не так? Ты кажешься слишком идеальным. Я начинаю подозревать, что ты, должно быть, скрытый серийный убийца или что-то в этом роде. Например, ты тайно пожираешь соседских домашних животных или планируешь вступить в ИГИЛ и взорвать библиотеку?

Он улыбается, но улыбка не доходит до его глаз.

— Нет. Я не планирую никаких убийств с топором и люблю библиотеку. Довольна?

— Не-а. Ни капельки.

— Мы на месте, — объявляет он, когда мы въезжаем на огромную пустую парковку. На знаке написано — «Парковка Силвер Бич».

— Не хочу тебя расстраивать, но у нас немного не сезон.

Его лицо снова спокойное, веселое и чрезмерно довольное собой. Лукас берет меня за руку.

— Просто подожди и увидишь. Возьми с собой перчатки. На улице довольно холодно.

Ветер треплет наши волосы и кусает щеки, но зимнее небо синее и безоблачное. Наши ботинки хрустят по чистому, белому снегу. Пляж под нами впал в глубокую спячку. Трудно представить себе шлепанцы и бикини, солнцезащитный крем и замки из песка.

Когда мы достигаем береговой линии, я понимаю, почему Лукас привез меня сюда. Озеро Мичиган замерзло. Штормы прошлой недели всколыхнули воду, всплески и удары волн подняли ледяные поля, выталкивая плиты твердого льда толщиной в фут прямо в воздух. Некоторые из них достигают пяти футов в высоту, другие — десяти футов, третьи — пятнадцати и более. Они торчат вверх из замерзшей поверхности озера, как сверкающие клыки.

— Пойдемте туда.

— Это опасно. Льдины могут оседать, внезапно сдвигаться. Мы можем провалиться и замерзнуть насмерть. Нас может зажать между массивными глыбами льда.

— Детали, шметали.

— Так и думал, что ты это скажешь, — сухо говорит Лукас.

Я вытаскиваю его на обдуваемый ветром лед. Мы проходим сто, двести футов, пока не оказываемся окруженными со всех сторон, затерянными в лабиринте. Эти образования похожи на разлетевшиеся осколки огромного стекла, с огромной силой брошенного на землю. Они имеют форму лезвия, острия ножей, жестокие в своей красоте.

Лед гладкий, полупрозрачный, голубого цвета, изморозь в филигранных вихрях и замысловатых паутинах. Некоторые из них — блестящий, переливающийся мрамор, другие — сверкающие кристаллы, чешуйки снежной корки.

Мое дыхание замирает в горле. Я иду по озеру Мичиган. Я исследователь, открывающий потустороннюю, ослепленную снегом планету, чужую местность странного, удивительного, абсурдного мира. Моя грудь расширяется, наполняясь острыми осколками света. Пальцы подрагивают. Я хочу нарисовать это, написать в красках, поглотить, как-то вписать в свое тело, привязать к своим костям.

Лукас видит это по моему лицу. Его кривая ухмылка становится шире. Он ничего не говорит. Ему это и не нужно.

— Ты веришь в Бога? — спрашиваю я его.

— Думаю, да. Прямо здесь, прямо сейчас, я очень хочу верить.

— Я тоже.

Лукас снова берет меня за руку. Он ведет меня через беспорядочный лабиринт льда, пока мы не выходим на открытое пространство. Пирс — это уменьшающаяся черная линия, тянущаяся к далекому берегу.

Мы находимся почти параллельно маяку в конце пирса. Только он больше не похож на маяк. Каждый его дюйм покрыт слоем сосулек. Он словно покрыт инеем, перламутровой глазурью, мерцает, как ледяной дворец из сказки.

— Я живу здесь всю свою жизнь. Почему я никогда этого не видела?

— Для этого нужны идеальные условия. Вода вокруг пирса еще не должна быть замерзшей. Холодный фронт с сильным ветром должен дуть длительное время, час за часом. Каждый раз, когда волны разбиваются о маяк, несколько капель брызг замерзают. Это происходит снова, и снова, и снова. Медленно, а потом все сразу. Пока не появится вот это.

Я качаю головой, недоумевая и теряя дар речи.

— Откуда ты все это знаешь?

Лукас пожимает плечами и озорно ухмыляется.

— Признаюсь: Я хотел произвести на тебя впечатление, поэтому погуглил.

— Я все еще под впечатлением. В некотором роде.

— Я не против.

Я опускаюсь на колени и счищаю снег с ледяной мантии, покрывающей поверхность озера. Этот лед мутного коричнево-зеленого цвета, толстый и непрозрачный. Я представляю, как внизу клубится глубокая вода, холодная, черная и безмолвная.

Белое солнце движется к горизонту. Синие тени удлиняются. Ветер набирает силу, скребет по огромным глыбам льда, порывами огибает их углы и скошенные края, осыпая наши открытые лица гранулами снега.

Лед вздрагивает и стонет.

Нависающая надо мной плита сдвигается со скрежещущим, чавкающим звуком. Подо мной разверзается небольшая трещина. Она расширяется и становится достаточно большой, чтобы просунуть руку, а затем ногу.

Лукас хватает меня за руку.

— Бежим!

Глава 47

Мы бежим, скользя по льду. Я спотыкаюсь, поднимаюсь, продолжаю бежать, резкий холодный воздух обжигает мои легкие. Мы достигаем берега, с беспечным облегчением падаем, смеемся, катаемся по снегу.

Потом Лукас поднимает меня, и мы мчимся к его джипу. Он включает отопление до максимума. Наши щеки и уши болят, пальцы рук и ног онемели.

— Можно тебя коснуться?

Когда я киваю, Лукас стягивает перчатки с моих пальцев и растирает их между своими. Медленно мы оттаиваем. Окна покрываются паром. Вскоре мы стягиваем куртки, снимаем шапки, разматываем шарфы. Когда Лукас снял шапку, его черные волосы встали дыбом, как будто он сунул палец в розетку.

Я смотрю на него, в его добрые, искренние глаза и застенчивую, кривую улыбку. Мое сердце переполнено желанием. Такое странное чувство, пугающее, но волнующее. Безопаснее было бы замкнуться, отстраниться, чтобы быть уверенной, что никто не разобьет меня снова. Но я думаю о красоте, которая может возникнуть в результате разрушения, раздробления того, что было целым, потом сломалось, а затем превратилось в нечто совершенно иное. Воспоминание о льдах, все еще давящее на мои веки, вызывает во мне дрожь и искры.

Безопаснее держаться подальше от льда.

К черту безопасность!

Прежде чем я успеваю подумать об этом, обвиваю пальцами шею Лукаса и целую его, крепко, в губы.

