Ханну Райяниеми

Элегия для лосёнка

Вечером того дня, когда Косонен подстрелил лосёнка, он сел у костра на прогалине перед домиком и попытался написать стихи. Стоял конец апреля, снег ещё не растаял. Хорошо сиделось вечерами на бревне у огня, под открытым небом. Отсо было комфортнее снаружи, а Косонен одиночеству предпочитал общество медведя.

Лёжа на куче лапника, Отсо громко храпел. От его подсыхающей шкуры влажно пахло, чуть тянуло лосиным помётом.

Косонен извлёк из кармана огрызок карандаша и блокнот в мягкой обложке. Полистал. Почти все страницы пустые. Слова ускользают, добыть их стало труднее, чем лося. Того беззаботного лосёнка, впрочем, они добыли легко. Взрослый лось не подпустил бы медведя и человека так близко.

Крепко сжимая карандаш, он рассыпал слова по первой пустой странице.

Рога. Сапфирные рога. Плохо. Застывшее пламя. Древесные корни. Развилка судьбы. Ведь есть же слова, что запечатлят тот миг: удар арбалета в плечо, сочный звук попавшей стрелы! Нет, бесполезно. Всё равно, что ладонью ловить снежинку. Беглый взгляд на кристалл, и снежинка тает.

Он закрыл блокнот и едва не швырнул в огонь, но передумал, вернул в карман. Зачем разбрасываться хорошей бумагой? Да и последний рулон в нужнике вот-вот закончится.

— Косонен опять думать о словах, — проворчал медведь. — Косонен надо больше пить. Тогда слов не надо. Просто спать.

Косонен покосился на него.

— Умный, да? — Он постучал по арбалету. — Сам тогда стреляй лосей.

— Отсо хорошо вынюхивать. Косонен стрелять. Оба хорошо пить. — Отсо сладко зевнул, показав ряды жёлтых зубов. Потом перекатился на бок, тяжело и довольно вздохнул. — Скоро Отсо выпить ещё.

Вдруг медведь прав, и надо просто выпить? Поэты не нужны: там, наверху, на небе, уже написаны все стихи в мире. Там, небось, есть сады поэзии. А то и сам можешь стать словами.

Но что с того? Слова должны исходить от него, бородатого грязного лесовика, чей туалет — яма в земле. Рождение ярких слов из тёмной материи — вот она о чём, поэзия.

Когда слова даются в руки.

Его ждали дела. Прошлой ночью белки почти взломали замок. Мерзкие твари. Дверь кладовой надо укрепить. Впрочем, до завтра потерпит.

Из тайника Отсо в снегу Косонен добыл бутылку водки и открывал её, когда с неба дождём пролилась Марья.

* * *

Дождь упал вдруг, холодный, как ведро воды на голову в сауне. Капли не достигли земли, а заплясали вокруг Косонена. На его глазах они изменили форму и слились в образ женщины: тонкие кости-веретёна, туманная плоть и мышцы. Точно скульптура из стекла. Небольшие груди — совершенные полусферы, между ног — равносторонний серебряный треугольник. И знакомое лицо: небольшой нос, высокие скулы и губы, за которыми прячется острый язычок.

Марья.

Отсо был уже рядом.

— Плохой запах, бога запах, — прорычал он. — Отсо кусать.

Женщина из дождя взглянула с любопытством.

— Отсо, — строго начал Косонен и сгрёб рукой шкуру на его шее, ощущая, как напружинились мощные мышцы. — Отсо — друг Косонена. Слушай Косонена. Не кусать. Спать. Косонен будет говорить с богом.

Он воткнул бутылку водки в сугроб под носом медведя.

Тот обнюхал бутылку, поворошил лапой подтаявший снег.

— Отсо уходить, — решил наконец медведь. — Косонен кричать, если бог кусаться. Тогда Отсо приходить.

Он ловко подцепил бутылку пастью и косолапо уковылял в лес.

— Привет, — сказала женщина из дождя.

— Привет, — осторожно отозвался Косонен. Настоящая ли она? Чумные боги хитры, им ничего не стоит выудить её образ из его памяти. Взглянув на невзведённый арбалет, он прикинул шансы: бриллиантовая богиня против потерявшего форму лесного поэта. Так себе.

— Твоему псу я не понравилась, — сказала предполагаемая Марья. Она села на бревно и помахала в воздухе мерцающими ногами. Вверх-вниз. Точь-в-точь как Марья всегда делала в сауне. Всё же настоящая, решил Косонен. В горле встал острый ком.