— Ты потрясающая, — шепчет Лукас.

Я целую его. Я целую его, снова и снова. Он целует меня в ответ. Пузырьки шампанского лопаются и шипят в моей крови. Мой желудок взрывается в шквале крыльев — шербетно-желтых, металлических голубых, ирисово-оранжевых. Я прижимаюсь к нему. Лукас обхватывает меня руками. Поглаживает по спине, по рукам, ласкает мои щеки. Его прикосновения совсем не похожи на тисканья Фрэнка. Это что-то совершенно другое. Что-то хорошее.

Я провожу руками по его мягким прядям волос. Лукас касается моего уха, впадинки горла. Мы целуемся, и я открываюсь, маленькие паучьи трещинки разбиваются в неровные трещины света, свет льется и заливает все вокруг.

Мы целуемся долго. Его рот сливается с моим. Я прекрасно устроилась в его объятиях. Здесь тепло, безопасно, правильно. Мою кожу покалывает, сердце скачет, и я хочу притянуть его ближе, поцеловать крепче. Хочу, чтобы Лукас обнимал меня бесконечно.

Он вычерчивает пальцами круги, словно огненные кольца, по моей спине. Потом пробирается под мою футболку.

И тут все мое тело холодеет, словно я снова на льду, только на этот раз он широко раскрывается, зияя как пасть. Я погружаюсь в черные глубины.

Я отшатываюсь от Лукаса и карабкаюсь по сиденью, прижимаясь к двери. Я дрожу, мой пульс бешено бьется. Образы обрушиваются на меня каскадом, обжигая веки. Глаза Фрэнка, пронзающие меня. Высокомерная, хищная улыбка Фрэнка. Жадные руки Фрэнка, берущие у меня то, что я не хотела отдавать. Слова Фрэнка, терзающие мою плоть. «Шлюха. Шлюха. Ты решила поиграть со мной? Ты нужна мне. Ты моя. Только моя».

— Я не могу. — Мой голос звучит хрипло. Мои внутренности словно выковыряли ложкой. Внезапно все старые чувства возвращаются. Все грязно. Все испорчено. Я плохая, уродливая, ущербная.

— Сидни? Что случилось? Я что-то сделал?

Я прижимаюсь щекой к запотевшему окну. Оно мокрое от конденсата. Если бы могла сбежать, то уже исчезла бы, но я застряла здесь. Снаружи морозный воздух, ветер взбивает снежные вихри вокруг машины. Мне нужно позвонить Арианне, чтобы она приехала и забрала меня. Мой телефон где-то под куртками, шарфами и другими сброшенными предметами одежды. Я начинаю искать его, дрожащими пальцами.

— Я не могу этого сделать. То, чего ты хочешь, чего хотят все парни. Я не могу. Несмотря на то, что ты, возможно, прочитал на стенах туалета. Я не могу. Найди другую девушку. Лучшую. Ту, которая не… я.

— Но я хочу тебя.

Я качаю головой, все сильнее и сильнее. Это была ошибка. Я снова все испортила. Я понятия не имею, как это делать. Понятия не имею, как быть обычным подростком с обычной жизнью.

— Нет, не хочешь.

Он тянется через сиденье и берет меня за руку. Я пытаюсь вырваться, но он силен, когда хочет быть сильным. Лукас не отпускает меня.

— Ты меня выслушаешь? Мне все равно что нацарапано на стене в туалете. Я здесь не из-за этого. Мне не нужна другая девушка. Мне нужна та, что в машине со мной, та, в которую я влюблен по уши. Если ты не готова, ты не готова. Это нормально. Я подожду.

Он говорит это так просто, как будто все может быть так легко.

— Да, точно. Самцы обычно получают то, что хотят. Если социально приемлемая шарада с получением разрешения девушки сначала не срабатывает в их пользу, они берут ее силой.

— Я не такой. Я думал, ты уже это поняла. Я говорю серьезно. Я подожду.

Слезы текут по моим щекам, снова предавая меня. Я едва могу говорить, но заставляю себя произнести слова.

— Ты не понимаешь. Я, возможно, никогда не буду готова. Возможно, я никогда не смогу это сделать.

— Хорошо.

— Ты меня не слышишь.

— Слышу.

— Я не… я не гожусь. Я не могу быть той, кем ты меня видишь.

Он наклоняет голову и молча смотрит на меня долгое мгновение.

— Думаю, я понимаю. У меня есть двоюродная сестра, которая прошла через… то есть, однажды ее вожатый в лагере…

Мои глаза, должно быть, безумны, потому что Лукас останавливается. Мое бешено бьющееся сердце вот-вот выскочит из кожи. Я трясусь так сильно, что моя рука ударяется о пластиковый подлокотник. Я не могу вести этот разговор. Что бы он ни собирался сказать, я просто не могу этого слышать. Мой собственный страх звучит в моих ушах как заунывный рев. Я не могу поверить, что делаю это, срываюсь прямо перед ним. Знакомая ненависть к себе набирает силу. Я просто хочу, чтобы это прекратилось, чтобы все прошло.

— Можно я тебе спою?

— Что?

— Могу я спеть тебе песню? Я сочиняю кое-что сам, когда играю на гитаре. В основном это ужасно. Серьезно, мое пение на одном уровне с пением обезьяны, но это помогает мне расслабиться, позволяет оставаться спокойным внутри.

Он воспринимает мое молчание как ответ, который хочет услышать. Его голос звучит высоковато и не в такт, но ритм хороший. Песня о любви к тому, кто уже ушел, о том, как не перестаешь любить кого-то после смерти, о том, как любовь ведет человека через самые темные времена. Песня звучит призрачно, с приторной ноткой, которая, кажется, усиливается в машине, просачиваясь сквозь гул двигателя и мягкое шипение печки.

Я закрываю глаза и позволяю песне проникнуть в меня. Мое сердцебиение замедляется. Я снова пытаюсь дышать.

В конце Лукас берет ноту не в такт, и его голос скрипит и трещит почти одновременно. Он начинает смеяться. Через мгновение я смеюсь вместе с ним.

Я потираю глаза свободной рукой.

— Не самое худшее, что я когда-либо слышала. В смысле, я не рвала ногтями свои барабанные перепонки или типа того.

— Большое спасибо. Я принимаю цветы, бурные аплодисменты и подарочные карты в Dicks Sporting Goods и GuitarHeaven.com. — Он все еще держит мою руку так крепко, что мои пальцы теряют чувствительность. — Ты не могла бы пересесть сюда?

Я качаю головой. Я не могу.

Вместо этого он придвигается ко мне. Разворачивая свое долговязое тело, Лукас неловко переползает через сиденье. Потом обнимает меня. Я застываю.

— Я думаю, ты потрясающая, — шепчет он мне в волосы.

— Я испачкала твою футболку соплями, — бормочу в ответ.

Он смеется. Я чувствую, как смех раздается в его груди.

Мы лежим так долго, тепло и безопасно в объятиях друг друга.

Чувство, овладевшее мной, — это что-то новое, яркое и пугающее как ад. Оно слишком хрупкое, чтобы смотреть на него, слишком нежное, чтобы прикасаться.

Это как пробуждение после долгого и тяжелого сна или глубокая оттепель — возвращение в мир. Оно происходит медленно, по одной онемевшей конечности за раз.

Глава 48

— Не могу поверить, что ты заставила меня надеть эту… вещь, — недовольно бурчу я Арианне. Я наряжена в слишком тесное фиолетовое платье-трубу, которое Арианна и тетя Элли каким-то образом убедили меня купить после того, как затащили в торговый центр и заставили примерить двадцать разных пышных, воздушных, цветочных платьев. Мой живот сдавлен, а в нескольких чувствительных местах в тело впиваются швы. Я едва могу дышать. — Как я смогу в этом есть?

Арианна просто улыбается.

— Тебе очень идет.

— Ха. Я чувствую себя как лошадь в корсете.

Масло пузырится и шипит в сковороде. Арианна добавляет моллюсков и накрывает сковороду крышкой. Ее волосы собраны в аккуратные локоны на макушке, а платье — серое с искрами, цвета грозовых туч. Она выглядит как кинозвезда, готовая к церемонии вручения премии «Оскар», но ведет себя как звездный шеф-повар, полностью контролирующий свою кухню.

Арианна набралась смелости и решила сказать родителям, что не пойдет в колледж, и попросила меня присутствовать при этом. Последние два часа она провела за готовкой. Потом расставила хороший фарфор и показала мне, как красиво складывать салфетки. После моих неуклюжих попыток, она быстро переделала их, и теперь салфетки аккуратно сложены и стоят, как бордовые пирамидки, возле каждой тарелки.

Натянув рукавицы, она достает из духовки лазанью со шпинатом и артишоками и ставит ее на стойку рядом с курицей Альфредо и запеченными зити с грибами.

Я смотрю на всю эту еду.

— Ты что, собираешься накормить здесь небольшую армию? Может быть, всех учеников Иисуса на Тайной вечере?

Она потирает лоб тыльной стороной ладони.

— Я просто хочу, чтобы все прошло идеально, понимаешь? Можешь проверить моллюсков?

Я топаю к плите, чуть не падая на трехдюймовых каблуках, которые одолжила мне Арианна. Наклоняюсь и потираю лодыжки.

— Черт, какие кошмарные приспособления. Наверняка их изобрел мужчина.

— Считай это тренировкой к выпускному.

— Ни за что. Я лучше сварю себя…

— В чане с маслом. Да, да. Я знаю. Но только не говори, что ты сможешь отказать Лукасу.

Я поправляю бюстгальтер без бретелек, который тетя Элли заставила меня купить, видимо, это тоже какое-то орудие пытки.

— Я могу сказать «нет» чему угодно. Отказать — для меня не проблема.

Арианна поднимает одну бровь.

— Так же, как ты отказала мне?

— Я хотела это сделать. Безусловно.

Она смеется.

— Будь, по-твоему, но на выпускной тебе тоже придется нарядиться.

— Вся эта помпезность и обстановка… пышные платья, торжественное дефиле как у клоунов, три часа просидеть прямо, стараясь не захрапеть, пока директор неправильно читает двести имен? И ради чего? Ради бумажки?

Арианна опускает моллюсков в кастрюлю с супом, кипящую на плите.

— Я очень много трудилась ради этой бумажки, большое спасибо.

— По крайней мере, до этого еще два месяца. — Весь дом благоухает орегано и поджаренным сыром. Мой желудок урчит. — Если мне придется еще долго смотреть на всю эту еду, я кого-нибудь поколочу. А именно, шеф-повара.

— Мои родители должны быть здесь с минуты на минуту. Я сказала им в 18:30.

Уже почти семь вечера. Пастор Торрес на каком-то занятии по изучению Библии/вечере боулинга, в котором я ничего не понимаю. Миссис Торрес работает допоздна, как обычно.

Проходят минуты, и морщины вокруг рта подруги становятся все более напряженными. Мы молча делим хлебную палочку. Арианна разрывает свою половину на маленькие, крошечные кусочки. В 19:30 она достает заварной крем, который приготовила на десерт, и посыпает пухлый золотистый верх кондитерским сахаром и мускатным орехом. В 19:45 наконец появляются ее родители.

— Ола, девочки, — приветствует их миссис Торрес. — О, дорогая, как мило. Но я уже поела. Твой отец не сказал мне, что ты будешь что-то готовить.

Мы с Арианной стоим бок о бок возле обеденного стола. Ее руки прижаты к животу. Голос спокойный, но в нем слышны нотки раздражения.

— Вообще-то, я говорила вам обоим об этом ужине на прошлой неделе. Ты ведь можешь попробовать немного?

Миссис Торрес повесила в гардероб свой коричневый плащ.

— Не уверена. Ты же знаешь, я обычно не ем после шести. Да и мне еще нужно закончить дела пациентов сегодня вечером.

— Это важно. Где папа?

— Рассыпает соль на дорожке. Правда, Ари, у меня был трудный день. Разве это не может подождать до завтра?

Входит пастор Торрес с красной сумкой для боулинга в одной руке и Библией в другой, его голова и плечи припорошены снегом.

— Извини, что мы опоздали, Ари. Изучение Библии затянулось. — Он подмигивает нам.

— Еда, наверное, остыла, но, пожалуйста, присаживайтесь, — приглашает к столу Арианна.

— Вы двое выглядите очень мило. Никто не сказал мне, что это вечеринка, — говорит пастор Торрес, когда мы садимся. Арианна читает молитву над нашей едой и наливает игристый яблочный сидр в бокалы для вина.

Губы миссис Торрес складываются в прямую, бескровную линию.

— Серьезно, Ари? Разве стоило готовить блюдо с таким количеством углеводов?

Я откусываю огромный кусок лазаньи.

— Потрясающий соус.

Пастор Торрес кивает.

— Я вынужден согласиться. Это фантастика, Мия. Вкус какой-то… Я даже не могу его описать.

Арианна улыбается.

— Это карамелизированный лук и голубой сыр.

— И опыт шеф-повара, — заявляю я.