Косонен кашлянул.

— Он медведь, а не пёс. Пёс бы залаял. Отсо только кусает. Не обижайся, так уж он устроен. Подозрителен и ворчлив.

— Совсем как один мой знакомый.

— Я не подозрителен. — Косонен нагнулся и попытался оживить погасший огонь. — В лесу не хочешь, а научишься осторожности.

Марья огляделась.

— Я думала, мы лучше обеспечили оставшихся. А здесь как-то… первобытно.

— Да, гаджетов вы оставили будь здоров, — согласился Косонен. — Вот только чумы они не пережили. До арбалета, — он ткнул пальцем, — у меня было умное ружьё. Оно заразилось. Я убил его булыжником и утопил в болоте. Есть лыжи, есть кое-какие инструменты. И это, — он коснулся виска. — Пока хватает. Так что спасибо.

Он подложил тонких веточек под треугольник из брёвнышек, и через миг их лизали языки пламени. В чём в чём, а в лесных премудростях он за три года поднаторел. При мягком свете костра кожа Марьи казалась почти человеческой. Косонен снова сел на еловую постель Отсо. Помолчали.

— Вы-то как там сейчас? — спросил он. — В делах, в заботах?

Марья улыбнулась.

— Твоя жена выросла. Теперь она большая девочка. Даже не представляешь, насколько.

— То есть ты — не она? Тогда кто ты?

— Я и она, и не она. Я — проекция, но точная проекция. Перевод. Тебе не понять.

Косонен набил кофейник снегом.

— Да-да, я ж пещерный человек. Ладно, пусть так. Но ты ведь здесь неспроста. Ты чего-то хочешь. Давай к делу, перкеле, — выругался он.

Марья глубоко вздохнула.

— Мы кое-что потеряли. Кое-что важное. Кое-что новое. Искру. Так мы её назвали. Она упала в город.

— Вы же делаете копии всего?

— Это квантовая информация. Часть нового бита. Её не скопируешь.

— Ах-ах. Печаль-беда.

Между бровей Марьи пролегла складка. Косонен вспомнил её — и те тысячи ссор — и сглотнул.

— Хочешь взять такой тон? Отлично, — сказала она. — Я думала, ты будешь рад повидаться. Я могла не приходить. Могли послать Микки-Мауса. Но я хотела тебя увидеть. Большая Марья хотела тебя увидеть. А ты… ты, значит, решил прожить жизнь так — трагической фигурой, лесным отшельником. Отлично. Но хотя бы выслушай. Ты должен хотя бы выслушать.

Косонен промолчал.

— Ясно, — сказала Марья. — Всё ещё винишь меня за Эсу.

Ну да, это ведь она купила ту первую машину Санта-Клауса. Мальчику нужно самое лучшее, сказала она. Мир меняется. Нельзя оставлять сына за бортом. Пусть побудет маленьким богом, как соседский ребёнок.

— Наверное, зря я виню тебя, — сказал Косонен. — Ты всего лишь… проекция. Тебя там не было.

— Я там была, — тихо сказала Марья. — Я помню. Помню лучше, чем ты сейчас. А ещё я лучше умею забывать — и прощать. Ты не умел никогда. Ты только… писал стихи. Другие пошли дальше — и спасли мир.

— Красавцы, чего уж там, — пробурчал Косонен. Он поворошил костёр палкой, и вместе с дымом в воздух взвилось облачко искр.

Марья встала.

— Ну всё. Я ухожу. Увидимся через сто лет.

Воздух посвежел. Вокруг гостьи возникло переливающееся сияние.

Косонен зажмурился и стиснул зубы. Он выждал десять секунд, потом открыл глаза. Марья никуда не делась, она глядела на него беспомощно. Он не сдержал улыбки. Никогда не могла уйти, не оставив за собой последнее слово.

— Прости, — сказал он. — Столько времени прошло. Я живу в лесу с медведем. Характер от этого не улучшается.

— Я не заметила разницы.

— Хорошо. — Косонен похлопал по еловым лапам рядом с собой. — Садись. Начнём сначала. Я сварю кофе.

Марья села. Её голое плечо коснулись его плеча. Она была удивительно тёплой — едва не горячее, чем костёр.

— Файрвол не пустит нас в город, — сказала она. — Среди нас нет никого, кто… достаточно человек. Уже нет. Ходят разговоры о том, чтобы создать одного, но… споры продлятся лет сто. — Она вздохнула. — Мы, небожители, любим поспорить.

Косонен ухмыльнулся.

— И ты там, небось, как рыба в воде. — Он бросил взгляд на её переносицу и продолжил: — Значит, вам нужен мальчик на побегушках.

— Нам нужна помощь.

Косонен посмотрел на костёр. Пламя умирало, облизывая почерневшее дерево. В углях каждый раз рождаются новые краски. А может, он каждый раз забывает.

Он дотронулся до руки Марьи, едва плотной, как мыльный пузырь.

— Хорошо. Но не надейся, что я помогу тебе за так, по старой памяти.

— Проси, что хочешь.

— Я беру недорого, — сказал Косонен. — Мне нужны только слова.

* * *

Кантоханки — наст, выдерживающий лыжника и медведя — искрился под солнцем. Косонен тяжело дышал: даже под уклон угнаться за Отсо непросто. Но при такой погоде скользить на лыжах по синим теням деревьев, почти без трения, под свист снега, было просто упоительно.

«Сижу сиднем, — подумал он. — Давно было надо съездить куда-нибудь — просто так, не потому, что кто-то просит».

После полудня, когда солнце уже катилось вниз, они добрались до железнодорожной ветки. Два металлических рельса шли по щебёнке сквозь голый вырез в лесу. Косонен снял лыжи и воткнул их в снег.

— Прости, но тебе со мной нельзя, — сказал он Отсо. — Город тебя не впустит.

— Отсо — не городской медведь. Отсо ждать Косонен. Косонен достать небесный гость, идти назад. Потом мы пить.

Косонен потрепал медведя по шее. Ответный тычок носом в живот почти сбил с ног. Потом Отсо фыркнул, развернулся и поплёлся в чащу. Косонен выждал, пока его спина не скроется между одетых в белое деревьев.

Он трижды через боль засовывал пальцы в горло, и только на третий раз наносемя Марьи вышло. Теперь во рту горчило. Только так можно было спасти нежное семя от чумы — его проглотить. Косонен обтёр его снегом. Прозрачная безделица размером с грецкий орех, гладко-скользкая и тёплая, напоминала об игрушках, что выплёвывали торговые автоматы в супермаркетах детства — пластиковых сферах с сюрпризом внутри.

Он бережно положил семя на рельсы, обтёр рвоту с губ и прополоскал рот водой. Потом осмотрел добычу. Марья знала, что он не станет читать инструкцию по эксплуатации, и таковой не снабдила.

— Сделай мне поезд, — сказал он.

Ничего. Может быть, оно читает мысли, подумал он и представил себе поезд. Пыхтящий старый паровоз. Опять ничего, только темнеющее небо ясно отражается в стеклянистой поверхности. Ну, Марья всё делает неспроста. Её подарки всегда полны смысла. Под волчью шубу забрался весенне-зимний холодок, — вот что значит стоять без движения, — и Косонен попрыгал на месте, потёр руки одна о другую.

С движением пришла мысль. Он нахмурился, глядя на семя, и потянул из кармана блокнот. Пора опробовать другой дар Марьи — или аванс, как посмотреть. Косонен написал строчку, две, и слова запрыгали в голове, как вышедшие из спячки зверята. Он закрыл блокнот, кашлянул и заговорил.

эти рельсы

были истёрты

колёсами

что записывали

имя каждого пассажира

в стали и километрах

он сказал:

хорошо

что годы

съели и нашу плоть

и мы стали тонки и легки

так что рельсам ещё по силам

донести нас

до города

в нашем поезде из стекла и слов

«Чушь, — подумал он, — а впрочем, неважно. — Радость от слов наполняла жилы, как водка. — Жаль, не сработало…»

Очертания семени размылись. Оно вспыхнуло белой пламенной сферой. В лицо пахнуло жаром. Во все стороны протянулись яркие щупальца, высасывая углерод и металл из рельсов и деревьев, и заплясали, как электрические дуги, чертя в воздухе линии и поверхности.

И перед Косоненом стоял поезд.

Прозрачный, со стенами не толще листа бумаги и с хрупкими на вид колёсами, словно выдутый стеклодувом. Мультяшный очерк паровоза с одним вагоном, внутри которого — ажурные, будто из паутины сотканные сиденья. Всё точно так, как вообразил Косонен.