Миссис Торрес насаживает на вилку крошечный кусочек зити. Она буквально вздрагивает, когда кладет его в рот. Видит, что я смотрю на нее. Ее взгляд путешествует по мне, как будто я свинья, которую оценивают на ярмарке.

— Сидни, дорогая, ты похудела?

Я напряглась. Конечно, в последнее время я много бегаю, но точно не для того, чтобы похудеть. У меня достаточно проблем со всем дерьмом, происходящим в моей голове, чтобы беспокоиться о своем весе. Единственное, что я сейчас думаю о калориях, это как их впихнуть побольше в Арианну.

— Неужели?

Миссис Торрес улыбается мне.

— Да. Точно говорю. Это замечательно. Пожалуйста, расскажи нам свой секрет. Арианна в последнее время немного поправилась в талии.

Арианна застывает рядом со мной.

Кровь стучит у меня в ушах. Мне только и остается, что не проткнуть вилкой что-нибудь живое.

— Я называю это диетой на хлебе и макаронах. — Беру все зити, лазанью и альфредо, какие только могу, и запихиваю все это в себя. Жую с открытым ртом несколько раз, кусочки шпината и сырного соуса стекают по подбородку. — Нелегко, конечно, но я готова на такие жертвы ради своей фигуры.

Лицо мадам Торрес краснеет. Она сжимает в пальцах свой золотой крестик.

— Не нужно быть грубой.

— Эй, ладно, — быстро говорит пастор Торрес. — Сидни просто пошутила.

— Нет, я не шутила. Разве вы не слышали? Красота бывает всех форм и размеров.

— Тебе следует больше внимания уделять своему здоровью, — огрызается мадам Торрес.

— А вам следует больше внимания уделять благополучию вашей дочери.

— Что это значит?

Все стремительно выходит из-под контроля. Я хочу вскочить со своего места и вдолбить этим людям хоть немного здравого смысла. Я хочу крикнуть: «Арианна не пойдет в ваш чертов колледж, чтобы стать дурацким доктором. Ну что, выкусили?» Но это шоу Арианны. Я должна позволить ей сделать это по-своему. Я стискиваю зубы и пытаюсь дышать в этом ужасном платье, сжимающем мои ребра.

— Я хочу кое-что сказать, — тихо сообщает Арианна.

— Я лучше послушаю, что скажет твоя подруга. — Голос миссис Торрес становится резким.

— Не надо, Паола.

— Я не вижу причин…

— Я сказала, что мне есть что вам сообщить, — произносит Арианна громче. Она открывает рот, закрывает его. — Я не пойду в колледж.

Ее родители замирают, как будто их поместили на театральную сцену. Пастор Торрес держит в воздухе вилку, с которой капает томатный соус. Рука миссис Торрес сжимает бокал с игристым сидром. Ее брови почти касаются линии волос.

— Что ты сказала?

Арианна дрожит.

— Я не хочу быть врачом. Я ненавижу кровь, и от одной мысли о медицинской школе меня буквально тошнит. Я хочу быть шеф-поваром. Я люблю готовить.

Миссис Торрес смотрит на Арианну, ее рот разинут.

— Но колледж — это ключ к твоему будущему. — Пастор Торрес выглядит озадаченным.

— Нет. Нет, это не так. Я не собираюсь в колледж. Я собираюсь в кулинарную школу. Я подала документы в Институт кулинарного искусства в Чикаго.

Миссис Торрес хмурится. Она сжимает пальцы на ожерелье с крестиком, как будто хочет заставить Господа прекратить это безобразие.

— Это неприемлемо.

— Я никогда не буду такой умной или стройной, как ты хочешь, мама. Я пыталась, и это чуть не убило меня. Я устала жить, ориентируясь на то, как нужно, по мнению других людей. Я устала от того, что меня принуждают заниматься нелюбимыми делами, когда у меня должен быть выбор. — Арианна перевела дыхание. — Но то, чего я хочу, никогда не имеет для тебя значения. Мне жаль, что ты расстроена, но я не собираюсь менять свое мнение.

Миссис Торрес встает, роняя салфетку на едва тронутую еду.

— Ничего подобного! Твои бабушка и дедушка пожертвовали всем, чтобы приехать в эту страну не для того, чтобы их внучка стала поваром. — Она произносит слово «повар», как будто это оскорбление. — Это то, чем занималась моя мать, когда приехала сюда. Она готовила и убирала для богатых, ленивых женщин, которые не могли потрудиться сделать это сами. Ты понимаешь?

— Понимаю, — говорит Арианна твердым голосом. — Но это другое. Я хочу сама выбирать свое будущее.

— Ты — глупое дитя!

Пастор Торрес кладет свою ладонь на ее руку.

Миссис Торрес стряхивает ее.

— Сейчас неподходящее время и место для этого разговора. Ты, очевидно, подверглась определенному… негативному влиянию. Ты даже не представляешь, как я сейчас разочарована, Арианна.

Мы смотрим, как она выбегает из столовой. Арианна грызет ногти. Ее глаза блестят в свете свечей. Я хочу догнать миссис Торрес и трясти ее костлявое тело, пока глазные яблоки не выскочат из глазниц.

— Что это было, черт побери? Простите мой язык, сэр.

Пастор Торрес встает и обходит стол. Его лицо красное, как будто он смущен. Так и должно быть. Он сжимает плечо Арианны.

— Я прошу прощения за твою мать, Ари. Ты права. Мы оказывали на тебя слишком большое давление. Дай мне поговорить с твоей мамой. Она сейчас очень расстроена. Она хочет для тебя самого лучшего, mi amor. Мы что-нибудь придумаем.

У меня есть сомнения на этот счет, но, по крайней мере, у нее есть один не психованный родитель.

Арианна сжимает его руку.

— Спасибо, папа.

Он улыбается мне с сожалением.

— Пожалуйста, не суди нас по сегодняшнему вечеру, хорошо? Мама Ари очень любит ее, и я тоже. Думаю, мы не осознавали, как быстро наша дочь выросла.

Я чувствую небольшой укол зависти, но вместе с тем и облегчение. Отец Арианны любит ее. С ним она в безопасности.

Пастор Торрес потирает живот.

— Пожалуйста, извините меня, дамы. Завтра рано утром у меня состоится собрание мужского духовенства. Надеюсь, мы скоро увидимся в церкви, Сидни.

— Не могу ничего обещать.

— В конце концов, мы тебя измотаем. — Пастор Торрес усмехается. — Если Ари еще не сказал тебе, я всегда играю на победу!

Арианна закатывает глаза. Мы желаем ему спокойной ночи, и он уходит наверх. Мы доедаем нашу еду. Я съедаю все на своей тарелке. Арианне удается доесть свою порцию лазаньи. Она улыбается, ее нижняя губа дрожит.

— Ну, так или иначе, я пережила это. Паста и мои родители.

— Иногда это самое большее, на что можно надеяться. Ты молодец.

— Все прошло просто незабываемо? Видела выражение лица моей мамы?

— Как будто она подавилась куском капусты.

Мы обе смеемся.

Убрав со стола, мы перекладываем все излишки еды в контейнеры. Я начинаю мыть посуду, а Арианна вытирает кухонный остров.

— Я чувствую себя лучше, знаешь, даже если в моей жизни все осталось по-прежнему, например, моя мама. Я имею в виду, это все еще тяжело. Все еще больно. Но каждый раз, когда заставляю себя откусить кусочек еды, я как будто борюсь за себя. Каждый раз это делает меня чуть-чуть сильнее. Это имеет смысл?

Имеет. Внезапные слезы сдавливают мое горло. Я так много хочу сказать, но не знаю как. Я надеюсь, что Арианна знает. Я хочу, чтобы она знала.

Позже, закончив с уборкой, мы возвращаемся в комнату Арианны. Мы надеваем удобные спортивные штаны и садимся на кровать Арианны. Я достаю блокнот и уголь и рисую Арианну в профиль. Я набрасываю форму ее головы, дугу бровей и изгиб верхней губы, взмах ресниц и волну волос. Затем добавляю светлые, темные и средние тона, смешивая тонкие тени с помощью штриховки и выделяя блики с помощью мягкого ластика.

Арианна заглядывает мне через плечо.

— Святые угодники! Я имею в виду — ты потрясающая. Это великолепно. Это как будто я, но это больше, чем я. На моем лице печаль, но есть и… сила. Это… это прекрасно. — Ее голос звучит хрипло. И я знаю, что Арианна поняла.

У меня есть это. У меня есть она.

Я знаю ее поврежденные места, а она знает мои.

Я храню это в себе, как память о льде, напоминание о том, как сломанная вещь может быть превращена во что-то прекрасное, что-то новое и удивительное, что-то хорошее.

Глава 49

Я вовремя прихожу на сеанс к доктору Янгу. Усаживаюсь в синее кресло, но вместо того, чтобы откинуться, наклоняюсь вперед, опираясь локтями на колени.

— Почему вы решили отправить меня и Арианну вместе на группу?

Он сгибает пальцы под подбородком.

— Просто интуиция. Я увидел что-то в ваших глазах, причем у вас обеих. Есть разные способы, которыми мы вредим себе, закрываемся от мира. Я чувствовал, что вы можете помочь друг другу, и мне казалось неправильным добавлять в группу других учеников. Только ты и Арианна или вообще никто. Кажется, это работает. Правда?

Не знаю, чего он ожидал, но док выглядит удивленным, когда я говорю «да».

— Очень хорошо. Надеюсь, я помог тебе в этом году. Я надеюсь, что в твоей жизни начало зарождаться что-то хорошее.

— Док, это довольно поэтичная фраза. Вы подрабатываете поэтом?

— Сейчас нет, нет. Думаю, благодаря здешним ученикам я достаточно занят. У тебя есть планы на выходные? Может быть, заполнение заявлений в колледж? В некоторых из них еще открыт набор.

— Нет. Но не по той причине, о которой вы подумали. — Я рассказываю ему о нашей новой жизни с тетей Элли, о поисках дома, о нашем визите к Зои Роуз, у которой все хорошо. Микаэла Дэвис сказала нам, что семья из Найлса заинтересована в ее удочерении. Они уже работали с детьми с синдромом ФАС. И знают, как ей помочь. Кроме того, они хотят, чтобы Зои росла, зная нас, ее братьев и сестру. Эта мысль похожа на мыльный пузырь, который я держу в руках, но он еще такой хрупкий, что боюсь выпустить его на свет.

Тетя Элли записала мальчиков к психологу. Я надеюсь, что разговор с кем-то, кто разбирается в чувствах, поможет Фрэнки справиться со своими. Я тоже хожу к новому консультанту. Мой первый прием на следующей неделе, но это не значит, что я перестану посещать доктора Янга. Я испытываю непонятную привязанность к этому креслу.

Он снимает очки и протирает глаза рукавом рубашки.

— Подождите, док, вы плачете?

— Просто аллергия. — Он улыбается мне слезящимися глазами.

— В феврале? Да ладно.

— Сидни, я не могу передать, как сильно горжусь тобой последние несколько месяцев. Ты невероятно сильная.

— Или глупая.

Он качает головой.

— Уж точно не глупая. Пожалуйста, скажи мне, что ты планируешь поступать в колледж.

— Да, сэр.

Доктор Янг хватается за грудь и издевательски падает, как будто у него сердечный приступ.

— «Сэр»? Правда? Я не думал, что ты вообще знаешь это слово.

Я пожимаю плечами.

— Я пробую.

— Неплохо получается. Ты думала о возможной специализации?

— Да. Интерпретивный танец. Как думаете у меня получится?

— Сомневаюсь. Но давай серьезно?

— Хорошо, серьезно. Может быть, художественное образование. Было бы весело учить маленьких детей рисовать, писать и все такое.

— Звучит отлично. Если только ты воздержишься от ударов по лицу.

— Ну да. Пытаетесь скрасить терапию небольшой комедийной сценкой, док?

Он улыбается.

— Мы все способны измениться, Сидни. В любом возрасте и независимо от того, с чем мы сталкиваемся.

Я кручу свои кольца. Снимаю синее сапфировое, подаренное тетей Элли, и зажимаю его между пальцами. Формирую слова во рту языком, разглаживая их как камни.

— Вы на самом деле имели в виду то, что сказали, о желании помочь мне?

— Ты шутишь?

Интересно, как все изменилось бы, если бы я проявила смелость раньше, если бы смогла открыть рот и выпустить те уродливые, тайные слова в эту комнату. Если бы я позволила себе довериться ему. Ма бы все равно отбывала свой срок в тюрьме? Существовали ли другие способы помочь ей, спасти всех нас, если бы я не оказалась такой трусихой? Если бы я тогда знала, как люди могут удивить, если ты найдешь правильных, поломанных, но сильных. Тех, чьи сломанные части подходят к тебе, как кусочки пазла. Но нужно продолжать искать их, нужно продолжать рисковать частью себя, чтобы найти, чтобы помочь им найти тебя. Приходится продолжать рисковать. Каждый день.

Думаю, доктор Янг — один из них, один из тех, кто открывает пространство для других людей, кто помогает им увидеть, как впустить свет.