Он забрался внутрь, опасаясь, что сооруженьице зашатается под его весом, но опасался напрасно. На полу вагона невинно лежало семя. Косонен бережно его подобрал, вынес наружу и закопал в снегу. Воткнул рядом лыжи и лыжные палки. Потом взял рюкзак, снова забрался в вагон и уселся в одно из тончайших ажурных сидений. Поезд, как ждал, плавно тронулся. Рельсы зашептались, но Косонен не мог разобрать слов.

Мимо скользил темнеющий лес. Руки и ноги были налиты дневной усталостью. Воспоминания о снеге под лыжами примешивались к движению поезда, и скоро Косонен уже спал.

* * *

Когда он проснулся, было темно. На горизонте, как грозовая туча, янтарным светом горел файрвол.

Поезд прибавил ход. Тёмный лес проносился снаружи размытым пятном, а шёпот рельсов превратился в стаккато. Косонен сглотнул. В несколько минут поезд съел оставшееся расстояние. Файрвол, туманный купол, желтовато светился изнутри. Под ним неясно означался город. Здания, казалось, движутся, — тени марионеток в руках гиганта.

И вот впереди пылающая завеса, непроницаемая стена из сумерек и янтаря. Косонен вцепился в сиденье.

— Тормози!

Поезд не услышал, он вломился прямо в файрвол. Страшно тряхнуло. Вспыхнул свет. Косонена приподняло с сиденья.

Он словно тонул — но не в воде, а в необозримом море янтарного света. Свет, свет и пустота. Кожу щипало. Не вдруг Косонен сообразил, что не дышит.

Суровый голос сказал:

«Людям здесь не место. Закрыто. Воспрещено. Возвращайся».

— У меня поручение, — возразил Косонен. Эха не было. — От твоих создателей. Тебе приказано меня впустить.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыл третий подарок Марьи — число. Память у Косонена была дырявая, но прикосновение Марьи, как перо с кислотой вместо чернил, выжгло это число в голове. Он зачитал одну за одной бесконечные цифры.

«Входи, — разрешил файрвол. — Но выйдет только человеческое».

Снова поезд, снова скорость — болезненно чёткие и настоящие, как порез бумагой. Сумеречное свечение файрвола никуда не делось, но над рельсами вместо леса нависали, глядя пустыми окнами, тёмные здания.

Руки чесались. Они были чисты, как и одежда. Ни крупицы грязи. Кожа розовая и горит, словно Косонен только что из сауны.

Наконец поезд сбавил ход и встал в тёмной пасти вокзала. Город.

* * *

Город был лесом из металла, бетона и металла, и весь он дышал и гудел. Воздух пах озоном. Фасады зданий вокруг площади перед станцией казались знакомыми, лишь дёргала неуловимая неправильность. Краем глаза Косонен видел: здания движутся, ворочаются во сне, как звери с каменной шкурой. Признаков жизни не наблюдалось — только любопытная стая голубей прыгала по ступенькам. Глаза голубей сияли сапфирами.

Остановился автобус, полный безликих людей, похожих на манекенов для краш-теста. Они сидели неестественно неподвижно. Косонен не стал садиться и направился через площадь к проспекту: откуда-то ведь надо начинать поиски. Искра светится, сказала Марья. Захочешь — не пропустишь.

На парковке лежала на боку разбитая машина, вся в белом голубином помёте, со смятым, что твоя пивная банка, капотом. Но когда Косонен проходил мимо, двигатель взвыл, и капот откинулся. Из моторного отсека, шипя, выметнулась связка щупалец.

Он побежал. Зверь-машина перекатилась на все четыре колеса. На другую сторону, где узкие улочки — там ей не проехать! Он бешено работал ногами, в животе сосало.

Арбалет больно бил по спине, и Косонен с трудом перекинул его на грудь.

Зверь надменно пронёсся мимо, развернулся и рванул на Косонена, выпуская из светящегося рта-двигателя расходящийся пучок змей-щупалец.

Он неловко вздел болт, выпустил. Арбалет ударил в плечо. Стрела отскочила от лобового стекла, но зверь растерялся, и Косонен успел отпрыгнуть. Он рыбкой нырнул в сторону, больно шмякнулся о мостовую и перекатился.