Слова застревают у меня в горле, но я знаю, что должна их произнести.

— Мой отец был плохим парнем. Он делал очень плохие вещи. Иногда он бил меня. Он делал вещи и похуже. Я пыталась защитить своих братьев. Мне приходилось заботиться о них, потому что моя мама постоянно напивалась и была не в себе. Но она не всегда была такой, поэтому я ненавижу ее и люблю одновременно.

— Спасибо, что рассказала мне. — Теперь доктор Янг действительно выглядит так, будто может заплакать. Я продолжаю говорить. Он продолжает слушать. Это трудно, и мне все время страшно, но он не сводит с меня глаз. Он не кажется скучающим, злым или осуждающим. К тому времени, как звенит звонок, у нас обоих глаза мокрые от обилия слез.

— Ты должна продолжать делать это, продолжать говорить, — советует он. — Каждый раз. Не только сейчас.

Я качаю головой. Мне грустно, неуютно и я чувствую себя опустошенной. Но в то же время на душе становится легче и как-то чище, как после тяжелой пробежки.

— Не думаю, что я достаточно храбрая.

— Когда находишься у подножия горы, страшно просто смотреть вверх, — замечает доктор Янг. — Она такая высокая, нависающая, и кажется, что это невозможно. Чувствуешь ужас, а не храбрость, но все равно решаешь подняться, потому что оно того стоит. Поэтому поступаешь смело, хотя и не чувствуешь этого, и делаешь шаг. И делаешь его снова, снова и снова. Очень скоро выясняется, что ты уже не просто действуешь. Ты и правда смелая. Просто нужно продолжать идти, день за днем, пока не остановишься, не оглянешься назад и не обнаружишь, что прошла дальше и выше, чем когда-либо думала. И вид сверху, он просто захватывает дух.

— Док, вы опять за своё, говорите как поэт. — Но его слова проникают в меня. — Это тяжело. Все, о чем вы говорите.

Он улыбается, и больше не выглядит усталым.

— Если ты что-нибудь запомнишь из этих занятий, Сидни, надеюсь, именно это. Любая стоящая вещь трудна как ад. Иногда самые трудные вещи — самые важные и самые полезные.

Когда звенит звонок, я хватаю свой рюкзак и направляюсь к двери.

— Доктор Янг, — говорю я, останавливаясь в дверях. — Это вы. Вы меняете меня к лучшему, я имею в виду.

Потом я ухожу, попадаю в толчею и давку учеников, нетерпеливо спешащих на следующий урок, на следующее занятие, на следующий момент, дальше, дальше, дальше, дальше.

Глава 50

Я просыпаюсь в темноте, вспотевшая, дрожащая, сердце колотится в груди. Я чувствую потребность, желание, настолько сильное, что оно переполняет меня. Я смотрю в темноту над головой и заставляю себя вдохнуть, выдохнуть, вдохнуть. Иногда одиночество, печаль и чувство потери подобны кратеру в моей груди. Это черная дыра, сверлящая мои ребра. Желание иметь то, чего у меня нет, никогда не покинет меня. Боль от моего прошлого, плохих поступков, которые я совершила, и плохих поступков, совершенных по отношению ко мне, — они не уйдут.

Я нащупываю бритву, которую засунула в старый ботинок на полу шкафа. Процесс настолько привычен, что я могу делать это в полной темноте. Я провожу лезвием по лодыжке. Сладкая, горячая боль пронзает меня насквозь, рассекая клубок вины и печали. Я закрываю глаза, ожидая облегчения, приходящего вместе с болью. Но есть что-то еще, маленький пульсирующий огонек надежды. Я сильнее этого. Я могу быть лучше, чем это. Я заслуживаю лучшего, чем это.

Я заслуживаю быть любимой. Я заслуживаю любви.

Я думаю, что говорит доктор Янг. И Лукас. И Арианна. Мы должны пройти через наш страх, нашу боль. Не под ним, не вокруг или позади него, а через него.

Я откладываю бритву. Перестаю искать облегчения, искать онемения. Я позволяю себе чувствовать это. Эмоции обрушиваются на меня как потоп, как цунами печали. Злость. Горе. Сожаление. Ярость. Скорбь. Я впускаю каждое чувство по мере его поступления. Я не отворачиваюсь от него. Я не перемалываю его в ярость. Я не разрезаю его на кровавые ленточки.

Оно приходит. Оно прорывается сквозь меня. Снова и снова. Слезы текут по моему лицу, я всхлипываю, задыхаюсь, рыдаю. Боль пронизывает каждый дюйм моего тела. Я ее не отталкиваю.

Меня обидели люди, которые должны были любить больше всех. Это нечестно, несправедливо, неправильно. Я не виновата — это не моя вина. У меня нет матери. Нет отца. И все же я остаюсь собой. Я та, кто я есть, несмотря на них.

Во мне все еще живет тьма. Но я все равно сильная. И храбрая. И добрая.

Я должна бороться с тьмой.

Каждый день я борюсь с ней.

Глава 51

Каждый день я бегаю. Иногда с Лукасом. Иногда одна. Я бегаю по дорожке вдоль реки. Бегаю на стадионе у школы. Я бегу по грунтовой дороге к старому красному амбару. Когда приходят плохие мысли, я обгоняю их. Я бегу, пока мой разум не очистится. Мои ноги стучат по мокрой грязи в такт биению сердца. Мир — это снег, лед и грязь. Я мчусь сквозь него галопом, становясь частью всего.

В школе Марго оставляет нас в покое. Если она нас видит, то фыркает, отбрасывает волосы и делает вид, что ей нужно повернуться и пойти в противоположном направлении. Она и Илай расстались. Я не знаю почему, и мне все равно. Когда я вижу Жасмин в коридорах или в кафетерии, мы киваем друг другу. Вот и все. У меня уже есть настоящие друзья. Это все, что мне нужно.

На прошлой неделе тетя Элли летала в Огайо, чтобы освободить свою квартиру, повидаться со старыми друзьями и сделать все необходимое, прежде чем начать новую жизнь здесь. Она сдала свои вещи на хранение, пока мы не найдем подходящий дом. Все ее драгоценности вернулись вместе с ней, упакованные в два огромных чемодана.

Чаще всего по вечерам после ужина я достаю свой блокнот для рисования. Я пользуюсь карандашами «Призмаколор» и плотным листом бумаги для акварели. Я выбираю зеленую, желтую и белую краски, чтобы передать насыщенные оттенки лунного мотылька. Я не тороплюсь, нанося слои воскового пигмента на плотную, текстурированную бумагу. Тщательно растушевываю все, чтобы смешать и сгладить цвета, регулярно вытирая руки, чтобы не испачкать бумагу. Полностью сосредоточившись на своей работе, я штрихую и перекрещиваю каждый слой цвета, чтобы получить блестящие бледно-зеленые крылья.

Концентрация помогает мне собраться с мыслями. Я чувствую себя спокойно, неподвижно. Я могу отдаться странице, белой бумаге, размазанному углю и насыщенным, чернильным пастелям так, как не получалось при резке, когда моим холстом служила моя собственная кожа, мое собственное «я». Когда ты отдаешь себя бритве, она забирает часть тебя. Но искусство — это другое. Искусство возвращает тебя к самому себе.

Иногда Аарон сидит рядом со мной со своей писчей бумагой и блестящими неоновыми мелками. Когда я заканчиваю свою работу, то рисую ему Кролика Рэтти, который спит на своей собственной кровати в своей собственной комнате, прыгает на батуте, наслаждается джакузи огромного размера. Аарон начинает хихикать.

— Что? — спрашиваю я его, набрасывая висячее ухо.

— Рэтти пукает все эти пузырьки.

— Правда? — Я рисую карандашом большие пузыри, всплывающие вокруг погруженного в воду хвоста Рэтти. Я изображаю ему самодовольную, довольную ухмылку под усами.

Аарон прислоняется ко мне, его теплое тело дрожит, когда он смеется сильнее.

— Больше пуков!

Так я и делаю. Позже, после того как свернула его рисунки в треугольники, и он спрятал их в карман своей толстовки, я достаю пастель и показываю ему части бабочки. Как она использует свой хоботок как соломинку, чтобы всасывать цветочный нектар. Как ее лапка состоит из пяти суставов, и как ее ступня, тарсус, может попробовать на вкус каждый лепесток цветка, на который бабочка садится. Ее яркие цвета обусловлены как пигментом, так и структурой, крошечные чешуйки покрывают ее крылья, как крышу дома. Переливчатые вспышки ее крыльев подобны оттенкам, отраженным в стеклянной призме, спектру радуги, преломляющейся синеве неба, перламутровому блеску масла на воде. Как она изысканна, и даже не подозревает об этом.

Аарон с восторгом слушает. От него пахнет чипсами и воском для мелков, шампунем Suave Ocean Spray, который он так и не смог до конца вымыть из волос. Мы даже уговорили Фрэнки прийти и нарисовать свою собственную версию Кролика Рэтти. Я шучу, а он смеется. Мое сердце сжимается в груди. То, что я чувствую к ним, раздувается внутри меня, пузырьки эмоций, которым трудно подобрать название.

Худое, жилистое тело Фрэнки прижимается к моему. Я думаю о тьме внутри нас обоих. О монстре с острыми зубами, разрывающем и раздирающем наши внутренности. О монстре, который заставляет нас набрасываться на всех, кто мог бы помочь.

Никто, кроме меня, не может бороться с моим монстром. Никто, кроме Фрэнки, не сможет справиться с его. Но я все еще могу быть рядом с ним. Я могу дать ему понять, что он не одинок. Я могу сказать ему, что стоит бороться со зверем, свернувшимся внутри него. Что он должен это сделать, иначе чудовище сожрет его заживо. Я буду говорить ему. Снова и снова. Пока он, наконец, не поверит в это. Пока мы оба не поверим.

Глава 52

Я провожу столько времени с Арианной и Лукасом, сколько могу. Лукас приезжает и знакомится с тетей Элли и мальчиками. Он полностью покорил их своим непринужденным обаянием. Мы берем мальчиков, чтобы увидеть Зои Роуз, обнять ее, прижать к себе и окутать любовью, которую только можно вложить в ее маленькое тело. Лукас везет нас на крытый роликовый каток в Гранд-Рапидс. Мы скользим и падаем, и смеемся друг над другом до боли в боках.

Однажды после школы Лукас везет меня в кафе-мороженое «У Делии». На улице еще холодно, но в «Делии» есть изысканный кофе, капучино, эспрессо и так далее, и тому подобное. Кабинки лаймово-зеленого цвета с розовыми столешницами. Игрушечный электропоезд непрерывно бегает по рельсам, подвешенным к потолку.

Мы делим кабинку в задней части, за углом от шумных детей. Я пью коктейль с арахисовым маслом и шоколадной глазурью, а Лукас потягивает мокко латте. Наши ноги прижимаются друг к другу.

Лукас достает мамину розовую зажигалку и стучит ею по столешнице из керамики. Его рот напряжен.

Я прижимаюсь плечом к его плечу.

— Что случилось?

— Я солгал, раньше.

Я напрягаюсь.

— В каком смысле?

— Я сказал тогда, что смирился со смертью мамы. Я вел себя так, будто это меня не беспокоит, но это не правда. Иногда я чувствую себя ужасным человеком. Я здесь, живу своей жизнью, влюбляюсь, даже… — Мое сердце дергается от его слов, но он продолжает. — Я столько времени потратил в детстве, пытаясь сделать ее счастливой, пытаясь быть смешным и глупым и никогда не добавлять ей грусти. Какое-то время это получалось. Потом она заболела. И я обижаюсь на нее. Разве это не ужасно? — Он щелкает зажигалкой, то зажигая, то гася ее. — Это жестоко, да? Обижаться на кого-то, кто умирает, кто покидает меня навсегда.

Я сильнее прижимаю свою ногу к его ноге, пытаясь направить все тепло и утешение, на которое способна, прямо в его пропитанное печалью тело.

— Это хреново.

— Я бегаю не для развлечения. Я бегу, чтобы убежать от плохих чувств, которые мне не нравятся внутри себя.

— Я думаю, вполне нормально чувствовать себя так.

— Правда? — Его взгляд скользит по моему лицу, ища что-то.

— Да. — Наконец-то я ощущаю, что могу разглядеть его. И я хочу знать больше. Я хочу видеть все. Потому что знаю, Лукас понимает, хотя бы немного, тот зыбучий песок стыда — как быстро он уносит тебя вниз, как глубоко затягивает.

— Половину времени я отчаянно скучаю по ней, половину времени уже скорблю о ее смерти, а еще одну половину злюсь на нее. Это, наверное, вообще не имеет смысла.

— Только в той части, где я задаюсь вопросом, какой математике вас учат во Флориде. Три половинки?

Он фыркает, потом смеется, потом издает что-то вроде задыхающегося всхлипа.

Я переплетаю свои пальцы с его.

— Помнишь, что ты мне сказал? Ты нащупываешь свой путь пройти через это.