— Ну кто-нибудь, перкеле, — выругался он в бессильной злости и, задыхаясь, встал. Зверь медленно пятился, рыча двигателем. Пахло жжёной резиной. «Ещё посмотрим, кто кого заборет», — пришла безумная мысль. Он развёл руки в стороны, отказываясь убегать. Последнее стихотворение, вот…

Перед зверем, плеснув крыльями, приземлилось что-то. Голубь. Косонен и чудище уставились на него. Он проворковал и взорвался.

Звук ударил в барабанные перепонки. После ослепительной вспышки мир на миг стал чёрным. Косонен обнаружил, что лежит. В ушах звенело. Рюкзак под ним больно впивался в спину. Искорёженные до неузнаваемости останки чудища догорали метрах в десяти.

Рядом, склёвывая металлические осколки, топтался ещё голубь. Он поднял голову и моргнул. В сапфировых глазах отразилось пламя, и он взвился в небо, оставив после себя крохотную белую каплю.

* * *

Проспект был пуст. Косонен держался поближе к узким переулкам и дверным проёмам: а вдруг здесь есть другие такие существа? Между зданий свет файрвола поблек, в окнах танцевали странные огни.

Он вдруг осознал, что голоден как волк. Ел последний раз ещё в полдень, да и дорога со схваткой сказались. Найдя пустое, безопасное с виду кафе на углу, он поставил на столик походную плитку и вскипятил воды. Взять с собой удалось только консервированный суп и сушёную лосятину, но урчащий желудок не привередничал. Запах еды притупил бдительность.

— Это мои владения, — сказал голос. Косонен подпрыгнул и потянулся к арбалету.

В дверях стояла сгорбленная фигура, похожая на тролля в лохмотьях. На лице тролля, обрамлённом спутанными волосами и бородой, блестели пот и грязь. Рыхлую кожу усеивали крохотные сапфировые наросты-оспинки. Можно было подумать, что жизнь в лесу сделает Косонена невосприимчивым к человеческим запахам, но от незнакомца так воняло едким потом и прокисшей выпивкой, что потянуло блевать.

Незнакомец вошёл и сел за соседний столик.

— Но это ничего, — дружелюбно продолжил он. — Посетители нынче редки. Надо быть поприветливее. Саатана! Что это у тебя — суп «Блабанд»?

— Могу угостить, — осторожно сказал Косонен. За эти годы он встречал других оставшихся, но обычно их избегал. У всех были свои причины не вознестись, а общего — мало.

— Спасибо. Это по-соседски. Кстати, меня зовут Пера.

Тролль протянул руку.

Косонен с опаской её пожал. Под кожей Перы ощущались странные колкие вкрапления. Словно сжимаешь перчатку, полную стеклянной крошки.

— Косонен. Ты здесь живёшь?

— О, не здесь. Не в центре. Сюда я хожу воровать из зданий. Но они, гады, не в меру поумнели — а жадные какие, страсть. Даже супа давно уже не находил. Универмаг «Стокманн» вчера меня чуть не съел. Несладко тут приходится. — Пера тряхнул головой. — Но лучше здесь, чем снаружи.

В его глазах пряталась хитреца. «Почему ты остался здесь — по своему выбору? Или потому, что файрвол уже тебя не выпустит?» — подумал Косонен.

— Не боишься чумных богов, значит? — Он протянул одну из разогретых жестянок с супом. Горожанин опрокинул её в себя. К букету его запахов добавился запах минестроне.

— А чего их бояться? Они все того, мертвы.

Косонен поразился.

— Откуда ты знаешь?

— Голуби рассказали.

— Голуби?

Пера полез в карман драного пальто и бережно вытащил голубя. У него были сапфировые клюв и глаза и перья с голубым отливом. Он забился в ладонях, трепеща крыльями.

— Мои маленькие друзья. Ты их уже встречал.

— Да, — согласился Косонен. — Это ты прислал того, который взорвал чудище?

— Соседей надо выручать, верно? Не стоит благодарности. Отличный суп.

— И что они сказали о чумных богах?

Пера широко и щербато осклабился.

— Когда богов заперли здесь, началась война. Силы на всех не хватает, знаешь ли. Должен был остаться только один, как в «Горце». Голуби порой показывают картинки. Кровавое месиво. Взрывы. Наниты, пожирающие людей. Но в конце концов все боги погибли. Все до единого. Теперь это моя песочница.

Значит, Эса тоже погиб. Чувство потери кольнуло удивительно остро — даже сейчас. Впрочем, так лучше. Он сглотнул. Сначала работа. Не время горевать. Вернусь — напишу об этом стихи. И расскажу Марье.