Он проводит рукой по глазам.

— Ты не один. Я рядом.

Лукас сжимает мою руку. Мы сидим так долгое время, наши напитки тают, забытые.

Думаю, это так обыденно — ломаться и быть сломленным. Гораздо более необычно — это тяжелая, мучительная работа по восстановлению себя, кусочек за кусочком, осколок за осколком.

Мое сердце сжимается. Мне нужно показать ему часть себя, которую он, возможно, не захочет видеть. Я мало что смыслю в отношениях, но это знаю. Мне нужно поделиться с ним, как он делится со мной. Я хочу, чтобы он увидел во мне то, что вижу в нем сама.

Я облизываю губы, вдыхаю дрожащий воздух.

— Ты в порядке? — Лукас обнимает меня за плечи. Я прижимаюсь к нему, чувствую чистый, лесной запах его толстовки.

Возненавидит ли он меня, когда я расскажу ему? Испытает ли отвращение и отвернется, как Жасмин, как мама? Не знаю, но я должна сделать это в любом случае. Для себя.

Я начну с наименьшего из своих секретов, но даже этого достаточно, чтобы заставить большинство парней бежать со всех ног. Я это знаю.

— У меня есть шрамы.

— У большинства из нас есть.

— Нет. Настоящие шрамы. По всем ногам. Они уродуют меня.

— От несчастного случая?

В горле пересохло и саднит.

— Нет. Я сама это сделала.

— Покажешь мне? — Его голос нежен.

Я отстраняюсь и поднимаю ногу на сиденье. Дрожащими пальцами закатываю штанину до голени, обнажая перекрещивающиеся шрамы и порезы. Моя кожа похожа на поле битвы.

Сейчас он отвернется, его лицо исказится от отвращения. Только Лукас не отворачивается. Он протягивает руку и прикасается к бугристому шраму над моей лодыжкой.

— Сидни, мне так жаль.

— В других местах еще хуже.

— Зачем тебе понадобилось причинять себе такую боль?

Я быстро моргаю.

— У меня дома кое-что происходило. Плохие вещи.

Тень пробегает по его лицу. Он сжимает губы.

— Кто тебя обидел?

— Я хочу рассказать тебе. Я хочу рассказать тебе все. Но не могу. Пока не могу.

— Если кто-то причиняет тебе боль…

Я качаю головой.

— Нет. Больше нет. Я просто… пока не могу. Ты можешь это понять?

— Пока ты обещаешь мне, что в безопасности.

Я киваю.

— Ты все еще… делаешь себе больно?

— Я очень стараюсь не делать этого. Правда.

Его лицо расслабляется. Лукас притягивает меня ближе. Я прижимаюсь к нему, позволяя обхватить себя обеими руками. Я устраиваюсь у него на груди. Его сильное, ровное сердцебиение стучит у моего уха. Я переплетаю свои пальцы с его пальцами и крепко обнимаю Лукаса.

— Шрамы делают тебя сильной, — говорит он мне в волосы. — Они означают, что ты выжила. И это делает их красивыми. Ты прекрасна.

— У меня есть шрамы, которые никто не может увидеть, — признаюсь я слабым голосом.

Он еще крепче обнимает меня.

— Ты можешь показать мне, когда будешь готова. Я рядом. Хорошо? Я с тобой.

Я закрываю глаза. Что-то открывается внутри меня, глубокое, богатое тепло, прекрасная нежность, как солнечный свет, как блеск звезд на серебряных волнах, как трепет радужных крыльев. С каждой секундой оно расширяется все больше и больше, заполняя пустоты в моем сердце.

Глава 53

Сегодня конец марта, настоящий весенний день, если закрыть глаза и не смотреть на мокрую коричневую землю, быстро тающий снег. Солнце целует мои щеки. Ветерок развевает темную прядь моих волос. Тени от надгробий удлиняются на пожухлой траве.

Меня переполняют чувства. Я боюсь. Но теперь знаю, что я сильнее своего страха. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, в какую сторону повернет дорога впереди, и куда она может привести. Знаю только, что путь позади меня закрыт.

Я неподвижна. Все внутри меня неподвижно.

Я смотрю на имя, выгравированное на камне. Это первый и последний раз, когда я посещаю могилу своего отца. Я не совсем понимаю, зачем пришла, но это кажется правильным. Это еще одна форма освобождения. Фрэнк мертв уже несколько месяцев, но только сейчас, я понимаю, что его на самом деле больше нет. Кошмары, возможно, никогда не исчезнут. Но я их переживу.

Я чувствую глубокую боль, ощущение пустоты, как будто что-то ценное и важное вырвали прямо из моей груди. Я думаю о том, как медбрат описывал мою мать после того, как у нее забрали Зои Роуз в больнице, как ее руки продолжали сжимать пустоту, пустой воздух. У меня всегда будет это. Ноющая боль там, где должна находиться отцовская любовь. Закаменевшая боль о моей матери, которая то появлялась, то исчезала, чье отсутствие — это зарубцевавшаяся, едва затянувшаяся рана.

Но эти раны не смертельны.

Я глубоко дышу. Это так естественно, так правильно — дышать. Жить. Правильно испытывать горе, сожаление, вину, страсть, ярость, удовольствие, радость, боль, любовь. Это правильно — просыпаться каждый день и продолжать идти, пробивать себе дорогу, бороться за хорошие вещи. Нужно бороться за них. Они не приходят просто так. Нельзя надеяться на то, что хорошие вещи сами тебя найдут. Жизнь так не работает.

Никто не приходит, чтобы спасти тебя. Если повезло, у тебя есть настоящий друг или, может быть, два, которые поддержат, подстрахуют и помогут подняться, когда ты упадешь. Но в конечном итоге все зависит только от тебя. Ты должен сделать это сам. Ты сам себе куколка.

Ты выбираешь, отпустить ли все это, все, что знал, все, что, как ты думал, обеспечивало твою безопасность, позволяло тебе контролировать ситуацию. Ты выбираешь, верить ли во что-то большее, чем ты сам. Ведь в глубине души ты знаешь, что есть нечто большее, чем это, нечто большее, чем грязь земли. Там, наверху, есть голубое небо, манящее тебя.

Я не прикасаюсь к камню и не шепчу последних слов. Я встаю и иду обратно мимо надгробий к машине, где меня ждут Лукас и Арианна. Солнце светит мне в глаза. Я щурюсь, но не отворачиваюсь.

Конец

Переводчик и редакт ор: MonaBurumba

Еще больше книг Кайлы Стоун вы можете прочитать в группе: https://vk.com/monaburumba

Content

Кайла Стоун
Под кожей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53