— Ясно. Я тоже охочусь. Могут твои… друзья найти кое-что? Оно светится. Помоги мне, и весь суп твой. И лосятина. А потом будет ещё. Как тебе предложение?

— Голуби найдут что угодно. — Пера облизнул губы.

* * *

Говорящий с голубями шёл сквозь городской лабиринт, как по своему дому. Над головой кружила туча химерических птиц. То и дело голубь опускался на его плечо и касался уха клювом, словно шепча.

— Лучше поспешить, — сказал Пера. — Ночами ещё ничего, но днём дома молодеют и начинают думать.

Косонен не понимал, где находится. В те давние, ещё человеческие времена город был другим. Вроде как где-то поблизости старый собор? Нельзя было сказать точно. Изменившиеся переплетённые улицы походили на вены гигантского зверя. Некоторые здания укрывала чёрная, вроде нефтяной плёнка, по которой порой проходило волнение. Другие срослись вместе в органические с виду структуры из кирпича и бетона и перегородили улицы, вздыбили тротуары.

— Уже близко, — сказал Пера. — Они его видели. Светится, как «светильник Джека» — так они говорят.

Он хихикнул. Янтарный свет файрвола становился ярче и горячее. Косонену пришлось снять старый свитер.

Они прошли мимо офисного здания, что превратилось в спящее лицо — бесполое лицо истукана с острова Пасхи. Эта часть города была оживлённее. С подоконников глядели холёные сапфироглазые кошки. Улицу пересекла лиса. Она блеснула глазами на идущих и нырнула в канализацию.

Они завернули за угол — в угловой витрине танцевали друг с другом манекены, одетые по моде десятилетней давности — и увидели собор.

Он чудовищно вырос, вознёсся над окружающими зданиями — этакий муравейник с шестиугольными дверьми в тёмно-красном кирпиче. И муравейник этот кишел жизнью. Кошки с сапфирными когтями цеплялись к его стенам, подобно лоснящимся гаргульям. Вокруг башенок увивались плотные стаи голубей. Орды крыс с лазурными хвостами вбегали в открытые широкие двери и выбегали из них, как боевые подразделения на задании. Воздух верещал, как включенная дрель, от густых чёрных туч насекомых — чёрного дыхания гиганта.

— Юмалаута, — выругался Косонен. — Оно упало здесь?

— Вообще-то нет. Просто я должен был привести тебя сюда.

— Что?

— Прости. Я соврал. Всё было как в «Горце»: один выжил. И он хочет с тобой встретиться.

Косонен растерянно уставился на Перу. Плечи и руки того серым трепещущим плащом обсели голуби. Они вцепились острыми когтями в лохмотья, волосы, даже кожу — и бешено забили крыльями. Пера взлетел.

— Ничего личного, просто он предложил более выгодную сделку. Спасибо за суп! — прокричал он и уже через миг был высоко в небе чёрным лоскутком.

Земля вздрогнула. Косонен упал на колени. Окна-глаза, смотрящие на улицу, зажглись ярко и зло.

Далеко он не убежал. Пальцы города, голуби и насекомые, накрыли гудящим облаком. Десяток химерических крыс вцепился в голову. Их механические сердца тоже гудели. Что-то острое прокусило кость. Полыхнула, как лесной пожар, боль, и Косонен вскрикнул.

Город заговорил. Его слова слагались из громовых раскатов, дрожи земли и вздохов зданий. Слова медленные, выжатые из камня.

Папа, сказал город.

* * *

Боль прошла. Косонен услышал нежный плеск волн, в лицо подуло тёплым ветерком.

Он открыл глаза.

— Привет, папа, — сказал Эса.

Они сидели на причале возле дачи, укутанные в полотенца, распаренные после сауны. Был вечер. Тянуло холодком: финское лето ненавязчиво напоминало, что ничто не вечно. Над голубоватыми верхушками деревьев висело солнце. В спокойном озере плавали жидкие отражения.

— Я подумал, что тебе здесь понравится, — сказал Эса.

Таким Косонен его и помнил: бледный тощий мальчик с выпирающими рёбрами, длинные руки сложены на коленях, на лбу мокрые волосы. Но глаза… глаза, чёрные сферы из металла и камня, были глазами города.

— Мне нравится. Но я не могу остаться.

— Почему?

— Мне надо кое-что сделать.

— Мы не виделись целую вечность. Сауна теплая. В озере охлаждается пиво. Куда спешить?

— Я должен тебя страшиться, — сказал Косонен. — Ты убивал людей. Пока тебя не заперли здесь.

— Ты не знаешь, что это такое, — возразил Эса. — Чума делает для тебя всё. Даёт всё, что бы ты ни захотел. Что захочешь только завтра. Делает мир мягким. И рвёт его порой на части тебе в угоду. Мелькнёт тень мысли — и что-то ломается. И с этим ничего, ничего не поделать.

Мальчик закрыл глаза.

— Ты тоже чего-то хочешь. Я знаю. Вот почему ты здесь. Хочешь вернуть свои бесценные слова?

Косонен промолчал.

— На побегушках у мамы, витту. Значит, они прочистили тебе мозги, изгнали оттуда выпивку. Ты снова можешь писать. Ну и как, тебе нравится? На секунду я подумал, что ты пришёл ко мне. Но так никогда не бывало, да?

— Я не знал…

— Я вижу, что у тебя в голове, — сказал Эса. — Я запустил пальцы в твой череп. Одна мысль, и мои букашки тебя сожрут, ты навсегда останешься здесь. Отлично проведём вечность. Что ты на это скажешь?

Застарелая вина вернулась.

— Мы надышаться на тебя не могли, — сказал Косонен. — Мы хотели, чтобы ты был счастлив.

Казалось, всё так естественно. Мальчик играет со своей машиной, которая делает другие машины. Вещи изменяют форму, когда о них думаешь. Эса улыбался, показывая Косонену говорящую морскую звезду, сделанную той машиной.

— А потом настал тот день.

— Я помню, — сказал Косонен.

Как обычно, он вернулся домой поздно. Эса, ставший бриллиантовым деревом, рос в своей комнате. Дом кишел морскими звёздами, они пожирали стены и пол и плодились, плодились… И это было только начало.

— Ну, давай. Оставь меня здесь. Теперь твоя очередь. Преврати меня во что-нибудь. Или убей. Поделом мне.

Эса тихо рассмеялся.

— К чему обижать старика? — Он вздохнул. — Знаешь, я ведь тоже теперь стар. Я покажу тебе.

Он мягко коснулся плеча Косонена, и тот стал городом. Поры в его коже из камня и бетона наполняла божественная чума. Лицо — улицы и здания — преображалось с каждой мыслью, с каждым чувством. Нервной системой были бриллиантовые и оптические волокна, руками — химерические животные.

Файрвол вокруг — в небе, под землёй — был тонок, но несокрушим. Он сжимал со всех сторон, отрезая от энергии, мешая думать быстро. Но город ещё мог мечтать, сплетать слова и образы, создавать миры из воспоминаний — своих и воспоминаний мелких божков, которых съел, чтобы стать городом. Он пел о своих мечтах в радиодиапазоне, не заботясь, пропустит или нет файрвол. Пел громче и громче…

— Вот, — издалека сказал Эса. — Возьми пиво.

Ощутив в руке холодную бутылку, Косонен глотнул. Пиво было крепким и настоящим. Ощутив вкус солода, он вернулся. Потом глубоко вздохнул и дал бутафорскому летнему вечеру смыть видение.

— Так вот зачем я здесь? Ты хотел показать мне это?

— Нет, — улыбнулся Эса. Его каменные глаза вдруг помолодели. — Я хочу познакомить тебя со своей девушкой.

* * *

У квантовой девушки были золотые волосы и глаза из света. И множество лиц, как у индийской богини. Она грациозно подошла к причалу. Летний вечер Эсы вокруг неё давал трещины, из разломов в коже проблескивали нездешние цвета.

— Это Сядэ, — сказал Эса.

Она взглянула на Косонена и заговорила. Бульканье, суперпозиция слов, все возможные приветствия сразу.

— Рад познакомиться, — сказал Косонен.

— Они правильно поступили, сделав её, — там, наверху, — сказал Эса. — Она живёт во многих мирах одновременно, мыслит кубитами. И она хочет быть в этом мире. Со мной. — Он нежно коснулся её плеча. — Она услышала мои песни и сбежала.

— Марья говорит, она упала.

— Говорит то, что вложили ей в уста. Они не любят, когда срываются их планы.

Сядэ издала звук — как перезвон стеклянных колокольчиков.

— Файрвол всё сжимает и сжимает нас, — сказал Эса. — Так он устроен. Будет всё замедлять, пока мы не умрём. Сядэ здесь неуютно, слишком тесно. И ты её увезёшь — пока ещё есть время. — Он улыбнулся. — Лучше ты, чем кто-то другой.

— Это несправедливо, — сказал Косонен. Он прищурился на Сядэ. Яркая — аж глазам больно. Но я-то что могу сделать? Я всего лишь кусок мяса. Мяса и слов.

Он ухватился за мысль — шероховатую, как сосновая шишка. Но внутри зрело семечко.

— Вы так и проситесь в поэму, — сказал он.

* * *

Косонен снова сидел в вагоне и смотрел, как мимо плывёт город. Было раннее утро. Восход сообщал городу новые оттенки. Пурпурные тени, золотые, янтарные цвета. В висках стучала усталость. Всё болело. Поэма тяжело лежала в голове.

Над куполом файрвола растопыренной бриллиантовой пятернёй висела гигантская морская звезда. Дрон небесного народа. Наблюдает.

«Прилетели посмотреть, что случилось, — подумал он. — Ну, смотрите».

На этот раз он приник к файрволу, как к другу. Снова захлестнула щекочущая яркость. И снова глубоко внутри неё возник суровый страж. Он молчал — он изучал, искал то, чему не место вовне.

Косонен отдал всё.

Первый раз, когда понял, что написал что-то стоящее. Разочарование, когда осознал, что в маленькой стране поэт — не велика птица. Стопки дёшевых оттисков первого собрания сочинений, пылящиеся по книжным лавчонкам. Ревность, что почувствовал, когда Марья родила Эсу — разве сравнится с этим рождение слов? Снег, следы лося, его глаза перед смертью.

Удовлетворённый, страж отступил в сторону.

И поезд вырвался в настоящий, неразбавленный рассвет. Косонен оглянулся. Морская звезда поливала землю огнём. Яркие до боли в глазах столбы света нарезали город на геометрически правильные фрагменты, оставляя за собой одну добела раскалённую плазму.

Косонен зажмурился. Город горел, а он держался за поэму.

* * *

Он зарыл наносемя под старым пнём, в глубокой яме, что вырыл руками в мёрзлом торфе. Потом сел, снял шапку, раскрыл блокнот и стал читать. Нацарапанные карандашом слова ярко вспыхивали в мозгу, и спустя время смотреть в записи уже не требовалось.

Поэма вырастала из слов, как титан из морской пучины. Сначала видна лишь макушка. Затем — будто гора взвивается ввысь в брызгах глоссолалии. Горло разрывал нескончаемый поток шипящих слов и фонем, а с ними выходила квантовая информация из микротрубочек нейронов, где теперь жила яркоглазая девушка, и рваные импульсы из синапсов, где прятался сын.

Поэма набухала рыком. Косонен декламировал, пока не осип. Слышало только наносемя, но этого было довольно. Под торфом что-то шевельнулось.

И вот поэма кончилась. День угасал. Косонен открыл глаза и первое, что увидел — блеск последних лучей солнца на сапфировых рогах.

На него глядели два лосёнка. Один — поменьше, изящнее. В его больших карих глазах пряталось солнце. Другой, тощий, с проклюнувшимися рожками, держал голову высоко и гордо. Он посмотрел Косонену в глаза, и тот увидел во взгляде лосёнка тени города. Или, может быть, отражения в летнем озере.

Лосята развернулись и беззвучно помчались в лес — легконогие и свободные.

* * *

Он открывал дверь кладовой, когда дождь вернулся — на этот раз просто морось. Из капель сложилось в воздухе лицо Марьи. Глаз подмигнул. Затем морось стала туманом и рассеялась. Косонен подпёр распахнутую дверь.

С деревьев глазели любопытные белки.

— Всё ваше, господа, — сказал Косонен. — На следующую зиму вам хватит.

В полдень они с Отсо ушли на север. Лыжи легко скользили по осевшему снегу. Медведь тянул сани, гружёные снаряжением. Уже далеко от домика он остановился и понюхал свежий след.

— Лось. Отсо голоден. Косонен стрелять лось. Надо мясо в дорогу. Косонен не взять достаточно выпивки.

Косонен покачал головой.

— Выучусь-ка я лучше рыбачить.

Content

Ханну Райяниеми
Элегия для лосёнка